Честь и долг

Читать
Отзывы

Страница - 1 из 1


1..."
Тут дело немного приостановилось. В спорах стали искать точную
формулировку. Нашли быстро:
"
1. Во всех ротах, батальонах, полках, парках, батареях, эскадронах и
отдельных службах разного рода военных управлений и на судах военного флота
немедленно выбрать комитеты из выборных представителей от нижних чинов
вышеуказанных воинских частей".
Подумали, пошумели - всех ли перечислили в параграфе первом, не будет
ли обид и недоразумений? Продолжили. Долго спорили, какую норму
представительства избрать от войск. Пришли к выводу - по одному
представителю от роты. Записали во второй параграф. Дополнили - явиться с
письменными удостоверениями в здание Государственной думы к 10 часам утра 2
числа сего марта.
Третий пункт прошел единогласно и значительно быстрее:
"
3. Во всех своих политических выступлениях воинская часть
подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам". Точка.
Никому больше!
Четвертый пункт, о военной комиссии Государственной думы, обсуждали
долго, ссорились, отходили к прохладным стеклам, глядящим в сад,
успокаивались. Решили, что приказы Думы исполнять лишь тогда, когда они не
противоречат приказам и постановлениям Совета.
Надо было решать и об оружии. Ведь офицерье грозилось отобрать его и
обратить против бунтующих солдат. Нельзя такого допустить. Стали диктовать
Соколову, дополняя один другого:
"
5. Всякого рода оружие, как-то: винтовки, пулеметы, бронированные
автомобили и прочее, должно находиться в распоряжении и под контролем ротных
и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам, даже по
их требованиям".
Главное было сделано, дальше уж пошло совсем легко: в строю и при
отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую
воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической,
общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех
правах, коими пользуются все граждане...
"Наконец исчезнут с ворот скверов и парков позорные таблички: "нижним
чинам и собакам вход запрещен!" - думала Настя, тихонечко сидя в уголке за
дюжими спинами солдат-зрителей, с одобрением встречавших каждое слово.
Тем временем диктовка последнего, седьмого пункта приказа подошла к
концу. Установили, что отменяется титулование офицеров: ваше
превосходительство, благородие и т.п. - и заменяется обращением: господин
генерал, господин полковник и т.д. А грубое обращение с солдатами всяких
воинских чинов и, в частности, обращение к ним на "ты" воспрещается вовсе.
Всякое же нарушение приказа в этой части доводить до сведения ротных
комитетов...
Когда поставили последнюю точку под подписью "Петроградский Совет
рабочих и солдатских депутатов", то дружно грянули "ура!". Многие делегаты
Совета еще не разошлись из Белого зала, когда торжественно вошла комиссия во
главе с Соколовым. Большевик Падерин зачитал текст. Его заслушали в
торжественной тишине. Не шаркнула ни одна нога, не прошелестела ни одна
бумажка. Лица солдат, узнавших семь параграфов приказа No 1, светлели.
Революция только начиналась, неизвестно, какие трудности ждали ее, ведь
царь-то еще не утратил своей короны и скипетра. А тут такой понятный приказ.
Теперь-то возврата назад не будет! - так думали многие солдаты. Когда чтение
короткого документа закончилось, гул одобрения, словно гигантский вздох
вулкана, поднялся под своды Таврического дворца. "Ура!", "Да здравствует
революция!", "Да здравствует Совет!" понеслось в двери и окна дворца.
Тут же приказ No 1 был сдан в типографию, отдан на телеграф.
Петроградский Совет сразу завоевал на свою сторону армию от фронта до
фронта, от столицы до самого отдаленного гарнизона, куда его донес не только
телеграф или Юз, а тысячеустая солдатская молва. Мощное орудие разрушения
старой карательной царской армии начало свое действие.

54. Могилев - Псков, 1 марта 1917 года

Со станции Могилев императорский поезд тронулся около пяти утра, когда
Николай крепко спал. Впереди, как полагается, с достаточным интервалом шел
второй литерный - свитский.
Государь проснулся около десяти. Только что миновали Смоленск. Из
Вязьмы, где поворачивали на Ржев и Лихославль, Николай дал телеграмму в
Царское Село. По-английски сообщал дорогой Аликс, что погода прекрасная и
много войск послано в Петроград с фронта. Он не знал, что эшелон Николая
Иудовича железнодорожники всячески задерживают и генерал не добрался еще и
до Витебска.
За окном проносились утонувшие в снегах деревеньки, маленькие уютные
станции. Во Ржеве поезд сбавил ход, и можно было хорошо рассмотреть тихие
улицы, редких извозчиков и прохожих, колокольни церквей, стаи галок...
Железнодорожное начальство вытянулось по стойке "смирно" на платформе
перед красным маленьким вокзалом. В конце платформы толпа пассажиров,
оттесненная жандармами к багажному сараю, изумленно глазела на лакированные
темно-синие вагоны с золотыми царскими вензелями. В зеркальном окне проплыла
знакомая по тысячам портретов фигурка в серой черкеске с аккуратно
расчесанным пробором и бородкой.
Народу разных сословий на вокзале накопилось много: поезда не ходили -
пропускали литерные. Передний, свитский, остановился, чтобы высадить одного
и взять другого путейного инженера. Инженер из Ржева должен был следовать в
первом литерном весь свой участок - до Лихославля. Дальше его заменял
коллега со следующего участка движения.
Дородный путейский чиновник с молоточками в петлицах робко поднялся в
синий передний вагон. Он хотел стоять в тамбуре, чтобы не лезть на глаза
начальству, но его пригласили в купе, где ехал инженер поездов его
императорского величества Эрдель. Во-первых, так полагалось. А во-вторых,
Эрделю страсть как хотелось узнать новости - ведь на всех станциях есть
телеграф и из столицы могли поступить сообщения. Самому начинать разговор об
этом Эрделю не хотелось, его положение обязывало к сдержанности перед
провинциалами.
- Нет ли депеш от министра путей сообщения? - придумал наконец он.
Ржевский путеец от изумления открыл рот.
- К-как, вы разве не знаете, что министр путей сообщения и другие
министры арестованы и препровождены в Государственную думу? - заикнулся он.
- А вместо министра нам дает теперь распоряжения комиссар Государственной
думы Бубликов!
Эрдель при сем известии сделался нем и недвижим. Инженер с интересом
посмотрел на него. Ему странно было встретить человека, который 1 марта еще
не знал о событиях в Петрограде.
Эрдель чуть порозовел и приоткрыл рот.
- И что же предписывает этот Баранкин?..
- Бубликов, - поправил его путеец.
- Ах да, Бубликов...
- Я могу вам дать первую телеграмму из Петрограда, я списал ее у
телеграфиста, пока ждал ваш поезд, - протянул листок инженеру императорских
поездов дородный путеец из Ржева. Он уже понял свое превосходство и теперь с
интересом наблюдал, как Эрдель впился в неразборчивый текст, написанный его
рукой.
Буквы прыгали в глазах у Эрделя, когда он читал жуткие строки.
"По поручению комитета Государственной думы я сего числа занял
министерство путей сообщения и объявляю следующий приказ председателя
Государственной думы: "Железнодорожники! - Эрдель при этом обращении вытер
холодный пот с лысины и продолжал читать. - Старая власть, создавшая разруху
всех отраслей государственного управления, оказалась бессильной.
Государственная дума взяла в свои руки создание новой власти. Обращаюсь к
вам от имени Отечества, от вас зависит теперь спасение родины, - она ждет от
вас больше, чем исполнения долга, - она ждет подвига. Движение поездов
должно производиться непрерывно, с удвоенной энергией. Слабость и
недостаточность техники на русской сети должна быть покрыта вашей
беззаветной энергией, любовью к родине и сознанием важности транспорта для
войны и благоустройства тыла. Председатель Государственной думы Родзянко..."
Эрдель снова вытер пот с лысины и уткнулся в прыгающие перед глазами
корявые строки.
"Член вашей семьи, я твердо верю, что вы сумеете ответить на этот
призыв и оправдать надежду на вас вашей родины. Все служащие должны
оставаться на своем посту. Член Государственной думы Бубликов".
"Господи, что же теперь будет?!" - подумал Эрдель. Но дабы не уронить
своего высокого достоинства, господин инженер императорских поездов внешне
спокойно сложил листок и вернул его путейцу.
- И что же, это все, что поступило из Петрограда? - осведомился он.
- Совсем нет, ваше превосходительство! - на всякий случай титуловал
Эрделя по-генеральски инженер из Ржева, почуявший в его словах угрозу.
Скромный провинциальный путеец совсем не хотел быть арестованным в свитском
поезде и проехать с ним до столицы выяснять там обстоятельства революции. -
Могу доложить, что поступила еще одна телеграмма, касающаяся литерных
поездов...
- И что за телеграмма? - оживился Эрдель.
- Господин поручик Греков, назначенный вчера согласно циркуляра
комендантом Николаевского вокзала, предписывает оба ваших поезда направить
из Тосно не в Царское Село, а прямо на Николаевский вокзал Петрограда...
Эрдель, успокоившийся было после чтения телеграммы, хотя и объявлявшей
о создании новой власти, но призывавшей оставаться на своих служебных
постах, снова расстроился. Ему мерещились уже арест и заключение в крепость
как слуги царя. Ведь туда, по свидетельству того же инженера-путейца,
определили царских министров и управляющего железными дорогами Богашева. А
начальника Северо-Западных дорог, арестованного в своем служебном кабинете,
как поведал человек из Ржева, убили конвойные по дороге в Думу...
Эрдель еле дождался Лихославля, где кончался ржевский участок, и
помчался в соседний вагон к своему прямому начальнику, коменданту свитского
поезда подполковнику Талю, а с ним, не мешкая, к командиру железнодорожного
собственного его величества полка генералу Цабелю. Цабель не осмелился
принять решение сам, он велел пригласить генерала-историографа Дубенского и
начальника канцелярии царя Штакельберга.
- Рассказывайте, что узнали! - приказал он Эрделю. Эрдель подробно
изложил содержание телеграмм и свои разговоры с путейцем из Ржева.
- Знает ли об этом его величество? - спросил Дубенский Цабеля.
- Боюсь, Дмитрий Николаевич, что в императорском поезде некому доложить
об этих телеграммах... Что делать, господа?
- Сергей Александрович, если мы доедем до Тосно без остановок, сможете
ли вы с помощью солдат вашего полка занять станцию и удерживать ее до тех
пор, пока оба наших поезда не повернут на ветку в Царское? - в свою очередь
спросил Дубенский.
- А вы уверены, что в Тосно из Петрограда уже не наехали эти
бунтовщики?.. Они могут быть с пулеметами... Подвергать священную особу
императора такой опасности?
- Но что же тогда делать?
Пришли к выводу, что следует передать сигнал в царский поезд. Дубенский
вызвался написать письмо лейб-хирургу Федорову, чтобы тот передал его через
Воейкова царю. Тут же в купе, без каллиграфии, генерал-историк набросал
карандашом сбивчивую записку:
"Дорогой Сергей Петрович, дальше Тосны поезда не пойдут. По моему
глубокому убеждению, надо его величеству из Бологого повернуть на Псков (320
верст) и там, опираясь на фронт г-ла Рузского, начать действовать против
Петрограда. Там, в Пскове, скорей можно сделать распоряжение о составе
отряда для отправки в Петроград. Псков - старый губернский город, и
население его не взволновано. Оттуда скорей и лучше можно помочь царской
семье. В Тосно его величество может подвергнуться опасности. Пишу вам все
это, считая невозможным скрыть, мне кажется, эту мысль, которая в эту
страшную минуту может помочь делу спасения государя, его семьи. Если мою
мысль не одобрите, разорвите записку".
С трудом нашли конверт. Как всегда в горячую минуту, его под рукой не
оказалось. Время было уже около десяти. Литерный прибывал в Бологое. Решили
оставить офицера с запиской здесь ждать царский поезд. Свитский отправился
дальше по Николаевской дороге.
После столь верноподданнического акта генерал Дубенский ушел в свое
купе и заперся. Его мучило беспокойство и неизвестность. Старый человек, он
вдруг мистически решил, что своим поступком ввязался в судьбу царя. Ведь
если разогнать выстрелами железнодорожного полка толпу бунтовщиков в Тосно и
оттуда направиться в Царское Село, то путь стал бы на целые сутки короче. А
что значат сутки в пульсации секундных стрелок революции? Генерал даже
приложил разгоряченный лоб к холодному оконному стеклу. За ним, в этой
снежной пустыне, где не только ночью - даже вечером не мелькало ни единого
огонька, он снова искал и не находил правильного решения. Не в силах
выносить одиночество в столь ответственную минуту, он вернулся в купе
Цабеля.
Генерал приказал останавливаться на всех станциях, где есть телеграф.
Его адъютант выпрыгивал из вагона и справлялся у телеграфистов, нет ли
депеши в литерный поезд. Ждали ответа от Воейкова. Ответа не было. Конвою
приказали бодрствовать и быть наготове.
Никто в литерном поезде не спал. Нервно ходили но коридорам из вагона в
вагон, курили прямо в купе. За окнами проплывали яркие звезды, немые снега и
леса.
Россыпь редких огоньков за толстыми стеклами и свисток паровоза
возвестили прибытие на станцию Малая Вишера. Синие вагоны плавно затормозили
у перрона. Станционные часы показывали около двух часов. Поезд стал.
Открылась дверь вагона, чтобы выпустить в очередной раз адъютанта, но его в
тамбуре чуть не сбил с ног офицер в форме собственного его величества
железнодорожного полка. Он потребовал незамедлительно провести его к
генералу Цабелю.
Цабель уже стоял в коридоре, и весь вагон слышал, как офицер
докладывал, что на станции Любань и Тосно прибыли из Петрограда несколько
рот Литовского полка с пулеметами и заняли вокзал, чтобы захватить царский
поезд.
- Солдаты нашего железнодорожного полка, вышедшие, как положено, в
караулы, сняты со своих постов мятежниками. Я сам бежал на дрезине
предупредить ваше превосходительство.
Теперь Цабель знал, что делать. Он отдал приказ своей команде занять
телеграф, диспетчерскую и дежурную комнаты. Стук прикладов на платформе,
мерный шаг солдатских ног показал, что его команда выполнена. Маленький
военный совет из двух генералов решил дальше не ехать, ждать здесь царского
поезда. Свитский перевели на запасный путь.
Станция была по-ночному пуста. Блестели под яркой луной рельсы,
стремясь к горизонту. Едва светили фонари. В зале третьего класса спали на
мешках и тряпье несколько мужиков и баб. Посты из охранной команды встали у
дверей и этого помещения.

55. Могилев - Псков, 2 марта 1917 года

Около трех ночи подошел царский поезд. В его окнах - ни огонька. Двери
заперты. Цабель постучал костяшками пальцев в окно второго вагона, где было
купе дежурного флигель-адъютанта. Из-за занавески высунулась заспанная и
всклокоченная голова Нарышкина. Он удивленно посмотрел на группу у вагона и
исчез. Через несколько минут отворилась дверь, и Нарышкин в шинели, фуражке
вышел на перрон.
- Тише, господа, в поезде все спят... - попросил он.
- Как спят?! - удивился Дубенский. - Я ведь посылал письмо... Тосно и
Любань захвачены мятежными войсками!
Нарышкин молчал. Поскольку он был известен отнюдь не быстрыми
мыслительными способностями, все вошли в вагон и пошли по коридору в ту
сторону, где было купе Воейкова. Проводник доложил, что дворцовый комендант
спит.
- Господи! Почти под дулами пулеметов! Вот завидное спокойствие идиота!
- негодовал Дубенский. Постояв у закрытой двери, генерал-историк отправился
к Федорову. Лейб-медик был уже одет, но позевывал со сна.
Вышли на платформу. К ним вскоре присоединились флаг-капитан Нилов,
герцог Лейхтенбергский, флигель-адъютант Мордвинов. Пришел и гофмаршал князь
Долгорукий. Общество поеживалось от холода и возбуждения. Вспыльчивый Нилов
ругал последними словами Воейкова, узнав, что ему еще в Бологом была
передана записка Дубенского, которой он не придал никакого значения.
Словно по вызову, появился на платформе и адресат его проклятий.
Господа в генеральских шинелях столпились вокруг маленького Воейкова и
загалдели, словно цыгане на конской ярмарке.
- Ничего не понимаю, - отмахивался от них дворцовый комендант, -
говорите кто-нибудь один!
Цабель изложил ситуацию, Дубенский дополнил предложением повернуть
назад, на Бологое, а оттуда - мчаться в Псков, чтобы быть в гуще войск,
верных императору.
Вызвали лейб-камердинера Телятникова.
- Его величество не спят, - коротко сообщил он. Воейков отправился в
салон-вагон Николая. В темной гостиной стоял царь. Он повернулся от окна,
когда вошел дворцовый комендант.
- Что случилось?
- Ваше величество, в Царское невозможно проехать через Тосно, там
мятежники.
- Как же поедем?
- От Бологого можно через Дно или Псков...
- Хорошо, поедем на Дно...
Николай сам заметил, что словосочетание звучит двусмысленно и мрачно.
Его передернуло. Воейков поклонился и вышел.
Он не решился повторить фразу императора перед господами и только
бросил: "Едем в Псков!"
Цабель отправился к начальнику станции отдавать приказания насчет
порядка следования литерных поездов. Решено было теперь идти царскому поезду
впереди, а свитскому - сзади. Перецепили паровозы. Синие вагоны с золотыми
вензелями покатились под мерцающими звездами в обратную сторону...
Бологое проскочили, не останавливаясь. Только в Старой Руссе стало
известно, что на узловой станции их ждали и хотели остановить. Даже показали
телеграмму неизвестного лица, который просил передать поручику Грекову, что
литерные поезда повернули назад в Бологое. Железнодорожным жандармам
пришлось немало поработать кулаками и прикладами винтовок, чтобы очистить
пути и не дать железнодорожникам остановить царский поезд.
Зимний рассвет встречали в Старой Руссе. Паровоз брал здесь воду.
Воейков воспользовался стоянкой и отправился в комнату телеграфиста. По
прямому проводу он вызвал станцию Дно и узнал, что туда только что прибыл
генерал Иванов со своим эшелоном. Дворцовому коменданту доложили, что
генерал по дороге усмирил несколько поездов с солдатами, а станция Дно
очищена им от мятежников и туда можно беспрепятственно пройти.
Именно это Воейков и изложил Николаю в его салон-вагоне.
Император явно не спал всю ночь. Его лицо было бледно. Зеленый шелк
стен бросал на него мертвенные холодные блики.
- Отчего же так медленно двигается Николай Иудович?! Ведь он должен
быть в это время в Царском! - недовольно спросил Николай Воейкова.
- Ваше величество, мне передали, что генерал был сам этим крайне
удивлен. Проснувшись в шесть утра, он думал, что прошел пятьсот верст и уже
в Семрино, а оказалось, что эшелон сделал всего двести верст...
От Старой Руссы императорский поезд пошел не так быстро, как раньше.
Во-первых, не по уставу он был теперь первым и на паровоз пришлось посадить
офицера с солдатами железнодорожного полка. Во-вторых, путь здесь не был
очищен от других поездов предварительными телеграммами, и, следовательно,
приходилось останавливаться на мелких станциях. Темнело, когда прибыли в
Дно.
Здесь уже ждала депеша от Родзянки. Председатель Думы умолял государя
принять его в Дно, куда он немедленно выезжает для доклада и обсуждения мер
по спасению отечества. Подсчитали, что Родзянке ехать часов пять.
- Ждем только свитский поезд, - сказал Николай.
Когда второй литерный подошел и стал бок о бок, в царском вагоне словно
полегчало: все-таки свои близко...
Из Дна свитский литерный вышел, как и полагается, первым. Вскоре
отправился и царский. Воейков, попыхивая неизменной сигарой, с упоением
рассказывал в своем купе, как Николай Иудович своим грозным видом усмирял
разнузданную "серую скотину" на станциях. "На колени!" - кричал им спаситель
отечества, и толпы солдат падали ему в ноги.
- Тем самым, - буркнул ехидно Нилов, - он избавлял солдатиков от
военно-полевого суда, а себя - от столкновения с ними!.. Все равно нам
висеть скоро на фонарях! - подытожил он ситуацию...
К Пскову свитский литерный подошел в потемках, около шести. Из темноты
к ярко освещенному перрону выплыли синие вагоны, выплеснули из себя господ в
генеральских шинелях, офицеров, конвой и укатили на запасный путь, чтобы
освободить место для царского. Военные и штатские в невысоких чинах, без
почетного караула, собирались на платформе для встречи царя. Они неохотно
вступали в разговор со свитскими, явно сторонились их. Только один пожилой
военный чиновник, сегодняшним утренним поездом прибывший из Петрограда,
многословно рассказывал встревоженным придворным, как толпа разгромила и
сожгла дворец графа Фредерикса.
Через полчаса, когда надлежало прибыть царскому поезду, на дебаркадер
вышел из подъехавшего авто генерал Рузский, главнокомандующий Северным
фронтом, его начальник штаба Данилов и адъютант граф Шереметьев. Тут же
прибыл и литерный поезд. Почти неслышно он подкатил к платформе. Из царского
вагона спустили обитый ковриком трап, у которого встали двое конвойцев.
Худой и строгий, в очках, чернявый генерал Рузский походил на ученого
скворца. Выскочил флигель-адъютант и, взяв под козырек, доложил:
- Ваше высокопревосходительство! Его величество останется в вагоне и на
платформу не выйдет... Государь император просит пожаловать вас к нему.
Рузский и его штабные вошли в вагон. На них пахнуло дорогим одеколоном
и теплом. Услужливые руки лейб-слуг приняли шинели и фуражки. Открылась
дверь в салон, отделанный зеленым шелком. Николай встретил их стоя. Он был в
темно-серой черкеске, отделанной серебром, с кинжалом на поясе. Лицо его
потеряло румянец, усы поникли, глаза заволокло печалью. Но, странно, в
словах его не просвечивало и тени беспокойства.
Государь не садился, гости тоже стояли, но не по стойке "смирно", как
полагалось бы перед самодержцем.
В нескольких словах император рассказал, как его поезд был остановлен в
Малой Вишере и как он оттуда решил повернуть к ближайшему аппарату Юза, то
есть сюда, в Псков. Он просил Рузского доложить о положении на Северном
фронте и добавил, что ждет сюда председателя Государственной думы Родзянко,
чтобы получить от него сведения о том, что происходит в Петрограде.
- Сообщения о происходящем в Петрограде и Москве получены мною сегодня
из Ставки, - холодновато, без подобострастия отчеканил Рузский. - Угодно
вашему величеству принять о них доклад?
- Угодно, - коротко ответил царь. - Доложите их мне сегодня в девять,
после обеда.
Рузский и Данилов поняли, что сейчас им следует выйти. В свитском
салоне обер-гофмаршал князь Долгорукий передал им приглашение к обеду в семь
часов.
- Что же вы теперь посоветуете? - кинулся к длинному Рузскому коротышка
Воейков. Генерал уже надевал шинель. Он посмотрел на дворцового коменданта
сверху вниз через железные, как у волостного писаря, очки и негромко
ответил:
- Сдаваться на милость победителя...
- Что он сказал? Что он сказал? - обратились все присутствующие к
Воейкову.
- Сдаваться на милость победителя... - покрылся багровой краской
дворцовый комендант.
- Вот и оперлись на фронт генерала Рузского, - погрозил кулаком вслед
главкосеву адмирал Нилов.
За обедом говорили о пустяках. Государь спрашивал, пришла ли весна во
Псков и много ли снега на улицах осталось. Генерал Данилов отвечал, что
скоро, дня через два, сани можно будет заменить колясками да телегами. По
разговору о погоде поняли, что государь не желает говорить о серьезных вещах
прилюдно. Обед прошел быстро. Вставая из-за стола, Николай просил Рузского
прийти с докладом через час.
И снова в том же зеленом салоне встречает Рузского Николай. Оба бледны.
Но в отличие от государя Рузский не пытается скрыть свое беспокойство и даже
некоторую растерянность. Он уже получил сегодня от Алексеева телеграмму,
которую и излагает для начала верховному главнокомандующему. В ней
сообщается, что Москву не удалось изолировать от революционных событий.
Генерал Мрозовский, главнокомандующий Московским военным округом, доложил,
что в Москве стачка захватила почти все предприятия, рабочие вышли на улицы
с красными флагами и лозунгами. Мрозовский не постеснялся слов "в Москве
полная революция", "воинские части перешли на сторону восставших". Алексеев
сообщал также, что в Кронштадте произошли революционные события, убит
комендант порта адмирал Вирен, что Балтийский флот признал Временный комитет
Государственной думы.
Рузский изложил мнение Алексеева о том, что беспорядки могут
перекинуться на другие центры, нарушить железнодорожное сообщение, в том
числе и воинское. Прекратится подвоз продовольствия, наступит голод. Все это
поведет к обострению революции и выходу России из войны.
"Пока не поздно, - читал вслух телеграмму Алексеева генерал Рузский, -
необходимо немедленно принять меры к успокоению населения и восстановить
нормальную жизнь в стране. Подавление беспорядков силою при нынешних
условиях опасно и приведет Россию и армию к гибели. Пока Государственная
дума старается водворить возможный порядок, но если от вашего императорского
величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть
завтра же перейдет в руки крайних элементов, и Россия переживет все ужасы
революции. Умоляю ваше величество, ради спасения России и династии,
поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить
ему составить кабинет. В настоящую минуту это единственное спасение. Медлить
невозможно, и необходимо это провести безотлагательно".
Пока читал Рузский, у Николая на лице не дрогнула ни одна черточка. Но
внутренне он весь кипел.
"Как! Теперь и эта единственная опора и надежда - армия, наш
"косоглазый друг" Алексеев - тоже включились в политику! Начальник штаба
способствует "общественности" получить конституцию и независимое от меня
министерство! Неслыханно! И я не могу показать своего гнева, ибо Северный
фронт остается теперь единственной надеждой!"
Видя спокойствие царя, Рузский тоже взял себя в руки. Теперь он
докладывал бесстрастно. Он говорил о том, что помощник начальника штаба
верховного главкомандующего генерал Клембовский по прямому проводу из Ставки
передал просьбу генерала Алексеева и великого князя Сергея Михайловича о
том, чтобы принять срочно меры, изложенные в телеграмме. Лицом, пользующимся
доверием, Сергей Михайлович назвал Родзянку, отметил Рузский. Доложил
главкосев и телеграмму на имя Фредерикса, отправленную Брусиловым.
Прославленный полководец излагал через министра двора просьбу царю "признать
свершившийся факт и мирно и быстро закончить страшное положение дела"...
Царь молча раздумывал. Было видно, что он твердо стоит на самодержавном
принципе и не желает его уступать. Он даже стал спокойно доказывать
Рузскому, что юг России был бы против всякого конституционного решения.
Доклад никем не прерывался до половины одиннадцатого, когда адъютант
принес генералу новую телеграмму, только что полученную от Алексеева.
Начальник штаба, связанный с "общественностью", словно чувствовал за
полтысячи верст, что его коллеге-генералу не хватает аргументов для
убеждения государя. Но положение менялось час от часу. Теперь Петроград уже
не принял бы и премьера Родзянку. Поэтому в новой депеше Алексеев настойчиво
указывал на необходимость "немедленного издания высочайшего акта, могущего
еще успокоить умы", даровать ответственное перед народом министерство. В той
же телеграмме Алексеев передавал проект такого манифеста, подготовленный в
Ставке, и умолял императора подписать его.
Николай колебался. Он понимал, что отказать фактическому
главнокомандующему армией - генералу Алексееву - и другим генералам, в том
числе и Рузскому, почти невозможно. За ними стоит реальная сила, которую еще
недавно он считал целиком своей. Теперь эта сила ломала и сгибала его волю.
И он ничего не мог противопоставить ей. Он был в плену у своей собственной
армии. Но он ждал новых сообщений из Петрограда. От генерала Иванова, так
отличившегося в 1907 году. Теперь Иванов уже должен расчистить для него путь
в Царское Село, а затем приняться и за бунтовщиков в Петрограде. Он еще не
знал, что Иванов, побывав в Царском Селе на станции Александровская, уже
переставил паровоз в хвост своего эшелона с георгиевскими кавалерами и катит
назад, а Вырицу, ввиду невозможности противостоять и царскосельскому
гарнизону, перешедшему на сторону восставшего народа, и полкам, идущим из
Петрограда на выручку товарищам в Царском Селе.
Николай надеялся почти на чудо: какая-либо боевая часть силой оружия
"вразумит" всех этих смутьянов. Уж тогда-то он по-другому заговорит с
генералами, которые позволяют себе давать ему, самодержцу, подобные советы.
- Оставьте меня, - спокойно произнес Николай. - Я подумаю и напишу
ответ.
Через час Рузский, возвращавшийся в царский вагон из штаба, где был
аппарат Юза, перехватил на платформе Воейкова.
- Вот, иду отправлять телеграфом манифест о Родзянке, - похвастался
дворцовый комендант.
Рузский взял у него бланк, прочитал и отказался возвращать.
- Здесь я рассылаю телеграммы, - строго заявил он.
Зажав листок в руке, генерал вошел в царский салон. Он отбросил всякий
этикет и возмущенно заявил царю о том, что его телеграмма не содержит и
упоминания об "ответственном" перед Думой министерстве, а вместо этого -
изъятие ряда важнейших министерских постов из назначаемых Думой. Генерал
снова и снова повторял о том, что Ставка не может отвечать за дальнейший ход
войны и даже за безопасность его величества перед лицом революционного
народа, если он не дарует ответственное министерство...
Наконец Николай окончательно сдался и попросил Рузского оставить его на
несколько минут. После краткого одиночества он передал Рузскому текст, в
котором сообщалось о его согласии на ответственное министерство во главе с
Родзянкой.
Немедленно депеша была передана в Ставку. В Могилеве ее принял
генерал-квартирмейстер Лукомский, который вместе с дипломатическим агентом
Ставки Базили быстро подготовил и отправил в Псков соответствующий проект
манифеста. А из Пскова, чуть успокоенного решением царя, полетела депеша
генералу Иванову за подписью Николая: "Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу
до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать".
Николай Романов думал, что своим манифестом Родзянке он успокоил
народное возмущение. А что касается новоявленного диктатора Николая Иудовича
Иванова, то Николай Александрович полагал его уже почти приступившим к
карательным действиям. Но пока решил "гусей не дразнить".
Лишь в первом часу ночи генералы штаба Северного фронта покинули
царский вагон. Конвойцы убрали трапик с ковром. В зеркальных окнах погас
свет. Николай Романов, пока еще государь всея Руси, и малыя, и белыя, и
прочая, и прочая - отошел ко сну. Он всегда спал крепко, когда принимал
какое-нибудь определенное решение. Так и теперь. Он решил продолжать
бороться с генералами и с Думой.

56. Псков, 2 марта 1917 года

Измученный, невыспавшийся главкосев с совершенно позеленевшим лицом
просидел с половины четвертого до восьми утра в комнате юзистов своего
штаба. Колесо Юза вместе с бесконечной бумажной лентой мотало и мотало из
Рузского все его оставшиеся нервы. В ушах стоял скрипучий писк приемного
аппарата: "Ти, ти, ти!" - и похожий на стук дятла по сухой сосне
передающего: "Ток, ток, ток!" Вызвал генерала Рузского к аппарату Родзянко,
приехавший для этого в два часа ночи в дом военного министра на Мойке, 67,
где был прямой провод в штабы всех фронтов. Дятел под диктовку генерала
сначала отстучал в Петроград о прибытии в Псков царя, о его намерении
поручить Родзянке сформировать правительство полуответственное - с
извлечением из компетенции Думы нескольких самых важных министров. Дятел
настучал и о том, что теперь государь все-таки согласился на формирование
ответственного перед Государственной думой кабинета и главкосев может
передать в Петроград готовый манифест об этом. Дятел отклевал конец ленты.
Пошел пищать приемный аппарат.
"Я попрошу вас проект манифеста, если возможно, передать теперь же, -
попискивало скрипучим током, словно несмазанное колесо Юза. - Очевидно, что
его величество и вы не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит.
Настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так-то
легко, - в течение двух с половиной лет я неуклонно при каждом моем
всеподданнейшем докладе предупреждал государя императора о надвигающейся
грозе, если не будут немедленно сделаны уступки, которые могли бы
удовлетворить страну..."
Весь зеленый от усталости, с черными кругами под глазами, видными даже
из-под очков, генерал сидел, подняв высокие острые плечи. "Ти, ти, ти..." -
пищал аппарат, крутилось колесо, разматывая белую струйку ленты, бежали по
ней буквицы.
"Ти, ти, ти. Вынужден был во избежание кровопролития всех министров,
кроме военного и морского, заключить в Петропавловскую крепость..."
"Ах вот кто, оказывается, главный злодей, - подумалось генералу, - а
мы-то думали, что это сделали бунтующие массы..."
"Ти, ти, ти. Очень опасаюсь, что такая же участь постигнет и меня, так
как агитация направлена на все, что более умеренно и ограниченно в своих
требованиях. Считаю нужным вас осведомить, что то, что предлагается вами,
уже недостаточно, и династический вопрос поставлен ребром. Сомневаюсь, чтобы
возможно было с этим справиться".
Рузский опустил худые плечи и длинный нос. Сидя стал диктовать своему
юзисту о возможной гибели России, если революция перекинется в армию. Тогда
цели войны не будут достигнуты, следует немедленно умиротворить столицу и
страну. Просил разъяснить, как в Петрограде представляют себе разрешение
династического вопроса.
"Ти, ти, ти... - запищало колесо. - Создание ответственного
министерства уже не успокоит стихию бунта, ненависть к Николаю Романову
достигла крайних пределов. Можно говорить лишь об отречении Николая
Александровича в пользу цесаревича при регентстве великого князя Михаила
Александровича".
Усталый мозг Рузского не в силах был сразу же схватить все аргументы в
пользу отречения, которые выстукивал ему железный аппарат. Генерал велел
передать в Петроград сожаление, что Родзянко не смог приехать для встречи с
государем: тогда все могло бы образоваться. Что царь старается сделать все,
чтобы остановить пожар, что надо сделать шаг навстречу ему. В голове
генерала пока не укладывалась идея отречения Николая и возведения на престол
брата царя. Он явно не был осведомлен о тех маневрах, которые загодя
предпринимали "общественность" и его собственный начальник - генерал
Алексеев, - для установления в России конституционной монархии. Главкосев
упрямился и не желал принимать такое радикальное решение.
На петроградском конце провода терпение стало иссякать.
"Ти, ти, ти, - запиликало колесо. - Вы, Николай Владимирович, истерзали
вконец мое и так растерзанное сердце!" Рузский при этих словах представил
себе толстяка Родзянку, обливающегося кровью из раскрытой груди, и на его
худом лице с провалившимися от усталости щеками пробежало подобие улыбки.
"Повторяю вам, я и сам вишу на волоске, и власть ускользает у меня из
рук".
Из аппаратной главкосев вышел к себе в кабинет. Там ждали результатов
разговора генералы Данилов и Болдырев. Рузский вызвал адъютанта. Он поручил
ему вместе с генералом Болдыревым составить изложение переговоров для
передачи телеграммой в Могилев, где тоже не спали в эту ночь. Но прежде чем
отправить подготовленный текст, главкосев собственноручно вычеркнул
упоминание о регентстве великого князя Михаила Александровича. Как он ни был
утомлен, но сообразил, что еще неизвестно, что из всего этого выйдет, и не
хотел заведомо получать злейшего врага в лице Николая, комиссионерствуя его
брату.
Телеграмма ушла, Алексеев в ответ поблагодарил и сообщил, что он
приказал передать ее текст главнокомандующим фронтами и Черноморским флотом.
По тому, как спешил начальник штаба главковерха, Рузский понял, что в
Могилеве господа генералы уже пришли к выводу о необходимости отречения
Николая в пользу царевича Алексея и что там только ждали предлога в виде
сообщения из Петербурга председателя Государственной думы. Это было видно и
из того, что обратной связью, циркулярно, "копия главкосеву", пошла
телеграмма начальника штаба верховного главнокомандующего главнокомандующим
фронтов о том, что "династический вопрос поставлен ребром и войну можно
продолжать до победного конца лишь при исполнении предъявленных вновь
требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве
великого князя Михаила Александровича". В депеше говорилось и о том, что
необходимо установить единство мыслей и действий всех командующих: "государь
колеблется, единогласные мнения главнокомандующих могут побудить его принять
решение, единственно возможное для спасения России и династии".
Готовность коллег-генералов к отречению императора подтвердил и спешный
вызов к аппарату Юза генерала Юрия Никифоровича Данилова, с которым хотел
переговорить генерал-квартирмейстер Ставки Лукомский...
Не прошло еще и часа после ухода Рузского из аппаратной, как снова
застучал и запиликал неутомимый Юз.
На этот раз в роли выстукивающего исходящие дятла выступал Данилов, а
генерал-квартирмейстер, ответственный в том числе и за внутреннюю
безопасность в армии, пищал скрипучим колесом приходящие, чтобы генерал
Рузский немедленно разбудил государя и передал ему требования Родзянки об
отречении. Данилов ответил, что Рузский пошел спать. Лукомский, видимо,
очень спешил с исполнением желаний начальника штаба верховного
главнокомандующего, многих господ генералов в Ставке. Он пропиликал:
"Генерал Алексеев убедительно просит безотлагательно это сделать, так
как важна каждая минута и всякие этикеты должны быть отброшены. Добавлю от
себя, что выбора нет и отречение должно состояться!"
Неглупый Данилов понял, что в Ставке мнение уже полностью
сформировалось и ждут теперь только акта отречения. В Могилеве хотели бы
получить его поскорее и безболезненнее. Но здесь, в Пскове, приходилось
бороться с упрямством царя, не желавшего идти на малейшие уступки.
"Утро вечера мудренее!" - решил Данилов. Он не стал будить прилегшего в
шесть утра главкосева и сам отправился соснуть хотя бы часок. Мартовский
рассвет только слегка подсветил небо на востоке.
Николай в эту ночь почти не спал. С пяти утра он поднялся, оделся и в
углу своей спальни, увешанном иконами, в неверном свете лампад, истово
молился. Он вознес богу все молитвы, которые подходили к случаю, глаза его
покраснели от слез. Но господь не вразумил его никакой мыслью.
Бледный, с красными веками, стыдясь выйти в салон, он съел в
одиночестве первый завтрак.
В половине десятого по платформе прошел, одетый в шинель и галоши,
истомившийся Рузский. В свете дня его лицо было бледно, нос как будто
заострился. Генерал за последние сутки сгорбился и словно стал меньше
ростом. За ним следовал его адъютант граф Шереметьев с портфелем.
В зеленый салон-кабинет, где царь по-прежнему хотел принимать обычный
утренний доклад, Рузский вошел один, оставив адъютанта в свитском вагоне.
Однако свой портфель, который бережно нес адъютант, он забрал с собой.
- С чем это он пришел? - поинтересовался Воейков у Шереметьева, но
адъютант помалкивал.
- Это касается положения на фронте? - допытывался дворцовый комендант.
В ответ - молчание. Адъютант хорошо знал свое дело.
Рузский почти не ожидал выхода царя. Николай появился через несколько
секунд, словно он стоял за дверью и соблюдал лишь церемониальную паузу.
Может быть, так и было.
Рузский встал по стойке "смирно". Царь пригласил его сесть. Сам сел за
маленький столик. Рука его заметно дрожала, хотя внешне он был почти
спокоен.
- Что нового? - спросил Николай. Вместо ответа Рузский протянул вынутую
из портфеля копию переговоров с Родзянкой нынешней ночью и только что
полученную телеграмму генерала Сахарова с румынского фронта.
- Читайте сами вслух, - пожелал Николай. - Я не люблю эти буквы на
лентах, приклеенные к листу...
Рузский зачитал слово в слово все то, о чем говорил ночью с Родзянкой.
Николай старательно делал вид, что это его не взволновало.
- А что ответил на это Алексеев? - спросил.
Рузский в ответ зачитал циркулярную телеграмму начальника штаба
командующим фронтами:
"Наступила одна из страшнейших революций... Войну можно продолжать лишь
при исполнении предъявленных требований относительно отречения от престола в
пользу сына при регентстве Михаила Александровича..."
Призыв "нашего доброго "косоглазого друга" поразил Николая в самое
сердце. Он сделался бел как полотно. Главковерх обратил внимание на то, как
искусно готовит его начальник штаба генералов к принятию определенного
решения своей постановкой вопроса. Красные веки царя набухли сильнее, но
слезу не пролили.
"Если вы разделяете этот взгляд, - читал дальше Рузский, - то не
благоволите ли телеграфировать свою верноподданническую просьбу его
величеству через главкосева, известив меня..."
"И этот человек осмелился писать "верноподданническую" просьбу! -
негодовал в душе Николай, но внешне оставался так же невозмутим. - Господи,
- думал царь, - а ведь он давал присягу бороться и с врагом внутренним! А
сам оказался именно таким врагом! Сговорился с Гучковым! Не случайно Аликс
предупреждала меня от их сговора... Как она была права! Господи, что же
делать, если человек, в руках которого теперь моя армия, сам подстрекает ее
самых высоких начальников против меня?!" Отчаяние стало подниматься в груди
Николая, но он крепился, стараясь ни единым жестом не выдать обуревавших его
чувств.
- Получены ли ответы? - коротко спросил он Рузского. Затем добавил,
презрительно скривив губу: - Я знаю мысли и желания так называемой
"общественности". Этого для меня недостаточно, чтобы принять столь важное
решение. Дума никогда не была выражением чувств и пожеланий русского
народа... Есть силы более важные и для меня авторитетные. Я имею в виду, что
являюсь верховным главнокомандующим двенадцатимиллионной армии... Не только
отдельными генералами... Я больше должен прислушаться к голосу народа,
одетого в серые шинели. А потом, я уже говорил, что казачество и вообще
население коренной России меня не поймет, если я отрекусь по первому
требованию, хотя бы и Алексеева... Что у вас еще? Читайте!
- Есть телеграмма генерала Сахарова, - дрожащим голосом сказал генерал.
- Вот ее текст: "Генерал-адъютант Алексеев передал мне преступный и
возмутительный ответ председателя Государственной думы на высокомилостивое
решение государя императора даровать стране ответственное министерство и
пригласил главнокомандующих доложить его величеству через вас о положении
данного вопроса в зависимости от создавшегося положения..."
"Хоть этот не согласен с моим отречением", - обрадовался было Николай.
Но сердце царя тут же резко упало опять, когда он услышал, что "верный
подданный" наиболее безболезненным выходом для страны считает решение пойти
навстречу "уже высказанным условиям", так как есть угроза получить еще более
"гнуснейшие".
Николай Романов помолчал, переживая новый удар.
- Что вы мне посоветуете? - наконец, глядя куда-то в сторону, спросил
он у генерала.
- Ваше величество, надо подождать ответов главнокомандующих, - решил
уклониться генерал.
- Да. Я подумаю... - тихо сказал Николай. - Приходите, как только
получите депеши.
...В половине третьего к платформе, где стоял царский поезд, снова
подъехал Рузский. С ним были начальник его штаба генерал Данилов и начальник
снабжения фронта генерал Савич. Поднялись в вагон. Сбросили шинели. Втроем
вошли в зеленый салон. Лица у всех были серьезны. Рузский шел шаркающей
походкой, Данилов - по привычке выпятив грудь, Савич - словно проглотил
жердь. Николай Александрович был уже в салоне. Царь пригласил всех сесть.
Сел один Рузский. Данилов и Савич остались стоять. Неожиданно государь
попросил сделать доклад о положении на фронте. Всех его желание удивило -
ведь речь должна была пойти об ужасающем повороте в жизни императора.
Рузский в несколько минут уложил краткий обзор событий на фронтах.
Незаметно перешел к тому, что гарнизон Луги встал на сторону мятежников и
теперь путь в Царское Село вообще отрезан. Сообщил о слухах относительно
собственного его величества конвоя, будто бы он тоже взбунтовался и хотел
арестовать тех офицеров, кои остались верны государю. Понизив зачем-то
голос, словно на поминках, рассказал о том, что великий князь Кирилл
Владимирович с красным бантом на флотском пальто явился во главе своего
гвардейского флотского экипажа к Думе и предложил услуги по охране
революции...
Генералы удивлялись, видя лицо императора спокойным и безучастным, как
на парадных портретах. Зато пачка бумаг в руках сидящего главкосева выдавала
дрожь его рук.
После доклада Рузский положил на стол перед царем листки телеграмм. У
него не было сил читать их вслух.
Государь начал с депеши великого князя Николая Николаевича,
главнокомандующего Кавказским фронтом. "...Считаю по долгу присяги, - писал
дядя царя, - необходимым коленопреклоненно молить ваше императорское
величество спасти Россию и вашего наследника. Осенив себя крестным
знамением, передайте ему ваше наследие..."
"Правильно говорила Аликс, что Николаша - змея, вскормленная на моей
груди", - думал Николай, читая телеграмму великого князя.
В следующем листочке уважаемый им за прямоту главкоюз Брусилов
подчеркивал, что "необходимо спешить, дабы разгоревшийся и принявший большие
размеры народный пожар был скорее потушен". Он взял телеграмму Эверта.
Главкозап тоже просил его "во имя спасения родины и династии" принять
решение, на котором настаивает председатель Государственной думы.
- А ваше мнение, Николай Владимирович? - в упор спросил верховный
главнокомандующий Рузского.
- Ваше императорское величество, - торжественно прозвучал голос
генерала, - мое мнение не расходится с верноподданническими просьбами
главнокомандующих другими фронтами и начальника вашего штаба. Я тоже
полагаю, что вашему величеству невозможно принять никакого иного решения,
кроме того, которое изложено в телеграммах...
У царя дрогнуло лицо, он сделал несколько шагов к окну, затем
повернулся к генералам.
- Но что скажет армия, если ее главнокомандующий покинет свой пост?!
Что скажет вся Россия?! Юг?! Казачество?!
- Ваше величество, я прошу вас выслушать еще мнение моих помощников, -
неожиданно для генералов сказал Рузский.
Данилов вспыхнул краской волнения. Стал что-то невнятно бормотать о
любви царя к родине, о жертвах, которые надо нести из-за этой любви, о
старших начальниках армии.
- А вы какого мнения? - обратился государь к Савичу.
- Я человек прямой, - стоя по стойке "смирно", выпалил Савич. - Я в
полной мере присоединяюсь к тому, что доложил вам генерал Рузский.
Снова Николай прошелся по салону. Остановился и стал глядеть в зеленый
шелк задернутых занавесок одного из окон. Генералам показалось, что он
вздохнул. Мертвая тишина стояла в вагоне.
Наконец Николай повернулся. Его лицо было бледно, уголки губ
страдальчески опущены.
- Я решился... Я отказываюсь от престола в пользу моего сына Алексея...
- Николай перекрестился широким размахом.
Его лицо снова стало бесстрастным.
- Благодарю вас за доблестную и верную службу. Надеюсь, что она будет
продолжаться и при моем сыне.
Николай сел за стол. Взял перо, придвинул лист бумаги. Этих мгновений
ему хватило, чтобы решить: верхушка армии заставила его отречься от
престола. Но первая телеграмма должна пойти в Думу Родзянке. Пусть
сомнительные лавры достанутся черни, но не генералитету. Тогда легче будет
подавить этот бунт.
"Председателю Государственной думы.
Нет той жертвы, которую я не принес бы во имя действительного блага и
для спасения родной матушки-России. Посему я готов отречься от престола в
пользу моего сына, с тем, чтобы он оставался при мне до совершеннолетия при
регентстве брата моего, великого князя Михаила Александровича.
Николай".
Он прочитал текст. "Да, совершенно правильно. Слово "отрекаюсь" в
совершенной форме не употреблено. "Готов отречься" - это совсем другое, это
еще не отречение, а готовность. Можно побороться..." - подумал он.
"Сейчас надо выиграть время..." - и твердой рукой он начертал, словно
швырнул кусок дворовым псам, прицелившимся к штанине:
"Наштаверх. Ставка.
Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов
отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и
нелицемерно.
Николай".
"А хорошо я уел изменников и лицемеров, когда призвал их служить
нелицемерно моему сыну!.. - злорадно думал Николай. - Я им скоро припомню
все! Как только найду опору в верных частях и офицерах! Ах, как жаль, что я
не успел заключить сепаратный мир с Вилли! Не успел! Проклятая чернь меня
опередила!.."
- Отправляйте!
Рузский встал, принял два листка. Положил их в сафьяновую папку.
Генералы откланялись.
Высокий, сухой Фредерикс, величественно возвышавшийся в прихожей перед
салоном, увидел, как вышли три генерала. Генералы и Фредерикс
перекрестились. Данилов искоса посмотрел на Фредерикса: тот был лютеранин,
но сейчас крестился по-православному. Затем Рузский, Данилов и Савич молча
оделись и тяжело спустились с вагонного трапа.
Острота минуты, словно по какому-то беспроволочному телеграфу,
мгновенно, когда он крестился, передалась Фредериксу и дальше - в соседний
вагон, в купе свиты. Воейков, Нилов, Нарышкин, Мордвинов, Дубенский ринулись
в прихожую.
- Это конец, - сказал по-французски Фредерикс. - Император отрекся.
- Владимир Николаевич, - накинулся на Фредерикса Нилов. - Почему вы не
у государя?! Почему не отговорили?! Не умолили?! Бегите скорее!
- Государь уже отдал бланки генералу Рузскому, - размеренно вымолвил
министр двора.
Тогда Нилов повернулся к Воейкову:
- Может быть, вы успеете, ваше превосходительство?
Воейков исчез за дверью, ведущей в салон. Пулей вылетел спустя
несколько секунд.
- Государь согласился не посылать телеграммы. Нарышкин, бегите на
телеграф, возьмите депеши обратно и скажите, чтобы не посылали! Мне Рузский
их не отдаст...
Нарышкин исчез. Нилов и Дубенский вышли в коридор соседнего вагона,
стали ждать. Через четверть часа вернулся Нарышкин и сказал, что телеграммы
вернуть не успел. Ушли.
Нилов в изнеможении прислонился к окну и вдруг увидел, как по
платформе, в черкеске Пластунского полка и башлыке, спокойно гулял с
Лейхтенбергским государь и что-то ему размеренно говорил. Когда Николай
приблизился к вагону, где стоял Нилов, он увидел адмирала за стеклом. Кивнул
милостиво и даже весело. Нилова покоробило. Он затрясся от возмущения и
бросил Воейкову, сидевшему за его спиной в купе:
- Так кустарно не отрекаются!.. Это же черт знает что!.. Как будто
эскадрон сдал или подал прошение об отставке! А разве этого достаточно для
отречения - сегодня Рузский потребовал, завтра - поручик Горлохватов?!
Нагулявшись по дорожкам между поездами, Николай вернулся в зеленый
салон. Пригласил Фредерикса.
- Граф, вы лучше меня знаете все законы империи, связанные с троном...
Мне сообщили, что в Псков выехали Гучков и Шульгин, чтобы склонить меня к
отречению от престола. Но я вынужден был дать на это согласие еще раньше,
под нажимом высших начальников моей армии. Однако я уверен, что среди войск
есть верные мне. Надо выиграть время... Что говорят законы об отречении?
- Ваше величество, согласно Акту о престолонаследии, изданному вашим
пращуром Павлом Первым, вы можете передать наследие ваше только сыну, причем
следует указать регента. Никакого другого пути закон не предусматривает, -
четко доложил Фредерикс, сохранивший все же в своей рамолизированной памяти
все то, что учил в молодости.
Николай задумался. Неожиданно коварная улыбка мелькнула и погасла на
его губах.
- А если я откажусь и за царевича? - спросил он.
- Тогда отречение будет считаться юридически недействительным, -
невозмутимо пояснил министр двора. Он говорил и действовал, как заведенная
кукла, и не понял, что именно имел в виду император, когда задал вопрос о
двойном отречении - своем и за сына. Но именно эта лазейка нужна была
Николаю. Его глаза немного повеселели.
- Пригласите ко мне лейб-медикуса, - приказал он Фредериксу. Граф пошел
в соседний вагон за хирургом Федоровым...

57. Петроград, 2 марта 1917 года

Сброшены, разбиты и расколоты царские гербы с вывесок аптек, магазинов
"поставщиков дворца его величества", а там, где эти гербы невозможно было
сбросить, они аккуратно затянуты красной материей. Чем ближе к Таврическому,
тем гуще поток, двигающийся в его сторону, несмотря на раннее утро. У всех
лица изумленные, счастливые. Незнакомые люди говорят друг другу что-то
радостное, приятное. Много солдат. Бывшие затворники казарм, они теперь
вглядываются в городскую жизнь, бушующую вокруг, вслушиваются во все
призывы, все речи, все лозунги. Голова идет кругом.
Часов около трех по всем помещениям дворца прошелестел слух, будто
сейчас Милюков сделает важное сообщение в Екатерининском зале. Настя и ее
"советские" товарищи отправились туда.
Полосы яркого солнечного света пробивались из-за колонн в западном
овале зала, делая видимой пыль и махорочный дым. Зал из просто наполненного
сделался набитым до отказа. В его восточном полукружье на трибуну степенно
взошел сухощавый седовласый, с темными усами и седеющей бородкой человек в
золотых профессорских очках. Маленькие глазки сверкали за стеклами
энтузиазмом.
- Господа, внимание, господа! - напряг голос Милюков. Шум в зале
притих. - Настала великая историческая минута, - провозгласил профессор, -
родилось Временное правительство русской демократии! Еще пять дней тому
назад такое было немыслимо, мы были в оппозиции к подлому, грозному и
кровавому правительству...
- А кто вас выбрал? - раздался вдруг голос из гущи шинелей.
- Нас выбрала русская революция! - гордо бросил Милюков в зал и тем же
тоном продолжал, что самоотверженные люди, вступившие в правительство для
того, чтобы принести себя в жертву обществу, готовы уйти, как только им
скажут, что они больше не нужны.
Он уже заканчивал перечислять список министров Временного
правительства, когда сразу со многих сторон прозвучал один и тот же вопрос:
- А династия Романовых?!
- Вы спрашиваете о династии? - громко и отчетливо сказал министр
иностранных дел Временного правительства. - Я знаю наперед, что мой ответ не
всех вас удовлетворит. Но я его скажу. Старый деспот, доведший Россию до
границы гибели, добровольно откажется от престола или будет низложен...
Последовали дружные аплодисменты.
- Власть перейдет к регенту - великому князю Михаилу Александровичу...
Зал потряс взрыв негодования. Свистки, громкие крики: "Долой
династию!", "Да здравствует республика!", "Не хотим!" - заглушили речь
оратора. Тем не менее он продолжал:
- Наследником будет Алексей... - Снова раздались крики. Свистки
заглушили жидкие аплодисменты. Милюков стушевался и исчез с трибуны. Шум и
крики усилились. Вскоре на одной из колонн Екатерининского зала появился
рукописный лозунг: "Долой монархию! Да здравствует республика!"

58. Псков, 2 марта 1917 года

В девять вечера на станцию Псков-Главная прибыл поезд из Петрограда,
состоящий из паровоза и одного вагона. Из вагона выскочили два солдата с
красными бантами на рукавах и встали по бокам входной двери, негромко
стукнув прикладами. На мягкий снежок вышли двое господ в зимних шубах и
ботинках с гетрами. Это были Шульгин и Гучков, тайком от Совета угнавшие с
помощью начальника Варшавского вокзала паровоз и вагон для того, чтобы
отправиться в Псков и вырвать отречение у царя. Они не подозревали, что
проект такого манифеста был уже подготовлен в Ставке после того, как
государь дал согласие отречься от престола в пользу наследника при
регентстве Михаила. То есть запущен в дело тот самый вариант, который так
долго муссировался "общественностью" и буржуазными заговорщиками.
К вагону скорым шагом подошел флигель-адъютант царя полковник Мордвинов
и пригласил депутатов следовать прямо в царский вагон.
- Но ведь я небрит с утра, мы выехали ночью... - пытался что-то сказать
Шульгин, чтобы и оттянуть время, и привести себя в порядок для исторических
минут. Депутатов хотел сначала принять Рузский и расспросить их. Но посланец
главкосева опоздал, и Мордвинов повел новоприбывших к царскому поезду. Синие
вагоны стояли через несколько путей от их собственного. Под голубоватыми
станционными фонарями серебрились линейки рельсов.
В вагоне с депутатов сняли верхнее платье. Граф Фредерикс ввел их в
просторный салон, обтянутый зеленым шелком. Нарышкин, начальник походной
канцелярии и друг царя, пристроился в уголке, чтобы записывать происходящее.
Фредерикс тоже выбрал незаметное место. Воейков встал в тамбуре вагона с
другой стороны так, чтобы никто не мог подслушать, но ему самому было бы все
видно и слышно.
Запыхавшись от быстрой ходьбы, досадуя, что Мордвинов перехватил
уполномоченных и его приказание не выполнено, пришел со злым лицом Рузский.
Полевая форма цвета хаки маскировала его на фоне зеленых стен и занавесок.
Вошел государь. Одет он был в серую черкеску и был вовсе не
величествен, а скорее очень обыден. Лицо спокойно, словно ничего особенного
здесь не происходит. Поздоровался за руку с депутатами.
Жестом пригласил всех сесть... Сам занял место по одну сторону
маленького четырехугольного столика, придвинутого к зеленой шелковой стене.
Наискось от государя сели Шульгин и Гучков. Граф Фредерикс - по ту же
сторону, что и Николай.
Спокойно, словно на обычном визите, император спросил, что господа
имеют ему сообщить.
Гучков начал взволнованную речь. Говорил о том, что происходит в
Петрограде. Постепенно он овладевал собой. Его привычка говорить, слегка
прикрывая лоб рукой, как бы сосредоточиваясь, лезла всем на глаза. Гучков не
смотрел на государя, а говорил, словно обращаясь к самому себе.
Лицо царя было совершенно непроницаемо.
Шульгин заметил, что государь немного похудел и на бледном его лице
кожа вокруг голубых глаз была коричневая, разрисованная белыми черточками
морщин. Он вдруг почувствовал, что это загорелое лицо, эти морщинки - все
было маской, казенным портретом, а настоящее лицо государя, может быть,
редко кто и видел. Маска была невыразительна.
Гучков все описывал события последних дней, народные волнения, переход
войск на сторону народа. Он указал и на критическое положение думского
комитета, который не сегодня завтра может быть сметен РСДРП и Петроградским
Советом рабочих и солдатских депутатов. Только немедленные радикальные
решения могут предотвратить катастрофу в армии и государстве.
- Что бы вы считали желательным? - обыденно спросил царь.
- Отречение вашего императорского величества от престола в пользу
наследника цесаревича Алексея Николаевича, - последовал патетический ответ
Гучкова. Он никак не мог понять, почему так спокойно царь принимает весь
этот разговор. Депутат, так много сделавший для компрометации в среде
военных и гражданских лиц царского семейства, был взволнован до нервного
срыва. А объект нападок - холодно спокоен.
- Считаете ли вы, что своим отречением я внесу успокоение? - снова
спросил Николай Романов.
- Другого выхода не существует, - пылко заявил Гучков. - О том, что
делается в Петрограде, вашему величеству известно, но перед нашим отъездом
явились в Думу представители воинских частей Царского Села и объявили о
своем присоединении к новой власти. На пути мы связались по прямому проводу
с генералом Ивановым, и Николай Иудович сказал, что и георгиевцы уже
разложились.
Царь слегка поморщился. Видно было, что длинная речь Гучкова ему
изрядно наскучила, но, как вежливый человек, он не мог прервать говорящего.
А Гучков все говорил, говорил:
- Полагаю, что никакие вызовы войск с фронта не помогут; фронтовики
сразу же перейдут к восставшим, как только прибудут в Петроград. Я знаю,
ваше величество, что предлагаю вам решение судьбоносное, и я не жду, что вы
примете его тотчас. Если хотите обдумать и решить, мы готовы уйти из вагона
и подождать, пока вы не примете решение. Однако все должно свершиться
сегодня же вечером.
Царь безразлично посмотрел на Гучкова и спокойно, только немного с
гвардейским акцентом, сказал:
- Я этот вопрос уже обдумал и решил отречься от престола... До трех
часов сегодняшнего дня я думал, что могу отречься в пользу сына, Алексея...
Но я посовещался с хирургом Федоровым и переменил решение в пользу брата
Михаила... Надеюсь, вы поймете чувства отца больного ребенка...
На лицах думских уполномоченных ясно проступило разочарование. Они не
ожидали столь быстрого успеха. Их удивил и даже насторожил новый вариант
отречения - в пользу Михаила, не предусмотренный еще ни в каком раскладе на
власть. Гучков пытался что-то возражать, но Николай был тверд.
Шульгин мгновенно прикинул: допустим, уполномоченные не согласились бы
с новой формой отречения... Но каков был бы результат? Государь передал бы
престол "вопреки желанию Государственной думы", и тогда вся эта возня с
отречением ничего не прибавила бы к "авторитету" и сдерживающим возможностям
"народного представительства"... Совет мог бы тогда вступить в игру... Нет,
опасно. К тому же Михаил может отречься от престола, чтобы все вернулось на
круги своя, а малолетний Алексей не может...
Шульгин с волнением стал вынимать заготовленный текст отречения. Его
назвали "наброском". Государь взял его и вышел в свой кабинет.
Когда Николай удалился, обстановка немного разрядилась. Оказалось, что
в салоне находился еще один генерал, Данилов-черный. Он как бы отделился от
зеленых стен и присоединился к остальным.
- Не вызовет ли отречение в пользу Михаила Александровича впоследствии
крупных осложнений, ввиду того что такой порядок не предусмотрен законом о
престолонаследии? - задал он мучивший всех вопрос.
- Этот выход имеет в данных обстоятельствах серьезные удобства, - сразу
же возразил Шульгин. - Если на престол взойдет малолетний Алексей, то
придется решать, останутся ли родители при нем. Если Николай Александрович и
Александра Федоровна останутся в России, то опять будут говорить, что при
малолетнем Алексее правит Александра Федоровна, как правила при муже... Если
же разлучить их, то на троне будет расти человек, ненавидящий окружающих,
как тюремщиков, отнявших у него отца и мать...
Через полчаса государь вышел и передал Гучкову листок бумаги. На нем
был напечатан на "ремингтоне" совсем иной текст, чем привезенный из
Петрограда. Проект манифеста уже был составлен в Ставке и по телеграфу
передан Рузскому. Но делегаты хотели, чтобы в манифесте были вставлены слова
о присяге нового монарха конституции. Посоветовавшись, вставили "принеся в
том всенародную присягу".
Сделали еще две-три поправки. Все было внесено в текст. Гучков
предложил составить дубликат - ввиду могущих быть случайностей. Согласились.
Оба документа царь подписал - скорее всего умышленно, чтобы был еще один
юридический изъян, - карандашом.
Конец этой тяжкой для всех присутствующих сцепы был заполнен
составлением и датировкой - раньше акта отречения - двух других документов:
о назначении нового главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича,
и главы правительства. Делегаты назвали князя Львова. Царь подписал указ
Сенату о его назначении...
Царь, прощаясь, пожал руку всем присутствующим. Уполномоченные и
генералы вышли на свежий морозный воздух. Где-то далеко гуднул паровоз. Под
ногами скрипел снежок. На путях в стороне от царского поезда стояла толпа
офицеров и прилично одетых господ. Они пришли сюда, узнав, что что-то
необычное и историческое происходит в синих вагонах литерного поезда. Там же
были и чины свиты, коих не допустили в царский поезд.
Гучков перекрестился и сказал:
- Обнажите головы... помолитесь богу... Государь снял с себя свое
царское служение... ради России. Он подписал отречение от престола. Страна
наша вступает на новый путь.
Толпа молча сняла шапки, расступилась. Господа делегаты направились в
вагон генерала Рузского. Они еще ничего не ели с утра.
Какая-то бабка из зала ожидания 3-го класса подвернулась под ноги
генерала Данилова. Она приняла его за дежурного.
- Господин начальник, - обратилась она к генералу. - Кудый-то идет
во-он тот поезд? - И показала клюкой на царский литерный.
- Никуда, бабушка, - ответил ей странно теплым тоном Данилов-черный. -
Никуда. Он в тупике...

59. Петроград, 3 марта 1917 года

Когда паровоз на станции Псков развел пары, чтобы помчать вагон с
Гучковым и Шульгиным в Петроград, обгоняя его, по проводам побежала
телеграмма с полным текстом манифеста об отречении Николая в пользу Михаила.
Она пришла в Таврический дворец около трех часов ночи. Члены Временного
комитета Государственной думы и Временного правительства еще спорили до
хрипоты, каждый по-своему анализируя обстановку и предлагая свой выход из
труднейшего положения, в какое попала "общественность", выступая за
конституционную монархию. События уже показали думцам, что народ не желает
никакой монархии. Он выступает за "социальную республику" и не позволит
навязать ему любого монарха - совершеннолетнего или несовершеннолетнего...
Наиболее дальновидным политикам в Таврическом было ясно, что поднялась новая
волна антимонархической революции и дело может кончиться громадным взрывом.
Лидеры буржуазии поняли, что, не уступив сегодня народу, завтра можно
потерять все. Ждали вестей от Гучкова и Шульгина. Боялись этих вестей.
Телеграмма с отречением царя в пользу брата вызвала тяжелый шок.
Председатель Думы Родзянко и новоиспеченный председатель правительства князь
Львов взяли мотор и помчались по ночному Петрограду в дом военного
министерства на Мойку, 87, чтобы переговорить по прямому проводу с Псковом и
Ставкой. Когда в штабе Северного фронта пригласили к аппарату Рузского,
Родзянко продиктовал юзисту свою и князя Львова просьбу: ни в коем случае не
публиковать манифест.
Рузский выразил сожаление, что уполномоченные Думы недостаточно
разъяснили обстановку в Петрограде.
"Винить их нельзя, - простучал Юз из Петрограда. - Здесь неожиданно для
всех нас такой солдатский бунт, которому я еще подобных не видел".
Псков пропиликал, что выражает надежду... благодарит за сообщение...
Родзянко и Львов, донельзя утомленные, остались все же в комнате
юзистов и вызвали Могилев. Пригласили к аппарату Алексеева. Ему тоже
отстучали: "События здесь далеко не улеглись, положение все тревожно и
неясно, настойчиво прошу вас не пускать в обращение никакого манифеста до
получения от меня соображений, которые одни могут сразу прекратить
революцию".
Алексеев помолчал минуту. Она тянулась страшно долго, и казалось, что
он ответит сейчас несогласием, которое вызовет такую пугачевщину, какой еще
не видала Россия.
Но аппарат запищал: "Обнародование царского манифеста задержу. Но
неизвестность и Учредительное собрание - две опасные игрушки в применении к
действующей армии..."
- Почему же военные так стоят за Михаила? - удивился вдруг князь Львов.
- Как вы не понимаете, Георгий Евгеньевич! - возмутился обычно
спокойный, но теперь изрядно возбужденный бессонными ночами и событиями
Родзянко. - Отречение царя освобождает от присяги армию и развязывает в ней
неподчинение, уже разразившееся в Петрограде "Приказом No 1"...
"Добровольный" уход Николая в "запас" или "отставку" - это как вам угодно -
парализует волю к сопротивлению офицерства, которое одно может быть устоем
нового режима. Если престол пустой, о каком порядке в России можно мечтать?!
России нужен стержень в виде монарха, я в этом убежден!
- Нет, я все-таки за конституцию и, пожалуй, мог бы согласиться на
демократическую республику типа французской... - высказался Львов.
- Но нам сейчас не до теоретических упражнений, Георгий Евгеньевич, -
прервал его Родзянко. - Нужно спасать положение, чтобы Совет вообще не взял
власть в свои руки на этой новой волне недовольства...

Рано утром черный шипящий паровоз подкатил вагон с Шульгиным и Гучковым
к платформе Варшавского вокзала. Здесь уполномоченных ожидала большая толпа.
Машинист и его помощник, выпустив облако пара в эту густую массу людей, с
любопытством высунулись один из окошка, другой из дверцы будки. Господ
депутатов сразу обступили, разделили, повлекли Гучкова в одну сторону,
Шульгина - в другую.
Водоворот толпы выбросил Шульгина в вестибюль, к билетным кассам.
Какая-то рота была выстроена, у одной из стен - масса людей в гражданских
одеждах. Как только Шульгин показался на лестнице, рота по команде офицера
взяла на караул, стало совершенно тихо. Шульгин начал читать текст
манифеста.
- Да поможет господь бог России! - оторвал Шульгин глаза от
заключительных слов на бумаге и заговорил горячо, сбивчиво, растроганно.
Когда он кончил и провозгласил здравицу императору Михаилу Второму,
раздались жидкие хлопки и нестройное "ура!". Кто-то из железнодорожных
служащих сказал ему на ухо, что Милюков уже много раз добивался кого-либо из
них двоих к телефону.
Прошли в кабинет дежурного по вокзалу. Шульгин услышал в трубке голос,
который не сразу узнал - до того хриплый и надорванный он был.
- Не объявляйте манифеста... - требовал Милюков. - Произошли серьезные
изменения...
- Но я уже объявил...
- Кому?
- Какому-то народу... солдатам...
- Не надо было делать этого... Положение сильно ухудшилось с того
времени, когда вы уехали... Нам передали текст манифеста. Он совершенно не
удовлетворяет... Необходимо упоминание об Учредительном собрании... Не
делайте никаких дальнейших шагов... Могут быть большие несчастия...
- Единственное, что я могу сделать, - это отыскать Гучкова и
предупредить его...
- Да-да... Найдите его и немедленно приезжайте оба на Миллионную, 12. В
квартиру князя Путятина...
- Почему на какую-то квартиру?..
- Там великий князь Михаил Александрович... и все мы там собираемся...
пожалуйста, поспешите...
Шульгин растерянно положил трубку на рычаг.
- Где Гучков? - обернулся он к своему проводнику.
- На митинге рабочих в железнодорожных мастерских...
"Немедленно туда, - подумал Шульгин, но под рукой в кармане зашуршал
конверт с текстом отречения. - Рабочие могут отобрать документ... Если так
все страшно, как говорит Милюков... Что делать?"
Зазвонил телефон. Служащий снял трубку. Вытянулся, словно сделал
трубкой на караул.
- Вас опять... наш начальник - Бубликов...
- Василий Витальевич! Это я - Бубликов. Я, знаете, на всякий случай
послал к вам человека... совершенно верного... он найдет вас на вокзале -
скажет, что от меня... Можете ему все передать и доверить... Понимаете меня?
- Понимаю...
Шульгин в изнеможении опустился в дубовое кресло. Через несколько минут
он вышел в зал ожидания. Через толпу протиснулся господин в скромном пальто
и барашковом пирожке на голове. Наклонившись к Шульгину, сказал на ухо: "Я
от Бубликова..."
Господин депутат незаметно сунул ему конверт. Доверенное лицо Бубликова
исчезло...
Прошли, спотыкаясь, переплетения рельсовых путей, еле протиснулись
через толпу в дверях высокого цеха, крытого железом и стеклом. Шульгину
показалось, что густая толпа стоит перед эшафотом, воздвигнутым в дальнем
углу мастерской. Его воображение, распаленное отречением царя и всеми
сегодняшними передрягами, восприняло так дощатый помост, на котором стояла
тесная группа людей и среди них - Гучков. Но говорил не он, а человек в
рабочей одежде.
- Вот, к примеру, они образовали правительство... кто же такие в этом
правительстве? Вы думаете, товарищи, от народа есть кто-нибудь? Так сказать,
от того народа, который свободу себе добыл революцией? Как бы не так! Вот,
читайте... Князь Львов... Князь!..
Шульгин вскарабкался по грязным и замасленным ступеням на помост, встал
рядом с Гучковым. Толпа рокотала, реагируя на слова председателя.
- Ну да... Князь Львов... Князь, - повторил рабочий гневно. - Так вот
для чего мы, товарищи, революцию делали! От этих самых князей и графов,
помещиков и капиталистов все и терпели... Освободились - и на тебе! Вот
тебе, бабушка, хрен, а не репка! Князь Львов!..
Толпа зашумела. Рабочий продолжал:
- Дальше, товарищи... Кто же у нас будет министром финансов?.. Как бы
вы думали?.. Может быть, кто-нибудь из тех, кто на своей шкуре испытал...
как бедному народу живется... и что такое есть финансы?.. Так вот что я вам
скажу... Теперь министром финансов будет не помещик Барк, а господин
Терещенко... А кто такой господин Терещенко, вы спросите? Я вам скажу,
товарищи... Сахарных заводов штук десять!.. Земли... десятин тысяч сто!.. Да
деньжонками миллионов тридцать наберется...
Толпа загудела. Председатель закончил свою речь и передал слово такому
же чумазому, как и он сам, человеку. Тот начал в подобном же духе.
Шульгин тихонечко на ухо стал пересказывать Гучкову свой разговор с
Милюковым, резюмировал:
- Нам надо уходить отсюда...
- Это не так легко... Они меня пригласили, я должен им сказать... -
заупрямился Гучков.
Но Шульгин уже пробирался к председателю, теребил его за рукав: "Нам
надо в Государственную думу!.."
- Подождите... - отмахивался от него рабочий, внимательно слушая своего
товарища. А тот, зажав в кулаке картуз, рубил им воздух:
- Я тоже скажу, товарищи!.. Вот они были у царя... Привезли!.. Кто их
знает, что они привезли?.. Может быть, такое, что совсем для революционной
демократии неподходящее... Кто их просил? От кого поехали? От народа? От
Совета рабочих и солдатских депутатов? Мы таких указаниев не давали!.. Они
поехали от Государственной думы!.. А кто они такие - Государственная дума?
Помещики и богатей!.. Я бы так сказал, товарищи, что и не следовало бы,
может быть, Александра Ивановича Гучкова даже отсюда и выпускать... Вот бы
вы там, товарищи, двери и поприкрыли бы!..
"Эх, пулеметов бы сюда, пулеметов! - с ненавистью думал Шульгин. - Черт
их возьми совсем!.. Вырвался джинн из бутылки!.."
Он услышал, как толпа стала кричать:
- Закрыть двери!.. - и тяжелые железные щиты покатились друг на друга.
"Ну и в переделку мы попали! Не надо было вообще ввязываться в эти
плебейские митинги!.." - ругал себя и Гучкова Шульгин. Неожиданно господам
уполномоченным была протянута рука помощи. Прямо из толпы, недалеко от
"эшафота", стал говорить какой-то человек, по виду и одежде - рабочий, но с
благостным и просветленным лицом. "Наверное, гвоздевец!" - решил Шульгин.
- Вот вы кричите - "закрыть двери", товарищи... А я вам скажу -
неправильно вы поступаете... Потому что вот смотрите, как с ними, например,
с Александр Иванычем, старый режим поступил! Они как к нему поехали?.. С
оружием? Со штыками? Нет... Вот как стоят теперь перед вами, так и поехали -
в пиджачках-с!.. И старый режим их уважил... Что с ними мог сделать старый
режим? Арестовать! Расстрелять!.. Ведь одни приехали. В самую пасть. Но
старый режим ничего им не сделал - отпустил... И вот они здесь... Мы же сами
их пригласили... Они доверились - пришли к нам... А за это, за то, что они
нам поверили... и пришли так, как к старому режиму вчера ездили, за то вы -
что?.. "Двери на запор!" Угрожаете?.. Так я вам скажу, товарищи, что вы хуже
старого режима!..
После слов этого оратора закричали там и здесь:
- Верно он говорит! Верно!.. Что там... Открыть двери!
Но рабочие у дверей некоторое время не слушались.
Тогда уже грозно поднялся вал голосов:
- Открыть двери!!!
Двери покатились в стороны. Толпа ждала, что будет дальше. Слово взял
Гучков. Он говорил какие-то успокаивающие слова. Под рокот его баса Шульгин
думал: "Ах, толпа! В особенности - русская толпа... Подлые и благородные
порывы ей одинаково доступны, и как мгновенно приходят они друг другу на
смену... Слава богу, пока так!.."
Его так и подмывало бросить этой толпе обратно злые слова, но депутат
сдерживал себя. После Гучкова заговорил и он, почти льстиво подлаживаясь,
чтобы опять не заперли двери:
- Вот мы тут рассуждаем о том, о другом: хорош ли князь Львов и сколько
миллионов у Терещенко. Может быть - рано так рассуждать? Я прислан сюда со
срочным поручением: сейчас в Государственной думе между комитетом Думы и
Советом рабочих и солдатских депутатов идет важнейшее совещание. На этом
совещании все решится. Может быть, так решится, что всем понравится, - усики
Шульгина дрогнули от невысказанной ненависти. - Так, может быть, все, что
здесь говорится, зря говорится?.. Во всяком случае, нам с Александром
Ивановичем надо немедленно ехать!
На слушателей льстивый тон подействовал раздражающе. Шульгин
почувствовал, что еще минута - и ворота снова закроются. Раздались выкрики:
- Ну и езжайте! Кто вас держит?!
Гучков и Шульгин слезли с крутой лестницы "эшафота", прошли через
коридор, образовавшийся в массе людей. На дворе был ясный морозный денек.
Настроение депутатов стало улучшаться.
К ним подошел человек, затянутый в желтую кожу. На поясе и у него висел
револьвер.
- Господа депутаты, автомобиль ждет вас!
Выбрались из паутины рельсов к перрону. Спустились в толпу, молча
стоящую вокруг высокого автомобиля. Над кабиной развевалось большое красное
знамя. Дверца отворилась, господа депутаты влезли внутрь. На двух боковых
крыльях устроились два солдата, выставив вперед штыки. Застрелял мотор, и с
грохотом авто стало прорезать толпу. Когда машина вырвалась с привокзальной
площади на улицу, человек в желтой коже спросил Шульгина:
- Куда ехать?
- Миллионная, двенадцать...
Измайловский проспект был заполнен людьми. Как и вообще в эти дни,
никто не шел по тротуару, всех тянуло на мостовую. Трамваев, извозчиков,
экипажей не было. Только изредка через толпу проносились грузовые и легковые
автомобили. Куда они спешили? Зачем? Или ехали просто так, в скорости
изливая чувство восторга свершившимся?..
Из-за зеркальных стекол автомобильного салона Шульгин и Гучков смотрели
на толпы солдат, идущих по улицам беспорядочно, без офицеров. Армия... Она
потеряна. Что делать, если нет сильной личности, если эти мартовские дни не
родили своего Наполеона, который загнал бы пушками толпу в ее берега...
Вознесенский, Адмиралтейский проспекты промелькнули, как в калейдоскопе
с красными стеклышками. Вот уже Дворцовая площадь. Двуглавые орлы на решетке
сада у Зимнего дворца затянуты кумачом. Промелькнули атланты Эрмитажа.
Наконец, Миллионная...
Вот и знакомый дом с пилястрами, у которого, слава богу, нет еще толпы.
Автомобиль стал сразу за перекрестком: не привлечь бы внимания к убежищу
великого князя, претендента на престол. В арке ворот, в подъезде -
вооруженная охрана. Бельэтаж, квартира Путятина. Ждут, отворяют дверь. В
прихожей - вешалки ломятся под грудами наваленного зимнего платья. Бобры,
еноты, куницы - все-таки зима, хотя господа пешком и не ходят.
Анфилада комнат начинается с малой гостиной. Она пуста. Гул голосов в
зале. Прежде чем войти, Шульгин спрашивает молодых господ, топчущихся у
дверей:
- Кто здесь?..
- Здесь... все члены правительства...
- Когда же оно образовалось?
- Когда вы были в пути... Вчера...
- Еще кто?..
- Все члены Временного комитета Государственной думы...
- Великий князь здесь?
- Да, идите скорей!.. Ждут только вас...
Предупредительно распахнулась дверь.
Посредине, в большом кресле, словно на троне, восседает высокий,
тонкий, моложавый офицер с длинным худым лицом. Это брат царя, великий князь
Михаил Александрович. Вправо и влево от него, на диванах и креслах -
полукругом, словно два крыла его будущего правительства. Справа - Родзянко,
Милюков, другие господа. Слева князь Львов, Керенский, Некрасов, Коновалов,
Ефремов, Ржевский, Бубликов, Шидловский, Терещенко... Всех сразу и не
обнимешь взглядом. Вошедшие поискали глазами - нет, супруги великого князя
графини Брасовой здесь нет... Но может быть, в других покоях, с хозяйкой,
княгиней Путятиной?..
Шульгин и Гучков сели напротив великого князя - весь синклит обращен к
ним. Будто подсудимые перед присяжными. Михаил - судья.
Великий князь держал себя как настоящий монарх - он правил теми, кто
сидел в зале.
Один вопрос волновал собравшихся: принимать престол великому князю или
нет.
После многих речей, в которых ораторы призывали великого князя не
принимать престол в нынешней ситуации, Михаил Александрович вдруг пристально
посмотрел на Милюкова и спросил:
- Вы, кажется, хотели что-то сказать?
Милюков заговорил пылко, сбивчиво, голосом охрипшим от десятков речей в
Таврическом, в казармах, на уличных митингах:
- Если вы откажетесь, ваше высочество, будет гибель... Потому что
Россия... Россия потеряет... свою ось... Монарх - это ось... Единственная
ось страны!.. Если вы откажетесь - будет анархия!.. Потому что... не
будет... присяги!.. Это ответ... единственный ответ, который может дать
народ... нам всем... на то, что случилось... без которого... без которого не
будет... государства... России!.. Ничего не будет...
Великий князь жаждал власти, но скрывал свою тягу к ней под спокойной и
благородной внешностью. Он давно знал, что его прочат в конституционные
монархи, насмотрелся на прелести такой монархии в Англии, все обсудил со
своей дорогой Брасовой и теперь был страшно недоволен теми, кто не советовал
ему садиться на престол. Он все еще надеялся, что ему сейчас скажут: "Берите
власть!" И он возьмет ее, возьмет крепко.
Уже с двадцать седьмого февраля, когда Родзянко вызвал его из Гатчины,
где великий князь жил постоянно, будучи фактически отринут Николаем и
Александрой от их тесного кружка и от вершин света, приближенного ко двору,
Михаил Александрович строил планы, как будет управлять, как постепенно
возьмет всю власть в свои руки. Ради этого он оставался в Петрограде,
ежеминутно рискуя головой, жил у своих друзей Путятиных, а не в Зимнем или
Аничковом дворце, куда могла ворваться чернь и физически вывести его из
игры. Ради будущей власти он без конца совещался с Родзянко, со своими
близкими друзьями, советовал Хабалову, как надо бороться с восставшими,
искал поддержки Антанты через Бьюкенена... Его трудно было обвинить в
нерешительности, поскольку он был согласен стать даже военным диктатором.
Ему это предлагалось думцами, но великий князь был достаточно умен и хотел
выяснить сначала наличие верных войск, на которые можно было бы опереться,
но таковых в Петрограде не оказалось. А с присылкой с фронта "твердых"
частей Алексеев не очень торопился. И великий князь это знал.
Сегодня был последний шанс получить скипетр и державу Российской
империи. Формально он уже несколько часов - от 23-х второго марта - был
императором. Его бесило, что пока никто из присутствующих его так не
титулует, обращаясь к нему со своими советами. Но выразить свое недовольство
он не мог - Михаил хорошо знал, что вся его судьба как государя зависит
именно от этих людей.
Великий князь понимал и то, что принятие им короны сейчас могло бы
потребовать от него активных военных действий, предводительства верными
частями, если такие удастся найти, и жестоких карательных мер против рабочих
и солдат, делающих сейчас революцию. И прежде всего следовало бы подавить
пулеметами социалистов. Но где взять столько пулеметов, а главное -
пулеметчиков...
Кое-кто из державших сегодня речь в салоне Путятина говорил и о том,
что следует подождать Учредительного собрания, которое на законных
основаниях, выражая волю народа, вручит ему царские символы - скипетр и
державу. Михаил Александрович опасался конкуренции великого князя Николая
Николаевича, о котором доподлинно знал, что тот тоже вынашивает подобные
планы. Дядя царя снискал в военных кругах популярность в бытность свою
верховным главнокомандующим. Если армия будет за Николая Николаевича, то
Михаилу Александровичу... Нет, если вручат власть сейчас - следует брать ее
немедленно. Очень хотелось короны брату царя.
С милой улыбкой Михаил Александрович повернулся влево, где в просторном
кресле ютился худощавый человек с горящими глазами на бледном лице под
щеточкой темных коротких волос.
Керенский вскочил со своего места.
- Ваше высочество... Мои убеждения - республиканские! Я - против
монархии... Разрешите вам сказать совсем иначе... Павел Николаевич Милюков
ошибается. Приняв престол - вы не спасете России!.. Наоборот... Я знаю
настроение массы!.. Рабочих и солдат!.. Сейчас резкое недовольство
направлено именно против монархии... Именно этот вопрос будет причиной
кровавого развала!.. И это в то время, когда России нужно полное единство...
Перед лицом внешнего врага... начнется гражданская, внутренняя война!.. И
поэтому я обращаюсь к вам, ваше высочество, как русский - к русскому! Умоляю
вас во имя России принести эту жертву!.. С другой стороны... я не вправе
скрыть здесь, каким опасностям вы лично подвергаетесь в случае решения
принять престол... Во всяком случае... я не ручаюсь за жизнь вашего
высочества!..
"Мне твое ручательство и не нужно, фигляр ты этакий, - подумал великий
князь. - Мне нужно сейчас два верных полка, с которыми я войду в столицу и
усмирю все эти бунтующие толпы солдат и рабочих. Но где взять эти два полка?
Ведь петроградский гарнизон разложился полностью".
Добрым взглядом Михаил Александрович оглядел собравшихся. Гучков сделал
просительный жест. "Этот, наверное, тоже будет призывать меня отречься", -
подумал великий князь, но слово Александру Ивановичу дал. Вопреки ожиданиям
Гучков заговорил о том, что для пресечения смуты необходимо принять престол
и начинать наводить в государстве порядок.
"Вот это да! - промелькнуло в мозгу у Михаила. - Я его опасался, а как
разумно он говорит!"
Из присутствующих деятелей оставался один Шульгин. "Этот-то ярый
монархист наверняка поддержит мое восхождение на трон!.." - успокоился
великий князь, но снова ошибся. С первых же слов тот как бы подвел итоги
заседанию:
- Обращаю внимание вашего высочества, что те, кто должен был быть вашей
опорой в случае принятия престола, то есть почти все члены нового
правительства, этой опоры вам не оказали... Можно ли опереться на других?
Если нет, то у меня не хватает мужества советовать вашему высочеству принять
престол...
- Я хочу подумать полчаса. - Михаил Александрович поднялся, высокий,
тонкий, затянутый в гвардейский мундир.
Керенский подскочил к нему:
- Ваше высочество... Мы просим вас... чтобы вы приняли решение наедине
с вашей совестью... не выслушивая кого-либо из нас... или других лиц...
отдельно...
Министр юстиции явно намекал на супругу великого князя, имевшую на него
большое влияние.
Михаил Александрович понял подтекст, улыбнулся беспомощно:
- Графиня Брасова осталась в Гатчине...
Брат царя удалился в кабинет князя. В салоне все вскочили со своих
мест, переместились и разбились на группки. Керенский переходил от одной
группки к другой, словно он был здесь хозяин и это - не совещание лидеров
"общественных" сил, а банальный прием.
Около двенадцати часов дня великий князь вступил в салон и остановился
в центре его. Господа замерли кто где стоял.
- При этих условиях я не могу принять престола, потому что... - Михаил
не договорил и заплакал. Снова Керенский, словно выражая мысли всех
присутствующих, рванулся к нему и затараторил:
- Ваше императорское высочество... Я принадлежу к партии, которая
запрещает мне... соприкосновение с лицами императорской крови... Но я
берусь... и буду это утверждать... перед всеми! Да, перед всеми!.. Что я...
глубоко уважаю... великого князя Михаила Александровича!..
Он стал пожимать руку Михаилу. Тот вырвал свою длинную ладонь,
повернулся и с заплаканными глазами вышел. Господа политики принялись
обсуждать проект отречения. Вошла княгиня Путятина и пригласила всех
завтракать.
Около четырех часов дня собрались в том же салоне, где было много
ковров и мягких кресел. На изящный столик с бронзой положили листок бумаги.
Длинный худой гвардейский офицер с лошадиным лицом устроился на стуле подле
него. Перекрестился, взял стальное перо, подписал... Трехсотлетняя монархия,
начавшаяся Михаилом, формально закончилась также Михаилом, считавшимся
императором семнадцать часов.

...Через полчаса по всему Петрограду на афишные тумбы, на стены домов,
на пустые витрины закрытых лавок расклейщицы стали налеплять белый лист, на
котором самым крупным шрифтом типографий было напечатано:
"Николай отрекся в пользу Михаила, Михаил отрекся в пользу народа"...

60. Петроград, начало марта 1917 года

Кэтти отчаянно звонила Монкевицу, но телефон молчал. Она пыталась
дозвониться ему на службу, но ей сказали, что сегодня его в присутствии не
было. Беспокойство овладело ею. Неужели время потрачено впустую? Это было бы
так несправедливо.
У нее были ключи от квартиры Монкевица. Смутная догадка о том, что
случилось непоправимое, переросла в уверенность. В последние дни он был
таким мрачным и задумчивым.
Кэтти приехала на Большую Конюшенную, где в доходном доме жил генерал.
Торопливо поднялась по лестнице, открыла квартиру и сразу поняла все. Окна
были наглухо зашторены. В квартире царил полумрак. В гостиной на ковре,
пропитанном кровью, лежал мертвый Монкевиц. Она не закричала, не заплакала,
хотя ей было безумно жаль его. За эти месяцы она настолько вжилась в роль
любящей и преданной женщины, что почти поверила в это сама. Возможно, она
полюбила бы его по-настоящему. Но это была игра, поэтому она не допускала
его к своему сердцу.
Она знала, что не должна оставлять следов. Белый конверт привлек ее
внимание, она обошла ковер, дотянулась до стола и взяла его. Бросила в
сумочку. Окинув взглядом комнату и посмотрев последний раз на покойного, она
вытерла ручку двери платком, дабы не оставить никаких следов, и быстро
выбежала на улицу. Слава богу, прислуга у Монкевица была приходящая, и она
еще не побывала в квартире.
Кэтти шла, не разбирая дороги. Но, увидев свободную пролетку,
остановила ее и скоро была дома. Тут она дала волю слезам. Еще не читая
письма, она знала его содержание. Это она заманила его в ловушку, как
заманивала раньше и других, это она повинна в его смерти.
Она проклинала свою работу, которой когда-то так гордилась и
восхищалась. А теперь с уходом из жизни Николая что-то оборвалось внутри.
Такого сильного, нежного чувства со стороны мужчины к себе она не испытывала
никогда. Она обокрала самое себя. Ей нет оправдания.
Открыв сумочку, она вынула письмо, и слезы снова полились из глаз.
Письмо было адресовано ей. Значит, в последние минуты жизни он думал только
о ней. "Кэтти, родная, - писал Монкевиц. - Ты самый дорогой мне человек на
свете. Я ухожу из жизни с мыслью о тебе и о ребенке, который скоро появится
на свет. Я виноват перед вами обоими. Но дальше я так жить не могу. Я не
смогу стать предателем Родины и чувствовать себя после этого честным и
порядочным человеком.
Берегись Нокса. Он не тот, за кого себя выдает.
Николай".

Прочитав письмо, Кэтти положила его в конверт, вытерла мокрое от слез
лицо и стала думать, что ей сказать Ноксу.
Через два часа она стояла перед шефом в его апартаментах гостиницы
"Европейская". Она обрела прежнюю уверенность и спокойствие. Ее голос звучал
четко:
- Наш друг Монкевиц застрелился, мистер Нокс. Я сделала все, что могла.
Но у русских - странная психология. Если им приходится выбирать между личным
счастьем, крупным счетом в банке и родиной, то они почему-то выбирают
последнее. Даже в дни такого переворота, как сейчас. Так случилось и с
бедным Монкевицем.
- Не огорчайся, Кэтти, - с легкой досадой пощипал свой ус Нокс. -
Благодаря твоей работе мы вышли теперь на нужного нам человека и будем
разрабатывать его. Не оставил ли Монкевиц посмертного письма или записки?
Кэтти молча подала Ноксу. Ей не хотелось этого делать. Любовь Монкевица
была чем-то настоящим в ее жизни. Прочитав письмо, Нокс бросил его на стол и
облегченно вздохнул:
- Слава богу, что ты пришла туда первая. Теперь все нити оборваны, и
никто не узнает, что он был связан снами. Ты заслуживаешь отдыха, дорогая.
Да тебе и небезопасно здесь оставаться. Поезжай в Лондон или в Париж и
немного повеселись. В дальнейшем мы свяжемся с тобой. - Нокс открыл ящик
стола, вынул пачку банкнотов и протянул ее Кэтти.

61. Северный фронт, начало марта 1917 года

Дивизия, в которой служил поручик Федор Шишкин, после неудачного
наступления у мызы Олай в конце декабря больше не воевала. Она стояла в
резерве, потом ее перебрасывали на грузовых автомобилях в помощь 6-му
корпусу у озера Бабит. Теперь она снова оказалась на том же самом месте, где
готовилась к наступлению. Даже блиндаж командира батальона был занят, по
случайному совпадению, самим подполковником Румянцевым. Единственное, что
прибавилось за это время в нынешнем расположении дивизии, - просторный и
сухой блиндаж, который офицеры тут же превратили в офицерское собрание.
Место стоянки оказалось теперь уютным и спокойным. Немцы находились
далеко. Большой лес, на краю которого стоял батальон Румянцева, был густо
заселен различными частями. Здесь находился и первый полк, в памятную ночь
отказавшийся идти в наступление. Офицеры разузнали, что тогда полтора
десятка зачинщиков смуты были расстреляны, человек тридцать получили
каторгу, а остальные должны были искупать свою вину самым тяжелым трудом,
строя окопы и блиндажи, прокладывая дороги и делая всю остальную черную
работу. Первый полк больше не посылали на позиции, в боевое дежурство.
Другим полкам из-за этого приходилось дежурить чаще. Но немцы не проявляли
особой активности. Ходили слухи, что некоторую часть своих войск они,
воспользовавшись затишьем, переправили на Западный фронт.
Из Петрограда доходили все более тревожные вести. Говорили о
забастовках, о мятежном настроении.
Шишкин заметил, что и с солдатами стало что-то твориться. Вот и
сегодня, подав ему завтрак, денщик Прохор завел странный разговор:
- А я так скажу, - бубнил Прохор как будто себе под нос, но так, чтобы
его слова были слышны и поручику, - воевать нам никак невозможно...
- Ты что там гундосишь? - спросил его Шишкин.
- Так вот я говорю: воевать нам теперь невозможно, - ответил Прохор
быстро, как будто только и ждал этого вопроса. - Потому как выдохся народ.
Федор изумился его смелости и решил объяснить денщику истинное
положение вещей:
- Разве мы одни можем кончить войну? Ведь мы же связаны с союзниками...
Нас во всех краях предателями назовут, изменниками своему слову...
- Ежели союзникам есть свой антирес, пущай они с германцем сами и
воюют, - стоял на своем Прохор. - А нам антиресу никакого нету... А правда
сказывали надысь, что Гришку-то Распутина князья-дворяне за то убили, что он
супротив войны был и государя-ампиратора сильно жалал с ерманским царем
помирить?
Федор изумился столь лестной для бывшего конокрада интерпретации его
политических достоинств и как мог постарался рассеять ореол Распутина как
народного заступника. Но все это было очень неожиданно. Какие-то события
явно назревали и носились в воздухе.
Отзанимавшись со своей ротой - он был за командира, выбывшего в
последнем наступлении, Федор отправился обедать в блиндаж офицерского
собрания. Он ожидал здесь увидеть, как всегда, пульку, но застал господ
офицеров в крайнем возбуждении и без карт. Они оставили недоеденными свои
порции супа и столпились вокруг только что прибывшего из Петрограда из
недельного отпуска прапорщика Козлова. Толстый и обрюзгший не по возрасту от
злоупотребления крепкими напитками, прапорщик гостил у своего брата, члена
то ли партии эсэров, то ли эсдеков. "Худышка Глеб", как его в шутку
прозвали, с упоением рассказывал о том, что он видел и слышал в Петрограде
на прошлой неделе. Он сыпал словами "эсер", "эсдек", "кадет", "трудовик",
"октябрист" и другими мало известными в офицерских собраниях терминами.
Господа офицеры во все уши слушали рассказы прапорщика, хотя и не совсем
понимали новые словечки, которые вдруг стали теперь прибавляться к
устоявшимся понятиям: Временный комитет Государственной думы, старое
крамольное название 1905 года - Совет - стало почти правительственным: Совет
рабочих и солдатских депутатов фигурировал в рассказах Козлова наравне с
Думой, государем императором и начальником Особого военного округа
Хабаловым. Причем оказалось, что Хабалов не смог собрать даже прочной
военной силы численностью до батальона из ста с лишним тысяч солдат
петроградского гарнизона. Все это путалось в головах подполковника,
капитанов, поручиков, а Козлов все говорил, говорил. Никто ни в чем не
разобрался, тем более что не поступало никаких еще официальных известий и
приказов. На всякий случай самые неустойчивые из господ офицеров предпочли в
этот вечер хорошенько надраться.
Несколько дней продолжалась полнейшая неизвестность. Высшее начальство
молчало, газет и писем не поступало, но солдатский телеграф принес, видимо,
какие-то известия. Нижние чины были возбуждены, смотрели на офицеров угрюмо,
прыти в исполнении приказаний не проявляли. Потом телефонные провода
принесли потрясающую весть, переданную станцией Ставки из Могилева в войска:
государь император отрекся в пользу сына, регентом назначен великий князь
Михаил Александрович.
Кое-кто из офицеров решил объяснить это своим солдатам, но, оказалось,
те уже знали о принудительном отречении Николая Второго. Только решили
присягать Алексею, как наутро появилось извещение, что отречение состоялось
в пользу Михаила. "Слава богу, не присягали зря!" - решил подполковник
Румянцев. Он приказал назавтра построить с утра батальон для присяги новому
императору.
Офицерам кандидатура Михаила была довольно симпатична. Все знали, что
он был в опале у своего брата из-за истеричной царицы и своевольно женился
на красивой женщине, пожертвовав карьерой. Слышали также, что когда он был
командиром гусарского полка, то держал себя с офицерами просто, нос не
задирал. В попойках был силен. "Это у него наследственные качества
Романовых", - утверждали остряки в офицерских собраниях.
С утра солдат построили в каре на большой поляне, полковой священник
надел парадную ризу и приготовил Библию, но в последний момент церемонию
отменили. Пришло новейшее сообщение: "Великий князь отрекся в пользу народа,
предоставив Учредительному собранию решить вопрос о новой форме правления в
России". Никто не понял, что это такое - Учредительное собрание. Но весть о
том, что самодержавная власть пала, проникла в сознание каждого.
Утром четвертого марта полковому адъютанту Глумакову пришло
распоряжение из штаба 12-й армии выслать на следующий день выбранных от
полка трех делегатов на парад в Риге по случаю свержения самодержавия.
Следовало избрать одного офицера и двух солдат.
Объявили ротным, те по команде спустили приказание вниз, солдатам дали
полчаса на размышление, а господа офицеры в это время собрались у штаба.
Неожиданно для Федора Шишкина его выбрали делегатом от офицеров.
Солдат снова построили на большой поляне, и полковник сказал сухую и
казенную речь о происшедшей революции и о свержении "государя-батюшки".
Сожалеющих по этому случаю не оказалось. Полк дружно грянул "ура!". На
удивление офицерам, которые ожидали своего рода базара во время выборов
солдатских представителей, быстро и организованно по ротам выдвинули
кандидатуры одних и тех же людей: стрелка Косорукова из роты Шишкина и
пулеметчика, младшего унтер-офицера Поскребышева - от 6-й роты.
На следующее утро поезд, посланный из Риги, собирал делегатов частей,
стоящих близ железной дороги.
Большой и красивый город был весь расцвечен красными флагами, по чистым
и богатым улицам переливалась оживленная толпа, в которой серые солдатские
шинели составляли значительную часть. Настроение рижан и солдат мгновенно
передалось и вновь прибывшим. Шишкин летел по широкому бульвару, словно на
крыльях, за ним еле поспевали высокий и худой Косоруков и маленький,
кругленький Поскребышев. Шишкину хотелось поскорее прийти в центр города, к
собору, где был назначен сбор представителей от частей и где, как он
полагал, состоятся главные торжества.
По дороге какие-то молодые люди с глазами, полными восторга и света,
прикололи им красные ленточки на лацканы шинелей, а офицеру даже надели
большой красный бант на рукав.
Воспользовавшись приятной остановкой, Косоруков обратился к Шишкину.
- А наши окопники, ваше благородие, сидят как мыши в норе и ничего
етого не знают! Как бы им хоть кусочек светлой радости донесть!
- Вот вернемся, и донесешь, Михаил! - ответил ему Шишкин.
- Да-а! - протянул снова Косоруков. - А у нас в роте вот так - душой,
как здесь, чтобы под пение гимнов таких, - и не поняли еще революцию!..
Федор, слушая заботу солдата, подумал, что не случайно Михаила
выдвинули в делегаты. Видно, стрелок был добрым и отзывчивым человеком,
болевшим чужой болью, как своей. Что он был храбр и находчив - в этом
поручик убедился еще во время неудачного наступления, но теперь революция
открывала новые человеческие черты его характера.
На плацу возле православного собора собирались представители частей.
Еще шел молебен, и солдаты комендантской роты оцепили место на паперти, куда
должен был выйти главнокомандующий 12-й армией генерал Радко-Дмитриев.
Из раскрытых дверей собора доносился стройный хор певчих, в его темной
глубине искрами сверкали сотни огоньков свечей. Наконец по красной ковровой
дорожке из собора вышел генерал Радко-Дмитриев. Его окружали офицеры штаба и
масса гражданских лиц с красными бантами на рукавах, красными лентами на
шинелях и фуражках.
- Смирно! - прозвучала команда генерала, командующего парадом.
Главнокомандующий приветствовал выстроившихся для парада и поздравил со
свершившейся революцией. Радко-Дмитриев говорил новые, смелые, но все-таки
отдававшие казенным патриотизмом слова. Они не доходили до души Федора.
Поручик видел, что и его солдаты тоже чуть поблекли; утратив накал,
озарявший их еще несколько минут тому назад.
Среди стоявших на нижних ступенях высокой паперти сновали какие-то
офицеры и бойкие солдаты. Одни сообщали офицерам, что сейчас же после парада
следует отправиться в Русский театр, где генерал сообщит информацию о
революции и состоятся выборы исполнительного комитета от офицерского корпуса
армии, другие указывали солдатам их место сбора - Большой театр, где
предстояло выбрать солдатский исполком и выслушать сообщение о событиях в
Петрограде.
В небольшом уютном зале Русского театра офицерская масса
сгруппировалась сразу по дивизиям и корпусам. Старые офицеры в
штаб-офицерских чинах выглядели явно тревожно и неприкаянно. Они молчали,
держались замкнуто и отчужденно. Зато молодые офицеры - прапорщики,
подпоручики, поручики, как и Федор, чувствовали себя значительно свободнее.
Многие из них были выходцами из студенческой среды, попробовавшими уже
"политики" в университетах и высшей школе.
Старшие офицеры и генералы во главе с Радко-Дмитриевым расселись на
сцене. Среди них - небольшая группа политически активных офицеров,
принадлежавших, главным образом, к эсерам и эсдекам. Первые ряды заняли
полковники и подполковники, остальные перемешались.
Собрание открыл командующий. Он коротко объяснил, зачем здесь собраны
делегаты от офицеров, и заявил, что офицерство должно сегодня наметить линию
своего поведения среди тех событий, которые потрясают империю.
Радко-Дмитриев призвал объединиться вокруг российского флага, коль скоро
государь-император сложил с себя полномочия, а Михаил Александрович не
захотел принять трон. Он звал сплотиться с солдатами, умело руководить ими,
чтобы смута не разрушила армию и не привела к поражению. Он говорил, что
солдат надо удерживать от занятия политикой. Но никаких конкретных решений
он не предложил.
Один из офицеров, сидевших в президиуме, вышел вперед и ловко, словно
всю жизнь только этим и занимался, провел выборы председателя собрания и
секретаря. Собрание сразу получило организационные рамки и потекло как по
накатанному пути. Сначала выступали старшие офицеры. Молодой,
тридцативосьмилетний генерал Свечин, бывший профессор военной академии и
военный историк, пользующийся большим авторитетом у офицерства, как один из
"младотурков", взял слово первым.
- Царская власть пала, и долг патриота исполнять приказания тех, кто
поставлен на власть революцией, - Временного правительства, - заявил
Александр Андреевич. Он предлагал выполнять свой офицерский долг.
Спокойствие и выдержка, поддержка военного министра Гучкова, с которым
Свечин был хорошо знаком, укрепление авторитета Временного правительства -
таковы были многословные, красивые пассажи умного генерала. Другие
выступающие лишь развивали мысли, высказанные Свечиным. Молодежь сидела
притихшая и недоумевающая. Казалось, что не было никакой революции, никакого
краха монархии, лишь тихо и гладко власть переменила место обитания: из
Царского Села переместилась в Таврический дворец.
Наконец старшие офицеры выговорились. Немедленно трибуна была захвачена
прапорщиками и иже с ними. Представители эсдеков меньшевистского направления
и эсеров обрушили на зал, блистающий золотыми погонами, революционные
лозунги и призывы. Гладкие речи полковников-кадетов сразу же были смазаны
пылкими филиппиками прапорщиков, поручиков и даже капитанов
социал-демократов, социалистов-революционеров...
Федора коробило, когда консервативно настроенные старшие офицеры,
занимавшие передние ряды, неодобрительным шиканьем встречали речи эсдеков,
зовущие к справедливым отношениям с солдатами, к тесному сотрудничеству с
Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов. Он не выдержал и
попросил слова.
Его речь была горяча и сбивчива.
- Рады ли мы революции - мы, офицеры, прошедшие всю войну? - вопрошал
он своих коллег. - Чем помогал нам вести войну старый строй? Вспомните, у
солдат не было винтовок и патронов, мы шли в наступление без поддержки
артиллерии, потому что не было пушек и снарядов... Плохое довольствие, почти
голод на позициях... Отсутствие обмундирования... Голыми руками мы должны
были рвать колючую проволоку немцев, за которой нас встречал вооруженный до
зубов противник... А сколько офицеров погибло из-за того, что куропаткинцы
посылали роты вперед, не зная куда и зачем?
Федор видел, как менялась реакция господ, сидевших в первых рядах. Они
стали внимательно слушать.
- Династия Романовых не помогала нам защищать родину от нападения на
нее германцев и австрийцев. Мы не плачем, когда царь и его брат отреклись от
престола в пользу народа. Демократическая республика спасет Россию, мы
приветствуем революцию!
Зал дружно зааплодировал. Федор продолжал высказывать то, что наболело,
то, что поднялось теперь в душе, когда он увидел в Риге красные знамена,
счастливые лица людей.
- Офицерство никогда не было чужим своему отечеству, - звенел его
голос. - Вспомните декабристов! Их дух никогда не умирал в офицерском
корпусе, он только дремал, пока великие события не всколыхнули его снова.
Если мы позволим этому духу спать дальше, мы, офицеры, окажемся в обозе
истории нашего Отечества. Разрыв отношений между офицерами и солдатами
взорвет нашу славную армию изнутри, события выйдут из-под контроля, и Россия
будет побеждена нашим более организованным противником. Мы должны самым
тесным образом работать вместе с солдатами, не игнорировать Советы, как
здесь кто-то уже призывал... Тем более, что в столице Временное
правительство и Совет рабочих и солдатских депутатов в тесном контакте
работают...
Федор еще не знал, что Временное правительство во главе с князем
Львовым вовсе не по своей воле имеет контакты с Петроградским Советом,
возглавляемым меньшевиками, что оно бессильно решать любые вопросы без
санкции Совета, что соглашатели, составляющие большинство Совета, не желают
пользоваться властью, врученной им рабочими и солдатами. Идеалистические
представления о классовом мире между буржуазией и рабочими, между помещиками
и крестьянами еще царили в представлении Шишкина, упоенного революцией
вообще, революцией для всех - бедных и богатых. Его политическое развитие
только начиналось, и поручик искренно призывал кадровое офицерство
сотрудничать с солдатами в построении новой России.
Он сошел с трибуны под бурные рукоплескания. Ему аплодировали даже
первые ряды, тронутые его романтической и горячей речью, разрешившей все
проблемы. Началось выдвижение кандидатур в исполнительный комитет Союза
офицеров. Затем - голосование. Федор с изумлением узнал, что он единогласно
избран в члены комитета офицеров. Одновременно туда прошли начальник
латышского полка полковник Вацетис, капитан Егоров, полковники Чемоданов и
Родзянко. Последний был дальним родственником председателя Думы Родзянко,
чем очень гордился. На рижском направлении он командовал кавалерийским
полком.
На коротком заседании исполкома его членам было предложено отправиться
в свои части и рассказать офицерам о собрании, об исполкоме,
проинформировать о событиях в столице.
Пообедав в Дворянском собрании на Большой Якобштрассе, Федор отправился
на вокзал пешком через Старый город. Он шел окрыленный с первого свободного
собрания офицеров, где звенели колоколами революции речи, где впервые он
услышал от одного из штатских обращение "гражданин офицер". И весеннее
голубое небо сияло над Ригой, теплый влажный воздух делал снег на бульварах
рыхлым и ноздреватым. Слова "гражданин", "революция" вели в душе у Федора
нескончаемую торжественную мелодию...
На вокзале уже стоял под парами поезд, готовый доставить делегатов
назад, в их болота и леса, в скользкие, грязные окопы, сырые землянки и
блиндажи, в обыденность полкового офицерского собрания.
Поскребышев и Косоруков стояли у хвостового вагона и явно дожидались
своего поручика. Всем троим удалось занять отдельное купе. Поезд еще стоял у
платформы, а переполненные впечатлениями Косоруков и Поскребышев принялись
делиться ими с поручиком.
- Ваше благородие! - восторженно вспоминал Поскребышев солдатское
собрание в Большом театре. - И какой же порядок был в зале! Чуть шум или
разговор какой - сразу председатель волшебное слово молвил: "Тише,
товарищи!" - и сразу мертвая тишина. Откуда только это слово такое доброе
произошло: "товарищи!"? Чтоб нашего брата не командой "смирно" усмирить, а
таким словом "товарищи"!..
Он был весь под впечатлением от выступления какого-то "епутата",
который очень душевные слова говорил, но Поскребышев не разобрался и слова
эти забыл.
Зато Косоруков ухватил суть дела.
- Он говорил, брат, что теперь соберем огромное, то есть Учредительное,
собрание от всего народа да заместо царя сами и будем управлять, законы там
разные писать будем...
- Какие-такие ты законы напишешь, малограмотный! - дразнил его
Поскребышев. - Ты письмо-то на родину отписать не можешь до конца, все с
унтером советуешься...
- А что, - отбивался Косоруков, - сегодня небось мы сами решали, а
господ-то всего два и было да два офицера...
Но, видимо, он вспомнил и что-то неприятное. Его лицо посуровело,
морщины строгости легли от крыльев крупного носа вниз, к квадратному
подбородку.
- Только зачем господа тому артиллеристу говорить не дали? - словно
раздумывал он вслух.
- Это который, с бородой, что ли? - удивился и Поскребышев.
- Ему...
- А он все против войны порывался... Наверное, оттого и не дали.
- Плохо, что не дали, - убежденно сказал Косоруков. - Он правильно
говорил: зачем воюем, чего нам надо - землицы барин не прибавит, и фабрикант
не приласкает. Он большевик назывался. Потому и против войны говорит.
- Нет, брат, шалишь... - встрепенулся Поскребышев. - Мы только теперя
немцам и покажем... При свободе-то и повоюем... А то небось немцам грешно
уступать...
- Вот ты и воюй, а я не жалаю кровь неизвестно за что проливать!
Жалованья мне после войны не прибавят, а тебе землицы не дадут, хоть ты все
Царьграды господам генералам завоюй! Не жалаю, долой войну, как большевик
говорил!
- А я буду сознательно! - вкусно проговорил новое, видно, для него
слово Поскребышев.
Поезд тронулся. Федор не вмешивался в разговор двух солдат. Он вспомнил
историю с первым полком, отказавшимся идти в наступление. Теперь-то,
наверное, зачинщиков амнистируют в связи с революцией - ведь она открывает
двери тюрем, особенно политических. Сейчас перед Шишкиным сидели два
солдата, неизвестно за какие качества выбранные всем полком в делегаты. У
одного из них революция явно вызвала пробуждение политического сознания, а
другой только упивался ее внешней формой.
Федор задумался над тем, какой же путь избрать ему самому. Как офицер,
Федор все еще хотел воевать, получать отличия, чины, военные оклады и прочие
блага. Но революция разбудила в нем гражданина, частицу той великой
общности, которая является народом. Шишкин и его спутники прибыли в
расположение полка поздно вечером. Их ждали с нетерпением. Как только они
объявились, командир полка пригласил Федора в офицерское собрание, Косоруков
и Поскребышев отправились в роты.
Слушали Федора Шишкина не проронив ни слова, а когда он закончил свой
рассказ, разгорелся спор. Штабс-капитан Курицын, командир второй роты,
старый служака, никогда не выходящий из пункта устава человек, объявил, что
ему с солдатами не по пути и что он не желает признавать никаких комитетов,
коль скоро на это нет приказа от начальства. Капитан Орлов сказал, что
наконец-то можно послать подальше начальство, которое ни хрена не
соображает, и делать все по разуму и логике.
Подполковник Румянцев предложил направить кого-либо из офицеров
батальона с поручением в Петроград, благо он был не так далеко от Риги,
чтобы там на месте разузнать, что происходит на самом деле.
- Уже сомневаться в начальстве изволите, Александр Александрович?! -
ехидно подбросил ему вопрос полковой адъютант Глумаков, но тут же добавил: -
И действительно, во всех этих партиях и комитетах сам черт ногу сломит... А
из штаба такие депеши шлют, что одна опровергает другую...
- Надо послать поручика Шишкина... Он уже почти разобрался... -
предложил Румянцев. На том и порешили. Не стали больше обсуждать события, а
избрали полковой комитет офицеров во главе с Румянцевым как наиболее
независимо мыслящим.

62. Минск, начало марта 1917 года

Алексей Алексеевич Соколов, помощник генерал-квартирмейстера Западного
фронта, вернулся в Минск утром 1 марта из Могилева.
Ранним утром Соколов на извозчике, не вызывая штабного мотора, добрался
от вокзала к зданию гимназии в центре Минска, где размещался штаб Западного
фронта. Штабные занятия еще не начинались. Алексей запер в сейф свой
портфель с бумагами и отправился в отель "Бристоль". Оставив саквояж в
номере, давно резервированном для него, Соколов переоделся в повседневную
форму, освежился у парикмахера и отправился завтракать в офицерское
собрание. Оно помещалось на соседней со штабом улице, и было приятно
пройтись по легкому морозцу ясного дня.
В большом зале собрания все были уже в сборе, кроме самого Эверта.
Соколов занял свое постоянное место за столом поблизости от кресла
главнокомандующего.
Появился Эверт. Высокий, поджарый, с бородкой клинышком, он
благосклонно поклонился офицерам, вставшим при его появлении, обошел
несколько столиков, за которыми сидели генералы. С каждым поздоровался за
руку. Руку Соколова он дольше обычного задержал в своей и особенно мило
улыбнулся.
- После завтрака расскажите мне, что происходит на Ставке, - вполголоса
сказал он Соколову.
Затем Эверт занял свое место и дал знак протоиерею фронта, чтобы тот
благословил трапезу. Сам Эверт демонстративно крестился дольше и истовей
всех, полагая, очевидно, что это придаст русскость его немецкой фамилии.
По окончании завтрака главнокомандующий пригласил Соколова в свой
автомобиль и с интересом принялся расспрашивать Алексея уже в машине, не
стесняясь присутствия шофера.
Соколов поведал главнокомандующему про три последних дня в Могилеве, о
телеграммах, полученных Алексеевым из Петрограда и ставших известными
генералам Лукомскому, Клембовскому, Кондзеревскому. Эверт, оказывается, уже
знал об отъезде Николая Иудовича с карательными целями на Петроград, обещал
выслать ему два надежных полка дней через десять на подмогу и ждал теперь,
как повернутся дела в столице. Соколов не стал делиться своими размышлениями
по поводу роли Михаила Васильевича Алексеева во всех этих делах вокруг
приезда и отъезда государя на этот раз в Ставку и из нее. Он лишь живописал,
как в Могилеве постепенно падала власть "золотой орды" - так называли
штабные свитских, - как выразительно бранился адмирал Нилов и беспомощно
суетился Воейков. В его тоне Эверт уловил горячее осуждение близких к царю
придворных, и, как человек осторожный, не вполне присоединился к нему,
резервировав свою позицию. Но он все-таки дал почитать помощнику
генерал-квартирмейстера совершенно секретные телеграммы, которыми
обменивались в эти часы военные и думские деятели.
Здесь, в Минске, еще никто не знал о тех великих событиях, которые
происходили в Петрограде. По-прежнему в штабе сновали офицеры, гора
неразобранных дел, требующих его решения, скопилась за месяц в сейфах у
подчиненных Соколова. Он углубился в работу, но его все время глодала
смутная тревога, рожденная разговором с Эвертом, что Николай Иудович Иванов
развернет свои карательные способности, столь жестоко проявившиеся во время
усмирения им восстания в Кронштадте в 1906 году. Тем более что батальон,
сформированный из георгиевских кавалеров, был крепкой ударной силой. Алексей
горячо сочувствовал рабочим и солдатам, но больше всего беспокоился о Насте.
Он был уверен, что в эти бурные дни Анастасия будет вместе с народом, с
большевиками на баррикадах.
Заработавшись до того, что заныла контуженая спина, Соколов вызвал
своего ординарца с лошадьми и отправился на разминку верхом. Он отсутствовал
около часа. Когда же вернулся в здание гимназии, где располагался штаб
фронта, то поразился внезапной перемене. Если еще утром по коридорам
спокойно ходили господа офицеры, становились навытяжку перед ними полевые
жандармы, то теперь в лицах и постоянных обитателей штаба, и посетителей его
- у всех горело в глазах и лицах беспокойство, у одних мрачное, у других
радостное.
Алексей Алексеевич прошел в кабинет своего непосредственного начальника
и застал его читающим шифровки из Ставки и Петрограда.
Генерал-квартирмейстер Павел Павлович Лебедев растерянно встал со стула,
протер замшевой тряпочкой пенсне, вновь водрузил его на нос и протянул
листки Алексею:
- Сопротивление всех верных правительству войск в столице сломлено.
Гарнизон на стороне бунтовщиков... Иванов со своей карательной экспедицией
еще не прибыл в Царское Село, где должен был быть утром и начать наводить
порядок... А главное - Дума, то есть Родзянко, требует ответственного
министерства...
- А где государь? - спросил вдруг Соколов. - Он-то добрался до Царского
Села? Ведь Николай Иудович должен был именно ему расчистить путь...
- Его величество, как явствует из сообщений, направляется с
Николаевской железной дороги на Дно и Псков, - по привычке указал кривым
ногтем генерал движение поезда по карте, расстеленной на столе.
Соколов прочитал телеграммы, вернул их Лебедеву.
- А, собственно, что здесь нового? - удивился он. - Все эти дни Дума
требует от царя ответственного министерства... Разве что петроградский
гарнизон встал на сторону революции...
- Что вы, батенька, какие грозные слова и как спокойно их произносите,
- замахал руками Лебедев. - Это ведь пока не революция, а бунт... Вот
государь приедет в Царское Село, подойдут полки с Северного фронта и
раздавят мятежников... Неорганизованная толпа бессильна против
организованного войска...
- А вам не кажется странным, что Иванов так медленно едет? - спросил, в
свою очередь, Соколов. - Может быть, его просто не пускают к Петрограду?..
- Почему государь не вернулся в Могилев, а повернул через Бологое к
Дну? - размышлял, не обратив внимания на слова Алексея, Лебедев. - Ведь
самое правильное было остаться среди верных ему генералов и офицеров в
Ставке!..
"Верных ли?" - подумал Соколов, но вслух задавать свой вопрос не стал,
поскольку у него уже брезжил иной ответ, чем тот, которого хотел Лебедев.
Видя искреннюю, недоуменную реакцию генерала, дворянина, на непонятные для
него события, Соколов понял, что Лебедев честный и порядочный человек, не
замешанный в том широко разветвленном заговоре, который наверняка пустил
корни и в минском штабе.
"И вот ведь испугался слова "революция", но не осудил меня Павел
Павлович. А некоторые господа генералы косятся за непочтительные
высказывания о куропаткинцах и их покровителях в высоких сферах... У Пал
Палыча, наверное, у самого сомнения в душе бродят..." - думал Алексей.
Отложив в сторону бумаги из Петрограда, словно будничные телеграммы, он
перевел разговор на служебные дела.
Когда штабные занятия закончились, Алексей остался разбирать документы,
накопившиеся за время его отсутствия, приказы главнокомандующего и депеши из
Ставки. Засиделся он допоздна, но всей работы не переделал и решил прийти
рано поутру, чтобы закончить самые срочные дела.
В шесть он был уже на ногах, в семь вместе с истопниками он входил в
простывшее за ночь здание. В восемь дежурный офицер-юзист, разыскивая
кого-либо из начальства, вручил Соколову копии телеграмм с текстом ночного
разговора Рузского и Родзянки, телеграмму Рузского Алексееву, запрос Михаила
Васильевича всем главнокомандующим о целесообразности отречения Николая от
престола и первый ответ - генерала Сахарова с румынского фронта.
Соколов быстро пробежал глазами тексты, разосланные Алексеевым для
сведения, его обращение к главнокомандующим...
"Михаил Васильевич так составил свою телеграмму главнокомандующим, что
попробуй они не согласиться с необходимостью отречения... - подумал Соколов.
- Ну а ты сам, - спросил он себя, - как ты смотришь на это событие?..
Печалит ли тебя падение трехсотлетней династии, отречение человека с
холодными голубыми глазами, которого ты видел лицом к лицу дважды и который
декорировал тебя орденами и генеральскими погонами за беспорочную службу и
опасные дела? Ведь чисто по-человечески он лично тебе не сделал ничего
плохого... Может быть, радоваться его свержению было бы для тебя
неблагодарностью, неблагородством?.."
Алексей отогнал от себя эти мысли, видя, как нетерпеливо ждет юзист его
распоряжения.
- Немедленно переслать все это его высокопревосходительству
генерал-адъютанту Эверту, - скомандовал он. - Вызвать дежурный мотор, дать
посыльному охрану... Документы чрезвычайной важности...
Не успел посыльный умчаться, как коридоры бывшей гимназии наполнились
гулом голосов. Словно по беспроволочной системе связи штабные офицеры узнали
о событиях. Никто не мог работать, то и дело летучие группки собирались в
широких коридорах, ловя крупицы новой информации. Высокое начальство
заперлось в своих кабинетах. Чтобы избавиться от любопытствующих, Соколов
также запер дверь своего кабинета.
До двух часов дня, пока не пришло известие о решении государя отречься,
Соколов переговаривался с внешним миром только по телефону. В два все стало
ясно. Самодержавие в России пало. Но стояли еще вопросы: останется ли
империя конституционной монархией, и кто воссядет на ее трон?
Неизвестность разделила офицерское собрание на два лагеря, один из
которых нервно выступал за Михаила Александровича, другой умилялся
несчастным больным ребенком - цесаревичем.
Соколов молчал. Он решил для себя, что его стране не нужен никакой
монарх. Республика - вот к чему лежало сердце. Свободная республика
счастливых людей - такова мечта его Насти, такова его собственная...
Еще через сутки он узнал, что "Николай отрекся в пользу Михаила, Михаил
отрекся в пользу народа!". Тихое счастье переполнило душу молодого генерала.
"Теперь мое Отечество воспрянет! Проснутся таланты народа, столь долго
терпевшего мрак и унижение, нищету, безграмотность, болезни и голод. Великая
революция потрясет до основания и армию. Она вытряхнет из нее все гнилое,
темное, карьеристское и жестокое... Она объединит наконец в одну семью
солдат и тех офицеров, кто будет сочувствовать народу, защищать его от
врагов и недругов..."
"Что есть долг - служба ли одному человеку, бывшему в глазах многих
людей полубогом, или служение народу, давшему тебе жизнь и имя, вскормившему
тебя молоком матери и поставившего тебя на ноги рукою отца? Глядящего в твою
душу миллионами пар глаз и поддерживающего тебя в этом мире своей доброй
рукой?!
Что есть честь?! Только ли благородство души и чистая совесть?! Честен
ли ты прежде всего с собой? Способен ли ты отличить Зло от Добра, Тщеславие
от Гордости, Зависть от Благородства? Ибо честь - это прежде всего ясная и
чистая совесть, незапятнанная ложью, злом, завистью... Честь - это когда не
предал другого человека даже в малом!.. Не порадовал врага своей
слабостью!..
Революция открывает новый мир, - думал Алексей. - Каким он будет? Готов
ли я войти в этот мир, оставив свои грехи и недостатки у его порога? Каким я
должен быть, чтобы оказаться его достойным?! Ведь тысячи людей отдали свою
жизнь только за то, чтобы мы смогли увидеть добрую зарю на горизонте этого
мира. Ее сияние бросает и на нас, стоящих у входа в новый мир, свои лучи, в
которых яснее становится, кто ты есть, человек!.."
Соколов понимал, что будет еще много борьбы и крови прольется много,
чтобы революция победила... Ее еще надо будет защищать от тех, для кого нет
ничего святого, кто весь в Тщеславии и Зле...
И в мыслях и в делах он ставил себя на сторону Революции, на сторону
народа. Он давно шел к этому решению. Теперь, твердо приняв его, он все же
почувствовал облегчение. Революция началась - Честь и Долг повелевали
служить ей.

63. Цюрих - Засниц, март - апрель 1917 года

Владимир Ильич и Надежда Константиновна только что закончили скромное
второе блюдо своего обеда - овсяную кашу, и Надежда Константиновна убирала
посуду, когда в их комнату буквально ворвался Бронский.
- Вы ничего не знаете?! В России революция!
Торопясь и захлебываясь от восторга, товарищ по эмиграции рассказал,
что было напечатано в экстренных листовках газет, а затем так же
стремительно исчез, помчавшись сообщать новость другим.
Владимир Ильич собирался, как всегда после обеда, снова идти работать в
библиотеку, но взволновался чрезвычайно. Почти бегом отправились они с
Надеждой Константиновной на набережную Цюрихского озера, туда, где на
Променаде все цюрихские газеты вывешивали на стендах свои выпуски тотчас по
их выходе из типографии. Сюда уже успела собраться толпа русских эмигрантов.
Все читали и перечитывали по многу раз телеграммы, ждали, когда служащие
принесут самые последние выпуски...
Эту ночь Ильич провел без сна. Его мысль усиленно работала, он был
счастлив и горд, что его предвидение свершилось так скоро. С первых минут,
когда Ильич узнал о революции, неудержимо стал он рваться домой, туда, где
совершались исторические события.
Но на пути в Россию было много преград. Самый естественный способ
миновать военные фронты вел через Францию, Англию и Скандинавию - в
Петроград. Но сразу же стало известно, что воспользоваться этой дорогой
могут лишь эмигранты-оборонцы, типа Плеханова.
Эмигрантам-интернационалистам, и среди них первому - Ленину угрожало
интернирование, то есть заключение в концентрационный лагерь британским
правительством. Англия открыто объявила, что не пропустит социал-демократов,
выступающих с пораженческой пропагандой. Оставался один только путь - через
воюющую Германию.
Тяга Ленина в революционную Россию была так велика, что Ильич
бессонными ночами стал строить фантастические планы нелегального проезда
через Германию под видом "немого" шведа, пролета через фронты на
аэроплане... Но все эти планы были нереальны и рушились поутру.
Наконец 19 марта на совещании различных политических групп русских
эмигрантов, проживавших в Швейцарии, Мартов выдвинул план: добиться пропуска
эмигрантов через Германию в обмен на интернированных в России германских и
австрийских подданных. Однако проект Мартова почти ни у кого не вызвал
одобрения, лишь Ленин ухватился за него. Вопрос был очень деликатный - ведь
проезд эмигрантов через страну противника мог бросить на них в глазах
российского обывателя-оборонца тень предательства. Ильич видел все это. План
Мартова следовало проводить в жизнь предельно осторожно. Так, чтобы вся эта
инициатива исходила от швейцарского правительства, швейцарских социалистов -
влиятельной общественной силы нейтральной страны, пользовавшейся авторитетом
и в международных социалистических кругах.
По поручению Ленина в норвежскую столицу Хрисстианию была послана
телеграмма Пятакову для передачи в Петроград. В ней содержалось указание
требовать в Петрограде возвращения политэмигрантов в Россию в обмен на
интернированных германских и австрийских подданных.
По просьбе русского эмигрантского комитета в Цюрихе Роберт Гримм,
председатель Интернациональной социалистической комиссии и лидер швейцарских
социал-демократов, начинает переговоры в германском посольстве в Берне о
возможности проезда русских политэмигрантов через Германию. Германский
посланник Ромберг сносится с Берлином, Берлин - со Ставкой в Бад-Крейцнахе.
Рейхсканцлер Бетман-Гольвег и генерал Людендорф приходят к единому мнению,
что проезд в Россию большевиков, их антивоенная пропаганда, ускорят
заключение сепаратного мира на Востоке и освободят германские войска на
русском фронте для передислокации их против Франции и Англии. Правители
Германии дали согласие, даже не ставя в известность о принятом важном
политическом решении фактического главнокомандующего - Гинденбурга. Это не
его стихия, да он и не поймет. Мысль о том, что большевистская пропаганда
разложит их собственные войска, а пролетарская революция в России послужит
примером для германских рабочих и солдат, - попросту не приходит в головы
высокородных господ...
Но дни бегут, революция в России разгорается, а здесь, в Швейцарии,
Гримм затягивает переговоры. По подсказке меньшевиков, ожидающих согласия
Временного правительства на такую поездку, Роберт Гримм требует официального
правительственного документа из Петрограда, подтверждающего его полномочия.
Временное правительство не спешит прислать такой документ. Более того,
министр иностранных дел Милюков уже предупредил по своим каналам английское
правительство, что следует всеми силами остановить Ленина, рвущегося в
Россию...
Гримм прекращает совсем переговоры, но энергия Ленина преодолевает и
это препятствие. Ильич понимает, что политические противники большевиков не
постесняются оклеветать тех, кто посмеет проехать через Германию. Но
интересы революции, интересы борющегося пролетариата для Ленина превыше
всего. Владимир Ильич просит секретаря Швейцарской социал-демократической
партии Фрица Платтена взяться за переговоры с германским посольством, при
этом Ленин настаивает на том, чтобы был составлен подробный протокол,
подписать который должны были известные социалисты многих стран. В том числе
Франции, Швейцарии, Скандинавии...
Подготовка продолжается. Большевики во главе с Лениным вырабатывают
тщательно сформулированные условия, на которых они могут проехать через
Германию.
Фриц Платтен получает этот документ для передами его посланнику
Ромбергу:
"1. Я, Фриц Платтен, сопровождаю за полной своей ответственностью и за
свой риск вагон с политическими эмигрантами и беженцами, возвращающимися
через Германию в Россию.
2. Сношения с германскими властями и чиновниками ведутся исключительно
и только Платтеном.
3. За вагоном признается право экстерриториальности. Ни при въезде в
Германию, ни при выезде из нее никакого контроля паспортов или пассажиров не
должно производиться.
4. Пассажиры будут приняты в вагон независимо от их взглядов и
отношений к вопросу о войне или мире.
5. Платтен берет на себя снабжение пассажиров железнодорожными билетами
по ценам нормального тарифа.
6. По возможности, проезд должен быть совершен без перерыва. Никто не
должен ни по собственному желанию, ни по приказу покидать вагона. Никаких
задержек в пути не должно быть без технической к тому необходимости.
7. Разрешение на проезд дается на основе обмена на германских или
австрийских военнопленных или интернированных в России.
8. Посредник и пассажиры принимают на себя обязательство персонально и
в частном порядке добиваться у рабочего класса выполнения пункта 7-го.
9. Наивозможно скорое совершение переезда от швейцарской границы до
шведской, насколько это технически выполнимо".
23 марта (5 апреля) Ленин еще раз обращается по телеграфу в Стокгольм к
члену заграничного представительства ЦК Ганецкому с просьбой попытаться
получить согласие на проезд у Петроградского Совета рабочих и солдатских
депутатов. Однако Совет упорно молчит. Но в тот же день через Ганецкого
приходит телеграмма в Цюрих, в которой Бюро ЦК РСДРП в Петрограде
безоговорочно поддерживает решение большевиков-эмигрантов из Швейцарии ехать
в Россию через территорию кайзеровской Германии. Бюро ЦК подчеркивает
желательность скорейшего возвращения Ленина...
Наконец настал день отъезда. Незадолго до него на совещании левых
социал-демократов Франции, Германии, Швейцарии и Польши в бернском Народном
доме составлен и подписан текст заявления для печати. "Русские
интернационалисты, - говорилось в нем, - которые в течение всей войны вели
самую резкую борьбу против империализма вообще и германского империализма в
особенности, отправляются теперь в Россию, чтобы служить там делу революции,
помогут нам поднять и пролетариев других стран, и в особенности пролетариев
Германии и Австрии, против их правительств. Пример героической борьбы
русского пролетариата послужит лучшим поощрением для пролетариев других
стран. Поэтому мы, нижеподписавшиеся интернационалисты Франции, Швейцарии,
Польши, Германии, считаем не только правом, но и долгом наших русских
товарищей воспользоваться той возможностью проехать в Россию, которая им
предоставляется..."
Уже собрание отъезжающих большевиков приняло подготовленное Лениным
"Прощальное письмо к швейцарским рабочим", в котором выражалась
благодарность за солидарную поддержку русских эмигрантов и за полезное
сотрудничество с ними швейцарских интернационалистов. Владимир Ильич заложил
в это письмо и боевую программу борьбы российского и международного
пролетариата против войны и за социалистическую революцию...
Уже сделано и множество других дел, среди которых - поручение Владимира
Ильича Раисе Борисовне Харитоновой, временно остающейся в Цюрихе для связи
со швейцарскими товарищами - внести в партийную кассу оставшиеся на
сберегательной книжке от залога Ленина пять франков и пять сантимов в
качестве партийного взноса за апрель Владимира Ильича и Надежды
Константиновны...
Утром 27 марта (9 апреля) "Ильичи" возвращаются из Берна, где несколько
дней были загружены отъездными делами, в последний раз поднимаются на гору
по узкому Шпигельгассе к старому дому, дававшему им приют в Цюрихе. Темная
лестница, квартира сапожника Каммерера... Вся семья в сборе. Ульяновы
отбирают небогатые пожитки, которые возьмут с собой на родину. Часть вещей
оставляют. Последний взгляд на крохотную продолговатую комнату с
керамической печкой-"буржуйкой"...
Обнимая на пороге своего дорогого постояльца, Каммерер говорит ему на
прощание:
- Надо надеяться, что в России вам не придется так много работать, как
здесь, господин Ульянов!
- Я думаю, господин Каммерер, - отвечает ему задумчиво Владимир Ильич,
- мне придется работать в Петербурге еще больше...
- Ну-ну, - говорит добрый хозяин, - больше, чем здесь, вы так или иначе
не можете писать... Найдете ли вы там сразу комнату? Ведь там, наверное,
сейчас жилищный кризис?
- Комнату-то я найду... - улыбнулся Ульянов, - только я не знаю, будет
ли она такой же тихой, как ваша, господин Каммерер!..
...После двух часов пополудни респектабельная Банхофштрассе -
Вокзальная улица - увидела необычное зрелище. К вокзалу приближалась группа
из тридцати двух человек, среди которых был и один ребенок. Они тащили свои
пожитки так, как это не принято в Швейцарии. Узлы с одеялами и подушками,
потертые эмигрантские чемоданы, скромное, но аккуратное верхнее платье
выдавало нуждавшихся в средствах путешественников. Привыкшие к богатым
туристам, вокзальные служащие изумились еще больше, когда вокруг живописной
группы эмигрантов стала собираться на перроне толпа их друзей - рабочих,
других эмигрантов, остающихся пока в Цюрихе, социал-демократов и молодежи...
Вот отъезжающие вошли в вагон, разместились и сразу же высунулись из
окон. Последние напутствия. Из толпы зевак вдруг раздались оскорбительные
выкрики. Это явно английская агентура начинала свою психологическую войну
против большевиков-"пораженцев". Но отдельные голоса недругов заглушило
задорное пение "Интернационала", под звуки которого в 15. 10 трогается
поезд...
...На пограничной германской станции Готтмадинген к скорому поезду до
Франкфурта-на-Майне прицеплен смешанный вагон 2-3-го класса. Атташе
германского посольства в Берне Шюллер, сопровождавший русских эмигрантов до
границы, следит за тем, чтобы ни один параграф инструкции не был нарушен. Он
передает группу в Готтмадингене уполномоченному германского генерального
штаба ротмистру Арвиду фон Планинц и доктору Вильгельму Бюригу. Господа
германские уполномоченные ни словом не обмолвились с русскими. Только Фриц
Платтен остается посредником.
У вагона серо-зеленого цвета, куда вошли эмигранты, запломбированы три
двери на обеих площадках. Четвертая, на задней площадке, открывается
свободно, так как Платтену и офицерам предоставлено право выходить из
вагона. Ближайшее к этой двери мягкое купе заняли господа офицеры, но в
коридоре подле их двери на полу была проведена мелом черта, которая без
нейтральной зоны отделяла территорию, занятую немцами, от русской
территории.
Фон Планинц строжайше соблюдал инструкции, переданные ему атташе
Шюллером. Роль Бюрига была сложнее. Он владел русским языком, и ему было
вменено в обязанность подслушивать разговоры, которые вели эмигранты. Оба
немца тщательно следили за тем, чтобы никто из населения не вступал в
контакт с эмигрантами.
Меловую черту имел право пересекать один лишь Платтен... Мягкие купе
второго класса были предоставлены женщинам и единственному малышу -
четырехлетнему Роберту.
Владимир Ильич мысленно был уже там, в революционном Петрограде. В
жестком купе, где две скамьи золотились светлым деревом, а от окна отходили
два маленьких откидных столика-лепестка, работать было крайне неудобно. Но
Ленин не замечал неудобств. Лишь изредка выходил он из глубокой
сосредоточенности, чтобы бросить заинтересованный взгляд на немецкие
городки, мимо которых пролетал скорый поезд. В отличие от невоюющей
Швейцарии здесь, в Германии, поражало почти полное отсутствие взрослых
мужчин. На улицах, платформах, в полях, где уже начинались работы, везде -
одни женщины и подростки. Изможденные, худые лица женщин подсказывают вывод:
Германия, как и Россия, устала от войны. На привокзальных площадях городов и
больших станций, где задерживался на несколько минут поезд, пустые или
заколоченные витрины, в киосках на платформах - ничего съестного.
Владимир Ильич внимательно слушал заходивших в купе товарищей, но мысли
его были далеко. Чаще Владимир Ильич общался с Фрицем Платтеном. Уже тогда,
в тесном купе, он рисовал швейцарскому другу и интернационалисту будущее
грандиозное развитие России.
В одном из разговоров Ильич сказал Платтену, что всех проехавших через
Германию тридцать эмигрантов могут арестовать, как только они ступят на
территорию Российской империи, и предать суду. Он рисовал картины, каким, по
его мнению, может быть ход событий.
Внезапно Ленин задал Фрицу вопрос: что он думает о роли
эмигрантов-большевиков в русской революции? Платтен не задумываясь ответил,
что это, само собой разумеется, борьба. Что борьба эта, как он полагает,
должна вестись в интересах пролетариата, но что Ленин и его верные товарищи
представляются швейцарцу чем-то вроде гладиаторов Древнего Рима, которым
угрожает опасность быть разорванными дикими зверями.
В ответ Ленин искренне рассмеялся.
- Значит, кто кого?! - и разрешил этот вопрос убежденно: - Мы - их!..
Когда подъезжали к Мангейму, собрались в одном из купе. Запели
французские песни, полюбившиеся к Швейцарии. Но господа офицеры, услышав
французские слова, забеспокоились, призвали Платтена. Фриц вынужден был
просить русских товарищей отказаться от пения... Несмотря на немецкую
хваленую точность, утром поезд опоздал во Франкфурт. Берлинский состав, к
которому должен был быть прицеплен спецвагон, уже ушел. Эмигрантское
обиталище на колесах загнали в тупик и держали там до вечера, не подпуская
любопытных.
Вечером тронулись от Франкфурта и утром прибыли в Берлин, на
Потсдамский вокзал. Часть перрона, где остановился вагон с русскими
эмигрантами, была оцеплена. Подошел особый паровоз и перевел вагон на
Штеттинский вокзал. Здесь его прицепили, также под усиленным наблюдением
шупо, к поезду, следующему до городка Засниц на острове Рюген. Пока катались
по окраинам Большого Берлина, эмигранты наблюдали все ту же нищету, пустоту
витрин, редких прохожих. Зато в изобилии попадались люди в военной форме,
солдаты, офицеры. Многие - с повязками, с палочками, иные - на костылях...
В лучах угасающего дня поезд помчался через мекленбургские равнины к
Штральзунду. Потянулись скучные низменности с редкими островками ферм и
поместий, с цепочками голых стриженых ветел вдоль дорог. Когда стемнело,
вагон в первый раз поставили на паром - чтобы переправиться из Штральзунда
на остров Рюген. Поезд из трех вагонов, в том числе и эмигрантского, -
подкатил к месту швартовки шведского парома. Но опоздание повторилось -
корабль ушел, и ждать приходилось до утра. Было холодно и сыро. По просьбе
эмигрантов господа офицеры приказали отапливать вагон с помощью маневрового
локомотива.
Видимо, из-за присутствия в вагоне двух сопровождающих офицеров
генерального штаба, местные власти решили, что в Швецию следуют
высокопоставленные деятели. Всех гостей пригласили на торжественный ужин. С
благодарностью приглашение было отклонено. Вновь довольствовались чаем со
снедью, запасенной еще в Швейцарии.
В середине следующего дня пришел шведский паром. "Дроттнинг Виктория" -
"Королева Виктория" - так назывался длинный двухтрубный белый пароход, в
чрево которого паровозик затолкал вагон с эмигрантами и Платтеном. Офицеры,
стоя на пирсе, с удовлетворением от исполненного поручения наблюдали, чтобы
ни одна эмигрантская нога не коснулась земли Германии. Но палуба шведского
парома - это уже не германская территория. Ступив на нее, можно вздохнуть с
облегчением: германские власти не нарушили данного ими слова и не арестовали
эмигрантов, как этого можно было бы опасаться. Теперь черед Швеции. Что
готовит это королевство большевикам, торопящимся в Россию? Может быть,
именно там, по просьбе Временного правительства, им уготована ловушка и
тюрьма? Ведь Львов и Керенский уже заняли ясно выраженную враждебную
позицию. Беспокойство до конца не оставляет эмигрантов.

64. Минск, конец марта 1917 года

Помощник генерал-квартирмейстера штаба Западного фронта Соколов не
скрывал своих взглядов на революцию. Кое-кто из офицеров перестал даже
подавать ему руку. Его это мало смущало. Тем более что многие из уважаемых
им людей явно радовались тому духу свободы, перемен, которым повеяло из
Петрограда. Его прямой начальник и товарищ генерал Лебедев, сослуживцы по
штабу полковники Шапошников и Петин, многие другие офицеры явно
симпатизировали революции, которая, как они понимали, одна была способна
освободить Россию от рутины и бюрократии, гнили и казнокрадства.
Соколов вел долгие беседы с Павлом Павловичем Лебедевым, с Борисом
Михайловичем Шапошниковым, и убеждался, что прогрессивно мыслящие люди есть
и в верхах царского офицерства. От товарищей, успевших побывать в эти бурные
дни в Петрограде, Алексей узнал, что революцию признали и поддерживают два
бывших царских военных министра - генералы Поливанов и Шуваев, начальник
Главного артиллерийского управления генерал Маниковский, военно-морской
министр Григорович, многие другие хорошо известные ему генералы, адмиралы,
офицеры армии и флота.
Верный своей привычке разведчика смотреть в корень явления, Алексей
старался добывать всеми правдами и неправдами большевистские листки и
газеты, ибо уже твердо усвоил, что именно в них дается наиболее глубокий
анализ событий и фактов, печатаются статьи вождя большевиков Ленина, без
знакомства с которыми невозможно истинное понимание окружающего мира и
логики его развития.
Пользуясь своим служебным положением - контрразведка была подчинена
генерал-квартирмейстеру - Соколову удалось получить конфискованные в окопах
военно-полевыми жандармами номера "Правды". Алексей с трудом дождался
вечера, когда он мог без помех открыть драгоценные листки и взяться за их
чтение. В двух последних номерах - от 21 и 22 марта ему бросились в глаза
одинаковые заголовки: "Письма из далека". "Письмо 1. Первый этап первой
революции" - прочел Соколов подзаголовок.
"Первая революция, порожденная всемирной империалистской войной,
разразилась. Эта первая революция, наверное, не будет последней... - читал
Алексей. Он сразу с головой погрузился в логику ленинской мысли.
Удивительно, что Ленин начал свое письмо с того самого вопроса, который
почти целый месяц мучил и Соколова: - Как могло случиться такое "чудо", что
всего в 8 дней, - срок, указанный г.Милюковым в его хвастливой телеграмме
всем представителям России за границей, - развалилась монархия, державшаяся
веками и в течение 3 лет величайших всенародных классовых битв 1905-1907
годов удержавшаяся несмотря ни на что?"
Ленинский стиль, стиль выдающегося мыслителя, сразу взял в плен
Соколова. По привычке он хотел остро отточить карандаш, чтобы подчеркивать
самое важное, но важное в ленинском письме было все. Каждое слово ложилось в
мозг читателя ясной информацией или выводом, и вывод этот делался как бы
твоим собственным.
Он еще не вполне разобрался в том, что такое "классовая борьба", о
которой писал Ульянов-Ленин, что следует понимать под "классовыми
отношениями", но он жадно впитывал логику мысли великого человека.
Он дошел до предложения, которое словно электрическим разрядом
высветило для него то, чему он сам был свидетель и в чем чуть было не стал
соучастником. Ленин писал:
"Эта восьмидневная революция была, если позволительно так метафорически
выразиться, "разыграна" точно после десятка главных и второстепенных
репетиций; "актеры" знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку
вдоль и поперек, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка
политических направлений и приемов действия".
"Неужели Ульянов в далекой эмиграции догадался о заговоре военной
верхушки против царя? - мелькнула мысль у Соколова. - Неужели за тысячи
верст он увидел из одних только газетных сообщений все тайные пружины
заговоров, которые плелись в Петрограде и на фронте?! Вот это истинный
гений!" - поразился Алексей.
Он читал и полностью соглашался с ленинским выводом о могучем и
всесильном "режиссере" - войне, который многократно ускорил течение
всемирной истории. О том, что поражения расшатали весь старый
правительственный механизм и весь старый порядок, озлобили против него все
классы населения, ожесточили армию, истребили в громадных размерах ее старый
командный состав заскорузло-дворянского и особенно гнилого чиновничьего
характера, заменили его молодым, свежим, преимущественно буржуазным,
разночинским, мелкобуржуазным...
Алексей опять взял карандаш и не удержался от того, чтобы не
подчеркнуть строки, поразившие его высшим критерием истины:
"Но если поражения в начале войны играли роль отрицательного фактора,
ускорившего взрыв, то связь англо-французского финансового капитала,
англо-французского империализма с октябристско-кадетским капиталом России
явилась фактором, ускорившим этот кризис путем прямо-таки организации
заговора против Николая Романова... Весь ход событий февральско-мартовской
революции показывает ясно, что английское и французское посольства с их
агентами и "связями", давно делавшие самые отчаянные усилия, чтобы помешать
"сепаратным" соглашениям и сепаратному миру Николая Второго (и будем
надеяться и добиваться этого - последнего) с Вильгельмом II, непосредственно
организовывали заговор вместе с октябристами и кадетами, вместе с частью
генералитета и офицерского состава армии и петербургского гарнизона особенно
для смещения Николая Романова... Если революция победила так скоро и так -
по внешности, на первый поверхностный взгляд - радикально, то лишь потому,
что в силу чрезвычайно оригинальной исторической ситуации слились вместе, и
замечательно "дружно" слились, совершенно различные потоки, совершенно
разнородные классовые интересы, совершенно противоположные политические и
социальные стремления. Именно: заговор англо-французских империалистов,
толкавших Милюкова и Гучкова с К
o
к захвату власти в интересах продолжения
империалистской войны... с другой стороны, глубокое пролетарское и массовое
народное (все беднейшее население городов и деревень) движение
революционного характера за хлеб, за мир, за настоящую свободу".
Впервые Алексею удалось так зримо увидеть закулисную историю того, что
рядилось перед ним в тогу истинного патриотизма и любви к Отечеству. Он
понял, что питерские рабочие и солдаты самоотверженно боролись против
царской монархии за свободу, за землю для крестьян, за мир, против
империалистской войны. В то время как англо-французский капитал в интересах
продолжения и усиления этой бойни ковал дворцовые интриги, устраивал заговор
с гвардейскими офицерами, подстрекал и обнадеживал Гучковых и Милюковых,
подстраивал совсем готовое новое правительство, которое и захватило власть
после первых же ударов пролетарской борьбы, нанесенных царизму.
У Соколова словно открывались глаза, когда он читал Ленина. Никогда еще
так ясно он не понимал окружающий его мир, как теперь, когда он читал письмо
к человеческому разуму, пришедшее из далека. Из захолустного и
провинциального швейцарского городишки, каких десятки Соколов повидал за
свои командировки. И гордость за то, что человек, написавший столь нужное
ему сейчас письмо, тоже русский, тоже патриот своей родины и своего народа,
желающий переделать мир так, чтобы он стал местом жизни счастливых и
свободных людей, овладела Алексеем.
Соколов долго сидел, переваривая прочитанное. Потом аккуратно вырезал
оба отрывка из газеты, скрепил их и спрятал в свой сейф. Он решил непременно
перечитать их еще раз и при случае отправить в Петроград, домой. Настя,
конечно, могла прочитать "Письма из далека" и без него, но теперь ему очень
хотелось обсудить с ней некоторые строки...
Далеко за полночь вышел он из здания бывшей гимназии и решил пройти до
гостиницы "Бристоль" пешком. На несколько секунд он замешкался на крыльце,
застегивая верхнюю пуговицу бекеши. Вдруг от дровяного сарая грянул выстрел,
и пуля сбила с него фуражку. Алексей упал с крыльца в тень, словно
подкошенный пулей, и постарался приземлиться так, чтобы можно было достать
браунинг. Услышав выстрел, показался часовой. Из подъезда выскочил военный
жандарм внутренней охраны штаба. Они все смотрели в сторону дровяного сарая,
выходившего задней стеной во двор дома на соседней улице. В ночной тишине за
сараем послышался лошадиный всхрап, затем стук копыт рванувшегося с места
наметом коня.
- Ушел! - с сожалением плюнул под ноги жандарм.
Алексей встал из-за крыльца, поднял фуражку с простреленной тульей,
отряхнул ее от снега, надел.
- Хороший стрелок! - спокойно сказал он. - С семидесяти сажен попасть в
фуражку - это высокий класс...
- А говорили недавно в контрразведке, что всех немецких шпионов в
городе повыловили!.. - с упреком сказал жандарм в чей-то адрес. - Рапорт
писать, ваше превосходительство?..
- Доложи коменданту штаба на словах о происшествии... - приказал
Соколов. Он положил браунинг во внутренний карман бекеши и вышел на улицу.
Хотя и центральная, она была полупуста. Часовой удивленно посмотрел вслед
генералу: надо же! Только что стреляли в него, а он без охраны, даже без
адъютанта или ординарца пошел себе в темень спокойно, словно к теще на
блины...
Алексей действительно не ощущал опасности. Его захватили совершенно
иные чувства. Он только что прикоснулся к огромному и величественному миру
революции. Она наполнила собой все его сознание. И когда комок свинца,
пробив фуражку, толкнул его воздушной волной, страха за жизнь не появилось.
Однако через несколько минут на ночной улице холодный разум подсказал, что
могут быть и другие стрелки.
"Жаль, что теперь не погуляешь один поздним вечером... - подумал
Соколов. - Все-таки они не оставили меня в покое... А я-то думал, что
события в Петрограде отвлекли от моей скромной персоны внимание господ
заговорщиков, но, видимо, я чем-то им крупно досадил..."

65. Треллеборг - Стокгольм, март - апрель 1917 года

Около трех часов дня паром отвалил от пристани. С его палуб никто не
махал шляпами и платочками остающимся на причале.
Большой любитель пешей ходьбы, Владимир Ильич с удовольствием
использовал длинные верхние палубы для разминки после трехсуточного сидения
в тесном вагоне. До шведского порта было четыре часа пути.
Легкое недоумение возникло, когда помощник капитана стал раздавать
пассажирам обширные опросные листы. "Что за этим кроется? - невольно
задумались эмигранты. - Может быть, неприятности на шведском берегу?"
Беспокойство усилилось, когда капитан подошел к группе эмигрантов и спросил,
кто из них Ульянов?
Владимир Ильич решительно выступил вперед:
- Я Ульянов. Что вас интересует?
Оказалось, что это Ганецкий, устав от ожиданий в шведском порту
Треллеборге, получил разрешение администрации порта на запрос радиограммой
капитана о том, есть ли на судне Ульянов и сколько с ним взрослых и детей?
Через двадцать минут в Треллеборг ушла радиограмма: "Господин Ульянов
приветствует господина Ганецкого и просит его заготовить билеты". Далее
сообщалось, сколько мужчин, женщин и детей в группе эмигрантов отправится из
Треллеборга через Мальме в Стокгольм.
В начинающихся сумерках холодного вечера 30 марта (12 апреля)
"Дроттнинг Виктория" дала приветственный гудок, разворачиваясь, чтобы кормой
пришвартоваться подле мола к паромному причалу. На верхней палубе замер в
ожидании высокий, в мешковатом пальто и без шапки Фриц Платтен. Он
высматривал тех, кто должен был встречать эмигрантов в Швеции. Ждали, кроме
Ганецкого, еще двух-трех шведских товарищей из левой социал-демократии. Но
на пристани, кроме солдата и нескольких таможенных служащих, стояли всего
два человека в цивильных платьях. Увидев Платтена и эмигрантов, эти двое
дружно замахали руками. Эмигранты ответили тем же.
Наконец медленно движущаяся громадина мягко ткнулась в свое гнездо;
откинут борт, и сходни легли на берег.
Сначала в объятиях эмигрантов оказался Яков Ганецкий, затем - шведский
товарищ Отто Гримлюнд. Оказалось, что депутат Фредерик Стрем не смог
дождаться в Треллеборге прихода парома, отбыл на важное совещание в
Стокгольм и оставил вместо себя молодого газетчика и лидера молодежной
организации левой социал-демократии на юге Швеции Отто Гримлюнда. Это был
дородный, красивый, с крупными чертами лица молодой швед. Он с особенным
восторгом смотрел на Ленина. Ведь несколько дней тому назад, 6 апреля, на
первой странице популярной социал-демократической газеты Швеции "Политикен"
был помещен портрет Владимира Ильича и статья о нем Вацлава Воровского.
"Ленин, портрет которого помещен выше, один из самых замечательных
вождей русской социал-демократии, - писалось в статье. - Он вырос из
массового движения русского пролетариата и рос вместе с ним; вся его жизнь,
его мысли и деятельность неразрывно связаны с судьбами рабочего класса, для
него была лишь одна цель - социализм, лишь одно средство - классовая борьба,
лишь одна опара - революционный международный пролетариат..."
Не только Гримлюнд и Ганецкий ждали с нетерпением. Чиновники таможни
поддались на уговоры Ганецкого и согласились пропустить русских эмигрантов
без таможенного досмотра, лишь бы им показали Владимира Ленина. Ганецкий
выполнил свое обещание. Подойдя к таможенникам, он указал им на энергичного
человека среднего роста, с веселыми глазами, блистающими из-под полей
потертой фетровой шляпы, в черном пальто с бархатным воротником, в грубых
горных ботинках. Шведы и сами уже обратили внимание на этого человека. Он
привлекал к себе внимание, будто от него исходила особая сила.
Группа эмигрантов в сопровождении Ганецкого и Гримлюнда дошли до
маленького вокзального здания из красного кирпича со стрельчатой башенкой на
углу. Здесь уже стоял под парами паровоз и состав из четырех вагонов. Один
из них и заняли эмигранты. В купе к Ленину сел Ганецкий. Владимир Ильич
сразу же стал атаковать его вопросами о положении в России, о свежих
новостях, о делах большевиков, оставшихся пока в Скандинавии для связи с
рабочими партиями Европы. Но путь до Мальме, где предстояла пересадка на
стокгольмский поезд, короток, всего полчаса. Ганецкий не успел ответить и на
половину вопросов, как вагон остановился у перрона вокзала в Мальме.

66. Мальме - Стокгольм, начало апреля 1917 года

Мальме - большой портовый и промышленный город, широко раскинувшийся на
южном побережье Швеции. Здесь много высоких добротных домов, оживленные
улицы центра, каналы, мосты... Неподалеку от вокзала, в пяти минутах хода -
роскошная гостиница "Савой". Заранее Отто Гримлюнд заказал ужин на всю
группу. Усталые от четырехдневного путешествия, проголодавшиеся эмигранты с
удовольствием поглощали шведские сморгосы - закуски на бутербродах. Кто-то
из них бросает замечание: "Теперь я верю, что в России революция, раз
эмигрантов можно так угощать..."
После ужина надо было спешить на вокзал, ибо поезд отходит в 22. 20.
Спальный вагон заранее заказан Ганецким. Едва разместились в нем, как поезд
тронулся.
Отдельное купе заняли Владимир Ильич, Надежда Константиновна, Платтен,
Ганецкий, Гримлюнд. Никто здесь в эту ночь не спал. Сначала Ленин
рассказывал о трудностях переезда, потом красочно описывал, как ехали через
Германию и как немецкий социал-шовинист Вильгельм Янсон, деятель германского
профсоюзного движения, пытался на одной из станций проникнуть в вагон с
эмигрантами, чтобы поговорить с Лениным, и как был изгнан из него
Платтеном...
Затем Ленин снова расспрашивал о последних новостях из России, говорил
о перспективах развивающейся революции. Слушатели чувствовали, как много
передумал Владимир Ильич за долгий путь. Его тезисы, которые он сжато
формулировал, были остры и отточены. Он указал на опасность, которую
представлял собой демагог Керенский, хотя министр юстиции Временного
правительства еще не играл в нем видимой особой роли. Ленин подчеркнул
необходимость создания за границей партийной ячейки для связи партии с
внешним миром и вообще "на всякий случай". Потом он принялся за Гримлюнда.
Ленин засыпал шведского товарища градом вопросов: какова позиция лидера
правой социал-демократии Швеции Брантинга и его влияние? Положение левой
социал-демократии, ее численность и воля к борьбе? Сколько членов партии в
риксдаге (парламенте)? Что они сделали? Профсоюзы, их отношение к
политическим течениям, их кассы, их вожди, отношение к политической стачке?
Молодежный союз, как велик, каково его значение, какова тактика?..
Около часа Отто Гримлюнд отвечал Владимиру Ильичу, а затем вспомнил и о
своей профессии газетчика. Он достал блокнот и попросил у Ленина интервью
для левой шведской печати. Владимир Ильич согласился.
Только под утро удалось уговорить Владимира Ильича немножко поспать. Но
в восемь утра на станции Седертелье в вагон ворвалась ватага шведских
репортеров, которые узнали от коллег в Мальме, что сегодня Ленин прибывает в
Стокгольм. Каждый хотел взять интервью, но отказали всем. Обещали в
Стокгольме сделать заявление для прессы...
Половина десятого утра. Поезд подходит к платформе стокгольмского
вокзала "Сентрален". Газетчики, фото- и кинорепортеры ждут и здесь. Они
фотографируют группу, Ленина. Выходят вместе с группой эмигрантов и
встречающими их бургомистром Стокгольма Карлом Линхагеном, депутатом
Фредериком Стремом, на улицу.
В центре группы, рядом с Карлом Линдхагеном, идет Владимир Ильич.
Неподалеку от вокзала, в гостинице "Регина", Фредерик Стрем снял
восемнадцать комнат для отдыха гостей. Но когда группа явилась в отель,
портье не захотел пускать этих людей, выглядевших совсем не так, как
следовало респектабельным путешественникам. Они были бедно одеты, тащили
узлы и потертые чемоданы. Лишь после того, как Стрем подтвердил заказ и
гарантировал оплату номеров, путники вошли внутрь.
Ленин ответил категорическим отказом остаться отдохнуть в Стокгольме
хотя бы на сутки. Он настоятельно просил взять билеты на вечерний поезд того
же дня, следующий к русской границе в Торнео. Здесь же, в гостинице
"Регина", Владимир Ильич около часа беседовал с Фредериком Стремом, с
видными шведскими деятелями социал-демократии. Шведы подписали протокол, где
уже стояли подписи социалистов Франции, Германии, Швейцарии и Польши,
полученные в Швейцарии перед отъездом.
...Деньги на билеты для группы Ленина были собраны в тот же день среди
депутатов риксдага по подписке. В числе тех, кто дал деньги, был и министр
иностранных дел Швеции Линдман. Он сказал при этом: "Я подпишусь охотно на
сто крон, только бы Ленин уехал сегодня..." Подписались также и несколько
буржуазных депутатов риксдага, так как депутат Монссон, проводивший сбор
денег, сказал во всеуслышание о гостях, что завтра они будут править
Россией.
...В шесть часов вечера человек сто русских и шведов снова собрались на
вокзале "Сентрален". У всех - прекрасное настроение. На груди у многих
приколоты красные революционные банты. До последнего момента идут горячие
беседы. Но вот вся группа зашла в вагон, и сразу центром внимания
провожающих стало окно, за которым видна характерная голова Владимира
Ильича, блестящие радостью его глаза. За минуту до отхода поезда отъезжающие
и группа на платформе дружно запевают "Интернационал". Он гремит под
прокопченными стеклянными сводами, вырывается на улицу. Публика не особенно
удивлена - ведь газеты уже опубликовали сенсацию, что именно сегодня через
шведскую столицу проследует Ленин и группа русских эмигрантов.
Среди провожающих стоят Отто Гримлюнд, Яков Ганецкий, Карл Линдхаген,
Туре Нерман, Карл Чильбум, Фредерик Стрем... У всех грусть прощания мешается
с радостью за русских эмигрантов, которые столько выстрадали, прежде чем вот
так, свободно отправиться с пением "Интернационала" к себе на родину.
Фредерик Стрем, смотря на удаляющийся вагон, думает о словах Ленина,
сказанных в ответ на его вопрос: а как будет с демократией и внутренней
свободой? Мы, шведы, любим мир, демократию, и мы большие индивидуалисты.
- Шведы очень организованный и культурный народ, но вы - пацифисты.
Даже вы, самые крайние левые, - пацифисты. Ваши крупные буржуа видят это
яснее, чем вы. Царская, империалистическая Россия была и остается опасностью
для скандинавских народов. Вы не можете встретить царскую армию с молитвами,
без оружия. Русская революция освобождает вас от военной опасности...
Революционная Россия должна освободить завоеванные царизмом и угнетаемые
народы, - ответил Ленин.
- Но как же будет обстоять дело с внутренней демократией? - мучает
вопрос Стрема. И снова ясный ленинский ответ:
- Товарищ Стрем, а как обстоит дело с Либкнехтом в Германии, с Маклином
в Англии, с Хеглундом в Швеции? Это демократия? Это свобода слова? Это
личная безопасность? Буржуазная демократия гнила и формальна. Как обстоят
дела с пролетариатом в Швеции? Имеет ли он право голоса, социальную
безопасность, гарантии от эксплуатации? А ведь в Швеции наиболее развитая
буржуазная демократия в мире. Социалистическая революция принесет
действительную свободу и демократию.
Поезд уже скрылся за пакгаузами и домами, разошлись провожающие. А
Фредерик Стрем медленно идет по платформе, боясь утратить то свежее чувство
почти осязаемого прикосновения к великому делу, к гениальному человеку
необычайной судьбы, которое оставила в нем встреча с Владимиром Лениным...

67. Выборг - Петроград, 3 апреля 1917 года

Поезд номер 12, Гельсингфорс - Петроград, прибыл на станцию Выборг в
четверть восьмого вечера. Остановившиеся у перрона вагоны сразу же осадила
толпа солдат, следовавших по разным делам в Питер. Когда поезд тронулся,
среди нижних чинов неведомо как пополз слух, что в вагоне третьего класса
номер пять едут в столицу уж больно замечательные люди - бывшие политические
эмигранты, революционеры, которые только теперь попали на российскую землю.
Солдаты побойчее, из тех, кто особенно охоч был до митингов, потихоньку
потянулись к пятому вагону.
Один из солдат, маленький, чернявый, бойкий, едущий по делам в
"военку", то бишь военную организацию при Петербургском комитете партии,
попал сначала в крайнее купе, где народу было поменьше. Разговорились.
Чернявый солдат нахваливал большевиков, особенно за то, что не любили они
пустых разговоров, а сразу приступали к делу. Слушатели солдата оживились.
- Товарищ, может быть, вы пройдете в купе рядом, к товарищу Ленину? -
спросил один из пассажиров, широколицый пожилой грузин с седой бородой,
которого остальные называли почему-то уменьшительно - Миха.
Солдат, едва услышав имя Ленина, не прощаясь, заспешил в соседнее
отделение.
За окном было еще светло, но в купе, где набилось особенно много людей,
царил полумрак. Беседа здесь велась оживленно, а порой даже и очень горячо.
Внимание всех устремлено было на невысокого крепкого человека в черном
демисезонном пальто и сером костюме, с рыжеватыми волосами по сторонам
лысого лобастого черепа. Его глаза, прятавшиеся под густыми бровями,
лучились и сверкали. Солдат протолкнулся в купе, встал перед этим человеком
и сказал ему:
- Здравия желаю! Не вы ли, товарищ, будете Ленин?
- Да, я! Здравствуйте, товарищ! - ответил человек. Его хитро
прищуренные глаза загорелись еще большим интересом. - Вы очень кстати,
товарищ! - встал и пожал он руку солдату. - Мы как раз ведем разговор об
армии... Ее роли в революции...
Сидевшие напротив Ленина гражданские потеснились и освободили место
солдату. Уже через несколько минут Владимир Ильич и чернявый солдат,
оказавшийся Чернышевым по фамилии, беседовали, как старые знакомые. Ленин
заинтересованно спрашивал солдата о том, как живет армия, чем она дышит,
каковы настроения солдат. Видно было, что для него очень важно выяснить
подлинную обстановку в войне, интересы и чаяния солдат, их ожидания от
революции...
Чернышеву же было приятно, что такой умный, простой и душевный человек
оказался тем самым Лениным, про которого с таким восторгом говорили полковые
большевики. И вождь большевиков теперь разговаривает с ним, нижним чином,
как равный с равным. Смущение солдата быстро испарилось, и он с охотой
отвечал на расспросы Ленина.
- Кто занимает у вас в полку командные должности? - спросил вдруг
Владимир Ильич.
- Большинство командиров наших, - ответил солдат, - из тех офицеров,
кто, по нашему мнению, заслуживает доверия...
- А есть ли у вас заслуживающий доверия младший командный состав и
принимает ли он участие в руководстве армией?
- Конечно, есть, - отвечает Чернышев. - Как мы, нижние чины, так и
унтер-офицеры, старшие и младшие, назначены на командные должности
постановлением полкового комитета. Но ведь не каждого, кто нас устраивает,
назначишь - нет необходимого образования... Поэтому приходится оставлять на
командных должностях некоторых и старых офицеров...
Ленин тут же отреагировал:
- Смелее надо выдвигать людей из народа, - сказал он. - Унтер-офицеры
могут отлично справиться с делом. Своим людям масса может доверять больше,
чем офицерам...
Владимир Ильич говорил, что солдаты привыкли безропотно подчиняться
офицерам, а теперь им надо помочь освободиться от этой привычки, осознать и
отстаивать свои права, свое человеческое достоинство. Он советовал избирать
в комитеты частей и соединений больше солдат, чем офицеров.
Чернышев слушал Владимира Ильича открыв рот. Ленин заметил этот
неподдельный интерес к его словам, продуманным за долгие часы и дни переезда
из Швейцарии, остановился и сказал, что не худо бы побеседовать и с другими
солдатами, едущими в поезде. Чернышев буквально схватился с места.
- Я пойду, Владимир Ильич, позову товарищей, - быстро, словно боясь
опоздать, промолвил он. - Там, в соседних вагонах, нашего брата десятков
семь наберется...
Через несколько минут солдаты заполнили отделения вагона, узкий проход.
Началась беседа о земле, о власти, о войне. Этот разговор продолжался до
станции Белоостров.
Здесь Ильича встречала делегация питерских рабочих и приехавшая из
Петрограда группа партийных работников. Среди них - Мария Ильинична
Ульянова, Шляпников, Коллонтай. Когда поезд остановился у невзрачного здания
вокзала, на площадке пятого вагона появился Владимир Ильич.
- Ленин! Ленин! - восторженные крики рабочих раздались на перроне. В
здании вокзала собрался стихийный митинг. Ильич произнес небольшую ответную
речь о том, что надо бороться дальше, что первый этап революции - буржуазный
- пройден. Плотной толпой стояли вокруг Ленина рабочие делегаты, партийцы, и
каждый из них был счастлив тем, что Ленин теперь с ними, с революцией...
От Белоострова поезд, наверстывая опоздание, на всех парах помчался к
Петрограду. Ленин не может сидеть на месте, переходит из одного отделения
вагона в другое... Вот он, сняв пальто и шляпу, присел и, словно сбросив
усталость, накопившуюся за долгую дорогу, сам ставит вопросы, внимательно
слушает...
Наморщив брови, он вдруг спрашивает, а не арестуют ли эмигрантов по
приезде? Товарищи только улыбнулись в ответ...

68. Петроград, 3 апреля 1917 года

Моцион в жизни дипломата играет важную роль. Он не только поддерживает
хорошее физическое состояние тела, но, совмещенный с неслучайной встречей на
улице, дает массу материала для шифрованных телеграмм в родной департамент.
Сэр Джордж Бьюкенен обожал моцион - для удовольствия и пользы. Особенно он
ценил совместные прогулки со старым другом, послом Франции месье Палеологом.
Такие прогулки не только доставляли ему некоторую информацию, которой считал
возможным поделиться Палеолог, но и пищу для размышлений о том, чем не желал
делиться французский посол...
Нужда в дипломатическом моционе с месье Палеологом день ото дня
возрастала. Ведь раньше - до революции - круг знакомых Бьюкенена, дававших
ему информацию, был весьма широк. Теперь же все его контакты с великими
князьями и просто князьями, министрами царя и царедворцами иного ранга были
порваны, их либо арестовали, либо иным путем удалили от дел. Следовало
искать и развивать новые связи. Очень помогал Брюс Локкарт. Его давнишнее
доброе знакомство по Москве с князем Львовым, нынешним премьером Временного
правительства, пришлось и сэру Бьюкенену, и резиденту СИС в России Самюэлю
Хору как нельзя кстати. Через Локкарта были завязаны контакты и с другими
"москвичами" в правительстве - Гучковым, Коноваловым... Все это создавало те
каналы влияния на русскую политику и прежде всего на активизацию русского
фронта, которых постоянно требовал Лондон.
Лорд Мильнер, с которым у сэра Джорджа установились особо дружеские
отношения со времен недавней союзнической конференции в Петрограде, давал
послу кое-какие советы из Лондона, но их было довольно трудно выполнить,
если действовать в одиночку. Главное требование Уайтхолла осталось
неизменным: так влиять на Временное правительство, чтобы оно отказалось от
притязаний на Константинополь, но при этом не уменьшило бы военных усилий
России. С одной стороны, это было легко выполнить, поскольку лозунг "мир без
аннексий и контрибуций" начинал звучать в российской столице и на фронте все
громче. С другой стороны, этот лозунг подрывал цели Антанты в послевоенном
мире, и надо было помешать его распространению за пределами России. Было и
еще одно обстоятельство, препятствующее усилиям сэра Джорджа и месье
Палеолога по укорочению претензий русских на что-либо после войны - позиция
Милюкова. Хотя князь Львов и был целиком на стороне Британии и был готов
вместе с Керенским, Коноваловым и Терещенко отказаться от Царьграда, министр
иностранных дел Временного правительства оказался неуступчив. Он буквально
приходил в ярость, когда слышал что-либо, сулившее препятствия к захвату
Проливов. Надо было подумать сообща над тем, как свалить Милюкова, а на его
место посадить несмышленыша Терещенко, дабы получить некоторые гарантии на
будущее.
Тяжелые думы одолевали сэра Джорджа, когда секретарь доложил ему, что
его превосходительство посол Франции приглашает своего друга британского
посла на прогулку...
- Это как раз то, что надо, - решил Бьюкенен. Вчера вечером он получил
телеграмму из Лондона о проезде через Стокгольм Владимира Ульянова с
требованием нейтрализовать вождя большевиков, который, без сомнения, будет
настаивать на скорейшем выходе России из войны. Необходимо было
скомпрометировать вернувшихся через Германию революционеров. Поэтому
прогулка с Палеологом была как нельзя кстати - можно было согласовать свои
действия и представления по этому поводу Временному правительству...
Палеолог был точен и появился перед подъездом британского посольства,
выходящим на Неву, в тот самый момент, когда сэр Джордж вышел из дверей. Оба
посла уже привыкли, что Троицкий мост слишком многолюден. По нему с первых
дней революции носятся рычащие легковые и грузовые моторы под красными
знаменами, везущие неизвестно куда вооруженных пассажиров. Но в центре
города постоянно гудела толпа, оркестры играли "Марсельезу", и невозможно
было поговорить. Поэтому господа послы отправились через Троицкий мост на
Петроградскую сторону, чтобы обойти Неву по набережной Петра Великого или по
Большой Дворянской и Пироговской набережным и вернуться к дворцу
французского посольства по мосту Александра II. Миновали мост, вышли на
Троицкую площадь. Бьюкенена всегда поражало, как замусорена она была у цирка
и мечети. Заборы, пристроечки, клозеты, свалка всякой рухляди - по одну
сторону. Прекрасный особняк Кшесинской - по другую.
Над особняком развевался теперь красный флаг. Господа дипломаты,
обратив на него внимание, посудачили о том, что несчастная балерина никак не
может найти управу на броневой дивизион и большевиков, захвативших
насильственным путем ее дом для своей штаб-квартиры.
- Да, революция не только смела монархию в России, - задумчиво произнес
Палеолог, проходя мимо особняка Кшесинской, - но и лишила собственности
фаворитку последнего самодержца...
Сэр Джордж завел речь о том, что следовало бы одновременно сделать
представление Временному правительству об опасности пропаганды ленинцев
против войны и использовать факт проезда вождя большевиков через Германию в
запломбированном вагоне для компрометации Ленина и его соратников.
Приблизившись к дворцу Кшесинской, дипломаты увидели необычное для
воскресного, к тому же пасхального дня оживление. Сюда стремились ручейки
людей, от него отъезжали авто, мотоциклетки. Среди людей, группами входивших
внутрь и выходивших из дворца, царило радостное возбуждение. Палеолог и
Бьюкенен нарочно прошли совсем рядом с высокой чугунной оградой. Здесь, у
калитки, один из явно спешащих куда-то людей крикнул другому, только что
подъехавшему на авто:
- Иван, сегодня Ленин приезжает! Готовься встречать!
Палеолог, знавший русский язык лучше, чем Бьюкенен, скорее интуитивно
догадался, чем точно понял смысл сказанного. Он передал свои подозрения сэру
Джорджу. По срокам действительно получалось, что Ульянов мог именно сегодня
прибыть в российскую столицу. Моцион не получился: следовало торопиться с
запланированной акцией. Господа послы заспешили. Но теперь уже кратчайшим
путем каждый к своему посольству.
...В министерстве иностранных дел Российской империи с февральских дней
ничего не изменилось, кроме хозяина министерского кабинета. Здесь теперь
восседал в кресле с золоченой бронзой за огромным письменным столом
профессор Милюков, столь ненавидимый британским послом. Но не сегодня. В это
пасхальное воскресенье новый министр, утомленный многими бессонными ночами,
охрипший на сотнях митингов в Таврическом дворце, отправился после
праздничной службы в Казанском соборе разговляться на казенную дачу министра
на Островах. В департаменте дежурил из старших чиновников лишь товарищ
министра Нератов.
С небольшим интервалом в министерство прибыли сначала секретарь
британского посла, а затем и секретарь посла французского. В меморандуме
посольства Англии говорилось о том, что, как осведомлено правительство его
величества, "Ленин - хороший организатор и крайне опасный человек, и, весьма
вероятно, он будет иметь многочисленных последователей в Петрограде".
Памятная записка Палеолога, почти идентичная по духу и тону меморандуму
Бьюкенена, шла еще дальше. Французский посол особо упирал на то, что к
Ленину "благожелательно" относится германское правительство, разрешившее ему
проезд через свою страну. Месье Палеолог не вдавался в подробности, потому
что не хотел их знать. Он только подсказывал Временному правительству его
следующие ходы.
Весьма исполнительный товарищ министра иностранных дел быстро уловил
настроение союзников. Он затребовал отдельную папку, собственноручно подшил
в нее оба меморандума, присоединил к ним телеграмму российского посла в
Стокгольме Гулькевича, доносившего об обстоятельствах проезда группы русских
эмигрантов во главе с Ульяновым через Швецию. На всем этом Нератов начертал
каллиграфическим, разборчивым почерком старого служаки резолюцию: "Все
сведения из трех источников нужно поместить в газетах завтра же, не указывая
источников, и подчеркнуть благожелательность германского правительства к
Ленину и проч.".
Нератов прозвенел колокольчиком. Вошел с поклоном секретарь. Товарищ
министра протянул ему папку.
- Ознакомьте господина министра юстиции для принятия мер по его
ведомству! И с богом в печать!

69. Петроград, 4 апреля 1917 года

Необыкновенное ощущение праздника наполняло все существо Анастасии -
вчера вечером, выйдя из Таврического, она попала в огромную толпу рабочих и
солдат, пришедших со всех концов Петрограда к Финляндскому вокзалу встречать
Ленина. Уже более месяца бушевали вокруг революционные события. Но такого
подъема, какой охватил народ, заполнивший площадь у Финляндского вокзала,
Нижегородскую, Симбирскую, Нюстадскую, Боткинскую улицу, подходивший с
Большого Сампсониевского проспекта и набережных, она никогда еще не видела.
Анастасия смогла подойти к ступеням вокзала, где уже рычали моторами
два огромных чудовища-броневика, а военные электрики устанавливали
передвижные армейские прожекторы.
Был теплый апрельский вечер, толпа колыхалась словно море, и над его
волнами плыли красные знамена, транспаранты лозунгов. Рокот тысяч людских
голосов напоминал шум работающей огромной машины.
Вдруг задвигался один из броневиков. Громоздким железным телом он
раздвинул толпу и встал посреди площади. Масса народа становилась все гуще и
плотнее.
Настя представляла себе Ленина высоким и мощным человеком,
темноволосым, с суровым выражением лица. Поэтому когда из дверей царского
павильона вокзала показался невысокий плотный человек с маленькой рыжеватой
бородкой, сияющими глазами и сдержанной улыбкой, она поначалу и не поняла,
что это Владимир Ильич. Но по площади прокатился гул восторженных голосов:
"Да здравствует Ленин!", "Просим выступить!", "Ура Владимиру Ильичу!"
Анастасию сразу охватило общее чувство восторга, словно приподнявшее ее на
воздух.
Владимира Ильича усадили было в автомобиль, но народ был так
взбудоражен, что нечего было и думать уехать: все хотели видеть и слышать
Ленина. Пришлось Ильичу в автомобиле подняться и сказать краткую речь,
которую он закончил словами: "Да здравствует мировая социалистическая
революция!" Но этого было мало тем десяткам тысяч рабочих, солдат и
партийцев, собравшихся, чтобы увидеть и услышать своего вождя.
Подвойский, увидев поблизости броневик, попросил Владимира Ильича
встать на его башню и оттуда сказать всем еще хотя бы несколько слов.
Сполохи военных прожекторов освещали площадь, горели тысячи факелов, в
свете которых яркими пятнами горел кумач знамен и лозунгов. Люди ждали, что
скажет Владимир Ильич. Он стоял на броне боевой машины, для устойчивости
чуть расставив ноги, в свете прожекторов.
То, что говорил Владимир Ильич, было совсем не похоже на сладкоголосые
ультрареволюционные речи присяжных ораторов, которые в мартовские дни
наполняли все площади и все уличные митинги в столице.
Ленин приветствовал не вообще "граждан новой России", как это делали
все, а революционный русский пролетариат и революционную русскую армию,
сумевших не только Россию освободить от царского деспотизма, но и положить
начало социальной революции в международном масштабе.
- Пролетариат всего мира с надеждой смотрит на смелые шаги русского
пролетариата, - сказал Ленин. А в конце своей короткой речи провозгласил
лозунг, который показал путь не только большевикам, но и всему народу: - Да
здравствует социалистическая революция! - вдохновенно заявил он.
Настя стояла близко и ясно слышала каждое слово Ленина. Охваченная
общим подъемом, она впитывала в себя сказанное вождем, призвавшим к великому
и решающему бою...
Теперь эта речь, этот энтузиазм вчерашней встречи звучали в ней, когда
она спешила к Таврическому дворцу. Ей казалось, что все улыбаются ей потому,
что мысль Ленина стала уже достоянием всех людей в Петрограде, что общее
революционное братство всего народа откроет светлую дорогу к будущему. Она
еще оставалась в плену иллюзий, которые не испарились даже у части
большевиков, и считала, что предстоит длительный этап
буржуазно-демократической революции. То, что Ленин призвал к революции
социалистической, еще только-только начало укладываться в сознании самых
передовых людей. Это казалось только призывом к будущему, но не руководством
к сегодняшнему действованию...
Вот и Таврический дворец. Временное правительство уже переехало отсюда
в Мариинский, заняв апартаменты последнего Совета министров царя. Новые
министры с легким сердцем покинули Таврический, где на них постоянно давили
Совет, огромные толпы вооруженных солдат и рабочих, расположившихся в его
помещениях, словно у себя дома.
Настя вошла через боковой вход, поднялась на хоры Белого зала. Здесь, в
комнате номер 13, помещалась большевистская фракция Петроградского Совета.
Сегодня здесь уже с раннего утра было необычно много людей. Это были
делегаты Всероссийского совещания Советов и активисты Петроградской
большевистской организации. Михаил Сенин, спешащий куда-то по партийным
делам, успел только сообщить, что сегодня здесь будет беседовать с
делегатами товарищ Ленин. Большевики взволнованно обсуждали, что сказал
Ильич вчера у Финляндского вокзала, во дворце Кшесинской...
Часы до приезда Владимира Ильича тянулись мучительно долго. Даже
множество не сделанных еще дел не могло отвлечь от нестерпимого ожидания.
Как назло, сломалась машина, посланная за Ильичем, и часть пути до
Таврического ему пришлось пройти пешком. Около полудня крики "Ура!", "Да
здравствует товарищ Ленин!" донесли весть о том, что Ленин уже здесь.
Стремительной походкой вошел Ильич в комнату, сопровождаемый
несколькими соратниками. Все, кто сидел, встали, как офицеры при появлении
главнокомандующего. Комната, уже заполненная до отказа, не могла вместить
всех желающих. Открыли двустворчатую дверь. Ленин и несколько членов ЦК сели
за стол. С маленькой трибуны стали говорить сначала приветственные речи.
Владимир Ильич слушал внимательно, склонив голову набок, но радости не
проявлял. Наконец, выслушав очередного оратора, Ленин хлопнул обеими
ладонями по столу:
- Я полагаю, товарищи, что довольно уже нам поздравлять друг друга с
революцией...
Он встал, вынул из кармана жилета листок бумаги, подошел к трибуне и
просто сказал:
- Я думаю о перспективах русской революции следующее...
Напряженное молчание установилось в комнате, доносились лишь далекие
отголоски речей из Екатерининского зала.
- Революция - не праздник, - говорил Ленин. - И мы не керенские,
которые только и делают, что поздравляют друг друга. Революция - это тяжелый
труд и кропотливая, повседневная работа по воспитанию, сплочению и
организации широчайших масс...
Ленин говорил ровным, спокойным голосом, чуть картавя. Каждое его слово
казалось Насте удивительно простым и понятным. Он не произносил пылкую речь,
какие звучали в эти дни на всех углах и во всех залах. Нет, он спокойно и
деловито излагал свои мысли. Не настаивал, не доказывал, не убеждал - он
только разъяснял те десять тезисов, которые становились программой
следующего этапа революции - социалистической революции.
Ленин говорил так, что его мысли естественно и навсегда становились
мыслями Анастасии, Бонч-Бруевича, Самойлова, Коллонтай, других большевиков,
слушавших его.
- Ввиду несомненного наличия оборонческого настроения в широких массах,
- спокойно звучала речь Ильича, - признающих войну только по необходимости,
а не ради завоеваний, надо особенно обстоятельно, настойчиво, терпеливо
разъяснять им, что кончить войну не насильническим миром нельзя без
свержения капитала. Эту мысль необходимо разъяснять широко, в самых широких
размерах. Солдаты требуют конкретного ответа - как кончить войну? Но обещать
людям, что мы можем кончить войну по одному доброму желанию отдельных лиц, -
политическое шарлатанство. Необходимо массы предупредить. Революция - вещь
трудная. Без ошибок нельзя. Ошибка в том, что мы не разоблачили
революционное оборончество во всей его глубине...
Анастасия сидела в уголке, вокруг нее теснились люди, и она
почувствовала себя частичкой мощной и неодолимой - революционной силы. И ей
неудержимо захотелось, чтобы рядом был Алексей, для которого правда Ленина -
она в этом уверена - не может не стать его собственной правдой.
- Пока мы в меньшинстве, - так же спокойно продолжал Ленин, - мы ведем
работу критики, дабы избавить массы от обмана... Мы хотим, чтобы массы
опытом избавились от своих ошибок... Совет рабочих депутатов создан, он
пользуется огромным влиянием. Все инстинктивно ему сочувствуют. В этом
институте сочетается гораздо больше революционной мысли, чем во всех
революционных фразах. Если Совет рабочих депутатов сможет взять управление в
свои руки - дело свободы обеспечено...
Ленин говорил о том, что Временное правительство надо свергнуть как
правительство буржуазное. Однако сейчас свергать его еще рано - массы верят
Временному правительству, мелкобуржуазная стихия захлестнула даже часть
рабочего класса. Самым правильным сейчас является лозунг: "Никакой поддержки
Временному правительству!"...
Владимир Ильич говорил и о земле, и о рабочем контроле, и о слиянии
всех банков страны в один банк, о контроле над ним Совета...
Когда он закончил свой рассказ-речь, овация сотрясла комнату номер 13,
выплеснулась на хоры. Всех особенно взволновала идея Республики Советов.
Вопросам к Ленину, прений по его тезисам не было конца. Но снизу, из Белого
зала, пришли гонцы и попросили Ленина выступить перед совместным собранием
большевистских и меньшевистских делегатов. Большевики в тринадцатой комнате,
посовещавшись, выносят постановление, чтобы Ильич повторил свой доклад перед
всеми социал-демократами - большевиками, меньшевиками, межрайонцами,
интернационалистами...
Ленин подчиняется с удовольствием. Его уже захватила стихия борьбы,
стихия второго этапа революции.
Вместе со всеми отправилась в Белый зал и Настя. Она очень хотела
запомнить тезисы Владимира Ильича, чтобы передать их Алексею, если он сможет
приехать в Питер хотя бы на несколько дней. Блокнот и карандаш были у нее в
сумочке.
На высокой, отделанной темным деревом кафедре Белого зала
председательствовал Чхеидзе. Словно птица на насесте, возвышался он над
аудиторией, тряс своей бородкой, призывая к тишине. Николай Семенович решил
заранее ослабить впечатление от речи вождя большевиков. Он стал говорить,
что товарищ Ленин только что приехал в революционную Россию, еще не знаком с
действительностью и ему, очевидно, все рисуется не так, как есть на самом
деле. Пусть товарищ Ленин побудет среди нас, увидит обстановку, узнает о
чаяниях народа и армии, и тогда он, наверное, откажется от некоторых своих
крайних позиций и утверждений...
Владимир Ильич начал свою речь с вопроса о войне и мире. Это был
коренной вопрос, который волновал всех без исключения. Ленин спокойно и
убедительно излагает слушателям свою точку зрения. Его слова ложатся, словно
снаряды, в безмолвие зала. Вдруг, когда Ленин произносит слово "братание",
кто-то из депутатов с фронта почувствовал себя глубоко уязвленным в
оборонческом ура-патриотизме, вскочил со своего места и сделал несколько
шагов к трибуне. Он ругается самым отчаянным образом, и нервный тик искажает
его лицо. В зале поднимается шум, кое-кто пытается протиснуться к солдату -
явно не с самыми нежными намерениями.
Ленин спокойно стоит и улыбается на высокой трибуне Белого зала, ждет,
когда страсти улягутся.
- Товарищи, - продолжает он как ни в чем не бывало, когда
восстанавливается тишина, - сейчас только товарищ, взволнованный и
негодующий, излил свою душу в возмущенном протесте против меня, и я хорошо
понимаю его. Он по-своему глубоко прав. Я думаю, что он прав уже потому, что
в России объявлена свобода, но что же это за свобода, когда нельзя
искреннему человеку, - а я думаю, что он искренен, - заявить во всеуслышание
свое мнение о столь важных, чрезвычайно важных вопросах? Я думаю, он прав
еще и потому, что, как вы слышали от него самого, он только что из окопов,
он там сражался уже несколько лет, дважды ранен, и таких, как он, там
тысячи. У него возник вопрос: за что же он проливал свою кровь, за что
страдал он сам и его многочисленные братья? И этот вопрос - самый главный
вопрос. Ему все время внушали, и он поверил, что он проливал свою кровь за
отечество, за народ, а на самом деле оказалось, что его все время жестоко
обманывали, что он страдал, ужасно страдал, проливая свою кровь за
совершенно чуждые и безусловно враждебные ему интересы капиталистов,
помещиков, интересы союзных империалистов, этих всесветных грабителей и
угнетателей. Как же ему не высказывать свое негодование? Да ведь тут просто
с ума можно сойти! И поэтому еще настоятельней все мы должны требовать
прекращения войны, пропагандировать братание войск враждующих государств как
одно из средств в нашей борьбе за мир, за хлеб, за землю...
Фронтовик, только что яростно ругавшийся, остается стоять с открытым
ртом. По его глазам, по лицам окружающих солдат, рабочих и крестьян видно,
что в их умах и душах началась мучительная перестройка, что ленинские слова
рассеивают туман ложного патриотизма, освобождают от иллюзий.
Но в зале немало и тех, кто не согласен с Лениным. Меньшевики поднимают
крик и шум, когда Владимир Ильич говорит о смердящем трупе германской
социал-демократии, обуреваемой шовинизмом и мелкобуржуазностью, когда
подчеркивает, что между большевиками и соглашателями не может быть никакого
единства. А когда Ленин заявляет, что революция в России должна привести к
Республике Советов, вместе с овацией поднимается свист и топанье.
Несколько меньшевиков даже бросаются с кулаками к трибуне, но
большевики преграждают им путь. Минут десять никто в Белом зале не был
спокоен - кроме Ленина. Он так же размеренно начал зачитывать другой свой
тезис - о земле, о передаче ее крестьянам. И снова - буря в зале. Овации на
левых и неистовство - на правых скамьях.
После Ленина поспешают на трибуну меньшевики. Первым из них
Мешковский-Гольденберг. Он клеймит Ленина "бунтарем", заявляет, что Владимир
Ильич "отсек себя от революции"... Войтинский, выступающий следом, называет
тезисы Владимира Ильича "бредовыми", заявляет, что, кроме кучки "сектантов",
за Лениным "не пойдет никто"...
К удивлению Насти, выступают против тезисов Ленина несколько деятелей,
которых она считала большевиками. Дело поправляет немного лишь Александра
Михайловна Коллонтай, которая страстно высказывает полную солидарность с
Лениным...
Меньшевики очень стараются агитировать за соединение всех фракций в
общую партию. Но тут же они нападают на Ленина, отстаивают оборончество и
верность союзникам...
Ленин уходит из президиума незаметно. Но меньшевистские ораторы еще
долго громят его, не заметив, что он исчез. Сразу после его ухода по рядам,
где сидели большевики, идет сигнал: "Уходите..."
Настя вышла вместе с Сениным. Екатерининский зал жил своей обычной
жизнью, дав пристанище многочисленным митингам. С высокой площадки лестницы,
спускающейся от Белого зала в Екатерининский, Михаил окинул взглядом всю
кипящую внизу массу народа. Потом задумчиво произнес:
- Большинство из них думает, что революция уже совершилась... А ведь
подготовка к настоящей революции только начинается!..

70. Могилев, апрель 1917 года

Алексеев, назначенный Временным правительством верховным
главнокомандующим, решил созвать по просьбе Брусилова у себя в Ставке
совещание главнокомандующих фронтами. Со всех сторон нового вождя армии
одолевали генералы и офицеры жалобами на разлагающее влияние приказа No 1,
хотя военный и морской министр Гучков официально отменил его действие за
пределами Петрограда. Хитрый Алексеев хотел заручиться мнением видных
военачальников, прежде чем начинать давление на Временное правительство,
чтобы оно помогло генералитету навести порядок и дисциплину на фронтах.
Многомудрый Михаил Васильевич полагал, что коль скоро верхушка армии так
легко добилась от Николая Второго отречения и тем спасла Россию от больших
неприятностей, то теперь ей будет нетрудно припугнуть Временное
правительство и с его помощью прекратить развал армии.
За день до начала совещания в Могилев стали прибывать специальные
поезда из Пскова, Минска, Бердичева и Ясс, доставившие главкосева -
Драгомирова, главкозапа - Гурко, главкоюза - Брусилова и помощника
главкорума Сахарова. Сахаров фактически командовал Румынским фронтом, но
звание главнокомандующего носил сам король Румынии, так что российскому
генералу пришлось довольствоваться должностью его помощника. Алексеев почел
своим долгом встретить каждого из генералов на платформе Могилевского
вокзала, выстроив почетный караул из георгиевских кавалеров, несших охрану
Ставки. Старый гимн "Боже, царя храни" был уже отменен, "Марсельезу"
главковерх запретил играть. Торжественные встречи проходили под звуки
военных маршей. Некоторые штабисты, прибывшие с главкомами, напуганные в
своей глуши солдатскими волнениями, чуть не плакали от умиления и восторга,
когда почетный караул печатал по платформе шаг, словно в недавние времена, а
музыканты извлекали из своих инструментов не революционные такты
"Марсельезы", а "Прощание славянки" и другие бравурные звуки, к которым ухо
привыкло со времен молодости, протекавшей в офицерских собраниях.
Генерал-квартирмейстер Западного фронта Соколов, приглашенный новым
главкозапом в поездку, увидев это, только дивился, как удалось в океане
революционных бурь сохранить тихий остров шагистики.
За выездом Николая Александровича Романова из Могилева освободился
губернаторский дом, в котором и проводили совещание. В просторном и высоком
кабинете бывшего царя был поставлен большой круглый стол, накрытый зеленым
сукном. Вокруг него уселись генералы. Чуть позади них - чины их штабов.
Сразу за широкой спиной Гурко было место Алексея. Председательствовал Михаил
Васильевич Алексеев. Он совсем поседел, под глазами - черные круги, усы
стали желто-белыми, отметили про себя коллеги-генералы. Они чувствовали себя
в этом доме не совсем в своей тарелке - ведь всего несколько недель прошло с
того дня, как хозяин кабинета отрекся от престола. Время смутно, будущее -
неопределенно, началась какая-то генеральская чехарда на высших армейских и
фронтовых постах, словом - не зря ли заставляли Николая Романова освободить
престол?.. Может быть, русскому народу невозможно жить без царя, пусть даже
и плохонького?!
Алексеев в своем обзоре тоже не утешил. Об этом же бессонными ночами
думали и они сами: армия стремительно разлагается.
Только за одну неделю в армиях Северного и Западного фронтов
дезертировало почти восемь тысяч солдат, сообщил Михаил Васильевич. Правда,
на Юго-Западном и Румынском фронтах за тот же период из окопов дезертировало
всего 347 солдат. С завистью присутствующие посмотрели на Брусилова и
Сахарова. Кто-то из штабных обиженно бросил: "Это потому, что они дальше от
революционной заразы Питера!" Алексеев строго посмотрел в сторону
недисциплинированного офицера и продолжал свой доклад.
Главковерх с возмущением говорил, что виновные в нарушении воинского
долга относятся к грозящим им уголовным карам с полным равнодушием,
уверенные, по-видимому, в полной безнаказанности. Авторитет офицеров и
начальников пал, и нет сил восстановить его. Власть фактически перешла под
контроль солдатских комитетов. Офицеры подвергаются незаслуженным
оскорблениям и насилиям.
Особенно возмутили генерал-адъютанта пораженческая пропаганда и
литература, которые свили себе прочное гнездо в армии.
- Разложившаяся армия - не армия, а вооруженная толпа, - с горечью и
гневом продолжал Алексеев. - Она для врага не страшна. Я откровенно скажу,
ваши высокопревосходительства, нам пора уже перестать бояться революции
справа, или, как ее называют большевики, контрреволюции. Нам нужно
остановиться в нашем течении к утопическим вожделениям и всем, всей России,
всем партиям без различия их программ сказать: родина в опасности. Громко и
открыто заявить о язвах, которые разлагают армию, и немедленно начать лечить
их...
Невысокого роста, похудевший за последние полгода, Алексеев сел. Из-за
его спины поднялся громоздкий начальник штаба главковерха Деникин и
визгливым злым голосом дал справку, что усиленная революционная пропаганда в
войсках ведется частью по приказанию, а частью попустительством
Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, так как большинство
пропагандистов снабжено мандатами этого Совета.
Первому после Деникина дали слово, ввиду его высокого авторитета,
Брусилову. Маленький, сухонький генерал, с пышными усами, закрученными на
концах стрелочкой, с коротко подстриженной щеткой волос над громадным лбом,
оглядел своими блестящими глазами всех присутствующих. Его слова ждали. Но
он не обрушился на смутьянов, а стал размышлять вслух о своих товарищах
офицерах.
- Корпус офицеров российской армии ничего не понимает в политике, -
говорил генерал, - и мы сами всячески добивались, чтобы даже мысль о ней
была строжайше запрещена. Теперь офицеры в силу своего политического
простодушия находятся в руках у солдатской массы, а сами не имеют на нее
никакого влияния. Возглавляют же солдат разные эмиссары и агенты
социалистических партий, посланные Советами солдатских и рабочих депутатов
для пропаганды "мира без аннексий и контрибуций". Солдат получил теперь вкус
к политике и хорошо использует все эти лозунги. Раз мир должен быть заключен
без аннексий и контрибуций, раз выдвинут принцип права народов на
самоопределение, то дальнейшее кровопролитие бессмысленно и недопустимо.
С большим интересом присутствующие выслушали Брусилова, а его просьба,
высказанная главковерху, нашла самый сочувственный отклик: генерал-адъютант
просил Алексеева всем вместе с этого совещания ехать в Петроград, чтобы
объяснить Временному правительству необходимость какого-либо решения - то
есть или заключить сепаратный мир, или прекратить мирную пропаганду в
войсках и, напротив, пропагандировать дисциплину, послушание начальству и
продолжение войны.
В долгий ящик не стали откладывать исполнение задуманного. Тут же
устроили перерыв, и Алексеев отправился в соседний дом, где находился
аппарат Юза, для переговоров по прямому проводу с Петроградом.
Министр-председатель Временного правительства князь Львов, узнав о просьбе
генералов, дал радушное согласие на их прибытие экстренным поездом в
столицу. Совещание продолжили после обеда, на колесах, в салон-вагоне
Алексеева.

71. Петроград, апрель 1917 года

В Петроград короткий состав из четырех зеленых пульманов прибыл утром.
На дебаркадере Царскосельского вокзала, подле царского павильона, уже
выстроилась рота парадного расчета гарнизона. Одновременно с прибытием
поезда из одноэтажного здания, где прежде располагались комнаты ожидания для
царского семейства, вышел Гучков. Военный министр, так же как и Керенский,
обожал пользоваться всем царским - автомобилем, салон-вагоном, почестями.
Даже Царскосельский вокзал для приема генералов был выбран из-за того, что
именно здесь располагался самый импозантный царский павильон, ковры которого
Гучков мог теперь попирать своими английскими ботинками и в стенах которого
он мог начальственно говорить с военными, носящими самое высокое в
российской армии звание - генерал-адъютантов.
Рядом с Гучковым, но чуть сзади него, нервно вытянулся Лавр Георгиевич
Корнилов, недавно назначенный на должность командующего Петроградским
военным округом. Временное правительство в лице Гучкова, Коновалова и
Некрасова вместе с военной верхушкой выдвигало Корнилова исподволь на
передний план, рассчитывая на его холодную жестокость для того, чтобы
привести в порядок войска, расположенные в столице. Узкие монгольского типа
глаза, худое, желчное лицо Корнилова с вечно ходящими желваками на скулах,
выражало волю и решительность. Он стоял, заложив большой палец правой руки
за отворот френча, а левую руку заведя за спину.
Вагоны плавно остановились. Первым вышел Алексеев, за ним - Брусилов,
Драгомиров, Гурко. Соколов, ехавший в соседнем вагоне, в числе
сопровождавших, услышал хриплый голос Корнилова, скомандовавшего: "Смирно!"
Но странно: солдаты почетного караула словно ничего не слышали. Они
продолжали стоять вольно, а некоторые даже высовывались из строя, стараясь
получше разглядеть отцов-командиров, о которых трубили все газеты.
Алексеев, сурово оглядев строй, все-таки гаркнул: "Здорово, братцы!", и
был несказанно удивлен, когда нестройный хор голосов вяло ответил ему что-то
похожее на "Здравия желаем, господин генерал!". На лицах многих солдат
бродила явная усмешка. Четыре шеренги солдат, чуть не толкая друг друга,
сделали поворот направо и продефилировали совсем не церемониальным маршем, а
небрежно, чуть ли не походным шагом мимо высшего начальства российской
армии.
"Вот это да! И это столичный гарнизон! Военному министру, главковерху и
главкомам чуть ли не язык из строя показывают!.. - изумился Соколов. - А как
же с авторитетом Алексеева, да и Гучкова, о которых столько трубят господа
штатские, прибывающие на фронт из Петрограда?!"
Алексею неудержимо хотелось увидеть Настю, рассеять сомнения или
разрубить гордиев узел их отношений. Анонимное письмо, полученное накануне,
жгло его через карман френча, в душе поднимались такие тяжелые волны обиды и
ревности, что он иногда переставал видеть своих собеседников. Соколов хотел
бы прямо с вокзала отправиться к себе на Знаменскую; но долг службы не
позволял ему.
Штабные прошли вслед за своими начальниками через царский павильон.
Кавалькада авто ждала военного министра и генералов. Во взглядах обывателей
и бродящих у вокзала солдат читались отнюдь не восторг и уважение.
Взревели моторы, окутав царский павильон газолиновым дымом, кавалькада
ринулась на Загородный проспект, повернула с него на Гороховую улицу.
Остались позади Фонтанка и Екатерининский канал с ноздреватым серым весенним
льдом, по набережной Мойки авто подкатили к парадному портику Мариинского
дворца. На площади было полно бездельничающего народа, но внутрь дворца
никому без пропускных листков и мандатов не дозволялось входить. Решительная
охрана из солдат какой-то крепкой части перекрывала все входы и выходы.
Перед Гучковым и генералами солдаты, украшенные красными бантами, весело
вытянулись "во фрунт" и привычно отдали честь, упраздненную приказом No 1.
Приехавшие вошли во дворец.
Резиденция бывшего царского, а теперь Временного правительства поражала
роскошью и великолепием отделки. Красный бархат, белый лак с золотым
орнаментом в деталях интерьера и мебели, художественный паркет полов, мрамор
стен невольно внушали почтение даже господам генералам. Лишь Гучков нахально
и гордо стучал своими крепкими английскими ботинками по узору паркета и
быстрым шагом вел за собой группу гостей. Из вестибюля, где генералы
сбросили шинели на руки солдат, военный министр повернул на узкую лестницу,
ведущую на второй этаж, где, по-видимому, находился кабинет главы
правительства, уже ждавшего с нетерпением руководителей армии.
Просторная приемная, секретарь, склонивший в поклоне набриолиненную
голову, открытая высокая белая с золотом дверь, зал с ярким и пушистым
ковром во весь пол. Где-то вдалеке белый стол и седой невысокий господин в
визитке, с аккуратно подстриженной бородой, немного утиным носом и густой
шевелюрой. Лицо хорошо знакомо по газетным портретам - князь Львов. Вблизи
лицо показалось серым, мешки под глазами, глубокие морщины и тусклые глаза.
Соколов увидел, что министр-председатель чувствовал себя в этом
роскошном кабинете не совсем уверенно. Он сказал несколько общих
приветственных слов и пригласил господ генералов в Белый зал, где заседало
правительство. Там уже собрались почти все министры, часть членов
Государственной думы и несколько человек из Совета рабочих и солдатских
депутатов. Начались речи. Говорено было много. Даже несловоохотливый
Алексеев долго и нудно бубнил о дисциплине, о чести офицера и оскорблении ее
солдатами, о пацифистской пропаганде, которая разлагает армию.
Коротко и ясно выступил Брусилов. Он заявил, что не понимает смысла
работы эмиссаров Совета рабочих и солдатских депутатов, на словах
опасающихся контрреволюции, а на деле старающихся углубить развал армии,
которая одна может спасти от контрреволюции, ежели таковая объявится. Он
начисто снял обвинения в контрреволюционных действиях, в которых якобы
замешан офицерский корпус. Генерал подчеркнул, что лично он и подавляющее
большинство офицеров без какого-то ни было принуждения присоединились к
революции, и теперь граждане России с золотыми погонами - такие же
революционеры, как и все остальные. Это и заставляет его настоятельно
требовать прекращения травли офицерского корпуса, который при подобных
условиях не в состоянии выполнять свое назначение и продолжать руководить
военными действиями.
Генерал требовал доверия, в противном случае просил уволить его от
командования Юго-Западным фронтом. В заключение Брусилов пригласил военного
министра приехать на Юго-Западный фронт, чтобы самому передать солдатам
требования Временного правительства и решения Совета рабочих и солдатских
депутатов, касающиеся армии.
Брусилову аплодировали. Ему улыбались. Он даже слегка помолодел от
удовольствия. "Не чужд старик тщеславия", - подумалось Алексею.
Наконец речи и взаимные уверения в совершеннейшем революционном
почтении закончились тусклыми рассуждениями князя Львова о чести и долге
офицеров. Соколов уже приготовился отправиться домой, как последовало
приглашение на обед, и неудобно было отказаться.
Сидя в элегантной белой столовой, за богатым обедом, ничем не
напоминавшим о голоде за стенами этого дворца, Алексей вдруг подумал: что же
изменилось в результате революции, если такое барство и хлебосольство
процветает за этим столом, когда женщины по-прежнему стоят в очередях, народ
повсюду в стране голодает?.. Он почти не участвовал в застольном разговоре -
сердце его было на Знаменской.
Наконец обед, мучительный для Соколова, окончился, генералы
откланялись.
Совещание должно было продолжиться назавтра у военного министра, и
кое-кто из господ генералов, не имевших квартиры и семьи в Петрограде, как,
например, Брусилов, отправились отдохнуть в свои вагоны, оставленные у того
же царского павильона на Царскосельском вокзале. Соколов поехал в одном авто
с Гурко, направившимся к своему другу и соратнику графу Орлову-Давыдову на
Сергиевскую улицу.
Теплый апрельский вечер веял на улицах весной. На центральных улицах -
толпы людей. Невский запружен народом так, что мотор еле-еле смог пересечь
его.
У Соколова в груди поднялось опять жгучее волнение. Машинально отвечал
он на любезный разговор Василия Иосифовича. Он даже не заметил, как доехали
до небольшого особняка Орлова-Давыдова и Гурко покинул авто. Шофер спросил
куда ехать дальше.
- Угол Кирочной и Знаменской!
Спустя несколько минут Алексей вышел из машины и пошел по Знаменской к
своему дому.
Усилием воли Соколов взял себя в руки: "Нельзя же быть таким бешеным
Отелло". Теперь он шел почти спокойно и только в груди ощущал какую-то
пустоту. Вот и дом: чугунные химеры на водосточных трубах по обе стороны
подъезда, две двери, несколько ступеней к лифту.
В пустоте подъезда громко захлопывается железная кабина лифта, щелчки
резинового валика отсчитывают этажи...
Счастливое, как он считал для себя, число 11, скважины новых замков на
двери, которых не было три месяца назад. Белая фарфоровая кнопка звонка.
Глухое треньканье где-то далеко-далеко. Грохот засова, повеяло теплом и
запахом своего дома. На пороге - Агаша. Радостный вскрик:
- Ой, Алексей Алексеич приехали! - и тишина безлюдья.
- Здравствуйте, Агаша! А где Анастасия Петровна? - почти спокойно
произносит Алексей.
- Оне на службе в Таврическом дворце...
- А Мария Алексеевна?
- Оне ушли ко всенощной...
Соколов с трудом снял шинель, отдал Агаше фуражку, шарф. Еле двигая
ногами, прошел в столовую.
- Не подать ли ужин? - заботливо спросила Агаша. Она никогда не видела
его таким и беспокоилась, не заболел ли он, иль не случилось ли чего.
- Спасибо, не надо, я сыт... - машинально ответил Соколов и опустился
на стул, лицом к двери. Он не заметил, сколько времени просидел в одном
положении. Ему казалось, что он слышит шаги Насти на лестничной площадке, но
звонка в дверь все не было и не было. Потом ему подумалось, что надо бы,
наверное, выйти на улицу и посмотреть, с кем Настя подойдет к дому, но он
отбросил эту мысль как недостойную, хотя ему и очень хотелось сделать это.
Его привел в себя стук хлопнувшей двери. Алексей понял, что вернулась
Настя. Если по дороге домой он мечтал скорее все ей выложить, выяснить
правду до конца, то сейчас испугался встречи с ней. Он встал и подошел к
окну.
И вот - крик радости, две руки обвили его шею. Глаза - такие прекрасные
и счастливые. Разве они могут лгать? Она прильнула к нему всем телом и
прижалась крепко-крепко. Ему хотелось взять ее на руки и баюкать как
ребенка. Весь гнев и ревнивое безумие оставили его. Она казалась такой
беззащитной, нежной, любящей. Уже не помня себя, он целовал ее руки, лицо.
Он не стал ничего выяснять. "Все встанет на свои места", - подумалось ему.
Сидя вечером в кабинете, он разбирал накопившуюся почту.
Корреспонденция была большая - письма от друзей, знакомых, просто деловые
бумаги. Пробегая их глазами, он опять вспомнил то - анонимное. Оно лежало в
кармане. Ох, если бы он мог добраться до анонимщика... Он вынул желтый
листок, развернул и положил на стол. "Что могло послужить поводом для его
написания? Какие цели преследовал автор?" - Алексей не находил ответа.
В глубоком раздумье он не услышал, как дверь бесшумно отворилась и
вошла Настя. Она подошла к Алексею, обняла за плечи и склонилась над столом.
- Что это, Алеша? Фу, какая гадость! Так вот почему ты прибыл сегодня в
таком ужасном расположении духа. Ты напугал Агашу. Неужели ты хоть на миг
мог поверить этой лжи? - У нее брезгливо сложились губы.
- Но ведь зачем-то анонимщик это сделал? Что ему надо от нас с тобой?
Настя уже догадывалась, кто это мог быть. "Конечно, это Гриша. Он видел
Василия и решил вызвать чувство ревности у Алексея, а возможно - и наш
разрыв. Какой же он подлец, а я-то его жалела, принимала от него цветы!
Конечно, он слишком много знал и от злости мог донести в охранку. Но, слава
богу, охранки уже нет. Василий давным-давно унес всю литературу, и она
теперь стала легальной... А как объяснить все это Алексею? Ведь
преступление-то я совершила - прятала большевика в доме. Алексей пошел бы за
это под военно-полевой суд... О Грише я не буду рассказывать, а о том, что
вступила в партию большевиков и прятала Василия, рассказать надо
обязательно".
Алексей воспринял все очень спокойно. О том, что его жена сочувствовала
большевикам, он знал давно. Уже неоднократно у них возникали разговоры на
эту тему. Но такой решительности и смелости он от нее не ожидал.
Он смотрел на нее и думал, как переменилась она за эти годы, как мало
они были вместе. Настя жила своей собственной духовной жизнью, избрала мир
борьбы и тревог. Ему вдруг стало обидно, что она как бы отгородилась от
него, все решения принимает самостоятельно. "Но она ни в чем не виновата, -
тут же оправдал ее Алексей, - меня никогда не бывает рядом".
"Если ты понял меня, я тебе благодарна, если будешь с нами - нет меня
счастливее, но главное - в этой борьбе моя жизнь, и это ты должен знать".
Насте хотелось открыть душу, но она только молча смотрела в глаза
Алексея. Милая Настя, она и не подозревала, насколько близки уже были
Алексею те идеи, которыми она жила.

72. Петроград, 15 апреля 1917 года

В Генеральный штаб, как и до войны, к десяти утра Соколова доставил
штабной мотор. Непривычно было ехать по улицам, украшенным красными флагами,
видеть сотни людей, на пальто которых красовались красные банты разного
размера - от маленьких до почти полуметровых, долженствующих, видимо,
выражать особую "революционность" их обладателей.
Красные банты попадались и в коридорах Генерального штаба, по
преимуществу - у офицеров младших возрастов и званий. Алексей обошел
канцелярии коллег, имевших отношение к его генерал-квартирмейстерским делам,
оставив напоследок встречу с Сергеем Викторовичем Сухопаровым. Аскетической
внешности полковник с ясными голубыми глазами всегда убежденного в свой
правоте человека, порозовел от удовольствия, увидев Алексея на пороге своей
служебной комнаты. Он резко отодвинул стул, рванулся к Соколову и обнял его.
Друзья поговорили сначала о хорошем, о семьях, а затем коснулись и
наболевшего. Разумеется, Алексея Соколова прежде всего интересовали события,
которые не попадали на страницы газет, много и восторженно писавших в те
недели о Керенском, Львове, Милюкове, Коновалове, Терещенко и Некрасове.
Старого разведчика интересовало, кто и что стоит за этими восторгами.
- Ты помнишь, Алексей, сколько подозрений вызывало у наших
контрразведчиков товарищество по торговле машинами, металлами и оптическими
изделиями "Константин Шпан и сыновья"? - вспоминал Сухопаров. - Глава фирмы
Шпан сохранил свое германское подданство, что не мешало ему заседать в
правлениях многих акционерных обществ, работавших на оборону... Вскоре после
начала войны жандармские службы прислушались к военным, братья Шпан были
арестованы за шпионаж и высланы в Ачинск...
- Зачем ты сегодня вспоминаешь Шпана? - удивился Алексей.
- А знаешь ли ты, кто был юрисконсультом этой шпионской фирмы? - Сергей
Викторович немного помедлил для пущего эффекта и затем коротко ответил на
вопрос: - Адвокат Керенский!
Соколов ахнул.
- По данным коллег из комиссии Батюшина, еще в феврале шестнадцатого
года товарищ министра внутренних дел Белецкий сообщал дворцовому коменданту
Воейкову, явно для передачи царю, что у Керенского находятся в распоряжении
крупные суммы денег... Петроградское охранное отделение исследовало негласно
все счета этого адвоката в банках и не нашло какого-либо источника,
позволявшего ему располагать крупным доходом. Белецкий высказал тогда же
предположение, что Керенский получает от наших внешних врагов, сиречь
германцев, крупные суммы, как он выразился, для организации "прогерманского
движения" в пределах империи. Кроме того, Белецкий кое-кому дал понять, что
Керенский первым в Петрограде получал из Стокгольма и Копенгагена германские
"воззвания о мире", а на одном из совещаний со своими друзьями из
Прогрессивного блока заявил даже о наличии у него документа, "доказывавшего"
ту "истину", что не Германия была виновницей войны, а Россия, которая сама
готовилась напасть на Германию...
- Какая чушь! - вырвалось у Соколова. - Ведь мы, как всегда, были не
готовы к войне.
- Дослушай до конца! - призвал его Сухопаров. - Керенский признавался и
в том, что имеет копию письма царя Вильгельму с просьбой о заключении
сепаратного мира...
- Так кто же он все-таки? - удивился Соколов. - Ясно, что он был
оппозиционером царю.
- По точным данным, он ходил на собрания подпольной эсеровской
организации и не отказывался выступать у "прогрессистов" на их раутах...
Словом, окраска у него до невозможности пестрая.
Кстати, о модных сейчас эсерах. Ты, наверное, знаешь, что половина
солдат нашей армии и множество офицеров вступило в эту партию после
февральско-мартовских дней... Так вот, доподлинно установлено, что такие
видные члены партии социалистов-революционеров, как Чернов, Натансон,
Камков, Зайонц, Диккер и другие, имели контакты с людьми Макса Ронге и
полковника Николаи*, получали от них немалые финансовые средства...
______________
* Максимилиан Ронге возглавлял в те годы австро-венгерскую разведку, а
Вальтер Николаи - германскую.

- Слушай, что же это получается? - изумился Соколов. - Судя по газетам
- именно Керенский и его эсеровские друзья обвиняют Ленина и других
эмигрантов, что они проехали через Германию и сделались немецкими
шпионами... А выходит - именно господа керенские и Черновы получали и,
возможно, получают до сих пор свой гонорар у германских разведчиков?! Где же
элементарная порядочность в политической борьбе?
- Вот уж не ожидал от тебя такой наивности, - сощурился Сергей
Викторович. - Какая порядочность может быть в политике? В жизни всегда на
честного человека бросают грязь разные подлецы... Я специально разбирался с
обстоятельствами проезда Ульянова и его товарищей из Берна в Стокгольм через
Германию. Там все было так умно и предусмотрительно организовано, что только
очень предубежденный человек может упрекать эту группу эмигрантов. Я
докладывал начальству, но они отмахнулись и сказали: "Пусть себе эти партии
дерутся, а мы будем воевать с германцами!"
- Спаси-ибо за очень интересное сообщение! - протянул Алексей. Ему
стало понятнее многое из того, что не попадало на страницы газет, но
циркулировало в обществе, выплескивалось на уличных коротких митингах. Как
честный человек, он сразу стал душой на сторону Ульянова, и каким-то
презренным, но опасным фигляром стал выглядеть в его глазах Керенский.
Сухопаров долго рассказывал другу о закулисной деятельности Временного
правительства, об отношении военных кругов к перевороту, в котором они сами
приняли самое активное участие, а теперь ужасались, какие слабые и мелкие
людишки расселись в белых министерских креслах Мариинского дворца. Алексею
захотелось переварить обилие информации, обрушившееся на него в скромном
кабинете полковника Сухопарова, и он распрощался с другом.
Его отвезли домой на том же штабном авто. Шоферу пришлось править в
обход Невского, где в середине дня толпилось уже столько народу, что лишь
трамваи буквально проталкивались по рельсам. Но и набережная Мойки, и
Пантелеймонская, и Кирочная улицы были полны народа.
"Из окна автомобиля много не увидишь", - решил Алексей. Пообедав
наскоро и тем огорчив тетушку, жаждавшую общения с Алешей, он скрылся в свою
комнату. Здесь он облачился в старую кавалерийскую шинель, висевшую среди
всякого старья в кладовке, водрузил на голову помятую гусарскую фуражку,
надел простые офицерские галифе. Настя была на дежурстве в Таврическом и не
видела этого маскарада, который преобразил бравого молодого генерала в
провинциального гусарского ротмистра.
Агаша, вышедшая запереть дверь за Алексеем Алексеевичем, сначала
испугалась, увидев незнакомого кавалерийского офицера, но, узнав в нем
своего барина, улыбнулась. Алексей сбежал вниз по лестнице, не пользуясь
лифтом, из полумрака парадного вышел на Знаменскую и зажмурил глаза от
ясного солнечного дня. На его улице было довольно много народу, но на
Невском шел сплошной поток людей. Соколов поспешил к проспекту.
Знаменская площадь и Старо-Невский были заполнены многолюдной рабочей
демонстрацией. На тротуарах тоже полно людей в простой, рабочей одежде. Они
радостно приветствовали демонстрантов. Красные знамена и лозунги реяли над
толпой, лица лучились счастьем.
Почему-то поток из черных рабочих бушлатов, картузов и серых женских
платков чуть замедлил свой ход. Оказалось, по другой стороне Невского ему
навстречу двигалась другая демонстрация, в колонне которой почти
отсутствовали красные краски флагов, зато преобладали котелки, дамские
шляпки, добротные пальто и шубы. Эту демонстрацию бурно приветствовали дамы
и господа в котелках и шляпках, ликовавшие на тротуарах при виде "своих".
Чем ближе к Литейному и Фонтанке подходил Алексей, тем больше было котелков
и шляпок, тем меньше заметен простой народ. Вместе с тем серые солдатские
шинели виднелись повсюду. Они встречались и группами, и поодиночке. Лишь
редкие солдаты отдавали честь офицеру.
В группках, где было большинство котелков и шляпок, озлобленно шипели о
том, как Ленин при помощи германского золота подкупил рабочих, которые
теперь хотят устроить резню всех богатых людей. "Перебить всех этих
мерзавцев!" - вещал холеный котелок в дорогом пальто, ему вторила модная
дамочка, тыча зонтиком в небо: "Надо бить Ленина!.."
Неожиданно для себя самого Алексей остановился возле утопленных в землю
витрин магазина Черепенникова на углу Литейного и Невского. Воспоминание о
мартовском дне 1912 года озарило его. В зеркальном отражении полупустых
витрин, заставленных муляжами тропических фруктов, он увидел вдруг Невский
той солнечной его весны, когда на лихаче спешил на конкур-иппик в
Михайловский манеж. Могучий городовой дирижировал тогда движением на
перекрестке, а толпа - не только на Невском или Литейном - даже на
Владимирском - была совсем иной, нежели теперь.
"Дойду-ка я до манежа, - решил Соколов. - Всего пять лет прошло, а как
они изменили судьбы людей! Красные флаги на Невском, красные банты на
господах и дамах!.. Солдаты не тянутся во фрунт, у них и лица от свободы
осмысленные стали, нет уже прежней забитости..."
Кони барона Клодта на Аничковом мосту, казалось, под ветром перемен
вздыбились еще выше и стали символами могучей народной стихии. "Кто овладеет
этой стихией? - подумалось Алексею. - Эсеры, кадеты, их коалиция, монархисты
или большевики?.."
Пройдя вдоль длинного дома Лихачева, занявшего весь квартал от Фонтанки
до Караванной, Соколов повернул к Михайловскому манежу. Главенствующей
формой одежды на этой улице были солдатские шинели. Группки возбужденных
солдат митинговали на каждом углу, у каждой тумбы. Чем ближе к манежу, тем
гуще становилась солдатская толпа. Их настроение отдавало явным
оборончеством.
Один из нижних чинов, без всякого почтения обгонявший Соколова, крикнул
своему приятелю, шедшему от манежа:
- Захар! Ты что, Ленина не желаешь послушать? Молва прошла, он сейчас
явится самолично к броневикам!..
"Неужели так просто вождь большевиков придет в эту кипящую солдатскую
массу, настроенную, как говорили в Генеральном штабе, отнюдь не дружески к
нему и его партии?.." - удивился Алексей, и романтические воспоминания
событий пятилетней давности мигом вылетели у него из головы. Он обрадовался
случаю услышать и увидеть Ленина.
Толпа солдат у бокового, служебного входа не обратила никакого внимания
на офицера в старой шинели и помятой гусарской фуражке, уверенно
направившегося в глубь манежа.
В огромном помещении, освещенном дневным светом через грязные, давно не
мытые окна с двух сторон манежа, царил полумрак. Даже большое перепончатое
окно в углу пропускало мало света. Алексей не узнал того роскошного,
украшенного цветами, еловыми лапами и гирляндами ристалища, на котором
когда-то, будто тысячу лет тому назад, одержал победу в конкур-иппике.
Часть манежа занимали стоящие в два ряда громады броневиков. Серая
краска делала их контуры расплывчатыми и от этого еще более грозными и
мрачными. Поблескивали только латунные ободки фар и зеркальные отражатели
внутри их, словно глаза доисторических чудовищ, затаившихся перед прыжком.
Митинг подходил к концу. Толпа вооруженных солдат, числом тысячи в три,
была накалена и выражала возмущение и недовольство. Казалось, раздражение
этих разгоряченных и возбужденных людей вот-вот выльется в драку, схватку,
бесчинства. Согласия явно не хватало. Большинство кричало против
большевиков, костерило их "немецкими шпиенами", требовало обороны Отечества
до победного конца. Об этом в разных словах голосили с платформы грузовика,
служившей трибуной для ораторов, и штатские, и военные.
Вдруг Соколов заметил маленькую группку людей, пробирающихся через
толпу от входа к грузовику. По ящикам, заменявшим ступени, они поднялись на
импровизированную трибуну. Главным среди них был широкогрудый, невысокий,
коренастый человек в пальто с бархатным воротником и в мягкой шляпе. Его
товарищи помогли ему снять пальто и вместе с пальто случайно стащили пиджак.
Соколов увидел богатырскую грудь, крепкие руки физически очень сильного
человека. С улыбкой и веселым блеском глаз он опять надел пиджак, снял шляпу
и оказался рыж и высоколоб. При виде его на трибуне возникло легкое
замешательство. За спиной очередного выступавшего оборонца, которому дружно
аплодировали солдаты, состоялось какое-то совещание. Высоколобый явно
требовал слова. Было видно, что слова ему давать не хотят. Его спутники
между тем показывали жестами на массу солдат, желая, видимо, апеллировать к
ней. Выступавший закончил свою речь. На платформе на мгновение воцарилось
молчание. Коренастый, широкогрудый решительно подошел к ее краю и, обращаясь
к толпе, только что кричавшей против большевиков и Ленина, громким голосом с
хорошей дикцией произнес:
- Я Ленин...
Гробовое молчание мгновенно сковало многотысячную толпу. В нем
чувствовалось и недоброжелательство, и недоумение, и любопытство.
- Нас, социал-демократов, стоящих на точке зрения международного
социализма, обвиняют в том, что мы проехали в Россию через Германию, что мы
изменники народного дела, свободы, что мы подкуплены немцами... Кто это
говорит? Кто распускает эту клевету и ложь?..
Слова Ленина падали в толпу не оправданиями, а дерзостно,
наступательно. Ленин рассказал, как Англия не хотела пропустить
революционеров в Россию, чтобы не было помех братоубийственной войне,
выгодной капиталистам всех стран, в том числе грабителю и разбойнику
Вильгельму.
Соколов чувствовал, как мысли Ленина о причинах и целях войны, о
Временном правительстве, идущем на поводу у российских капиталистов и
союзных империалистических держав, постепенно меняют настроение солдатской
массы, весомо ложатся в его собственный мозг.
"Ленин больше похож на профессора академии Генерального штаба,
необыкновенно емко читающего курс стратегии, нежели на профессионального
революционера и бунтаря", - пришло на ум Соколову.
Голос Ленина наполнял огромный зал манежа. Молчаливое напряжение людей
все росло. Но ни один возглас не прерывал речь вождя большевиков. Все
колебания Алексея в выборе пути от слов Ленина таяли и исчезали. Соколов был
покорен ясной логикой Ленина, его удивительным даром убеждения и
прозорливостью, проникновения в суть главных вещей жизни. Когда Ленин умолк,
высказав все, что хотел сказать на этот раз, несколько мгновений царила
полная тишина, словно в манеже никого не было. Затем будто небо обрушилось
на землю - гул бушующей толпы наполнил зал и выплеснулся на улицу. Вся масса
людей ринулась к трибуне. Бурные крики радости и восторга, исторгаемые из
тысяч солдатских глоток, были созвучны настроению Алексея.
Мрачное настроение, господствовавшее еще полчаса назад в манеже,
исчезло, внутри зала стало как-то светлее. Алексей Соколов вышел из манежа
тоже в каком-то озарении. "Если кто и может спасти Россию от алчущих ее
крови "друзей" и врагов, - так это только Ленин и большевики", - сделал свой
вывод генерал.

73. Петроград, 20-21 апреля 1917 года

Верховный главнокомандующий был зол. Второй раз за две недели ему
пришлось выехать из Ставки в Петроград, чтобы обсудить с правительством
неотложные военные дела: дисциплина на фронтах катастрофически упала.
Солдаты бунтовали, приказов не исполняли, воевать отказывались. Главковерх
взял с собой для поручений полковника Базарова. Павел Александрович знал
стенографию, был исполнителен и пунктуален, ведал почти все о германцах и
чуть меньше - о собственных войсках. Феноменальная память позволяла Базарову
обходиться без записной книжки - его мозг по количеству фактов мог
соперничать с любым, самым обширным сейфом, полным документов и справок.
Вагон Алексеева, где главковерх собирался квартировать и в этот приезд,
снова поставили неподалеку от царского павильона на Царскосельском вокзале и
немедленно взяли в кольцо часовых. Прибытия Алексеева ожидали в павильоне
командующий Петроградским военным округом генерал Корнилов и оказавшийся в
столице командующий Черноморским флотом адмирал Колчак. Едва открылась дверь
вагона, как комендант вокзала доложил адъютанту о том, что Корнилов и Колчак
просят их принять. Алексеев встретил господ командующих стоя. Он с утра уже
был сердит. Из-под седых насупленных бровей зло сверкали маленькие
коричневые глазки. Но и гости пришли не с радостью.
Как старший по званию, начал Колчак. Он без околичностей принес жалобу
на военного министра Гучкова, который в своем отвратительном стремлении
добиться расположения революционных матросов Балтийского флота в качестве
морского министра издал приказ, отменяющий погоны на флоте. И это в то
время, когда у Колчака в Севастополе отношения между матросами и офицерами
еще не достигли точки кипения. Вице-адмирал хвастался полным "единением"
личного состава на кораблях и в базах Черноморского флота. Он отказывался
понимать своих коллег на флоте Балтийском. В Кронштадте происходили аресты и
расправы над офицерами, убит в Гельсингфорсе адмирал Непенин, в февральские
дни матросы срывали погоны со своих командиров.
- Подумать только! - возмущался Колчак. - Морской министр своим
приказом вместе с матросами срывает с офицеров погоны, видя в офицерском
погоне символ старого, символ угнетения. Как военный министр он в другом
приказе, изданном на следующий день, объявляет, что наплечные погоны в
сухопутной армии "являются видимым почетным знаком звания воина - офицера и
солдата", и под угрозой репрессий строго требует точного соблюдения формы.
Господин министр, видимо, не понимает, что, отменяя погоны на флоте, дает
повод слухам о том, что и в армии они будут отменены...
Алексеев и Корнилов разделили негодование Колчака. Лишь Базаров,
сидевший за отдельным секретарским столиком, не выразил бурного возмущения,
хотя про себя и удивился такой несуразности приказов военного министра.
Когда Колчак умолк и вставил в зубы свою трубку "данхилл", которую он
курил в подражание любимому герою, английскому адмиралу Битти, не менее
злобно заговорил генерал Корнилов. Его узкие глаза налились кровью, желваки
ходили на выпирающих скулах. Он последними словами ругал все того же
господина военного министра, который пошел на уступки Совету и подписал
пятнадцатого числа приказ, вводивший в действие Положение о комитетах в
войсках. Этим документом расширялись права ротных, полковых и армейских
комитетов, узаконивались все комитеты и их права. Это же - политическая
победа солдатской массы и большевиков.
Так это и поняли в вагоне Алексеева.
Михаил Васильевич все больше хмурил брови. Его руки, дотоле спокойно
лежавшие на зеленой суконной скатерти стола, начали мелко дрожать. С горечью
и обидой думал старый генерал о том, что, добившись отречения царя, он и его
коллеги только разожгли народную революцию. Мирный переход власти в руки
политиков, которые плели заговоры против Николая Второго, явно не удался.
События пошли по совсем другому руслу, чем это планировалось. Теперь
Временное правительство проявляет преступную мягкотелость, без конца
отступает перед требованиями Советов и не препятствует разложению армии.
"Что же делать? - стучало молотом в голове генерала. - Как спасти
армию, чтобы продолжать войну? Ведь если так пойдет дело дальше, то не о
победе над Центральными державами придется думать, а о том, как спасти
Россию!.."
Словно резюмируя взволнованную, грубую речь Корнилова, Алексеев хлопнул
обеими ладонями по столу.
- Итак, господа! Я еду в правительство требовать энергичных мер по
восстановлению дисциплины в армии и на флоте... Я слышал, что господин
военный министр вернулся из своей поездки в действующую армию больным? -
веско выговорил главковерх.
Корнилов, кипевший постоянной злобой на всех и вся, резко доложил:
- Господин Гучков двенадцатого числа сего месяца явился в Петроград. Он
занеможел сердцем. Газеты печатают бюллетени о состоянии здоровья этого
любимца публики. Приказы и бумаги он подписывает в спальне, на кровати.
Сегодня у его постели назначено заседание правительства. Я полагаю, ваше
высокопревосходительство, что вы могли бы призвать к порядку штатских
хлюпиков, не желающих сдерживать инстинктов толпы, именно на этом заседании.
- Спасибо, что предупредили! - буркнул Алексеев. - Ясно, что Временное
правительство беспомощно... Скоро армии, вероятно, снова придется брать на
себя функцию метлы и начинать наводить настоящий порядок.
- Сколько вы имеете в Петрограде надежных войск? - так же недовольно
вопросил верховный главнокомандующий Корнилова.
- Ваше высокопревосходительство, три с половиной тысячи...
- А сколько ненадежных? - перебил его Алексеев.
- Сто с лишним тысяч остального гарнизона... - угрюмо ответил Корнилов.
- Но они находятся в состоянии анархии. Так что мы сможем защитить Временное
правительство...
- А надо ли? - снова перебил главковерх. Он вновь подумал о том, что
вскоре именно военной верхушке придется брать власть в стране в свои руки,
установить военную диктатуру. Разумеется, никого, кроме себя, он и не мыслил
на роль военного диктатора. Как же, исключительно популярен в армии и
народе, можно сказать - выходец из народных низов. Занимает самый высокий в
стране военный пост и, главное, еще держит в руках офицерский корпус.
Правда, влияние на солдатскую массу падает. Но если ввести жестокие меры -
особенно смертную казнь на фронте и в тылу за малейшие нарушения дисциплины,
за революционную и противовоенную агитацию, то можно будет прижать хвост
большевикам и всем, кто им сочувствует. Прежде всего тем офицерам, кто
слишком увлекся революцией и целиком пошел на поводу у солдатских комитетов.
Ведь, оказывается, есть даже генералы, выступающие в пользу революции, в
пользу этой чудовищной идеи - "демократизации" армии.
Алексеев не мог даже вспомнить сразу всех - так много их было. Но имена
генералов Николаева, Свечина, Соколова сразу всплыли в его памяти.
"Для начала я перестану подавать им руку, - решил мысленно верховный
главнокомандующий. - Пусть не нарушают корпоративность офицерского корпуса!
А там посмотрим..."

74. Петроград, 20-21 апреля 1917 года

В казенной квартире военного министра из двух десятков комнат в здании
Военного министерства на Мойке было шумно и неуютно. Хозяин дома болел. К
нему без конца приезжали врачи, сестры милосердия, журналисты, представители
"общественности". А сегодня еще собрались и министры, чтобы провести важное
заседание правительства. По этому случаю грузный Гучков, одетый в парчовый
халат, перешел в кабинет и возлежал теперь на груде подушек на кожаном
диване, укрытый шотландским пледом. Рядом на мраморном столике стояла
батарея пузырьков с лекарствами, а у изголовья, пока заседание еще не
началось, сидела сестра милосердия.
Гучков, полуприкрыв глаза, наблюдал, какое впечатление произвела его
болезнь на господ министров. Страшно испугавшись недавнего сердечного
приступа, он не мог найти в себе силы и исполнить замышлявшееся им уже
несколько дней: арест членов Временного правительства и Петроградского
Совета с помощью верных ему армейских частей. "Момент вроде бы и подходящий
- неорганизованное народное волнение в Петрограде растет, и на его волне
можно было бы выйти в диктаторы, - расслабленно думал он, - но стоит ли эта
бренная цель усилий? Можно ведь и умереть от душевного и физического
напряжения, которые повлечет за собой такой шаг".
Ему и без того дорого обошлись интриги господ министров. Чего стоит
один только тезка Александр Иванович Коновалов, мечтающий занять
председательское место в этом сборище вечно спорящих между собой пустомелей,
не способных оказать никакого сопротивления Совету. "Да и я по слабости
своей, прости меня, боже, тоже не раз вынужден был идти на уступки рабочей и
солдатской массе, чтобы предупредить еще более страшный бунт".
В числе последних вошел в кабинет князь Львов. "Он особенно радушно
поклонился Михаилу Васильевичу Алексееву", - отметил про себя Базаров,
занявший место в дальнем уголке, но поближе к главковерху.
Гучков тоже обратил на это внимание.
"Военному кулаку кланяешься, - ругнул он про себя председателя
Временного правительства. - И вообще, князюшка, ты весь какой-то
неисправимый непротивленец. Без конца рассуждаешь о здравом смысле русского
народа, надеешься, что стихийные явления и эксцессы революции улягутся сами
собой... думаешь, что этот здравый смысл мужика возьмет верх и вернет
революционный развал в мирное русло нормальной государственности... Как бы
не так! Его можно вогнать в это мирное русло только штыками и нагайками,
каленым железом и шомполами!"
Когда все собрались, министры чинно расселись вокруг овального стола,
стоящего в центре кабинета неподалеку от дивана. Прочие приглашенные, в том
числе и Колчак с Корниловым, стенографисты - заняли места кто где поспел.
Князь Львов открыл толстую папку, и заседание началось.
Между тем еще с утра сего двадцатого числа в казармах, в рабочих
районах, а затем и на центральных улицах Петрограда начинало нарастать
возбуждение. Поводом для возмущения рабочего люда и солдат послужило
насквозь империалистское заявление министра иностранных дел Милюкова послам
союзных держав. В этой ноте Милюков подчеркнул, что Временное правительство
будет вполне соблюдать обязательства, взятые перед союзниками, и безусловно
сохранять все старые цели войны, то есть программу аннексий и завоеваний.
Раньше всех об аннексионистской ноте Милюкова, опубликованной утром,
узнали солдаты - ведь солдатские комитеты в первые недели революции
выписывали и получали бесплатно много газет. На заводах же, в цехах, к
обеденному перерыву появились агитаторы, которые стали поднимать народ
против империалистической политики Временного правительства. В казармах
закипели приготовления. Затем тысячи солдат потянулись в центр. Они
сливались с колоннами рабочих и стремились к Мариинской площади.
...Министры в кабинете Гучкова не успели обсудить и первых двух
вопросов, как за окнами начал нарастать гул толпы. Люди прибывали и
прибывали к Мариинскому дворцу, заполняя огромное свободное пространство.
Алексеев сделал знак Базарову посмотреть, что там творится. Полковник
осторожно, стараясь не помешать очередному оратору, подошел к высокому
оконному проему и увидел море голов. Больше было солдат. "Тысяч тридцать!.."
- прикинул на глаз Базаров. Солдаты и матросы при винтовках с примкнутыми
штыками плотной толпой окружили Мариинский дворец, забили все подходы к нему
и парадный подъезд. Над толпой колыхались лозунги и знамена. "Долой
Милюкова!", "Долой аннексии и контрибуции!" - было видно на транспарантах
издалека.
Базаров вернулся к Алексееву и, склонившись к его уху, принялся шепотом
докладывать о том, что он увидел. Ближайшие соседи Алексеева отвернулись от
Терещенко, доказывавшего что-то Некрасову, и старались услышать то, что
тихонечко говорил Базаров. Они уловили только, что зрелище, открывающееся из
окна военного министерства, было внушительным. Князь Львов прервал Терещенко
и объявил перерыв. Господа министры, теснясь, припали к окнам. Даже Гучков
не выдержал, поплелся к окну.
Страх, гнев, возмущение, пренебрежение и злобу читал Базаров на лицах
высокопоставленных господ, постепенно отвращавших свои взоры от площади,
чтобы снова собраться за столом и обсудить, как следует подавить этот
народный порыв.
- Не сомневаюсь, что это дело рук большевиков... - цедил сквозь зубы
Коновалов.
- Не обошлось и без ваших друзей эсеров, - упрекал Милюков Керенского.
Гучков медленно, шлепая домашними туфлями, вернулся на свой диван, но
не лег, а сел, заложив подушки за спину.
Постепенно воцарилось молчание. Никто не хотел начинать.
- Господа, - взял на себя роль председателя Гучков. - Согласно докладу
его превосходительства генерала Корнилова мы имеем в нашем распоряжении
более трех с половиной тысяч верного нашему правительству войска... Мы не
беремся усмирить с их помощью все происходящие в Петрограде волнения. Но в
случае нападения на нас мы дадим хороший отпор. Вооруженный отпор!.. -
подчеркнул он.
Черноволосый молодой Терещенко нервно погладил свой аккуратный
англизированный пробор.
- Если прольется кровь, я вынужден буду подать в отставку, - почти
выкрикнул он, явно напуганный увиденным из окна.
Гучков обвел глазами всех министров. По выражению их лиц понял, что
только он и Милюков готовы защищаться всеми наличными силами. Прочие же
господа находятся на грани того, чтобы дружно подать в отставку. Это
открытие буквально ошеломило его, сковало волю. Он вновь почувствовал боль в
груди и отвращение к беспомощной политике Львова и других болтунов.
"С этими господами мямлями, как их правильно назвал генерал Крымов,
порядка в государстве не наведешь! Надо уходить из этого вертепа,
называемого правительством, отправляться на фронт в качестве председателя
военно-промышленного комитета, сколачивать там боеспособные части и только с
ними отвоевывать столицу, государство у анархии... Генерал Крымов поможет!
Найду и других генералов! Военные должны встать на мою сторону, помочь взять
власть. Только я способен навести настоящий государственный порядок в
России!" - рассерженно думал Гучков, без всякого внимания слушая словопрения
министров.
А говорилось, между тем, об организации контрманифестаций в поддержку
Временного правительства. Генерал Корнилов уже покинул кабинет министра,
встретился на Мариинской площади со Скобелевым и Гоцем, представителями
эсеро-меньшевистского большинства в исполкоме Совета, обходил с ними
собравшиеся войска и призывал их разойтись. К семи часам площадь стала
пустеть. Солдатам, матросам и рабочим надоело стоять в бездействии.
Алексеев и Базаров покинули дом военного министерства. Они видели, как
"чистая публика" стала заполнять Невский, улицы и площади подле Мариинского
дворца, чтобы выразить доверие Временному правительству.
Главковерх сидел в авто крайне озабоченный. Заседание правительства
показалось ему глупой комедией, контрдемонстрация - дурацким гулянием. Он
решил вернуться в Ставку, чтобы начать там подготовку к усмирению
радикальных элементов в войсках и в Советах. Базаров заметил, как старый
генерал тщательно задернул штору на автомобильном окне. Михаил Васильевич не
желал видеть скопища народа, лозунги и флаги. Они были ему отвратительны.

75. Петроград, май 1917 года

Работая в Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, Настя
освоила новую для себя профессию и уже довольно быстро стала печатать на
машинке. По вечерам она терпеливо изучала стенографию. Знание стенографии
дало бы ей возможность присутствовать на заседании Совета и стенографировать
речи депутатов. Ее увлекала эта работа. Она чувствовала себя здесь нужной,
полезной делу партии большевиков, которой решила посвятить свою жизнь.
Иногда она задумывалась над тем, правильно ли поступила, отказавшись от
профессии певицы? Но тут же отметала эту мысль. Она должна быть там, где
нужнее всего.
Дома были недовольны переменой в ее судьбе. Особенно переживала
тетушка. Даже роль сестры милосердия больше импонировала ей. Ведь и великие
княгини приезжали в лазареты во время войны ухаживать за ранеными! Тетушку
потрясла фраза, брошенная Агашей: "Наша барыня-то! Превратилась в
барышню-ремингтонистку!" Но Мария Алексеевна решила ничего не говорить
Насте, а дождаться приезда Алексея и излиться только ему. "Он муж, пусть он
и думает... Такой голос променять на бумагомарание. Это же безрассудство", -
вздыхала она. Алексея долго не было. Она решила написать в Минск и удивилась
полученному ответу: "Милая тетушка, сейчас такое время, что каждый должен
поступать так, как подсказывает ему совесть. Не волнуйся за Настю!"
Духовным наставником Насти стал Сенин. Они виделись почти каждый день,
и Сенин рассказывал ей о тех разногласиях, которые вспыхивали в Совете между
меньшевиками, эсеровской фракцией и большевиками. Сенин давал Насте читать
последние работы Ленина, объяснял ей пункт за пунктом позицию большевиков.
- Предстоит еще большая борьба и жестокая схватка, но мы обязательно
победим, - говорил он ей.
Он часто выступал перед рабочими, ездил на фронт к солдатам, стараясь
донести до их сознания ленинские слова.
Именно Сенин предложил Насте освоить стенографию: "Ты нам будешь очень
полезна на заседаниях. Ведь когда идет драка - очень важно знать платформу
каждого выступающего. А ты своя. Мы верим тебе, учись быстрее".
"Ты у нас своя", - эта фраза долго звучала в душе Анастасии.
Она преклонялась перед такими профессиональными революционерами, как
Сенин, Василий. Это были люди убежденные, готовые в любую минуту умереть за
великую идею, за народ, за Россию. Их не страшила ни каторга, ни тюрьма, ни
пуля из-за угла.
Когда-нибудь им воздается должное, хотя они так скромны, что и не
помышляют об этом. Настя гордилась тем, что работала рядом с ними. Она
вспомнила последний разговор с Алексеем и улыбнулась: "Он тоже будет с нами.
Такие, как он, честные, мужественные, не стоят в стороне и пассивно
наблюдают. Душою он уже с нами, только не может переступить последний
порог".
Она помнила, каким восторженным, счастливым пришел он после выступления
Ленина в манеже. На следующий день они прощались как-то особенно нежно и
трогательно. Они не просто муж и жена, а единомышленники.

Став министром торговли и промышленности, Коновалов надеялся на
большее. Он понимал, какую силу в себе таила армия. "Этой силой надо суметь
правильно распорядиться, а чтобы подчинить ее себе, следует внедрять в армию
своих людей. Надеялся он, что при определенной ситуации поддержит и
английский министр.
Претендентов на кресло премьера много. В такое смутное время вести игру
надо особенно осторожно. Будучи умным и проницательным человеком, Коновалов
давно понял политику Альбиона: находиться в стороне, плести интриги,
сталкивать всех лбами, а потом пожинать плоды. Это хороший урок и ему,
именно такой политике он и будет следовать.
Нужны люди преданные. Он вспомнил генерала Соколова, сопровождавшего
Мильнера. Этот человек может оказаться хорошим партнером в его игре. Надо бы
поближе познакомиться, и, не откладывая, Александр Иванович позвонил слуге,
велел немедленно позвать секретаря. Через минуту Гриша преданно смотрел на
хозяина.
- У меня к вам деликатнейшее поручение, - начал Коновалов, улыбнувшись.
- Необходимо узнать все о генерале Соколове. Если вы помните, это тот самый
генерал, что сопровождал лорда Мильнера. Вот о нем нам и нужно все знать.
Даю вам два-три дня. Кроме того, - продолжил он, - я хотел бы вас видеть
комиссаром Временного правительства. Это будет полезно для нашего общего
дела.
- Вы хотите удалить меня от себя?! - обеспокоился Гриша.
- Напротив! Ты станешь еще ближе мне, на тебя будет возложена
специальная миссия, такая, какую я могу поручить только близкому человеку.
- Рад служить вам! - почти по-военному воскликнул Гриша.
Но в действительности задание его сильно смутило. Неприятный холодок
пробежал по спине. Ему не надо было наводить о Соколове справки. Он знал о
нем все. Биографию Алексея Алексеевича и биографию его жены он знал как свою
собственную. Вспомнил и про анонимное письмо, посланное в Минск. Казалось,
неотвратимая беда надвигается на него. Он должен все продумать. Ведь
неспроста Соколов понадобился патрону.

76. Петроград, июнь 1917 года

Характеристика, данная Соколову, очень заинтересовала Коновалова:
"Умен, по характеру тверд. В прошлом - разведчик Генерального штаба, бежал
из австро-венгерского плена, патриот - верен России, сейчас
генерал-квартирмейстер в Минске".
Там, в штабе Западного фронта, особенно был нужен свой человек и не
просто осведомитель, а деятель, способный принять то самое решение, которое
будет нужно ему - Коновалову. Соколов пользуется уважением, к его мнению
прислушиваются и в Генеральном штабе. В планах Коновалова Соколов начал
занимать большое место. Хорошо, если они поладят.
Коновалов остался доволен и Гришей: четкость и быстрота часто решают
многое. Очень важно уметь разбираться в людях. В Грише он не ошибся. Надо
прощупать теперь Соколова. Слишком серьезная ведется игра.
В военном министерстве у него были свои люди. Не проблема сделать Гришу
комиссаром Временного правительства. Ему выдадут мандат. После этого он
поедет в Минск и вручит Соколову письмо с приглашением приехать в Петроград.
Командировку генералу он организует через свои каналы, ему не придется
беспокоиться. Нужно только согласие Соколова.
- Собирайся скорее! Сегодня ты получишь мандат, а завтра поедешь в
Минск. - Голос Коновалова звучал уверенно, но вместе с тем и добродушно. К
властным ноткам примешивалось что-то отеческое. В подобные минуты он всегда
обращался к Грише на "ты", как бы подчеркивал свое особое расположение и
беспокойство за его судьбу. - Мое письмо передашь лично Соколову. Строго
конфиденциально! Получив ответ, дашь мне телеграмму: "Срочно выезжаю,
встречайте", - инструктировал Коновалов, словно заправский разведчик.
- А если ответ будет отрицательным? - спросил Гриша.
- Такое не должно произойти, - произнес сухо министр торговли и
промышленности.
Получение мандата комиссара Временного правительства и предписание
выехать с инспекцией на Западный фронт не отняло много времени. На обратном
пути Гриша зашел в цветочный магазин и отправил очередную корзину Насте.
Сколько было этих корзин, букетов - трудно сосчитать. Но Гриша впервые в
жизни так любил женщину, что траты на нее доставляли ему удовольствие.
Чувство к Насте как бы поднимало его в своих собственных глазах. Он готов
был примириться с любыми бедами, всем все простить, лишь бы рядом была
Настя. А деньги он всегда заработает и окружит ее необыкновенным вниманием.
Единственное, что его не устраивало в этом мире, так это Соколов. Новое
назначение давало возможность Грише свести счеты с генералом. Но, с другой
стороны, его начинала беспокоить заинтересованность Коновалова в этом
везунчике.
Завтра он увидит Соколова, будет улыбаться ему, хотя самое большое
желание - выстрелить в упор и все решить этим. Сам того не замечая, он
оказался около Таврического дворца. Он знал, что Настя теперь работает в
Совете рабочих и крестьянских депутатов. Он прошел несколько раз мимо
чугунной ограды дворца и вдруг увидел ее вместе с каким-то человеком. Гриша
остановился и стал ждать. И по мере того, как она приближалась, ему
становилось страшно. Их глаза встретились. В них он прочел отвращение и
враждебность.
- Подождите меня в стороне, Сенин, - сказала она и сама подошла к
Грише.
Слова, которые она произносила, казалось, хлестали Гришу по лицу.
- Я думала, что мы можем стать друзьями, но ты решился на подлость и
низость - написал анонимное письмо Соколову, оклеветал меня. Между нами не
может быть ничего общего. Я презираю тебя. Не смей посылать мне цветы, я
знаю, что они от тебя, хотя ты их посылал, как и письмо, анонимно.

77. Петроград - Минск, июнь 1917 года

Сидя в купе, Гриша размышлял о случившемся. Конечно, он не мог
предвидеть того, что Настя угадает отправителя анонимного письма. "Я
недооценил Настю, но и Настя недооценила меня", - думал он.
Дорога успокаивала. Перед глазами мелькали деревушки, на смену им
пробегали города, проплывали широкие российские пейзажи. Монотонный стук
колес притуплял волнение, настраивал на раздумья и оценки. "Настю я,
конечно, потерял. А как быть с пресловутым посланием от Коновалова? Вряд ли
Соколов согласится на эту встречу, а если исход будет положительным и он
поедет на встречу с Коноваловым, то какая роль будет отведена мне?"
Тут он вспомнил о своем мандате комиссара, который позволяет ему
инспектировать армию, и подумал, что это как нельзя кстати. За неделю до
отъезда он прочитал в "Русском голосе" статью, в которой рассказывалось, как
озверевшие солдаты растерзали офицера, приехавшего усмирить бунт. Статья
вселила ужас в душу Гриши, когда он ее читал. "А почему это не может
повториться с Соколовым?" - думал он. Он знал, что такие буйные полки
существуют и на Западном фронте. Надо только суметь направить их.
Да, пожалуй, так он и сделает и ни словом не обмолвится о письме
Коновалова. Предъявит Соколову свой мандат, скажет, что цель его визита -
наведение порядка в армии, и попросит Соколова содействовать ему в столь
сложном деле.
Гриша даже рассмеялся от удачно пришедшей мысли. "Это тебе, батенька,
не австро-венгерский плен, а озверевшая русская солдатня. Они не больно-то
захотят слушать твои нравоучения. Им подавай хлеб, водку да сухое
обмундирование", - мысленно вел он разговор с Соколовым.
Эти сладкие мысли смежили его веки, и он заснул.

78. Западный фронт, июнь 1917 года

Григорий Поляков, комиссар Временного правительства для особых
поручений, уже много дней вынашивал план физического устранения Алексея
Соколова. Он закалывал его солдатскими штыками, расстреливал из пулемета,
душил отравляющими газами... Гриша сам поражался тому, что эти мечты целиком
завладели им. Он обдумывал детали своего плана тщательно и всесторонне. Все
следовало сделать чужими руками и так, чтобы потом убедительно рассказать
Коновалову. А хозяина он боялся - тот бывал беспощаден, когда срывались
какие-либо его дела. К тому же Гриша надеялся, что в ближайшем будущем
Александр Иванович станет министром-председателем Временного правительства и
сделает своего секретаря по крайней мере директором какого-либо
департамента. А возможно, и министром - ведь всем нужны свои человечки на
ключевых местах.
Теперь, кажется, желаемое было близко к осуществлению. Комиссар Поляков
прибыл в Минск для инспекции штаба Западного фронта и приведения в
спокойствие солдатских масс перед наступлением. Генерал Эверт радушно принял
посланца Временного правительства, поведал ему о своих сложностях и
проблемах. К неудовольствию Гриши в числе лучших генералов и офицеров,
пользующихся любовью и уважением штабных и даже солдат гарнизона, Эверт
называл Соколова.
Перед поездкой Гриша познакомился с секретными документами о
настроениях в войсках и знал, что главная масса солдат находится еще в
состоянии брожения, отнюдь не желая идти в наступление, запланированное
Керенским. "Эта масса не сознает важности момента и составляет благодатную
почву для крайних лозунгов и эксцессов, вследствие чего настроение
неустойчивое и зависит от крикунов..." - припомнил он теперь строки одной из
шифровок.
"Это мне как нельзя более на руку", - думал Поляков, по документам в
минском штабе выбирая наиболее анархиствующую часть. Таковую он сыскал
быстро. И военному начальству, и исполкому солдатского комитета в Минске
703-й полк был известен как самый дезорганизованный. В него-то и вызвался
поехать Гриша, он просил при этом дать ему в сопровождение представителя
исполнительного комитета солдатского Совета, а также генерал-квартирмейстера
Соколова. И Эверт, и комитетчики были очень довольны, что господин комиссар
из Петрограда сам убедится в необходимости часть расформировать, а
зачинщиков посадить в тюрьму.
От исполкома были назначены твердые оборонцы, солдаты Ясайтис и Вербо.
Главнокомандующий Западным фронтом Эверт, со своей стороны, приказал
Соколову назавтра сопровождать делегацию в 703-й Сурамский полк 2-го
Кавказского корпуса.
...Еще вечером, на ужине в офицерском собрании, Алексей увидел и узнал
Гришу.
- Комиссар Временного правительства Поляков, - представил ему Эверт
Григория, когда Алексей подошел к столу, где по традиции сидели высшие чины.
- Мы давно знакомы, - спокойно ответил Соколов.
Какая-то сила подняла Гришу на ноги, когда он так близко увидел
Алексея. Это его и самого удивило. "Неужели я его так уважаю?" - мысленно
спросил он себя.
- Садитесь, - добродушно сказал Алексей, и Гриша покорно сел. - Значит,
это с вами мы завтра едем в 703-й полк? - спросил Алексей.
- Так точно, ваше превосходительство! - подобострастно склонил голову
Поляков. Алексей чуть поморщился.
- Титулования отменены приказом номер один. Не следует теперь
обращаться так... - сухо заметил он.
Все за столом увидели, что бойкий комиссар почему-то очень тушуется в
присутствии Соколова...
Наутро выехали в открытом автомобиле прямо после завтрака, захватив
исполкомовцев. Девяносто верст до Молодечно, где располагался штаб 10-й
армии, проехали быстро по хорошей дороге. Дальше, в сторону деревни
Готковичи, где стоял полк, вел проселок.
Гриша уселся рядом с шофером. Он не мог смотреть в глаза Соколову,
мысли о страшной мести целиком занимали его. Он снова и снова планировал,
как надо все сделать, чтобы не пострадать вместе с Алексеем от разъяренной
солдатской толпы. Кое-что он придумал.
Наконец за одним из поворотов живописной дороги на берегу реки
показалась деревня. "Готковичи..." - взглянув на карту, определил Соколов.
- Стой, кто едет! - раздались из-за кустов крики, и какие-то солдаты
бросились наперерез машине. Послышался стук ружейных затворов.
"Начинается!.." - подумал Гриша, и у него заболел живот.
Машина остановилась.
- Вылезай! - грубо скомандовал добежавший первым солдат. Со всех сторон
на пассажиров нацелились штыки.
- Тут двое своих! - сказал кто-то, увидев Ясайтиса и Вербо.
- Братцы! Мы из исполкому! - запричитал маленький Ясайтис. - А это -
господин комиссар Временного правительства... - указал он на Гришу.
- Знаем мы тут разных комиссаров! - закричал бородатый солдат,
прибежавший первым. - Ездиют тут всякие... Уговаривают! Все равно не пойдем
в наступление!
Гриша съежился на своем сиденье. Крупный и представительный молодой
мужчина, он казался теперь маленьким и жалким.
- Перестаньте кричать, - спокойно, но требовательно сказал Соколов. -
Встаньте на подножку и проводите нас в полк...
Бородача, видимо, очень поразило, что генерал обратился к нему на "вы".
Он замахнулся локтем на остальной караул и рявкнул:
- Иттить за нами! - Сам он встал, как было указано, и мотор покатил в
деревню.
Подъехали к полковому комитету. Из крепкой избы вышли трое солдат и
прапорщик. Крайне неприязненно уставились на прибывших.
- Сейчас соберем митинг, - заявил прапорщик. Тут же из избы выскочили
молодые солдаты и побежали во все концы деревни, очевидно по ротам. Толпами
стали собираться нижние чины. Офицеры отказались идти и остались в штабе,
стоящем на отшибе.
Тысячи четыре солдат скопились на выгоне за околицей. Гриша чувствовал
себя отвратительно. Он отпросился у сопровождавшего их солдата, сделавшегося
снова агрессивным, "до ветра". Бородач проводил его к кустикам. Ноги Гриши,
обутые в роскошные желтые, с желтыми крагами ботинки, как у военного
министра Керенского, вдруг ослабли. Он еле передвигал ими.
- В антананбиле растрясло! - посочувствовал бородач.
Надо было решать, что делать. Другого такого случья больше могло и не
представиться.
Митинг уже начался. Вербо стал говорить длинную речь. В путаных и
сумбурных выражениях он звал подчиниться большинству демократии, идти в
наступление, хорошо относиться к господам офицерам, которые теперь сделались
солдату равноправными товарищами... Его слушали молча. В толпе глухо
назревал протест.
Когда соглашатель-исполкомовец кончил свою речь лозунгами в пользу
войны до победного конца и полного доверия Временному правительству, на
импровизированную трибуну вылез солдат 703-го полка. Вместо прений он
коротко обратился к толпе с предложением: не задержать ли всех этих господ,
которые прибыли требовать повиновения начальству, желающему теперь
наступать.
Несколько голосов закричало в разных концах выгона: "Да! Следует!"
Кто-то крикнул по адресу Вербо, что это переодетый офицер и что стоящий
рядом генерал ему подсказывает, как убивать народ. Какой-то сумасшедшего
вида тип, с пеной у рта, словно в припадке, закричал на Соколова, стоявшего
молча подле трибуны: "Энтот енерал - помещик! Я у няго в имении рабочим был!
Он нашего брату и за свиней не держит! Бей его!"
Настроение толпы резко менялось в худшую сторону. Вдруг оратор-солдат
ударил своей стальной каской Вербо по голове, и тот залился кровью. Другие
солдаты набросились с кулаками на Соколова и Ясайтиса.
Гриша из кустиков наблюдал за событиями, разворачивавшимися на выгоне.
"Теперь или никогда!" - пришел он к решению и торопливо обратился к своему
провожатому.
- Солдатик! Я за народ стою! Я тебе скажу, а ты передай своим
товарищам, что генерал этот - важная персона из минской контрразведки... Он
специально приехал, чтобы зачинщиков выявить и арестовать! И тебя он хотел
арестовать и расстрелять! Если вы его казните - вам богом воздается! -
торопливо шептал он бородачу, словно кто-то их мог подслушать. Солдат от его
слов все более свирепел. Дослушав, он нервным движением проверил, дослан ли
патрон в патронник, подхватил винтовку наперевес и бросился к толпе, которая
уже тащила связанных ремнями Соколова и двух исполкомовцев к сараю.
Гриша за кустиками двигался перебежками и слышал, как солдаты решали,
что будут делать с арестованными. Одни предлагали их немедленно расстрелять,
другие - утопить в реке. Иные советовали бросить их на проволочные
заграждения.
Поляков уже почти добрался до крайней избы, откуда недалеко было до
штаба и автомобиля. Шофер сидел по-прежнему за рулем, втянув от страха
голову в плечи. И он и Гриша видели, как солдат-бородач догнал и прорвал
кольцо конвоиров, ведших мимо сарая троих арестованных. Дальнейшее скрылось
в толпе.
Вдруг от сарая прозвучали винтовочные выстрелы.
Гриша проскользнул в заднюю дверцу авто и сел на пол у заднего сиденья.
Скомандовал шоферу: "Заводи и гони в Молодечно!"
Шофер перекрестился: "Царство им небесное!" Он, как и Гриша, был
совершенно уверен в том, что этими выстрелами прикончили исполкомовцев и
генерала. Взревев мотором, машина помчалась по проселочной дороге, откуда
так недавно прибыла. Часть солдат бросилась бегом за ней, но тут же отстала
и вернулась назад.
Только за дальним поворотом комиссар Поляков поднялся на сиденье и
распрямил плечи.
"Надо, чтобы из минского штаба немедленно сообщили Насте, что
восставшая толпа солдат 703-го полка растерзала генерала Соколова и еще двух
человек!" - решил Гриша. Он вздохнул с облегчением и откинулся на хрустящие
кожаные подушки.

79. Западный фронт, июнь 1917 года

Выстрелы, которые слышал Григорий, уносясь в авто, сделал из своего
карабина унтер-офицер Иван Рябцев. Он служил в артиллерийской бригаде 16-й
Сибирской дивизии начальником команды ездовых. Его дивизион стоял в соседней
деревне. Иван с двумя батарейцами приехал в полковой комитет 703-го по делам
и стал невольным свидетелем ареста Соколова и двух исполкомовцев. Рябцев
сразу узнал своего "Лексей Лексеича", у которого служил вестовым еще в
двенадцатом году, когда Соколов только что был переведен из Киева в
Генеральный штаб.
Увидев, как разъяренная толпа солдат 703-го полка вела связанными
генерала Соколова и двух его спутников, Иван так изумился, что не спешился -
свалился с лошади.
- Братцы, что вы делаете?! - закричал он. - Это же Лексей Лексеич!
Он попытался остановить толпу, но возбужденные солдаты ничего не
слышали и не желали слышать. Тогда, рискуя быть поднятым на штыки, Иван
встал на их пути и выстрелил всю обойму из своего карабина в воздух. Конвой
остановился.
- Братцы! - снова закричал Иван. - Не могите убивать хорошего человека!
Я знаю, он никогда солдат не забижал!
- Он помещик! - раздался крик из толпы. - Серафим вот его опознал...
- Врет ваш Серафим! - уверенно закричал Иван. - У него именья, как у
нашего брата крестьянина, - одна лошадь верховая была, Искрой звали...
Соколов улыбнулся Ивану одними глазами. Вербо и Ясайтис, почувствовав
защиту, тоже стали кричать: "А мы из исполкому, не имеешь прав нас обижать!"
Неожиданно бородатый солдат протиснулся через толпу к арестованным и
приставил штык к груди Алексея.
- Говори, гад, каких зачинщиков определять приехал?! Кого под суд
подвесть хочешь?! - яростно заорал он. Толпа снова стала накаляться.
- Говорят тебе, он за народ стоит! - оттолкнул бородача Иван прикладом
своего карабина и стал рядом с Алексеем. - Если вы его тронете, я вызову
батарею и всех вас посеку шрапнелью!.. Сенька! - крикнул он одному из своих
батарейцев, сверху, из седла наблюдавших всю сцену. - Скачи на батарею,
чтобы сей момент с пушками тут были!
- А ты кто такой? - завопил бородач. - Шкура унтер-офицерская!
- Я председатель дивизионного комитета! - ответил ему Иван.
- Знаем, знаем! - закричали из толпы. - Он председатель!..
Сенька медленно поворачивал коня.
- Скорее! - снова крикнул ему Иван. Семен взял вскачь. Комья земли
полетели из-под быстрых копыт.
- Заприте их в избу до выяснения! - скомандовал прапорщик, встречавший
арестантов еще недавно гостями, прибывшими в штабном автомобиле. Теперь он
не знал, что ему и делать. Арестованных втолкнули в дом, где стоял полковой
комитет, заперли снаружи на большой висячий замок.
Под окнами немедленно начался митинг, снова обсуждавший, что делать с
арестованными. Бородач, душевно поверивший Грише, все кричал, что Соколов из
контрразведки, что ему доподлинно известно намерение Соколова узнать
зачинщиков всех бунтов в полку и упечь их в тюрьму, что солдаты пожалеют,
если оставят этих предателей народа в живых. Надсаживали свои голоса и
другие солдаты, но прежней уверенности у них уже не было.
Главный перелом в настроении произошел, когда на гребне холма,
господствовавшего над местностью, показались трехдюймовые пушки, которые
ездовые ловко развернули на рыси. С передков и зарядных ящиков соскочили
батарейцы. Через несколько минут орудия были изготовлены к бою.
С гробовым молчанием толпа наблюдала приготовления к стрельбе. Галопом
прискакал Семен, спешился перед Иваном. По-старорежимному отдав честь,
доложил: "Орудия к бою готовы, заряд на шрапнель!"
Иван немедленно предъявил ультимативное требование полку: освободить
заключенных, поротно принести им извинения в форме письменных постановлений
каждой роты 703-го полка.
Спорить с артиллерией никто не захотел. Полковой комитет принял все
требования. Замок не только сняли, но натаскали в ведрах воды, чтобы узники
могли умыться и привести себя в порядок. Иван вошел в избу вместе с членами
полкового комитета, смущенно остановившимися подле дверей.
Соколов шагнул навстречу своему бывшему вестовому. Его глаза лучились
душевным теплом.
- Здравствуй, Иван! - крепко пожал он руку Рябцеву. - Я рад тебя
встретить, особенно в таких обстоятельствах... Спасибо тебе за помощь!..
- Оне же вас не знают, Лексей Лексеич! Эх! - с сожалением махнул Иван
рукой в сторону окон, где еще недавно шумел митинг, а теперь остались лишь
любопытные. - Так что ошибочка вышла! Сичас извинения говорить будут, - он
повернулся так, чтобы не загораживать собой членов полкового комитета.
Алексей не успел сделать и шага навстречу им, как за окном послышался
клаксон авто. Это шофер автомобиля, на котором удрал Гриша, поднял тревогу в
Молодечно, в штабе 10-й армии, и в деревню Готковичи явились представитель
комитета 10-й армии и помощник генерал-квартирмейстера. Они буквально
ворвались в дом, ожидая увидеть трупы исполкомовцев и Соколова.
Помощник генерал-квартирмейстера тут же доложил Соколову, что господин
комиссар Поляков спешно убыл в Минск, чтобы в тот же день отправиться назад
в Петроград...
"Что-то он слишком быстро исчез, - промелькнуло подозрение у Алексея. -
А я-то хотел передать с ним письмо Насте..."

80. Петроград, конец июля 1917 года

Весь жаркий июль посол Бьюкенен и военный агент Великобритании Нокс
пребывали в мрачном настроении. Их рекомендация "навести порядок" в
промышленности, выполнить программу "оздоровления" обстановки в армии и
столице остались лишь в записке. Разрекламированное русскими партнерами,
особенно Терещенко, июньское наступление на фронте захлебнулось. Большевики
приобретали все большую силу, а популярность эсеров и других партий в армии
резко пошла на убыль. Атмосфера в Петрограде и по всей России становилась
все напряженнее.
В первых числах июля сэр Джордж решил, что наконец наступил
долгожданный момент для подавления анархии раз и навсегда. Расстрел мирной
демонстрации, закрытие "Правды", аресты большевиков заставили радостно
биться сердца английских дипломатов и разведчиков. 4 июля посол его
величества встречался с Терещенко и получил от него твердое обещание, что
беспорядки будут пресечены железной рукой, как только прибудут с фронта
верные правительству войска. Посол в ответ выразил готовность дать приказ
английским подводным лодкам, базировавшимся вместе с русскими в финляндских
шхерах, подойти к Кронштадту и торпедировать русские корабли, если они
отправятся из Гельсингфорса в столицу на помощь большевикам...
Да, начало июля вселяло радужные надежды, хотя сэру Джорджу и пришлось
указывать не раз министру иностранных дел Терещенко на непоследовательность
репрессивных мер, причину чего он видел в слабости кабинета министров 6-го
числа посол прямо посоветовал Михаилу Ивановичу и силам, стоящим за ним, то
есть крупной российской буржуазии, сменить правительство. Князь Львов
недостаточно силен, - уверенно сказал сэр Джордж.
Посол не церемонился с молодым сахарозаводчиком, лощеным и
самоуверенным Терещенко, который лишь случайно стал во главе министерства
иностранных дел. Министра не приняло всерьез и высшее общество Петрограда,
называя по аналогии с героем популярной ленты синема - "Вилли Ферреро, или
Чудесное дитя". При разговоре Бьюкенен передал ему очередную записку Нокса и
подчеркнул, что предложения военного агента, изложенные в документе, это
именно то, чего ждут на Уайтхолле. А предлагал Нокс следующее: восстановить
смертную казнь для военнообязанных по всей России: потребовать от воинских
частей, принимавших участие в демонстрациях 3-4 июля против Временного
правительства и войны, выдачи подстрекателей; разоружить рабочих Петрограда
и Москвы; учредить военную цензуру и предоставить ей право конфисковать не
только тиражи газет, но оборудование типографий, печатные материалы которых
призывают к нарушению порядка; все части, несогласные с этими пунктами,
разоружить и превратить в рабочие батальоны...
Терещенко согласно кивал, слушая наставления Бьюкенена. А когда речь
зашла о генерале Корнилове, он даже выразил благожелательные намерения на
его счет. Министр точно знал, что генерал сделался очень близким человеком к
британскому посольству в те месяцы, когда был главнокомандующим
Петроградским военным округом.
- Мы считаем, - заявил министр, - что генерал Корнилов должен быть
допущен в правительство, а несколько членов правительства должны находиться
в Ставке, чтобы быть с ним в постоянном контакте.
Михаил Иванович заверил сэра Джорджа, что и Керенский, кумир
влиятельных кругов, целиком разделяет такой взгляд.
Узнав об этом разговоре, генерал Нокс ехидно хмыкнул и добавил, что
Керенский в вожди не годится, так как у него от Наполеона только актерские
качества, но отнюдь не воля политика. Июль заканчивался, а у Бьюкенена и
Нокса вместо исполненных дел были одни обещания. И то - Терещенко, а не
самого Керенского.
...Теперь, перед завтраком у министра иностранных дел, венчающим собой
июльские встречи, где, как знал Бьюкенен, обязательно будет и Керенский,
посол продумывал линию разговора. Еще в феврале, покидая пост резидента СИС,
Самюэль Хор подсказал, что если в этой стране потребуется найти военного
диктатора, то лучше генерала Корнилова никого не сыскать. Только теперь сэр
Джордж смог оценить всю глубину этого совета.
По его рекомендации люди Нокса сделали было подход к генералу
Брусилову, когда тот стал уже верховным главнокомандующим и ему было тяжело
подчиняться политикам-болтунам из Мариинского дворца. Но, по мнению посла,
разговор с Брусиловым начали неправильно и сразу все испортили. Самолюбивому
человеку задали дурацкий вопрос: будет ли он поддерживать Керенского в
случае, если тот пожелает возглавить революцию своей диктатурой? Генерал,
естественно, ответил отказом и понес какую-то чепуху, что, дескать,
диктатура возможна лишь тогда, когда большинство ее желает!.. Какая же это
диктатура, если все ее хотят?! Понятно, что после этого и на вопрос: не
согласится ли сам Брусилов взять на себя роль диктатора? - генерал ответил
решительным отказом. Пришлось сделать так, чтобы этого опасного старика
правительство убрало с ключевого поста. К счастью, таково же было и
намерение самого правительства... На его место был назначен Корнилов. Этот
не откажется, когда ему предложат хлыст диктатора. Нокс прав - до чего же
пуст и недальновиден Керенский. Ведь он не видит, как под его кресло
министра-председателя подводится мина... Корнилов вполне устроит Лондон во
главе России. Он охотно прислушивается к советам английских военных, явно
стремится заручиться нашей поддержкой в борьбе за власть...
- Правда, генерал Алексеев, - продолжал раздумывать сэр Джордж, -
характеризуя Корнилова, сказал, что это человек с сердцем льва, но с умом
барана... Однако именно такой диктатор и нужен в России, чтобы интересы
Британской империи были соблюдены.
Бьюкенен вспомнил лорда Мильнера. "Министр без портфеля" стал теперь
как бы "министром по русским делам". Так подняла его авторитет поездка в
Россию. Достойнейший сэр Альфред неоднократно указывал, что на русских надо
сильно нажимать, используя положение Англии как кредитора, перевозчика
военных грузов и поставщика вооружения для русской армии. А сэр Альфред ведь
не только говорил, но и делал. Не без его влияния к началу июньского
наступления русская армия получила из Англии менее половины обещанных орудий
калибра от 150 мм и выше, не прислал и такого нового сильного оружия
прорыва, как танки. Не выполнили других поставок оружия и боеприпасов. Посол
знал и о сокращении русских военных заказов, идущих через Англию, о снижении
сумм кредитов, о предоставлении с каждым месяцем меньшего количества судов
для перевозок военных грузов в Россию. Посол это знал и сам проводил в
Петрограде нужную Лондону линию.
Русский "человеческий материал" мог десятками и сотнями тысяч гибнуть
на полях Галиции или в болотах Курляндии, но совесть сэра Джорджа Бьюкенена
оставалась чиста. Он свято выполнял свой долг перед Уайтхоллом, перед Сити,
перед его величеством капиталом. Выцветшие за десятилетия дипломатической
службы честные глаза сэра Джорджа светились добротой, ангельская белизна
просвечивала на висках и в усах, зычный голос не дрожал от сомнений.
Бьюкенен был полностью убежден в своей всегдашней правоте старшего союзника,
который может и должен указывать младшему партнеру его место.
Именно с таким настроением он собирался на завтрак к министру
иностранных дел.

81. Петроград, конец июля 1917 года

Багрово-красное здание министерства у Певческого моста ярко пламенело в
лучах солнца, стоящего в зените. Жара несколько поумерила пыл демонстрантов
и митингующих. Народу на улицах в центре города после июльских событий
заметно поубавилось.
Черный громоздкий автомобиль посла со стоном тормозов остановился у
министерского подъезда. Огромный бородатый швейцар в синей ливрее с золотыми
пуговицами привычно растворил дверь и склонился в поклоне. Лакированные
ботинки мягко ступили на бесценный ковер. Напомаженный секретарь встречает
на площадке лестницы, чтобы почтительно проводить знакомой дорогой в
столовую господина министра.
В огромном, почти во всю стену, буфете резного черного дуба блестит
вычищенное серебро. На фоне буфета как-то теряется черноволосый, в черном
костюме, поджарый и элегантный молодой человек. Господин министр гладко
выбрит, темные глаза источают радушие. Он спешит встретить посла на пороге.
За украшенным цветочными гирляндами круглым столом над белоснежной
скатерью - коричневое пятно френча, бледное лицо с горящими глазами, ежик
волос. "Керенский уже ждет меня!" - с удовлетворением отмечает Бьюкенен.
Посол занимает свое излюбленное место - спиной к окну, - и поражается,
что два известных политика не додумались еще до того, чтобы самим скрыть
свое лицо в тени и наблюдать при этом каждое движение на лице партнера,
освещенном дневным светом.
Официанты в синих фраках и белых перчатках вносят кушанья. Никто не
удивляется изысканному меню. Ведь только рабочим и мелким служащим
недоступны из-за бешеных цен многие продукты. У купцов на складах есть все,
начиная от устриц и омаров, кончая лиможскими сырами и тропическими
фруктами. Три господина едят с аппетитом, но не забывают и главного -
серьезного разговора.
Министр-председатель, военный и морской министр Керенский просит посла
ускорить поставки тяжелой артиллерии и снарядов. Он высокопарно говорит, что
невыполнение их в назначенные сроки грозит замедлить ход операций русской
армии, напоминает о своей выдающейся роли в исполнении пожеланий союзников.
Посол не желает с ним дипломатничать. Бьюкенен прямо заявляет: его
страна вряд ли согласится исполнить эту просьбу, если не получит
уверенности, что Корнилов будет наделен всей полнотой власти для
восстановления дисциплины.
Керенский в ответ произносит бурную речь о политике Временного
правительства, направленной на сближение с союзниками. Терещенко словно
заворожен его словами, внимательно слушает.
А Керенский все говорит и говорит, слушает себя, и лицо его розовеет от
удовольствия.
Посол чистыми глазами смотрит на премьера. Улыбка его отражает вполне
определенную дозу восторга, словно и он заслушался "соловья русской
революции". Но думы о кандидате в диктаторы не оставляют его.
"Наверное, и Хор, и Нокс высоко ценят Колчака, как человека действия...
Есть еще и Савинков... Он, может быть, даже сильнее характером, чем
Корнилов. Нокс говорит, что этому эсеру-террористу недостает военного опыта,
хотя он теперь и управляет военным министерством от лица Керенского...
Савинков явно недопонимает важности возвращения к старым порядкам в армии,
чтобы она снова сделалась боеспособной... Жаль, что из Алексеева не вышло
диктатора. Он авторитетен у солдат, любим офицерами, тверд в отношениях с
политиками... Жаль... Но его придется убирать из России - хотя бы в военные
представители при союзных войсках во Франции, - чтобы не мешал здесь своим
авторитетом... Конечно, надо еще надавить на Керенского, чтобы передача
власти военному диктатору произошла тихо и мирно, словно поменялись всего
лишь министры... А то солдатские и рабочие массы вмешаются в игру, как
вмешались они в феврале, когда Львов обещал Мильнеру верхушечный переворот
всего за две недели, а вышло - уже почти полгода и никаких результатов!.."
Керенский умолк.
- Господин министр-председатель! - вытянув губы, басовито вступил в
разговор Бьюкенен. - Хочу напомнить вам о предложении генерала Корнилова
включить Петроград юридически в прифронтовую полосу. Как скоро собираетесь
вы сделать это и ввести тем самым в столице военное положение?
Настроение Керенского сразу стало тревожным. В упорстве Бьюкенена,
навязывавшего ему Корнилова, словно любимого племянника на теплое место,
почудилась опасность. Не случайно англичане так настаивают на выполнении
всех требований этого вздорного и хитрого генерала. Сначала Нокс твердил о
нем, теперь Бьюкенен... Сам Корнилов держится нахалом, он уверен в мощной
поддержке со стороны союзников... А если это так? Если союзники выдвигают на
роль Бонапарта именно этого генерала?! А кто мне поможет? Коновалов? Но он
сам убирает конкурентов - хочет услать в Финляндию генерал-губернатором
Некрасова, который посмел слишком выдвинуться.
Александр Федорович сделал вид, что увлечен едой, смакует нежную
форель, а сам напряженно думал о том, как ответить британскому послу, чтобы
не получилось слишком грубо, но поставило его на место.
Бас Бьюкенена продолжал рокотать. И словами, и голосом Бьюкенен выражал
недовольство слабостью Временного правительства, упрекал, что оно неспособно
преодолеть партийные разногласия и поставить великие требования войны выше
узко эгоистических интересов партий.
Керенский слушал теперь внимательно, и гнев поднимался в его душе.
Александр Федорович был уязвлен недооценкой его роли. С запальчивостью,
недостойной в разговоре с послом страны-кредитора и поставщика, он ответил,
что его правительство взяло задачу поддержания порядка в стране и не
намерено торговаться с Англией...
Терещенко пришел в ужас. Так говорить с послом Великобритании?! Сын
сахарозаводчика гражданской храбростью не отличался. Зато он знал закон
рынка: диктует свои условия тот, кто силен. Кто слаб - выполняет эти
условия. Поэтому Михаил Иванович позволил себе перебить собственного
премьера и не дал ему договорить даже фразы. Воспользовавшись правом
хозяина, он поднял выспренный тост за мужественных английских офицеров, кои
в русской Ставке помогают в борьбе против общего врага.
Керенский понял, что получил деликатную поддержку от своего министра.
Бьюкенен решил, что Терещенко выражает особую заботу о Корнилове.
...Завтрак заканчивался в пустых светских разговорах. Терещенко
заметил, что посол остался недоволен своей неофициальной встречей с
министром-председателем. Следовало как-то исправить положение. Ведь
недовольство Лондона могло перекинуться и на него, отнюдь не замешанного в
такие опасные дела, как высказывание собственного мнения. Терещенко очень
хотел сохранить свой пост.
...На следующий день послу Великобритании дверь в министерском подъезде
у Певческого моста отворял тот же швейцар. Тот же секретарь проводил
господина посла - на этот раз в кабинет министра. При появлении Бьюкенена
встали хозяин дома и носатый лысеющий, некрупный человек во френче цвета
хаки, в желтых, как у премьера, ботинках и таких же крагах. Это был Борис
Савинков, управляющий военным министерством. В милом разговоре оба заверили
сэра Джорджа, что Корнилову будет предоставлена полная свобода действий.

82. Минск - Могилев, начало августа 1917 года

Алексей Алексеевич Соколов внимательно изучал свежие московские газеты
с текстами речей на Государственном совещании, когда ему принесли телеграмму
из Могилева. Генерал-квартирмейстер Ставки Романовский вызывал его в главную
квартиру армии для доклада об итогах июньских и июльских наступательных
действий на фронте. Соколов удивился столь странной цели командировки - ведь
анализ стратегических вопросов входил в функцию главнокомандующего или
начальника штаба фронта. Однако распоряжение собрать необходимые материалы к
отходу ночного поезда отдал и стал готовиться к докладу. Газеты пришлось
отложить, ему уже стало ясно, что верховного главнокомандующего Лавра
Георгиевича Корнилова встречали в Москве не как защитника демократии и
Временного правительства, а скорее как будущего единоличного правителя
России. Не случайно на перроне Александровского вокзала при стечении народа
купчиха Морозова бухнулась перед ним на колени.
Утром генерал Соколов вместе с адъютантом вышел из вагона на станции
Могилев и не поверил своим глазам. По дебаркадеру прогуливались подтянутые
нижние чины корниловского полка с нашивками на рукавах, изображавшими щит с
черепом и костями, лихо козыряли офицерам с такими же нашивками...
Расхлябанности солдат, какой-то опущенности офицеров, характерных теперь для
всех гарнизонов, начиная со столичного, - здесь не оказалось и в помине.
"Ставка начинается с "батальона смерти"! Какая мрачная ирония войны!" -
подумалось Соколову.
Адъютант отправился к коменданту вокзала вызывать штабной автомобиль, а
Алексей вышел размяться на привокзальную площадь. Фасад приземистого
одноэтажного здания вокзала утратил свою прежнюю нарядность. Площадь и улица
стали грязнее, запущеннее. Лишь обильная зелень садов украшала город.
Множество торговок собрались на привокзальную площадь со своим нехитрым
товаром - яблоками, грушами, вишней, семечками...
Скоро приехал штабной "паккард". За короткую дорогу Соколов отметил
кое-какие многозначительные признаки. Эскадрон текинцев, любимого
кавалерийского полка Корнилова, гарцевал куда-то по главной улице. Кони были
хорошо вычищены, строй четок, всадники выглядели сытыми и довольными. Нижние
чины подтянуты, как и их офицеры. Алексей давно не видел столь бравого
войска. В Могилеве явно собиралась настоящая боевая сила.
Внешний вид Ставки за несколько месяцев, что Соколов здесь не бывал,
совсем не изменился. Только внутри здания все сделалось каким-то полинялым,
обветшавшим. Но полевой жандарм у двери выглядел молодцом. Он встал "во
фрунт" перед генералом, как в старые времена, и не уходил с дороги до тех
пор, пока ему не предъявили документы. Другие неуловимые детали также
говорили о том, что в Ставке что-то готовится.
Романовского, генерал-квартирмейстера штаба верховного
главнокомандующего, Соколов знал давно, со времен Николаевской академии. Он
высоко ценил принципиальность Ивана Павловича, демонстративно ушедшего из
Генерального штаба в знак протеста против просчетов и ошибок в подготовке
России к войне. Это был умный, образованный и храбрый офицер в расцвете
своих сил - ему было чуть более сорока лет.
Соколов поднялся на второй этаж, забрал портфель у адъютанта и
направился в кабинет Романовского. Генерала он застал за работой. После
взаимных приветствий Алексей приготовился вручить ему оперативные документы.
Но широколицый, коренастый Романовский небрежно махнул рукой, сказав: "Отдай
в Первое делопроизводство...", подошел к двери и запер ее, чтобы никто не
помешал разговору. Из этого Алексей понял, что беседа будет весьма
серьезной. Он без приглашения уселся в кресло, стоящее подле письменного
стола.
- Я давно вас знаю, Алексей Алексеевич, как выдающегося офицера... -
начал Романовский с комплемента, положив крупные руки на стол и весь
устремившись вперед. Алексей вскинул на него глаза. - И хочу привлечь к
спасению России! - с чувством, чуть картавя, продолжал Романовский. Алексей
иронически улыбнулся, но перебивать не стал.
- Оно сейчас в том, - заметив его улыбку, сразу посуровел генерал, -
чтобы железной рукой усмирить народную массу. Особенно солдатскую, ибо если
она начнет выполнять приказы, любой бунт и анархию будет легко подавить...
Соколов молча слушал. Он уже понял, зачем его так спешно вызывали: о
подготовке переворота Корниловым трещали все сороки по деревьям, а
Романовский был одним из самых близких людей к нынешнему главковерху.
- Рабочие и крестьяне, а теперь уже и масса солдат слепо идут за
большевиками, они перестали соблюдать порядок. Революционеры тащат Россию в
германское рабство. Если бы мы в июне и июле не применили против позорно
отступающих наших солдат пушки и пулеметы - немцы забрали бы уже Киев!..
- Иван Павлович, ведь революция спасла Россию от гнилого режима... -
спокойно возразил Алексей Алексеевич, - а без народа революции не бывает...
без народа - это заговор, мятеж, в лучшем случае - удачный переворот!
- Я вижу, вы марксистской теории научились!.. - съязвил Романовский. -
Уж не Ленина-Ульянова ли почитываете?!
- А хоть бы и так, - усмехнулся Соколов. - Почему не набраться
уму-разуму?
Романовский задохнулся от возмущения.
- Может быть, еще и жалкого адвокатишку Керенского защищать будете?!
- Успокойтесь, Иван Павлович! - спокойно сказал Соколов. - Этого
фигляра я презираю...
Романовский утер пот со лба. Он решил, что все-таки нашел в Соколове
единомышленника.
- Я вам расскажу, как офицерство срезало его лизоблюдов на
государственном совещании в Москве, я только что оттуда... Представляете,
Керенский сидит в особом кресле на сцене Большого театра, а за спиной его
стоят навытяжку два адъютанта в штаб-офицерских чинах, - делился свежей
историей генерал. - Так вся наша офицерская фракция направила к этим хлыщам
боевого полковника, он им и рявкнул: "Если вы парные часовые, то это уместно
только у трупа военного министра!.." А гвардейская молодежь вообще хотела
вызвать этих фендриков на дуэль.
- Интересна... - протянул Алексей. - И что же вы предлагаете мне?
Генерал Романовский откинулся на стуле и сложил руки на животе.
Помолчал, словно собираясь с мыслями. Соколов ждал.
- Лавр Георгиевич желает установить сильную власть и водворить
порядок... - начал он.
- Военная диктатура? - задал вопрос Алексей.
- Называйте как хотите, но беспомощное Временное правительство должно
уйти и освободить место для сильной личности...
"Это твой дурак Корнилов - сильная личность?" - хотел спросить Соколов,
но с юности привитая субординация удержала его от такого вопроса о верховном
главнокомандующем.
- ...которой может быть только верховный главнокомандующий,
располагающий силой армии, - докончил мысль Романовский. - Более того, я
могу вам открыть, что даже некоторые министры идут с нами рука об руку, -
продолжал он.
"Явно он имеет в виду Коновалова и Терещенко, ради которых и придумана
вся эта затея..." - подумал Соколов.
- Сейчас мы отбираем лучшие войска и боевых офицеров, чтобы идти
походом на Петроград, - открыл карты Романовский. - Я пригласил вас, чтобы
обсудить, какие части может отправить Западный фронт для поддержки корпуса
генерала Крымова?
"Ах вот, значит, кому поручено таскать каштаны из огня революции для
Лавра Георгиевича!" - иронически подумал Соколов. Он подался вперед,
посмотрел прямо в глаза Романовского.
- А почему вы думаете, что я примкну к заговору?
- Но ведь вы же против Керенского?! - удивился генерал.
- Против Керенского, - подтвердил Соколов, - но и против пролития крови
своего народа... А попытка установить диктатуру будет означать гражданскую
войну... Неужели вы этого не понимаете? Ведь за Корниловым окажется явное
меньшинство, даже в армии. И это меньшинство назовут контрреволюцией.
- А вы думаете, порядок установят Советы "собачьих и рачьих
депутатов"?! - повысил голос Романовский.
- Уж не господа ли Коноваловы и рябушинские?.. - сузил глаза Алексей. -
Ведь мы, офицерство, - частица народа... Особенно те из нас, кто не имеет
никакой собственности и живет лишь на жалованье...
- А вы, однако, обольшевичились, Алексей Алексеевич! - нахмурился
Романовский. - Видно, с вами не договориться... Но я думаю, что вы поступите
сообразно чести офицера?!
- Я могу возвращаться в Минск, ваше превосходительство? - перебил его
вопросом Соколов.
- Хоть сегодня, ваше превосходительство! - овладев собой, ответил
Романовский.
Алексей понял, что ему больше нечего делать в Ставке. Чтобы не сидеть
за одним столом с генералом Корниловым и корниловцами за обедом в отеле
"Бристоль", где по-прежиему отличалось хлебосольством офицерское собрание
чинов Ставки, он заказал билеты на вечерний поезд. Единственный, к кому
Алексей зашел поговорить о делах своего фронта, был Павел Александрович
Базаров. Полковник, казалось, знал все.
- Тебя уговорили? - поинтересовался он.
Соколов улыбнулся:
- Обругали большевиком!
- Смотри, как бы тебя не арестовали... - всерьез предупредил Базаров. -
Всем известно, что Деникин, Клембовский и кое-кто из других генералов тебе
руки не подает!
- Это я им не подаю! - нашелся Соколов, но ему стало не по себе.
- Мы сейчас стоим перед попыткой военного переворота, - угрюмо
высказался полковник. - Если Корнилов возьмет власть, то он разгонит все
совдепы, вычистит из правительства всех так называемых социалистов-эсеров,
меньшевиков и других... Но самое главное, Временное правительство тоже
считает необходимым введение диктатуры против большевиков. Керенский
предлагал Корнилову участвовать в директории из трех человек - он сам,
Корнилов и Савинков...
По старой дружбе я тебе открою кое-какие секреты... Уверен, что не
побежишь с ними к газетчикам, - устало улыбнулся Павел Александрович. -
Здесь, в Ставке, частенько бывают Гучков и Рябушинский. Видели у Корнилова и
бывшего секретаря Коновалова, а теперь комиссара Временного правительства
Полякова.
"Наш пострел везде поспел!" - подумал Алексей о Грише.
- Они хотят столкнуть лбами Корнилова и Керенского, вот и требуют для
Корнилова свободы действий якобы против большевиков. Но не только в
большевиках дело. Идет борьба за власть. Небезызвестный тебе Крымов -
кстати, большой друг Терещенко, - только что получил под командование Третий
конный корпус и вчера отправился из Ставки собирать его на Петроград.
Войскам ничего такого не будет сообщено. Им объяснят, что переброска
вызывается оперативными соображениями: борьбой с десантом немцев поблизости
от Петрограда. Даже дислокация составлена с учетом таких разговоров, Донская
дивизия займет район от устья Невы до Ораниенбаума, Уссурийская - от устья
до Сестрорецка, а Туземная - ее называют Дикой - разместится... - полковник
эффектно умолк и ехидно выпалил: - ...в Смольном!
Алексей подавленно молчал. Весь этот план означал реальную угрозу
революции.
Базаров продолжил рассказ. Он поведал, что, когда корпус Крымова
достигнет столицы и расположится в ней и на ближних подступах, Корнилов
заставит Временное правительство объявить о введении смертной казни и в
тылу, что неизбежно вызовет восстание большевиков. Тогда-то и будет пущено в
ход оружие. Сейчас ленинцы еще не готовы к вооруженному восстанию, но
положение может измениться. Станет труднее совладать с ними. Керенский сам
рвется в диктаторы. Но генералы его опередят... Болтуны в Мариинском дворце
немногого стоят. Корнилов же не задумается, чтобы сдать Ригу немцам, -
только бы напугать всю эту камарилью...
- Зачем ты мне все это рассказываешь? - нахмурил брови Соколов.
- Надоела вся эта чехарда главнокомандующих, словно министров перед
февралем... - зло ответил Павел Александрович. - Один Брусилов был настоящий
полководец, но он отказался от "чести" стать диктатором.
- Ты прав, Павел Александрович! - согласно кивнул Алексей. - Вся эта
возня и заговоры - омерзительны. С немцами не умеем воевать, а вот со своим
народом... По мне - лучше уж большевики в правительстве. Они по крайней мере
честнее и откровеннее. При таком состоянии солдат мы действительно не можем
воевать с немцами, впору сепаратный мир заключать...
- Откуда ты про это знаешь? - понизил голос до шепота Базаров. -
Действительно кое-какой зондаж Временного правительства в этом направлении
был, но это - строгий секрет...
- Если меня будут допрашивать в контрразведке, я тебя не выдам... -
пошутил Соколов. Он вспомнил рассказ Сухопарова о работе Керенского в
шпионской фирме Константина Шпана, о его подозрительных связях и понял, что
министр-председатель ведет какую-то свою крупную игру.
Помолчали, не желая углубляться в дебри политики. Кадровым офицерам
политические вопросы по-прежнему претили.
Поговорили о том о сем. С грузом тяжелых впечатлений отправлялся
Алексей Соколов назад, в штаб Западного фронта.

83. Минск, конец августа 1917 года

После позорной сдачи корниловцами Риги 21 августа события в штабах и в
войсках стали стремительно нарастать. В сердце Алексея Соколова падение Риги
отдалось острой болью. Его коллеги-генералы, оказывается, были способны на
массовое предательство ради контрреволюции - иначе нельзя было оценить те
преступные действия, которые совершались командованием на Рижском фронте.
Пять полнокровных корпусов и две бригады давно и уверенно держали оборону
против противника, но 14 июля по приказу Клембовского на левом берегу
Западной Двины без боя был сдан так называемый Икскюльский плацдарм, легко
удерживавшийся в течение двух лет. Главнокомандующему Северным фронтом и его
генералам, в том числе командиру 43-го корпуса Болдыреву, заранее было
известно не только время, но и место атаки германцев. Путаные приказания,
отсутствие плана, решимости, растяжка и разброс сил - все было направлено на
то, чтобы это бесполезное для германцев в стратегическом отношении
наступление стало серьезным политическим фактором угрозы революционному
Петрограду.
Только стойкость латышских стрелков помогла двум русским корпусам -
6-му и 2-му Сибирским избежать окружения. Германцам не удалось окружить и
уничтожить 12-ю армию. Ригу вполне можно было удержать, но во исполнение
директивы Корнилова Рига была оставлена.
25-го числа Третий конный корпус начал по приказу Корнилова движение на
Петроград. Одновременно в штаб Западного фронта поступило распоряжение
генерал-квартирмейстера Ставки Романовского о направлении в сторону
Петрограда самых боеспособных частей.
Начальник штаба Западного фронта генерал Духонин пригласил к себе
генерал-квартирмейстера Соколова. Маленький, серый генерал Николай
Николаевич Духонин, как это уже понял Соколов, был слаб телом и душой. В
первые дни войны он командовал полком, и случаю было угодно, чтобы на
редкость безвольный, даже трусливый человек сумел отличиться и был награжден
офицерским "Георгием". "Генеральская чехарда", устроенная после февраля
семнадцатого года, привела теперь Духонина в кресло начальника штаба
Западного фронта.
Алексей вошел в кабинет. Перед ним сидел щеголеватый человечек с
невыразительным лицом, франтовато закрученными усами, кончики которых были
нафиксатуарены. Сквозь пенсне без оправы блестели черные, близко посаженные
глаза. Аксельбанты на кителе свидетельствовали о причислении к Генеральному
штабу. Белый Георгиевский крестик на груди и красный - Владимира с мечами на
шее - дополняли его начальственный образ.
Тоненьким голоском он поздоровался второй раз за день с Соколовым и
протянул ему телеграмму с приказом о выделении самых боеспособных войск в
армию генерала Крымова.
- Когда же он стал командовать армией? - удивился Алексей Алексеевич.
Таким же дискантом Духонин отвечал, что Крымов собирает теперь армию, а
начальником Третьего конного корпуса назначен генерал Краснов. Его эшелоны
уже двинуты к Питеру.
- Дорогой мой Алексей Алексеевич! - взмолился Духонин. - Я на Западном
фронте человек новый - всего несколько дней как приступил... Войска еще
хорошо не знаю... Выберите, голубчик, понадежнее что-нибудь и прикажите
начальнику военных сообщений отправить их в подкрепление Краснову...
Алексей понял, что Духонин хочет уклониться от того, чтобы поставить
свою подпись под явно мятежным приказом.
"Ну что ж! - подумал генерал-квартирмейстер, которого за глаза в
офицерском собрании уже начали называть "большевистским генералом". - Я вам
подберу, господа заговорщики, такие части, что они бегом в атаку пойдут -
только не против рабочих и солдат Петрограда, а против Крымова и
Краснова..."
- Будет исполнено! - спокойно ответил он Духонину и вышел.
Ему не надо было смотреть десятидневную сводку о настроении в
действующей армии, которую он сам же подписал три дня тому назад для Ставки.
Он знал, что в 10-й армии, в 69-й дивизии 38-го корпуса настроение чревато
взрывом. Было замечено, что солдаты там ищут малейшей возможности выступить
с протестом или отказом от работ, занятий и тому подобного.
Весьма малонадежными для генералов были и части 1-го Сибирского
корпуса, в особенности - 4-й полк 1-й Сибирской дивизии, вся 2-я дивизия и
61-й полк 16-й Сибирской дивизии...
"Вот их-то я и пошлю "в поддержку" Крымову. В жуткой неразберихе никто
не будет поднимать старые сводки о настроениях, чтобы уличить меня. Этим я
хоть немного помогу честным людям, стремящимся к подлинной свободе своего
Отечества... Но надо об этом обязательно предупредить Ивана Рябцева... Он
сразу поймет, что надо делать..."
На звонок тотчас появился адъютант.
- Вызовите ко мне спешно, любым видом транспорта, председателя
дивизионного солдатского комитета 16-й Сибирской дивизии Рябцева...
Пригласите начальника военных сообщений фронта и ремингтониста - будем
готовить приказ о передислокации ряда частей...

84. Петроград, 28 августа 1917 года

Полковник Александр Юрьевич Мезенцев с начала августа состоял в штате
канцелярии правительства в Зимнем дворце как офицер связи с военным
ведомством. Он уже залечил свои раны, бурные военные годы посеребрили его
черную бороду и добавили морщин на лицо. Последние дни, проведенные под
крышей Зимнего дворца, сильно повлияли на него. Мезенцев был увлечен
демократией. Но та драка за власть, интриги, борьба амбиций и лицемерие,
которые он увидел, бывая на заседаниях Временного правительства, совещаниях
министров, на встречах Керенского с разными деятелями, все чаще вызывали у
него приступы пессимизма. А с двадцать шестого числа события вообще стали
разворачиваться с бешеной скоростью. Верховный главнокомандующий Корнилов
поднял мятеж. Вчера Мезенцев прочитал телеграмму Керенского Корнилову с
приказом немедленно сдать должность генералу Лукомскому и прибыть в
Петроград - явно для того, чтобы быть арестованным. Корнилов не подчинился,
Лукомский подал в отставку. Душа Мезенцева разрывалась между демократией,
Керенским - с одной стороны, и военной кастой, генералитетом - с другой.
Генерал Крымов уже прибыл в Петроград, чтобы создать здесь особую армию
для подавления большевистских беспорядков, и Мезенцев, как честный офицер,
всегда презиравший жандармские методы в армии, был потрясен, узнав, что его
старый товарищ полковник Дутов и множество других офицеров явились в столицу
для того, чтобы именно сегодня организовать под видом большевиков уличные
выступления и тем самым дать повод генералам разогнать правительство, Совет,
демократические партии. Правда, господа офицеры, узнав о том, что планы
Корнилова и Крымова открыты, ударились в беспробудное пьянство в военной
гостинице "Астория", а некоторые даже добрались и до "Виллы-Роде", где ранее
кутил сам Распутин. Однако факт провокации был налицо, и Мезенцев принял это
близко к сердцу. Удручали прямодушного полковника и попытки лидера кадетов
Милюкова и других буржуазных публицистов представить все дело Корнилова не
как мятеж, а как маленькую размолвку в благородном семействе.
Все эти переживания вновь посетили полковника, когда он рано утром по
поручению секретаря Керенского отправился на Царскосельский вокзал, чтобы
встретить и привезти к министру-председателю Михаила Васильевича Алексеева,
только позавчера убывшего в Смоленск, но теперь спешно возвращенного в
столицу телеграммой Керенского.
Еще в авто на пути в Зимний дворец Мезенцев доложил обстановку
Алексееву и добавил, что министр-председатель непрерывно совещается то с
делегацией президиума ЦИКа, то с делегацией Совета казачьих войск, то с
господами Терещенко и Коноваловым.
- А что еще нужно Коновалову? - спросил недовольно Михаил Васильевич. -
Ведь он в мае вышел из правительства в знак несогласия с экономической
политикой Петроградского Совета...
- Ходят слухи, что Керенский снова хочет взять его в правительство и
сделать своим заместителем, - отозвался полковник. Мезенцев уже начал
разбираться сам, кто есть кто в кабинете министров, хотя еще не совсем
усвоил партийную принадлежность каждого из них.
В "подъезде императрицы" Алексеева встретил Вырубов, приближенный
Керенского с длиннейшим и пышнейшим титулом - "уполномоченный Временного
правительства по реформированию военных управлений и слиянию общественных
организаций на фронте на правах помощника военного министра и председатель
Особого комитета по объединению деятельности общественных организаций на
фронте". Юркий Вырубов повел Алексеева в личные покои Александра Третьего,
которые избрал своим местом жительства в Зимнем дворце Александр Федорович
Керенский.
Михаил Васильевич просил следовать за собой и Мезенцева. Старик не
знал, зачем его вызвал министр-председатель, да еще в такую минуту. Он
ожидал подвоха. Мезенцев понял, что должен выступить в роли свидетеля.
По ухоженным, с красной ковровой дорожкой лестницам, где на каждой
площадке кланялись гостям ливрейные бородатые лакеи, оставшиеся с царских
времен, поднялись на третий этаж. Прошли залом, увешанным и уставленным
предметами китайского искусства, достигли большой угловой комнаты, в которой
у императора была его личная гостиная. Мезенцев здесь еще не бывал. Но,
увидя ее, сразу вспомнил о ненависти, с которой большинство кадровых
офицеров высказывалось в адрес министра-председателя, ставя тому в укор, что
он спит в постели Александра Третьего. Со стороны эсера Александра
Керенского, члена партии цареубийц, это было пошло и отвратительно.
Комната, где Керенский встретил Алексеева, была просторна и светла. Ее
окна, довольно маленькие, выходили на Адмиралтейство и Неву. Стены были
обиты розовым шелком, создававшим иллюзию солнечного дня даже в пасмурную
погоду. В этих личных покоях до февраля, видимо, было множество всяких
диванчиков, стульчиков, креслиц и столиков с вазами, полными цветов, с
альбомами фотографий - Николай Второй обожал фотографировать. Теперь
большинство мебели из гостиной было убрано, она приобрела довольно строгий и
деловой вид.
Посреди комнаты стоял Керенский и ждал, когда генерал к нему
приблизится. Министр-председатель выглядел сильно уставшим. Приветствовал он
Михаила Васильевича без обычного бравирования. Его глаза ввалились и
потускнели. После обмена рукопожатиями Керенский сразу же предложил
Алексееву пост верховного главнокомандующего.
"Как же так, - подумал Мезенцев, - ведь только вчера, после отказа
Лукомского, телеграммой этот пост был предложен Клембовскому?! А от
Клембовского ответ еще не получен... Двоим сразу предлагают? Непорядочно..."
Михаил Васильевич не собирался немедленно соглашаться с Керенским. Он
попросил для начала дать ему ознакомиться со всеми документами и перепиской,
связанными с "недоразумением", как назвал он мятеж, о котором был прекрасно
осведомлен.
Вырубов отправился в кабинет Керенского за документами. Алексеев
принялся ругать большевиков и вообще всех "социалистов", Керенский, хотя и
числился членом партии социалистов-революционеров, не прерывал старика.
Мезенцев отвел на минуту глаза и залюбовался видом Невы, открывавшимся
из окон. Под синим августовским небом голубела гладь воды. Стройные ряды
зданий на Университетской набережной являли свои благородные пропорции. На
этой стороне Невы многоколонные портики восточного фасада Адмиралтейства
были совсем рядом. Но совершенство природы и архитектуры за окнами только
подчеркивало нервозную и дышащую угрозой обстановку во дворце. Мезенцев
отвернулся, тем более что в гостиную уже входил Вырубов с зеленой сафьяновой
папкой. Папку вручили генералу. Все расселись.
Михаил Васильевич принялся внимательно изучать каждый лист. Потом он
закрыл папку, подумал немного и заявил встрепенувшемуся Керенскому полный
отказ от должности главковерха. Аргументируя свою позицию, Алексеев говорил
и о том, что смена командующих может пагубно отразиться на моральном
состоянии армии. Он настаивал на том, что Керенскому нужно выяснить все
недоразумения с генералом Корниловым и оставить Лавра Георгиевича на его
посту.
Керенский вспылил. Резким тоном он заявил Алексееву, что никаких
соглашений с Корниловым быть не может. И опять стал льстиво уговаривать
Алексеева принять этот высокий пост. Но старик не поддавался.
Вырубов послал за Терещенко. Обаятельный молодой заместитель
министра-председателя явился тотчас и тоже попытался склонить Михаила
Васильевича к принятию предложения правительства. Алексеев не пожелал больше
разговаривать. Господам он сообщил, что удаляется завтракать. Он просил
Мезенцева не провожать его, а доложить позже о решении, к которому придут
господа министры.
В двенадцать с половиной в канцелярию, где был стол Мезенцева,
офицер-связист принес телеграмму, сообщающую, что передовые части
корниловского Третьего конного корпуса подошли к Луге. Чуть позже поступила
лента Юза о том, что авангард мятежников высадился на станции Семрино в
сорока четырех верстах от столицы... Сведения мгновенно просочились на все
три этажа Зимнего. Паника охватила министерские помещения дворца. Стали
исчезать неизвестно куда чиновники канцелярии, просители, толпами
перекатывавшиеся по коридорам. Появились и другие верные признаки кризиса. В
квартиру, которую занимал в Зимнем председатель художественно-исторической
комиссии по приемке ценностей дворца Головин и где теперь жил также другой
видный кадет - Кокошкин, примчался ловить слухи лидер партии "народной
свободы" Милюков...
В середине дня Милюкова и Алексеева пригласили к министру-председателю.
И снова в розовом кабинете на третьем этаже полковник Мезенцев стал
свидетелем важной встречи. Генерал упорно молчал. Зато Милюков пытался
навязать Керенскому свое посредничество в переговорах с Корниловым. Однако
не преуспел. Назревала ссора. Все были взвинчены до предела, и вдруг
Керенский бросил фразу, на которую обратил внимание даже Мезенцев, столь
далекий от политики.
Глава Временного правительства сказал, что готов уступить власть любой
общественной группе, за которой стоит сила. Министр-председатель явно бросал
пробный шар. Но быстрой реакции на него не последовало. Видимо, Керенский ее
и не ждал. Он свернул беседу.
Уехал к себе в вагон, стоящий, как всегда, у Царскосельского вокзала, и
Алексеев.
...В седьмом часу вечера, когда полковник Мезенцев делал генералу
вечерний обзор событий на фронте, в вагоне появился Милюков. Павел
Николаевич очень спешил. Он рассказал Алексееву, что Керенский по-прежнему
хочет уйти в отставку и готов передать власть Михаилу Васильевичу еще и
потому, что Корнилов с ним бороться не будет. При этом известии генерал
зарделся от радости. Вместе с Милюковым он принялся тут же набрасывать план,
как уладить отношения с Корниловым.
Милюков всячески заверял генерала, что партия кадетов его полностью
поддержит. Но хитрый Павел Николаевич лукавил. Он видел в Алексееве лишь
промежуточную фигуру. И искренне полагал, что наилучшим премьером в России
может быть только он, профессор и политик Милюков...
...Вечером того же дня в Малахитовом зале собралось совещание
министров. Впрочем, каждый из них уже подал заявление об отставке и более
суток был бывшим министром... Надо было срочно разрядить и ликвидировать
правительственный кризис.
Стояла мертвая тишина, когда оглашались сведения о продвижении
корниловских войск. Тревожное молчание разрядил Прокопович. Он предложил
создать Директорию, чтобы остановить Корнилова. Тут же предложил включить в
Директорию и генерала Алексеева...
Кокошкин высказал мысль, что Алексеева надо бы сделать главой
правительства. Раздались голоса и за то, чтобы Керенский сложил с себя
власть немедленно, поскольку-де через несколько часов Корнилов будет в
Петрограде. Все глаза обратились на министра-председателя.
Керенский выдержал паузу, словно актер. Потом, упомянув о своем
разговоре с Милюковым, жеманно заявил, что готов сдать власть. Полковник
Мезенцев видел, что это игра, что министру-председателю очень хочется, чтобы
соратники стали дружно упрашивать его остаться. Но таковых не оказалось.
Министр юстиции Зарудный встал первым и высказался за уход Керенского.
Любимый заместитель председателя Терещенко пробормотал так, что стало слышно
многим: "Это дело ликвидировать, обоих за штат отправить - и Керенского, и
Корнилова".
Министр-председатель вспылил. Не медля он закрыл заседание, чтобы
бывшие министры не сговорились и не приняли какую-нибудь опасную для него
резолюцию. Не спеша, продолжая обсуждать уход министра-председателя, стали
расходиться его, ставшие бывшими, сотрудники. Керенский не пошел ни с кем.
Он остался сидеть в своем председательском кресле, уперев тяжелый взгляд в
малиновые драпировки на окнах. Лишь когда ушли все, он собрал бумаги и
направился решительными шагами через анфиладу комнат в бывший кабинет
императрицы, который теперь занимал заместитель председателя Временного
правительства и его лучший друг и брат по ложе "Верховный совет народов
России" Николай Виссарионович Некрасов. "Уж он-то меня не подведет!.." -
думал премьер.
Керенский застал молодого профессора-министра лежащим на диване с
мрачным видом. Александр Федорович подсел к дивану, искательно посмотрел на
Некрасова. От него он ждал искреннего сочувствия - ведь так много сделано
для него.
Молчание Керенский нарушил вопросом, что же ему предпринять. Некрасов
неожиданно грубо ответил, что присоединяется к тем, кто советовал
министру-председателю немедленно уйти в отставку.
Керенского словно ударило током. Он не ожидал такого совета от самого
близкого ему министра. Не говоря более ни слова, гордо подняв голову, громко
стуча по божественному паркету грубыми желтыми ботинками,
министр-председатель умчался прочь.
Он чуть не сбил с ног секретаря, который нес ему из министерства
иностранных дел письменное заявление всех союзных послов, только что
врученное Бьюкененом министру Терещенко. Сэр Джордж передал коллективную
ноту, и от себя на словах предложил "добрые услуги" дипломатов. Антанта
желает уладить недоразумение между Корниловым и Временным правительством. В
пользу Корнилова.
Ход послов окончательно взбесил и без того нервного
министра-председателя. Он почти отталкивает от себя секретаря и бежит по
лестнице к себе на третий этаж. Там он запирается в спальне, бросается на
кровать Александра Третьего и рыдает, рыдает. Власть ускользает из его рук.
...Разброд и смятение царят в этот день и ночь в стенах Зимнего дворца.
Но за их пределами, на просторах улиц и площадей Петрограда, на его заводах
и фабриках, в казармах и на железных дорогах, окруживших город стальной
паутиной, росла и ширилась решимость остановить Корнилова. Большевики
провели в эти сутки сотни собраний на заводах, фабриках, в воинских частях.
В районных Советах и в Межрайонном совещании Советов были приняты решения
организовать отряды рабочей милиции. Несколько частей Петроградского
гарнизона выставляют боевое охранение перед Петроградом, Царским Селом и
Красным Селом.
В ночь на двадцать девятое испытанные революционные полки - Волынский,
Павловский, Финляндский, Московский и другие составляют свои сводные отряды
и выходят на позиции в десяти верстах южнее столицы. Железнодорожники
саботируют отправку воинских эшелонов на Балтийской и Варшавской дорогах.
Выход на Николаевскую дорогу по соединительной ветке на Тосно разобран
рабочими-путейцами... Ночь проходит в тревожном ожидании.
На следующий день с раннего утра в мятежных войсках, двигавшихся на
Петроград, начались митинги и собрания. В Туземную дивизию прибыла
многочисленная делегация Мусульманского военного комитета. Через час дивизия
сделалась небоеспособной. "Отцы-офицеры" потеряли всякую власть над людьми,
которые не говорили по-русски и считались поэтому особенно надежной воинской
силой.
В Кременце, где держал свою Ставку главнокомандующий Юго-Западным
фронтом генерал Деникин и где корниловский дух в штабе был особенно силен,
еще 28-го числа войсковые комитеты по заявлению эскадрона ординарцев,
разоблачившего контрреволюционную деятельность главнокомандующего и его
офицеров, арестовали весь штаб фронта.
Корниловская авантюра умирала. Двадцать девятого августа был
опубликован указ Временного правительства Сенату об отчислении от должности
с преданием суду за мятеж генералов Корнилова, Романовского, Эрдели,
Лукомского, Деникина, начальника его штаба Маркова. Пошло в войска
распоряжение об аресте обер- и штаб-офицеров, активно участвовавших в
заговоре.
Революционные солдаты и петроградские рабочие пресекли попытку
установить военную диктатуру. Но грозовые тучи не ушли с горизонта
революции. Главный корниловец - Керенский - удержался у власти. Более того,
следуя логике бонапартизма, Временное правительство организовало Директорию
- по образцу наполеоновской 1795 года из пяти членов: Керенского -
председателя, Терещенко - министра иностранных дел, Верховского - нового
военного министра, Вердеревского - нового морского министра и Никитина -
министра почт и телеграфов.

85. Петроград, сентябрь 1917 года

Буйный сентябрьский ветер гулял по Дворцовой набережной. С Александра
Ивановича Коновалова чуть не сорвало котелок, когда он вышел из своего авто
у дома Терещенко. Сбросив английское пальто на руки швейцара и отдав ему
неизменный, словно он прибыл из Сити, зонтик, Коновалов подумал завистливо,
что зря он не купил такой же дворец у какого-нибудь князя, переезжая в
Петроград, как это сделал умненький Терещенко. Выходит, что Михаил Иванович,
живя по соседству с царской и великокняжескими резиденциями, его явно
обскакал - ведь он платил за этот дом еще в начале войны, а теперь цены
выросли и стоимость такого особняка многократно увеличилась. А он-то, дурак,
снял только квартиру. И это с его-то доходами! Да он три таких дворца мог
купить вместе с начинкой из старинной мебели, картин и фарфора!
Мажордом проводил гостя в кабинет, где уже вели неторопливую беседу
Терещенко и Бьюкенен. "Интересно, сколько времени сидит здесь посол
Британии? Какие вопросы они решили за моей спиной? - мелькнули мысли
Коновалова. - И здесь ведь может меня обскакать Терещенко... Из молодых - да
ранний!.."
Высокого роста, с пробором в черных волосах, гладко выбритый, без усов,
что представляло собой известный вызов обществу, в отлично сшитом у
лондонского портного костюме, поднялся из темно-красного сафьянового кресла
навстречу новому гостю хозяин дома. Улыбка, демонстрируя смесь дружелюбия,
гостеприимства, понимания собственного веса, чуть приоткрыла белые зубы.
Посол Бьюкенен тоже встал и поклонился.
Мажордом пододвинул третье кресло к столику с сигарами и бренди, за
которым устроились Терещенко и Бьюкенен. Коновалов удобно уселся и взял себе
сигару. Аккуратно обрезав ее кончик, прикурил. Затем достал элегантные
карманные часы на толстой цепочке, щелкнул крышкой и сказал, обращаясь к
хозяину дома:
- Михаил Иванович, как условились, я пригласил сюда комиссара
Временного правительства Полякова, чтобы он рассказал нам о делах в армии...
Он будет через десять минут.
- Превосходно! - глубоким басом изрек Бьюкенен.
Гриша появился точно в назначенный срок. Он был одет "под Керенского",
то есть в коричневый френч, желтые с крагами ботинки, прическа "ежиком",
тоже "под Керенского".
- Мой бывший секретарь, а теперь комиссар... - представил его
Коновалов.
В июне, когда Гриша доложил Коновалову, что генерала Соколова
застрелили солдаты во время бунта, чему он сам был свидетелем, Александр
Иванович еще не изменил к секретарю своего доброго расположения. Но когда он
случайно узнал, что Гриша просто спраздновал труса, что Соколов остался жив
и невредим и по-прежнему служит в штабе Западного фронта, Александр Иванович
вычеркнул Григория из своей души и штата, но оставил его в комиссарах. Тем
более что некоторые выгоды это приносило, поскольку он изредка приглашал к
себе Григория, получал от него информацию о состоянии дел в армии, военном
ведомстве и правительстве, оплачивая ее единовременными гонорарами.
Григорию подали кресло, словно он был равным, предложили сигары. Гриша
был счастлив, хотя господа и оказались несколько суховаты в разговорах с
ним.
Комиссар подробно поведал все секреты российской армии, совершенно не
смущаясь присутствия иностранца. Он рассказывал, что после корниловского
мятежа настроения в действующей армии резко изменились. Солдаты, по темноте
своей вступившие массами в эсеровскую партию и бесконечно обсуждавшие
лозунги "земли и воли" на митингах, стремительно стали большевизироваться.
По расчетам Гриши, уже более половины солдат сделались большевиками или
яростно сочувствующими им. Процесс этот ускоряется, опасность нарастает.
Офицерский корпус тоже раскололся. Кадровое офицерство еще больше
возненавидело Керенского после того, как тот, будучи сам корниловцем, подло
предал Корнилова. Дело дошло до того, что в быховской тюрьме, куда заточили
мятежных генералов и старших офицеров, Корнилову предоставили две
великолепные комнаты, но он занял только одну. Когда его спросили, для чего
же будет служить вторая, он ответил: "Для Керенского!.."
Гриша рассказал о том, что верхушка действующей армии весьма и весьма
симпатизирует Корнилову и его друзьям, сидящим в тюрьме в очень хороших
условиях. Несет охрану любимый полк Корнилова - Текинский, бывший его
конвоем и сохранивший верность генералу. В любую минуту Корнилов снова может
стать кулаком против революции...
- Это нам и надо, - удовлетворенно пробасил сэр Джордж. - Мы должны
держать Корнилова в резерве и против большевиков, и против Керенского, если
он отойдет от курса, который мы ему предложили.
Григорий, разумеется, догадывался, что посол Британии активно
вторгается во внутреннюю политику России. Но даже его покоробила
бесцеремонность, с которой тот говорил о своей роли суфлера Керенского и
всего Временного правительства.
Комиссар Поляков высказал и свои наблюдения, связанные с пребыванием в
Ставке генерала Алексеева, подавшего в отставку, но оставшегося в Могилеве.
Михаил Васильевич продолжал неофициально выполнять роль верховного
главнокомандующего. Он навязывал свою точку зрения новому начальнику штаба
генералу Духонину. В главной квартире армии только и было разговоров: "Это
Михаил Васильевич одобряет, это Михаил Васильевич не одобряет!.."
Генерал-квартирмейстер Ставки Дитерихс, получивший свой пост в
результате покровительства Алексеева, вообще впал в какой-то мистический
экстаз по отношению к Михаилу Васильевичу. Он вычитал в "Апокалипсисе", что
Михаил спасет Россию, и решил, что это и будет Алексеев.
- Что же тогда, джентльмены, вы не отдали власть великому князю
Михаилу? - сыронизировал по этому поводу сэр Джордж.
- Не смогли... - буркнул в ответ Терещенко. Он подумал при этом, что он
тоже Михаил и, возможно, на него указывает перст божий.
Гриша доложил и о том, что видел в квартире Алексеева в Ставке чешского
деятеля Масарика, который приходил советоваться в связи с формированием
чехословацкого легиона из военнопленных.
- Алексеев говорил Масарику, что через четыре месяца русская армия
будет восстановлена, - подчеркнул Поляков, и господа задумались о том, что
именно генерал имеет в виду - плодотворную работу Временного правительства
или новый военный переворот типа корниловского?..
Сообщение Полякова о намерении военного министра Верховского сильно
сократить численность армии не было новостью для присутствующих. Они знали
об этом гораздо больше и притом из первых уст - от самого нового члена
Директории.
Закончив свой доклад, Гриша понял, что надо уходить. Неуловимо
изменились лица господ - они явно ждали, когда комиссар покинет их общество,
и не начинали серьезного разговора. И как ни жаждал Григорий принять в нем
участие, показать, какой он умный и предусмотрительный, пришлось
откланяться.
Когда за Поляковым закрылась дверь, посол Британии деловито сказал,
словно он был председателем в этом собрании:
- Джентльмены, следует на всех парах идти к диктатуре! Я имею сведения,
что ваша армия большевизируется и на этой основе ленинцы могут отобрать
власть. По нашим данным, Ульянов-Ленин планирует именно это!
- Но сэр Джордж! - возразил Терещенко. - У большевиков есть и другие
силы. Они публично отказываются от власти... Это Зиновьев, Троцкий... Да и
многие члены руководства высказываются против вооруженного восстания...
В разговор вступил Коновалов.
- Господа, самое время пускать в ход "пролетарскую армию", которую
возглавляет мой друг меньшевик Кузьма Гвоздев. Именно гвоздевцы и эсеры
должны выбить из рабочего класса влияние большевиков...
- Тогда, джентльмены, я предлагаю вам включить Кузьму Гвоздева в новый
состав коалиционного правительства в качестве министра труда... Скобелев уже
не пользуется авторитетом... - пробасил Бьюкенен.
- Так и сделаем! - заверил посла Терещенко. Немного подумав, он
добавил, обращаясь к Коновалову: - Очень жаль, что вы, Александр Иванович, в
мае вышли из правительства. Сэр Джордж уже давно советует нам включить вас в
его состав. Ради этого я готов уйти с поста заместителя
министра-председателя и сконцентрироваться только на иностранных делах...
Коновалову лестно, что его уговаривают вернуться в правительство. К
тому же деятельность вне кабинета оставляла меньше шансов на выдвижение в
гражданские диктаторы, о чем многими бессонными ночами мечтал Александр
Иванович. Он уже давно искал повод сесть в кресло министра, а может быть, и
повыше. Теперь в результате реорганизации кабинета после корниловского
мятежа такая возможность появлялась. Ее следовало использовать. Коновалов
дал согласие и преданно взглянул на сэра Джорджа. Он понял, кого надо
благодарить за заботу.

86. Петроград, 10 октября 1917 года

Мариинский дворец сиял среди тусклого дня огнями. Его несколько
тяжеловатые объемы под набухшим темно-серыми тучами небом, казалось,
символизировали собой прочность российской парламентской демократии. Всего
четвертый день здесь работал предпарламент, но сколько красивых и пышных
речей было уже сказано. Единственное исключение - большевики. По наущению
Ленина, который, говорят, тайно прибыл в Петроград, они покинули зал
заседаний, отказались работать в двенадцати комиссиях, которые уж наверное
покажут путь к светлому будущему.
В автомобилях и на извозчиках, на трамваях и пешком стекались полтысячи
членов предпарламента в свою Мекку. Господа во фраках, визитках и мундирах,
люди в демократических пиджаках и косоворотках...
В богато декорированном приемном зале, расположенном над главным
вестибюлем, идет регистрация. Дай бог, если к дневному заседанию соберется
две трети депутатов!
Полковнику Мезенцеву не надо было регистрироваться - он приехал вместе
с военным министром, тридцатилетним генералом Верховским. В этом здании
Мезенцев уже бывал, но всякий раз восхищался двухярусной ротондой со
стройными колоннами под высоким куполом, великолепием зал, украшенных
золотым орнаментом на белом поле.
Депутаты рассаживались в том самом зале, где до февраля происходили
заседания Государственного совета. Белые кресла сановников империи теперь из
партера убраны из-за громоздкости. Взамен поставлены простые венские стулья.
Заняты были далеко не все, хотя в кулуарах напряженно ждали доклада военного
министра. Верховский имел свою точку зрения на армию и не уставал ее
излагать как в узком кругу, так и с трибуны.
Мезенцев остался в зале, а генерал Верховский, морской министр
Вердеревский, министр-председатель Керенский и другие господа, среди которых
полковник узнал только Коновалова и Терещенко, сели за стол президиума. Было
видно, что фраки и визитки, мундиры и пиджаки распределились в зале справа,
в центре, а малое число косовороток и тужурок - слева.
Сначала решались процедурные вопросы, затем министр-председатель дал
слово Александру Ивановичу Верховскому. Высокого роста молодой генерал в
гимнастерке с двумя крестиками на груди прошел к белой с золотым орнаментом
трибуне. Он заметно волновался. Его продолговатая голова с короткой стрижкой
высоко поднялась над краем трибуны. Начал он свою речь с заявления о том,
что хочет ознакомить членов Временного совета Российской республики с
положением дел в армии без прикрас, как оно есть.
- Хотя Германия и рассчитывает, что сердце забьется у трусов и они
подпишут позорный мир, который Германия хочет заставить нас принять, русская
армия существует и является реальной силой, - утверждал министр. - И все же
причина низкой боеспособности кроется в самой армии. Только за десять дней с
1 октября на фронте и в тылу имели место 26 самочинных выступлений всякого
рода, 16 погромов, 8 пьяных погромов, 16 раз применялась вооруженная сила
для подавления анархических вспышек...
Верховский говорил, что трагическим последствием корниловщины был
подрыв веры солдат в командование, в том числе и высшее. Мезенцев приметил,
что генерала при этом слушали слева и в центре благожелательно, а справа -
настороженно.
Далее министр заговорил о введении института "штрафных полков", о
разработке новых положений, касающихся комитетов и комиссаров. Он воззвал к
помощи Совета республики в осуществлении мер борьбы с анархией в армии,
потребовал, чтобы по отношению к "анархической преступной толпе применялось
оружие, не задумываясь и не стесняясь"... Теперь справа раздались жидкие
хлопки, а слева прошел неодобрительный гул.
- Есть решающая вещь, - заканчивал свой доклад Верховский. - Это
пробовал сделать генерал Корнилов, единолично, своей властью, и эта вещь
сорвалась и должна была сорваться. Но оставить ту анархию, перед который мы
стоим сейчас, так, как она есть, это - преступление перед государством,
перед целой страной!
Редкие рукоплескания раздались справа и в центре, покуда генерал
возвращался за стол президиума. Затем к трибуне вышел адмирал Вердеревский.
Затянутый в черный морской мундир, на белом фоне трибуны он казался вороном
на снегу, накаркивающим несчастье.
- Я утверждаю, - вещал ворон, - что на флоте воссоздание дисциплины так
же необходимо, как и в армии.
Морской министр пообещал, что и он внесет на рассмотрение
предпарламента законодательные предложения по улучшению деятельности
дисциплинарных судов на флоте...
Все это Мезенцев знал, ничего интересного для себя в речах Верховского
и Вердеревского не услышал, по чувство дисциплины, о которой так много
жужжали с трибуны, мешало ему последовать примеру многих депутатов, тихонько
пробиравшихся к выходу.
Первым слово в прениях взял генерал Алексеев. "Бедный старик! - подумал
полковник. - Он в последние месяцы полжизни проводит на колесах. Ведь совсем
недавно был в Петрограде, а теперь снова живет в своем вагоне на
Царскосельском вокзале..."
Михаил Васильевич, чей нос картошкой и седые брови еле были видны из-за
барьера трибуны, коротко одобрил инициативы военного министра, но посчитал
их недостаточными.
Вслед за ним выступал меньшевик-интернационалист Мартов. Он заявил, что
видит главное зло в остатках корниловщины, которая еще не выкорчевана из
армии. Правительство, по его словам, вообще слишком медленно выполняет свои
обещания способствовать заключению демократического мира...
На Мартова зашикали справа, и мало кто слева аплодировал ему.
Председатель Авксентьев, прервав и то и другое, торжественно объявил, что
слово предоставляется Александру Федоровичу Керенскому.
Мезенцев по долгу службы слушал речи Керенского почти каждый день. Его
уже начинало тошнить от трескотни, напыщенности и демагогии
министра-председателя. Он очень хорошо понимал тех людей, кто ненавидел
этого наполеончика, пользующегося любым предлогом, чтобы поучать,
высказывать "кредо" и обвинять всех других, особенно большевиков - в
смертных грехах. И полковник выскользнул из зала. Ему вспомнились донесения
осведомителей военного ведомства, что в рабочей среде с легкой руки
большевика Сталина предпарламент называют не иначе, как "предбанник". "Кто
кому готовит баню? И насколько жарка она будет?!" - подумалось Мезенцеву. А
что горячие денечки надвигаются, было понятно не желающему вмешиваться в
политику артиллеристу.
Вечерняя темнота быстро опустилась на город с мрачного неба. Сильный
ветер не в состоянии был разогнать тяжелые тучи. Салтыковский подъезд
сегодня закрыт, министры прибывали на заседание правительства к "подъезду
императрицы" Зимнего дворца. По лестнице каррарского мрамора поднимаются они
на второй этаж. "Темным" коридором идут к Малахитовой гостиной. Коридор
действительно темен, на его стенах темные портреты русских и иностранных
кавалеров ордена Андрея Первозванного. Словно призраки, проскальзывают по
нему министры и чиновники...
Управляющий делами правительства Гальперн со своими стенографами
устроился подле одного из каминов. Мезенцев со своим блокнотом садится рядом
с ними. Все ждут Керенского.
Сквозь золотые двери быстрым шагом входит министр-председатель, за ним
следует Терещенко. Керенский бросается на председательское место и открывает
заседание. Слушается куча мелких вопросов, поскольку все крупные решают
между собой Керенский, Терещенко и Коновалов.
Но среди разной ерунды выплывает крупная проблема. Министр финансов
Бернадский сообщает о новом обесценивании курса рубля и требованиях Англии в
связи с этим представить в качестве гарантии займов русское золото. Он
сообщает, что военные долги России приблизились к двадцати миллиардам
рублей. Керенский, по-особенному кивнув Коновалову, откладывает решение
этого вопроса.
Верховский сидит неподалеку от Мезенцева. Полковник слышит, как военный
министр полушепотом обращается к своему соседу по столу, министру внутренних
дел Никитину:
- Мы не можем продолжать войну. Нужно заключить мир...
Никитин одобрительно кивает:
- Все с этим согласны, и Керенский в том числе. Но никто еще не сказал,
как заключить этот проклятый мир... а то, что говорят большевики, -
богопротивно...
Увидев оживление Верховского и Никитина, Керенский неожиданно
предоставляет слово министру внутренних дел. Никитин без подготовки, как о
наболевшем, начинает рассказывать о поджогах крестьянами помещичьих имений,
разгромах продовольственных лавок в Петрограде и Москве, забастовках и
разграблениях винных складов по всей России. Министр труда Гвоздев
подтверждает, что фабрично-заводской промышленности грозит катастрофа из-за
забастовок, что фабрики останавливаются и по той причине, что железные
дороги не в состоянии доставить уголь из Донбасса...
Парадный интерьер зала как бы придает вес даже самым пустым словам и
обещаниям, сказанным здесь. Керенский кажется сам себе могущественнейшим
владыкой, слабые министры, не располагающие реальной властью, - мудрыми
деятелями мирового масштаба...
Мезенцеву, как давеча в Мариинском дворце, делается противно, но он
вынужден сидеть до конца. Еще не раз за этот вечер он услышит о большевиках,
которые подстрекают массы против правительства, армию - против командования,
народ - на бунт.

Поздним вечером, после десяти, как и во все остальные вечера, совсем
слабо светились огоньками керосиновых ламп окна огромного шестиэтажного дома
на берегу реки Карповки. Часть дома была занята меблированными комнатами,
где любили останавливаться приезжие богомольцы. Круглые сутки самые
разнообразные фигуры входили в его ворота, подъезды. Поэтому никто не
обратил внимания, когда в поздний час два типичных петроградца, один из
которых был с финскими чертами лица и говорил с акцентом, позвонили в
квартиру на первом этаже. За дверью их явно ждали и волновались.
Про хозяина квартиры Суханова швейцар и соседи знали, что он видный
меньшевистский деятель, один из редакторов газеты "Новая жизнь", ярый
противник Ленина. Но никто не подозревал, что его жена, Суханова-Флаксерман,
работала в Смольном, в Секретариате ЦК РСДРП (б), вместе с секретарями ЦК
Свердловым и Стасовой. Именно Елене Дмитриевне и пришла в голову мысль
использовать квартиру Сухановых, находившуюся вне подозрений, для проведения
заседания Центрального Комитета партии. Сложность задачи состояла в том, что
нужно было обеспечить абсолютную безопасность Ленина, только что прибывшего
в Петроград и находившегося на нелегальном положении. Ищейки Временного
правительства уже пронюхали, что вождь большевиков вернулся в Питер и занят
подготовкой восстания. У новых охранников были все основания беспокоиться за
участь Временного правительства: еще в сентябре Ленин прислал в Центральный
Комитет два письма - "Большевики должны взять власть" и "Марксизм и
восстание". Хотя эти письма и были доступны лишь ограниченному кругу лиц,
ленинские идеи распространились широко и стали известны контрразведке
Керенского.
Теперь Владимир Ильич, живой и невредимый, в седом парике, гладко
выбритый, похожий на лютеранского пастора, в сопровождении Эйно Рахья вошел
в квартиру Сухановых. Все, кроме Коллонтай, были уже в сборе. На нового
гостя посмотрели сначала с удивлением, но когда признали в нем Ильича,
разразились радостным смехом.
Окно комнаты, где собрались двенадцать членов Центрального Комитета,
было завешано одеялом, чтобы со двора не было видно света и людей. Ярко
горела под стеклянным абажуром керосиновая лампа. Сели вокруг обеденного
стола, накрытого камчатой скатертью. Каменев и Зиновьев сразу как-то
отделились, сели на диван. Перешептывались. Они уже давно стали в оппозицию
к ленинскому плану восстания и догадывались, что Ленин сегодня поставит о
нем вопрос категорически.
На председательском месте - Яков Свердлов. Он пытается умерить силу
своего голоса, привыкшего к митингам и собраниям, но его глубокий бас
заполняет комнату.
Яков Михайлович говорит о том, что в Минске назревает новая
корниловщина - город окружен казачьими полками, и среди них ведется агитация
против большевиков. Но из Минска революционный Петроград может ждать и
подмоги - оттуда готовы послать надежные полки в столицу... На Северном
фронте происходят подозрительные перемещения войск в тыл Петрограда.
Закончив доклад, Свердлов предоставил слово Владимиру Ильичу. Ленин с
упреком отметил, что с начала сентября наблюдается какое-то равнодушие к
вопросу о восстании.
- Между тем это недопустимо, если мы серьезно думаем о захвате власти
Советами, - страстно говорит он. Ильич подчеркивает, что в связи с
намерением Керенского сдать Петроград немцам необходимо немедленно
переходить к решительным действиям. И международное и внутреннее положение
благоприятствует этому. Солдаты и рабочие теперь в массе идут за
большевиками...
- Политическая обстановка, таким образом, готова, - делает
неопровержимый вывод Ленин. - Надо говорить о технической стороне восстания.
В этом все дело.
Владимир Ильич предлагает принять резолюцию. В ней ЦК должен поставить
на очередь дня вооруженное восстание, предложить всем организациям партии
руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все
практические вопросы.
Предложение Ленина о восстании вызывает бурные прения.
Представитель московской организации Ломов выступает сразу после Ильича
и поддерживает от имени Москвы "в.в.", как сокращенно в Центральном Комитете
стали называть вооруженное восстание. Урицкий, соглашаясь с Лениным,
заявляет: "Надо решиться на действия определенные"... Свердлов высказывается
за восстание.
Каменев, теребя рыжую бородку, резко возражает и ссылается на
Учредительное собрание, в котором шансы большевиков будут велики. Зиновьев,
скрестив заметно кривые даже в широких брюках ноги, полностью поддерживает
Каменева. Жгуче черный экспансивный Троцкий с острыми чертами лица и
стреловидной бородкой выворачивается на особую позицию. Он не выступает
открыто против восстания, но предлагает отложить его до Второго съезда
Советов, который неизвестно, соберется ли в назначенный срок. Спокойно
сидеть и слушать оппортунистов Ленин не может. Он то шагает взад и вперед по
комнате, то останавливается, заложив пальцы рук за проймы жилета, чуть
раскачиваясь всем корпусом. От него веет энергией и могучей силой.
Ленинская резолюция ставится на голосование. Десять - за, двое -
Каменев и Зиновьев - против. ЦК берет курс на вооруженное восстание.

87. Петроград, 20 октября 1917 года

Как в февральские дни, начиная с сентября Россия чувствовала дыхание
великих перемен. Волны революционной энергии народа вздымались все выше и
выше. С середины октября во всех слоях общества широко и открыто обсуждалось
намерение большевиков свергнуть правительство и взять власть в свои руки.
Говорилось и о том, что сами инициаторы новой революции откладывают
восстание, что против Ленина выступают такие крупные большевистские лидеры,
как Каменев, Зиновьев, Бухарин и некоторые другие. Многим, особенно в
Петрограде и в Ставке, было ясно, что если большевики не выступят в
ближайшие дни, то с фронта прибудут ударные батальоны, и бронированный кулак
новой корниловщины ударит не только по ленинцам, но сметет все те завоевания
демократии, которых народ добился после Февраля.
После того как Каменев восемнадцатого числа в интервью газете "Новая
жизнь" от своего имени и от имени Григория Зиновьева высказал несогласие с
решением партии идти на восстание, Временное правительство и главный
начальник Петроградского военного округа полковник Полковников пришли к
выводу, что ближайшим возможным днем большевистской атаки может быть 20-е.
Ведь вождь большевиков уже дважды заявлял своим соратникам: "Промедление в
восстании смерти подобно!" Были сделаны некоторые приготовления.
Но вопреки прогнозам этот день начался спокойно. Ясная и теплая,
необычная для Питера в октябре погода сменилась дождями и туманами. Ненастье
принесло на улицы серую влажную мглу, в которой вечерами желтыми пятнами
светились редкие фонари да казенные учреждения блистали окнами допоздна.
Смольный приобрел боевой вид. Огромные махины броневиков с грозными
пулеметными башнями перекрыли подступы к штабу большевиков. Из-за колонн на
улицу смотрят рыльца пулеметов. За железной оградой сквера - автомобили и
мотоциклетки, ждущие курьеров с приказаниями в районы. От всех людей,
входящих в здание, красногвардейцы и солдаты требуют пропуска, выданные
комендатурой Смольного. Анастасия Соколова с гордостью показывает свой
картонный прямоугольник с круглой печатью, подписанный комендантом ВРК
Дзержинским.
Военно-революционный комитет только разворачивает свою работу, но уже
установил жесткий порядок. Настя - один из делопроизводителей комитета.
Уже в вестибюле на первом этаже Соколова ощущает задорный боевой дух,
пронизывающий все пространство. Он во всем: в энергии людей, в ящиках с
винтовками и патронами, сложенных в коридорах, в пулеметах, которые волокут
солдаты.
По главной лестнице, полной людей, идущих встречными потоками, Настя
поднимается на третий этаж.
Вот и комната номер десять. Здесь обосновался Военно-революционный
комитет, созданный при Петросовете по указанию ЦК большевиков.
С особенным настроением шла Настя сегодня на работу. Были установлены
дежурства, непрерывно поступали сообщения из стола донесений о настроениях
солдат и рабочих, готовились доклады для руководителей ВРК. И вот теперь -
ее первое дежурство, Дзержинский, Свердлов, Сталин особенно часто требуют
информацию и встречаются с представителями полковых комитетов. А Соколова
отвечает за четкость этой работы. Хорошо, что Михаил Николаевич Сенин
направляет ее действия и подсказывает, если что не так...
В просторной комнате, бывшей когда-то классной, парты сдвинуты в угол.
Вокруг длинного стола сидят человек семьдесят и деловито, спокойно решают
многочисленные технические детали подготовки восстания. Настя со своим
блокнотом удобно устроилась за партой.
Настя оглядывает собравшихся. Ведет заседание Подвойский.
Антонов-Овсеенко, секретарь ВРК, следит за повесткой дня. Видные большевики
- члены Военно-революционного центра по руководству восстанием, избранные на
заседании ЦК шестнадцатого октября, без длинных словопрений принимают
решения.
ВРК постановляет наладить связь со всеми воинскими частями и направить
в каждую из них своих комиссаров. Сместить комиссаров Временного
правительства и действовать в пользу восстания. Из меньшевиков присутствует
один Богданов, член военного отдела соглашательского ЦИК. Несколько
офицеров-эсеров из Союза социалистов народной армии тоже с большевиками в
ВРК.
Михаил Сенин докладывает о положении дел в Ставке верховного
главнокомандующего. Там вызревает контрреволюция. Принимается решение:
направить в Могилев агитаторов. Следующий вопрос - намерение черносотенцев и
казаков провести крестный ход в день Петроградского Совета, назначенный на
22 октября. Задача: не допустить эксцессы. Постановили потребовать от
казаков свести крестный ход до минимума.
Курьер приносит свежие буржуазные газеты. Опубликован приказ об аресте
В.И.Ленина, подписанный министром-председателем Керенским и министром
юстиции Малянтовичем. Один из листков Михаил подает Антонову-Овсеенко,
докладывает:
- Временное правительство получило точные сведения о том, что Владимир
Ильич в Петрограде. Все брошено на его поиски. Опасность для Ильича
растет...
- Уже недолго ему оставаться на нелегальном положении! - улыбается
секретарь ВРК. - Скоро ВРК возьмет власть...
...Гостиница "Европейская". Два с половиной часа пополудни. Вестибюль
полон помещиками, бежавшими из своих имений, их женами, офицерами, ждущими
или ищущими свиданий с дамами, пронырливыми молодыми господами... Портье
посматривает на дверь. К главе американской миссии Красного Креста
миллионеру Томпсону и его помощнику Робинсу приглашены военные атташе и
главы военных миссий Англии, Франции и США. Будет также секретарь Керенского
Соскис и русский генерал, представитель военного ведомства Неслуховский.
В апартаменты, занимаемые Томпсоном, уже отправлены официанты с
напитками.
Первыми приходят русские гости. Затем - генералы Нокс и Джадсон.
Начальник французской военной миссии генерал Ниссель опаздывает, но не
надолго. Появляется и он. Мистер Томпсон открывает совещание.
- Наша цель, - объявляет американский деятель Красного Креста, -
продумать меры по спасению Временного правительства и сохранению России в
войне.
По предложению Томпсона Робине излагает план: правительство Керенского
и меньшевистский ЦИК следует объединить на платформе обещания переговоров о
мире и немедленной раздачи помещичьих земель. Затем Томпсон сообщает, что он
посетил Керенского и предложил ему украсть лозунг большевиков о мире,
принять их главный пункт о разделе земель. Керенский дал согласие, но
пожаловался, что союзники не хотят понять Россию и заставляют его говорить
две трети времени в духе западноевропейского либерализма, оставляя только
треть на разговоры в духе российского славянского социализма. А только такие
лозунги дадут ему возможность продержаться до подхода верных частей с
фронта.
Генерал Нокс, теребя свои истинно британские рыжие усы щеточкой, нервно
заявляет, что мистер Томпсон, покровительствуя разделу помещичьих земель,
покушается на принцип частной собственности. Мистер Томпсон, владелец медных
копей и акций других предприятий, с ухмылкой отвечает, что он за частную
собственность и спасение России видит в немедленном создании миллионов новых
частных собственников...
Раймонд Робине подливает масла в огонь, предлагая начать переговоры о
мире и соединить Керенского с меньшевистскими деятелями ЦИК.
Нокс и Ниссель взбешены утверждением Робинса, что четыре пятых русского
народа - за Ленина и большевиков, а следовательно, без перехвата
большевистских лозунгов Керенскому не удержаться. Потеряв британскую
выдержку, Нокс начинает проклинать и Временное правительство, и Советы, и
Керенского, и русский народ...
Генерал Неслуховский изумленно переводит взгляд с Нокса на Нисселя,
который подключается к брани. Ниссель называет русских солдат "трусливыми
собаками". Лицо русского генерала краснеет, стрелки пышных усов поднимаются
вверх, задирается бородка. Константин Федорович резко хлопает ладонью по
хрупкому чайному столику, заявляет решительный протест. Затем он
поднимается, щелкает каблуками и, не кланяясь, не прощаясь, гордо подняв
лысую голову, удаляется. Соскис семенит за ним, на ходу кланяясь налево и
направо. Он не хотел бы уходить, не услышав главного - как помочь Александру
Федоровичу удержать власть, но возмущение Неслуховского бестактным,
вызывающим поведением союзников заставляет секретаря Керенского тоже
покинуть совещание.
Теперь Нокс и Ниссель совершенно распоясываются. Они уже не стесняются
площадной брани в адрес русских и всего русского. Официанты, меняющие
подносы с напитками, делают вид, будто не понимают по-английски. Нокс
отлично знает об этом, и усиливает свою ярость в надежде, что его
ругательства станут известны Керенскому и заставят того быть послушнее. Ведь
этот сукин сын от страха за свою судьбу помог большевикам сорвать так хорошо
начавшийся поход Корнилова на Петроград. И теперь он не спешит сдать эту
проклятую столицу немцам, которые задушили бы революцию в ее колыбели. У
Нисселя нет столь тонких соображений, но он тоже в бешенстве. Ведь все
говорят, что не сегодня завтра большевики свергнут Временное правительство.

88. Петроград, 24 октября 1917 года

Сырая, туманная ночь укрыла Петроград. Лишь западное крыло Зимнего
дворца, как все последние ночи, светилось до утра огнями. В розовой гостиной
на третьем этаже министр-председатель и комендант дворца. Лицо Керенского
посерело от постоянного недосыпания и тревоги за свою судьбу. Комендант
докладывает, что Зимний охраняют четыре десятка офицеров, семьсот юнкеров и
менее сотни солдат - всего около восьми сотен человек. В их распоряжении,
помимо винтовок, шесть полевых пушек, шесть броневиков и два десятка
пулеметов, но запас боеприпасов весьма ограничен... Большая же часть
Петроградского гарнизона поддерживает Военно-революционный комитет.
- А что у нас есть поблизости от Петрограда? - спрашивает Александр
Федорович.
- С Румынского и Юго-Западного фронтов двигаются пехотные части, из
Киева поэшелонно следуют юнкера, с Юго-Западного фронта так же -
кавалерийские части... В непосредственной близости - на станции Передольская
стоят два батальона самокатчиков.
Керенский бледнеет. Ведь только вчера утром, завтракая у сэра Джорджа
Бьюкенена, он вместе с Коноваловым, Терещенко и Третьяковым уверял посла,
что слухи о восстании большевиков необоснованны, еще идут переговоры с
Военно-революционным комитетом... Злость и страх смешиваются в душе
премьера. Войска явно мало. Он отдает приказ штабу Петроградского округа
ускорить вызов в столицу верных дивизий.
Полковник Полковников телеграфом в два часа ночи передает в Царское
Село срочный приказ: полку "увечных воинов" явиться в столицу, в Петергоф -
поднять по тревоге 2-ю роту Петергофской школы прапорщиков. В 4 с половиной
часа утра из Павловска вызывается батарея гвардейской конной артиллерии.
Но это еще не весь резерв Временного правительства. На Дворцовую
площадь приказано явиться 1-му Петроградскому женскому батальону.
Пока министры вяло обсуждают "вермишель" вопросов в Малахитовом зале
под председательством Коновалова, Керенский почти бегом направляется на
другую сторону площади - в штаб Петроградского военного округа. Коменданту
Мариинского дворца приказано усилить караул на телефонной станции и
выключить все телефоны Смольного.
Министр-председатель, стиснув зубы, следит за исполнением своих
приказаний военными. Он не случайно бросил громкую фразу Бьюкенену пару дней
тому назад: "Я желаю только того, чтобы большевики вышли на улицы, и тогда я
их раздавлю!"
Надо что-то сделать еще, чтобы спровоцировать Смольный, объявить ему
войну. И Керенский приказывает юнкерам закрыть большевистскую газету
"Рабочий путь". Связные штаба округа мчатся во все части гарнизона с
предписанием находиться в казармах вплоть до особого распоряжения Временного
правительства. Тот, кто вопреки приказу посмеет выйти на улицу, будет
рассматриваться как участник военного мятежа. Комиссаров ВРК немедленно
отстранять от дел и предать в дальнейшем суду. Никаких приказов, исходящих
от "различных организаций", - не исполнять... Но все это - пустые бумажки.
Полковников уже знает, что его приказы без визы ВРК не исполняются, склады
не отпускают по его ордерам оружия и боеприпасов.
...Смольный, половина седьмого утра. В столе донесений раздается звонок
из Рождественского района. Голос сообщает, что типография большевистской
газеты "Рабочий путь" захвачена юнкерами. Получив это известие, Михаил Сенин
отправляется в комнату номер 75, в секретариат ВРК.
- Керенский начал военные действия против нас, - докладывает он членам
комитета.
Почти тотчас дежурный у телефона передает Насте запись нового
сообщения: "Опубликован приказ штаба военного округа об отстранении и
предании суду комиссаров ВРК, назначенных в воинские части... Караулы из
юнкеров занимают важнейшие пункты города..."
Связной красногвардеец почти бегом направляется догонять Сенина, чтобы
вручить ему телефонограмму.
Военно-революционный комитет принимает решение открыть типографию
"Рабочего пути" и продолжить печатание газеты. Офицеру Дашкевичу дается
поручение "распечатать" помещение и машины. Типография недалеко от
Смольного, на Кавалергардской улице.
Петр Васильевич Дашкевич вызывает из караульного помещения при Смольном
четырех солдат бывшего лейб-гвардии Волынского полка, разводящего. Печатая
шаг, через так называемую "крестьянскую половину" выходит караул на
Шпалерную. На легком морозце замерзли лужицы и грязь на улицах. Гвардейцы
поворачивают со Шпалерной на Кавалергардскую. У здания типографии сгрудились
рабочие. Никаких солдат или юнкеров на улице, у ворот. Рабочие сообщают, что
только у наборного и машинного отделений стоит солдат-кавалерист.
Красные солдаты входят внутрь. Их уже встречает представитель
центрального органа партии Сталин. Дашкевич зачитывает ему приказ ВРК об
открытии типографии. Улыбаясь в усы, Сталин идет рядом с волынцами. Вслед за
ними по лестнице, ведущей на площадку, где опечатаны двери в цеха,
устремляются рабочие.
Караул волынцев поднимается уверенно. Офицер с напряженным лицом идет
впереди. Момент решающий - будет ли стрелять караульный? Окажет ли
сопротивление? Ведь у солдат из Смольного ни пропуска, ни пароля... А может
быть, он сдаст свой караул новой власти? Минута историческая...
Солдат-кавалерист вопросительно смотрит на волынцев и офицера.
- Разводящий! По распоряжению Военно-революционного комитета произвести
смену часового!.. - приказывает Дашкевич вопреки уставу старой армии.
Один из волынцев встает рядом с часовым, хлопает прикладом о плитки
пола. Кавалерист молодцевато берет свой карабин "на плечо" и делает три шага
вперед. Офицер командует смененному отправляться немедленно в свою часть.
Рабочие расступаются, улыбаются ему дружелюбно. Солдат, постояв, пошел по
лестнице вниз.
Дашкевич срывает с дверей восковую печать, запасенным рабочими вторым
ключом открывает цех. Распечатывает машины. Караул из Смольного занимает
помещение у ворот.

...Утреннее заседание Временного правительства идет вяло.
Председательствует маленький, кругленький Коновалов. Битый час обсуждают
вопрос о снабжении Петрограда углем. Керенский все еще в штабе округа
контролирует распоряжения военных. Около полудня он отправляется с Дворцовой
площади в Мариинский дворец и, садясь в авто, видит, как 1-й Петроградский
женский батальон выстраивается, словно для парада, перед Зимним дворцом.
Министр-председатель немного приободряется, авто летит мимо Исаакиевского
собора и темно-красной громады Мариинского дворца.
В Белом зале министр внутренних дел Никитин докладывает что-то
предпарламенту. Появляется Керенский в сопровождении двух адъютантов.
Министр немедленно освобождает ему трибуну для внеочередного выступления.
Керенский почти кричит, что большевики содействуют не немецкому
пролетариату, а правящим классам Германии, открывая фронт перед Вильгельмом.
Он клеймит Ульянова-Ленина, отдает с трибуны распоряжение об аресте ленинцев
и судебном следствии.
Левые эсеры и меньшевики-интернационалисты поднимают страшный шум.
Стараясь перекричать левую часть зала, министр-председатель буквально
визжит: "Да слушайте! Когда государство от сознательного или
бессознательного предательства погибает или находится на краю гибели,
Временное правительство и я в том числе предпочитаем быть убитыми или
уничтоженными, но жизнь, честь и независимость государства мы не
предадим..."
Шум обструкции глушит его слова. В шуме и гаме к оратору подходит
Коновалов и за трибуной подает Керенскому какую-то записку. Премьер
поднимает ее вверх и демонстрирует залу. Шум постепенно стихает. Тогда
Керенский зачитывает перехваченное предписание номер 1 Военно-революционного
комитета одному из полков о приведении его в боевую готовность. Теперь уже
справа раздаются крики, одобряющие позицию правительства против большевиков.
- Восстание будет немедленно подавлено! - обещает Керенский. - Я
требую, чтобы сегодня же, в этом заседании, Временное правительство получило
от вас ответ, может ли оно исполнять свой долг с уверенностью в поддержке
этого высокого собрания?..
После своего вопроса министр-председатель мгновенно выбегает из зала в
сопровождении группы офицеров...

...Владимир Ильич в квартире Маргариты Васильевны Фофановой, на
четвертом этаже большого доходного дома по Сердобольской улице. Квартира
архинадежна, несколько раз сегодня Фофанова носила записки Ленина в
Выборгский районный комитет РСДРП (б), через который идет связь с ЦК.
Возвращаясь из райкома, Маргарита Васильевна доставляет свежие выпуски газет
и известия, которые все больше волнуют Ленина, так, что он не находит себе
места. Не вышел о утра "Рабочий путь"... но днем из райкома прибыл ответ на
записку и газета - отбили, знать, типографию. Часа в три стало известно, что
разведен Николаевский мост, но Сампсониевский в наших руках... Дважды
Владимир Ильич получает "нет", не разрешают выходить Ленину в Смольный...
А в газетах сообщение об отставке генерала Верховского, который
выступил в предпарламенте с предложением заключить мир, потому что воевать
Россия больше не может...
Присев к письменному столу, взволнованно пишет Ильич письмо членам ЦК:
"Товарищи! Я пишу эти строки вечером 24-го, положение донельзя критическое.
Яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление в восстании смерти
подобно.
Изо всех сил убеждаю товарищей, что теперь все висит на волоске, что на
очереди стоят вопросы, которые не совещаниями решаются, не съездами (хотя бы
даже съездами Советов), а исключительно народами, массой, борьбой
вооруженных масс".
В пятый раз уходит Фофанова в этот день в районный комитет с конвертом
от Ленина. Подробно рассказала Надежде Константиновне, как рвется Ильич в
Смольный, что напрасно товарищи его не пускают в такой момент...
Без десяти одиннадцать Маргарита Васильевна вернулась домой с ответом
"да!". Квартира пуста. На столе в чистой тарелке - значит, и не пообедал -
лежит записка: "Ушел туда, куда вы не хотели, чтобы я уходил. До свидания.
Ильич..."

89. Петроград, 25 октября 1917 года

Ночная изморозь посеребрила булыжник мостовых и землю в сквере перед
Смольным. У ограды красногвардейцы и солдаты жгли костры, чтобы согреться.
Настя, накинув на плечи платок, вышла из главного подъезда, чтобы отдать
срочный пакет связному для Выборгского райкома. Возвращаясь, она лицом к
лицу столкнулась у одного из костров со своим отцом. Петр Федотович выглядел
вполне опытным красногвардейцем. Он был одет легко, тепло и вооружен
винтовкой. Карманы, наполненные патронами, оттопыривались.
- Здравствуй, доченька... - ласково улыбнулся он Насте.
- Пап, - вырвалось у нее по-детски, - и ты с нами?!
- Что я, хуже других? - обиделся Петр Федотович.
- Я рада-рада... - стала извиняться Настя. Чтобы перевести разговор на
другую тему, она спросила: - А много ли красногвардейцев на твоей фабрике?
Отец смущенно кашлянул в усы.
- Да теперь уж никто и не вступает, - махнул он рукой.
Анастасия почувствовала себя разочарованной и, в свою очередь,
обиженной.
- Что же так? - подняла она с укором глаза на отца.
Двое красногвардейцев, сидевших у костра на пустых патронных ящиках,
засмеялись розыгрышу.
- Милая! Теперь и вступать некому - почитай, с сентября весь мужской
персонал фабрики в Красной гвардии... Вот только хозяина на тачке вывезли за
ворота... А так - все!..
- Ты скажи, дочка, когда главное-то начнется? - посерьезнел отец. - Тут
все сказывают, что Ильич нынешней ночью в Смольный пришел и теперь дело
быстрее делаться будет...
- Правильно говорят! - откликнулась Настя. - У восстания есть теперь
главнокомандующий... Вчера вечером наши заняли телефонную станцию. Сегодня в
ночь взяты вокзалы и почтамт, электрическая станция...
- Хорошо, что электрическую станцию!.. - вскинулся один из
красногвардейцев, что помоложе. - Нам свет нужен! Это буржуи свои дела
творят в темноте...
- Не простынь, дочка! - забеспокоился Петр Федотович. - Ты в какой
комнате службу правишь? Возьмем Зимний - приду доложу...
- В семьдесят пятой, пап! - поцеловала Настя отца на прощание.
...Полковник Мезенцев около девяти часов утра шел от "Астории", где
жительствовал, в свою канцелярию в Зимнем. Слякотная погода заставляла
двигаться быстро. На углу Вознесенского и Адмиралтейского проспектов он
вынужден был умерить свою прыть. Прямо на него, чуть замедлив ход на
повороте, мчались два авто. Один - закрытый "рено" со звездно-полосатым
флажком на радиаторе, второй - большой американский "пирс-эрроу". Обе
машины, как знал любитель автомобилей артиллерист Мезенцев, принадлежали
военному атташе Соединенных Штатов Америки. Полковник по привычке вытянулся
"смирно", узнав в господине, одетом в широкое драповое пальто, с серой
фуражечкой на голове, министра-председателя. Другими пассажирами были два
адъютанта Керенского.
Когда авто проскочили в двух шагах от полковника, обдав его вонючим
перегаром газолина, Мезенцев подосадовал на себя за то, что вытянулся перед
фигляром, которого ненавидели и презирали теперь уже почти все офицеры армии
и флота, хоть и по разным причинам.
Мезенцев пребывал в последние дни в душевном смятении. Он знал, что
вот-вот начнется атака большевиков на Зимний дворец. "Бежать, как
чиновники-крысы с этого корабля? - думал он, но понятие о долге не позволяло
без приказа, самовольно бросить службу. - Воевать с оружием в руках против
своего народа? Но где же будет твоя честь, офицер? Ведь проливать кровь
сограждан ради паяца Керенского - бесчестно..."
В Салтыковском подъезде, через который было ближе всего пройти в
правительственные помещения, знакомый офицер из охраны сказал Мезенцеву, что
министр-председатель отбыл в Лугу за подмогой.
"А поможет ли ему это? - задумался полковник. - Если весь народ
поднялся как в Питере, сегодняшний день может оказаться для Временного
правительства последним..."
Во внутренних покоях дворца, куда не достигал дневной свет и не долетал
шум большого города, стоял отвратительный залах казармы, в которой нет
порядка. Он проникал сюда из помещений, где обосновались юнкера, а раньше
были самокатчики и другие части, расквартированные правительством во дворце
для безопасности.
Генерал для поручений Борисов, оказавшийся здесь, взял Мезенцева под
руку и о чем-то стал нервно говорить. Александр Юрьевич повел Мезенцева
назад, к Серебряной гостиной, где уже собирались на двенадцатичасовое
заседание министры. Они шли залами, где среди хрупкой мебели валялись
грязные тюфяки. Мальчишки-юнкера в красных с золотом погонах делали вид, что
им не страшно, и для храбрости потягивали вино, добытое из царских
подвалов...
Мезенцев вспомнил другой Зимний. Последний царский прием в день
крещения четырнадцатого года. Блеск мундиров и аромат придворных духов.
Декольтированные платья, сверкание драгоценностей, буйную атаку на столы с
яствами... Генерального штаба полковник Соколов беседует с Ноксом... "Где-то
теперь Алексей Соколов? - подумалось ему. - Где его жена, в которую я был
так безнадежно влюблен!.." Александр слышал, что Соколов служит на Западном
фронте. Коллеги считают его почти большевиком, а ведь он - очень порядочный
человек... Жаль, что в водовороте событий так и не нашлось повода, чтобы
нанести визит Анастасии. Господи, что же такое творится, когда не найдешь
времени, чтобы повидать даже самых милых тебе людей?
В унисон этой тоске по старым добрым временам оказалась атмосфера
Серебряной гостиной. Министры ходили взад и вперед, собирались группами,
что-то тихо говорили друг другу, будто при покойнике. Общее настроение,
пасмурный день за окнами, холодная Нева вызывали озноб в жарко натопленных
помещениях.
Ровно в двенадцать Коновалов, оставшийся за председателя, открыл
заседание. Его круглое, гладко выбритое лицо было печальным и усталым. Он
сделал сообщение, из коего явствовало, что большевистское восстание
развертывается для Смольного весьма успешно, а полковник Полковников вместе
со всем округом ничего серьезного им противопоставить не может. Полковников
в прострации, Керенский уехал, помощи нет, адмирал Вердеревский подал вчера
в знак солидарности с Верховским в отставку, но ввиду трудного положения
сегодня еще пришел на заседание, казаки отказываются выступать без пехоты в
поддержку правительства...
Коновалов чуть не плакал. "Все плохо, очень плохо... черт знает чем это
все кончится... Власть, даже призрачная, ускользает из рук".
...Боевая атмосфера царила в Смольном. Ленин только что закончил
воззвание "К гражданам России!". Текст его Настя перепечатала и отправила в
типографию. Она запомнила слова, написанные Ильичем, на всю жизнь:

"Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в
руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов -
Военно-революционного комитета, стоящего во главе Петроградского
пролетариата и гарнизона.
Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение
демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий
контроль над производством, создание Советского правительства, это дело
обеспечено.
Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет
при Петроградском Совете рабочих
и солдатских депутатов.
25 октября 1917 г., 10 часов утра".

Еще утром в Смольном сформирован полевой штаб Военно-революционного
комитета. Произошло это в комнате, где стоял "ремингтон" Анастасии и где на
всякий случай хранилась в шкафу ее сумка санитара. Николай Ильич Подвойский
собрал Бубнова, Антонова-Овсеенко, Чудновского и Еремеева. Помахав какими-то
бумагами, он сообщил, что от ЦК имеется поручение сформировать из этих
товарищей и его самого полевой штаб Военно-революционного комитета.
- Надо обсудить, как арестовать Временное правительство. Имейте в виду,
что уже напечатано воззвание о переходе власти в руки Совета... Так что
брать министров надо быстро... С чего начнем?
- Прежде всего нужен план Петрограда, - говорит кто-то.
Приносят огромную простыню плана. Она не умещается на столе. Ее общими
усилиями вешают на стену.
- Николай Ильич! Освети обстановку...
Подвойский рассказывает. Длинный, худой, он показывает на плане, какие
силы на стороне большевиков, кто защищает Зимний и Мариинский дворцы, какие
из полков и частей в Петрограде остаются нейтральны.
По просьбе Подвойского Настя ведет протокол. Она поражается, с каким
профессионализмом "генералы революции" намечают тактику и стратегию
действий. Алексей давно уже разъяснил ей их различие. Помнит она и его
лекцию о военной науке, которую слушала с таким удовольствием у Шумаковых в
день, когда они познакомились. Теперь же единственный военный в штабе -
вольноопределяющийся Чудновский, а четверо других штатские, профессиональные
революционеры, сидевшие по тюрьмам и каторгам. В эту минуту, когда решается
судьба страны, а может быть, и всего мира, они деловито подсчитывают
резервы, ищут и находят слабые позиции у противника, готовят оперативные
документы...
Принимается решение взять сначала Мариинский дворец и распустить
предпарламент. Решают поручить это одному из новых членов ВРК, за ним
посылают курьера. Настя продолжает печатать на своем "ремингтоне". Входит
человек высокого роста в солдатской шинели, на которой полный бант
Георгиевских крестов.
- Василий!.. - ахает Настя. Она не видела его со времен февральских
событий. Знала только, что он агитирует в действующей армии за большевиков.
И вот теперь он, целый и невредимый, получает приказ и инструкции, как брать
Мариинский дворец.
Дежурство Соколовой заканчивается, приходит ее смена. Напечатав все,
что требовалось, заполнив мандаты, Анастасия загорается мыслью принять
участие в настоящих боевых действиях революции. Она упрашивает Василия взять
ее с отрядом, идущим на Исаакиевскую площадь. Василий слабо сопротивляется.
Он считает, что женщинам не место в военном строю. Но Настя уже приняла
решение: она одевается, достает санитарную сумку с красным крестом и
спрашивает Подвойского:
- Можно я пойду с товарищами, Николай Ильич? Ведь им может
потребоваться санитар...
Подвойский раздумывает недолго.
- Разрешаю, товарищ Соколова!
...Около часу дня к Мариинскому дворцу подходит отряд ВРК.
Василий, как комиссар ВРК, поднимается по главной лестнице, предъявляет
ультиматум председателю предпарламента Авксентьеву. Две шеренги солдат,
равняя ряды, следуют за своим командиром по краям лестницы, образуя шпалеры.
Побагровевший от злости Авксентьев выходит в ротонду и шипит, что он
немедля собирает совет старейшин. Старейшины заявляют протест против насилия
- выносят постановление, что подчиняются силе и возобновят работу
предпарламента в ближайшее время. Василий терпеливо ждет, пока в Белом зале,
в шуме и перепалке, голосуется это предложение. Пятьдесят шесть голосов
против сорока восьми при двух воздержавшихся решают закрыть заседание и
разойтись...
На улице, где от солнца, изредка проглядывающего через облака, блестит
мокрая брусчатка, к оцеплению подле главного подъезда подходит седоусый, с
насупленными бровями маленький генерал. Это Михаил Васильевич Алексеев, член
предпарламента. Два солдата скрещивают перед ним винтовки с примкнутыми
штыками.
- Как вы смеете! - возмущается генерал. - Я член Совета республики и
как ваш начальник приказываю пропустить меня!
Властный тон Алексеева не действует на солдат. Они вызывают комиссара
своего отряда. Прибегает поручик с красным бантом на лацкане шинели.
Вытягивается перед Алексеевым, докладывает:
- Ваше превосходительство! Вход во дворец строго запрещен
Военно-революционным комитетом. Я не имею права вас пропустить, так как с
минуты на минуту могут быть приняты самые энергичные и решительные меры!
Алексеев зеленеет от ненависти, но решительные лица солдат говорят ему,
что лучше не настаивать. Тем более что начинают выходить на улицу господа
депутаты. Некоторые из них требуют вызвать их моторы. Солдаты с откровенной
насмешкой смотрят на них, а один весельчак складывает кукиш. Вместе с
господами уходит и генерал Алексеев. От бешенства его глаза делаются белыми.
Настя видит всю эту сцену, и ей становится смешно: седые усы генерала
заметно дергаются, как у кота, выпустившего нечаянно мышь...
Оставив караулы в опустевшем здании, отряд Василия идет к
Адмиралтейству, чтобы занять свое место по диспозиции против Зимнего дворца.
Вроде бы в шесть часов вечера должен начаться его штурм.

...Штурм Зимнего не начинается и в восемь. В этот час
Военно-революционный комитет вторично предъявляет Временному правительству
ультиматум. С предложением сдаться в течение десяти минут во дворец уходит
Чудновский. Во дворце его берут под стражу, но пока ведут в арестантскую,
большевик успевает устроить митинг среди толпы юнкеров. Узнав правду о своем
положении, юнкера заставляют освободить Чудновского. Вместе с парламентером
уходит целый отряд юнкеров. Они не хотят сражаться за Временное
правительство.
Но гарнизон Зимнего еще довольно силен. Около тысячи хорошо вооруженных
солдат и офицеров скрыты за поленницами дров на Дворцовой площади. Из окон
смотрят пулеметы.
Сигнала к штурму все еще нет. Солдатская и красногвардейская масса,
оцепившая весь район Зимнего дворца, рвется в бой. Ропот, требование
объяснений от комиссаров, почему они не отдают приказ, - становятся все
громче. Настя томится вместе с отрядом Василия на Адмиралтейской набережной,
против Салтыковского подъезда...

...В Смольном Ленин тоже обеспокоен задержкой со взятием Зимнего.
Второй Всероссийский съезд Советов вот-вот откроется в Белом зале. Он должен
решить вопрос о власти, и ему нужно доложить об аресте Временного
правительства. Замысел Ленина - поставить съезд перед фактом свершившегося
переворота - находится под угрозой. Необходимо спешить - могут подоспеть
"батальоны смерти" и ударить в сердце революции до того, как ликвидация
Временного правительства завершится...
Владимир Ильич резко высказывает Подвойскому свое убеждение, что
гарнизон Зимнего слаб, что он разрознен и не способен оказать серьезное
сопротивление.
- Почему же так долго? - сердится Ленин. - Что делают наши
военачальники! Затеяли настоящую войну?! Зачем это? Окружение, переброски,
цепи, перебежки, развертывание... Разве это война с достойным противником?
Хороший отряд матросов, роту пехоты - и все там!
Сенин из своего информационного бюро то и дело доставляет Ильичу
донесения о том, как развиваются события. Но Ленин требует наступать. Он
шлет записки в полевой штаб ВРК, предлагая начать штурм Зимнего. Он грозит
предать членов штаба партийному суду. Наконец под воздействием ленинских
требований полевой штаб отказывается от своих попыток совершить абсолютно
бескровный переворот и рассылает связных в Петропавловку, на "Аврору" с
приказаниями. Последние минуты напряженной подготовки...

Девять часов сорок минут вечера. Мгла укутала крепость, Зимний,
правительственные здания на Дворцовой площади. Лишь на Невском и других
проспектах сияют огни, люди и не замечают, что подошел исторический миг,
который расколет мир на два измерения - "до" и "после". Звучит первый сигнал
- холостой выстрел пушки из крепости. И тут же ему отвечает более мощным
зарядом носовое орудие "Авроры". Его гром далеко разносится над городом,
сотрясает стены и заставляет дребезжать окна Зимнего дворца.
Сигнал принят - тысячи солдат, матросов, красногвардейцев начинают
перестрелку. Затем она стихает, готовятся к штурму. Ожесточенно
отстреливаются защитники Зимнего. Юнкера и женский батальон умеют хорошо
стрелять. Многие ранены. Настя принимается за работу...
...Около часа ночи Василий первым добегает до решетки садика у дворца,
ловко перемахивает через нее, открывает заложенные железкой чугунные ворота.
Ряды штурмующих вливаются в их узкий зев. Многие перелезают через решетку.
Настя вместе с товарищами вбегает в садик. Странные крики вдруг
поразили ее слух. Они неслись откуда-то со стороны поленниц. Соколова
обернулась и увидела, что у Салтыковского подъезда, взобравшись на сложенные
у стены дрова, маленькая группка ударниц из женского батальона, без оружия и
ремней, видимо, отобранных красногвардейцами, истошно вопила: "Да
здравствует Учредительное собрание! Долой большевиков!" На них никто не
обращал внимания, все стремились во дворец.
Настя засмеялась, в шутку поаплодировала "ударницам" и побежала
догонять свой отряд.
Вдруг в глубине дворца раздались крики: "Министров ведут! Министров
ведут!" - и все двери распахнулись. Это Антонов-Овсеенко и Чудновский
ворвались первыми в Зимний дворец через "подъезд ее величества", буквально
на плечах отступающих юнкеров добрались до Малахитового зала и в Малой
столовой арестовали Временное правительство.
Теперь новый - рабочий - комендант Зимнего вел министров под охраной к
выходу.
Народ бросился смотреть арестованных. Настю несла с собой плотная толпа
шинелей, тужурок, бушлатов.
В угловой комнате с окнами на Неву Анастасия увидела знакомое лицо. Это
был полковник Мезенцев. Александр тоже узнал ее и поразился, как она
изменилась. Это была уже не милая светская дама, а живое воплощение
греческой богини Победы Ники. Ее глаза сияли. Настя улыбнулась Мезенцеву.
- Вы... защищали этих людей? - улыбку сменило удивление.
- Нет! Пока я раздумывал, стоят ли они этого, ваши их уже арестовали...
- признался полковник. - А с меня взяли честное слово, что я не буду
выступать с оружием против народа, - добавил он и очень смутился. Мезенцев
не хотел, чтобы его признание звучало как попытка оправдаться в чем-то.
- Поклянитесь мне в этом еще раз! - твердо предложила Анастасия и
неожиданно сказала: - Политический нейтралитет всегда на руку врагу!
Подумайте об этом.

90. Петроград, 9 ноября 1917 года

Смольный сверкал огнями ночи напролет. Все центры новой власти
соединились под его крышей. Центральный и Петербургский комитеты
большевиков, Всероссийский ЦИК, Совет Народных Комиссаров, Петроградский
Совет рабочих и солдатских депутатов, Военно-революционный комитет круглые
сутки принимали делегации рабочих, солдат и крестьян, ходоков, посетителей.
Издавали приказы, распоряжения, рассылали комиссаров, связных... У Анастасии
на глазах рождалась новая государственность. Еще шли кое-где перестрелки,
еще далеко не везде по стране установилась власть Советов, а здесь, в
Смольном, люди чувствовали себя уверенно, не временщиками, а навсегда.
После полуночи собрались вместе Совнарком и ВРК. Насте поручили сделать
записи. Надо было перейти из правого крыла в левое, туда, где рядом с
рабочим кабинетом Ленина, в комнате секретариата СНК, собирались наркомы и
члены Военно-революционного комитета. Настя еще не бывала в этом помещении.
Войдя в дверь, охраняемую двумя матросами, с интересом огляделась. Был
перерыв между заседаниями. Наркомы покинули свои места. Небольшими группками
они продолжали обсуждать дела. Ленина не было.
В довольно просторном зале секретариата стояло несколько письменных
столов разной высоты. Два или три из них покрыты плюшевыми скатертями.
Дешевые венские и дорогие стулья стояли вперемежку. В углу со времен
института благородных девиц сохранилось высокое зеркало с вычурным
переплетением деревянной рамы. По правой стене - два больших шкафа, бывших,
видимо, ранее платяными, а теперь служащих для хранения папок с делами. В
центре комнаты - круглый стол с полированной крышкой. За ним работают
секретари. Настя села около них.
Энергично вошел Владимир Ильич. Те, кто сидел на стульях, встали. "А
наркомы, сразу видно, - воспитанные, интеллигентные люди", - подумала
Анастасия.
Ленин попросил товарищей сесть, окинул взглядом комнату: все ли пришли?
От Михаила Сенина Настя знала, что Ильич терпеть не может опозданий.
Владимир Ильич объявил, что речь пойдет о заключении мира, и
предоставил слово Николаю Васильевичу Крыленко, народному комиссару по
военным и морским делам. Коренастый, коротко стриженный, в офицерской
гимнастерке без погон, с усами и прорастающей негустой бородкой, нарком
встал. Погладив от волнения короткие волосы над высоким лбом, стал
докладывать, что прошлой ночью Совет Народных Комиссаров послал
радиотелеграмму главнокомандующему Духонину. Генералу предписывалось
немедленно предложить перемирие всем воюющим странам, как союзным - через их
военных представителей при Ставке, так и враждебным - по радиотелеграфу.
Одновременно Народный комиссариат иностранных дел направил ноту в посольства
союзных держав в Петрограде. Совнарком обращался к их правительствам с
предложением начать переговоры о мире.
До прошлого вечера никакого ответа ни от Духонина, ни от посольств не
поступило. Вопрос не терпит отлагательств.
Крыленко закончил сообщение. Сел. Начались прения. Они были недолгими.
Совет Народных Комиссаров поручил Ленину, Сталину и Крыленко провести
окончательные переговоры с Духониным по прямому проводу.

...В отличие от Смольного, ночью в штабе Петроградского военного
округа, где был ближайший аппарат Юза для связи с фронтами, царило
спокойствие и тишина. Бодрствовали здесь только дежурные и связисты.
Автомобиль, на котором прибыли Председатель СНК и наркомы, подали во двор.
Член ВРК Михаил Сенин, почти бессменно находившийся после мятежа Краснова в
штабе округа, проводил их в аппаратную.
Молоденький оператор-юзист вытянулся перед Лениным во фрунт. Он был
немало удивлен, когда столь высокое начальство пожало ему руку.
Включили аппарат, Могилев отозвался. Пошла лента. Первый вопрос был: у
аппарата ли верховный главнокомандующий? На другом конце провода
присутствовал только любимец и злой гений Духонина Дитерихс. Аппараты
заработали.
Генерал-квартирмейстер Ставки заверил, что Духонин ждал вызова до часу
ночи, а теперь спит... По поводу телеграммы государственной важности,
полученной верховным главнокомандующим, Дитерихс заявил, что она нуждается в
подтверждении начальника Генерального штаба потому, что этот документ без
номера и без даты.
Ленин, заложив пальцы за проймы жилета, энергично ходил по аппаратной.
Получив столь уклончивый ответ, он продиктовал юзисту:
- Мы категорически заявляем, что ответственность за промедление в столь
государственно-важном деле возлагаем всецело на генерала Духонина и
безусловно требуем: во-первых, немедленной посылки парламентеров, а
во-вторых, личной явки генерала Духонина к проводу завтра ровно в 11 час.
утра. Если промедление приведет к голоду, развалу, или поражению, или
анархическим бунтам, то вся вина ляжет на вас, о чем будет сообщено
солдатам.
Немедленно на ленте появились слова ответа: "Об этом я доложу генералу
Духонину..."
- Когда доложите? Сейчас? Тогда ждем Духонина.
Короткая пауза, и снова пищит аппарат:
- У аппарата временно исполняющий обязанности главковерха генерал
Духонин.
- Народные комиссары у аппарата, ждем вашего ответа.
Но генерал не желает давать точного ответа на вопросы и предписания
правительства. Более того, переходит в бумажную атаку. На ленте буковки
складываются в наглые слова: "Я могу только понять, что непосредственные
переговоры с державами для вас невозможны. Тем менее возможны они для меня
от вашего имени. Только центральная правительственная власть, поддержанная
армией и страной, может иметь достаточный вес и значение для противников,
чтобы придать этим переговорам нужную авторитетность для достижения
результатов..."
Сталин и Крыленко возмущены. Ленин резко останавливается и со
сдержанным гневом в голосе диктует:
- Отказываетесь ли вы категорически дать нам точный ответ и исполнить
нами данное предписание?
- Точный ответ о причинах невозможности для меня исполнить вашу
телеграмму я дал и еще раз повторяю, что необходимый для России мир может
быть дан только центральным правительством. Духонин.
Реакция следует немедленно.
- Именем правительства Российской республики, по поручению Совета
Народных Комиссаров, мы увольняем вас от занимаемой вами должности за
неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные
бедствия трудящимся массам всех стран и в особенности армиям. Мы
предписываем вам под страхом ответственности по законам военного времени
продолжать ведение дела, пока не прибудет в Ставку новый главнокомандующий
или лицо, уполномоченное им на принятие от вас дел. Главнокомандующим
назначается прапорщик Крыленко.
Ленин, Сталин. Крыленко.

...Морозная ночь заставила красногвардейцев и солдатские патрули зажечь
прямо на улицах костры для обогрева. Движение в городе затихло. Только ветер
шелестит газетами, объявлениями, афишами, покрывающими стены домов словно
снежными наносами.
Четыре с половиной часа утра. От Дворцовой площади по Адмиралтейскому
проспекту, Конногвардейскому бульвару мчится к "Новой Голландии" тяжелый
черный "роллс-ройс" Совета Народных Комиссаров. Ленин, Сталин, Крыленко
решили немедленно передать дело мира в руки солдатских масс. На маленьком
треугольном островке между рекой Мойкой и двумя каналами - Крюковым и
Адмиралтейским - находится мощная радиостанция морского генерального штаба.
На второй день после взятия власти в Петрограде большевиками морской
Военно-революционный комитет передал ее в распоряжение Смольного. Отсюда уже
ушли в эфир и приняты тысячами военных радиостанций на фронтах, в частях, на
кораблях Декреты о мире, о земле, постановление Второго съезда Советов о
создании рабоче-крестьянского правительства. От радиотелеграфистов,
обслуживающих армейские и дивизионные станции, солдатские и матросские массы
немедленно узнали все. Радио "Новой Голландии" стало самым быстрым и прямым
средством связи большевиков с армией.
Вот и мост, перекинутый через Адмиралтейский канал. Ворота открыты.
Авто останавливается у трехэтажного кирпичного здания радиостанции. Крыленко
просит дежурного вызвать председателя матросского комитета. Выходит радист
Сазонов. Его лицо озаряется внутренним светом: "Владимир Ильич приехал!"
Сазонов проводит народных комиссаров в комнату, где стоит передатчик,
включает трансформаторы. Раздается ровный гул. Стрелки приборов занимают
рабочее положение.
Владимир Ильич присел к столику, набрасывает текст, который необходимо
передать в эфир. Сталин и Крыленко готовы принять участие в создании
документа...
Шифровальщик не нужен. В эфир с антенн "Новой Голландии" уходят
позывные станции, а затем: "Всем полковым, дивизионным, корпусным, армейским
и другим комитетам, всем солдатам революционной армии и матросам
революционного флота!.."
Именем правительства Российской республики Председатель Совета Народных
Комиссаров В.Ульянов-Ленин сообщает войскам и всем приемным радиостанциям
Европы о том, что за неповиновение предписаниям правительства и за нежелание
начать переговоры о перемирии генерал Духонин увольняется от должности.
Новым главнокомандующим назначен прапорщик Крыленко.
"Солдаты! - летит в эфир с "Новой Голландии". - Дело мира в ваших
руках. Вы не дадите контрреволюционным генералам сорвать великое дело мира,
вы окружите их стражей, чтобы избежать недостойных революционной армии
самосудов и помешать этим генералам уклониться от ожидающего их суда. Вы
сохраните строжайший революционный и военный порядок.
Пусть полки, стоящие на позициях, выбирают тотчас уполномоченных для
формального вступления в переговоры о перемирии с неприятелем.
Совет Народных Комиссаров дает вам права на это.
О каждом шаге переговоров извещайте нас всеми способами. Подписать
окончательный договор о перемирии вправе только Совет Народных Комиссаров.
Солдаты! Дело мира в ваших руках! Бдительность, выдержка, энергия, и
дело мира победит!"

91. Минск, 9 ноября 1917 года

Главная улица Минска, трехэтажная, с деревянными телеграфными и
электрическими столбами, в ноябре покрыта слякотью, грязью, наносимой из
переулков и дворов. Хорошо ходить по слякоти в солдатских сапогах или в
черных блестящих галошах. Да галоши-то кусаются - до войны стоили два с
полтиной за пару, а теперь и за пятнадцать целковых не найти. Да и в
домишках холодно теперь. В начале четырнадцатого года воз дровишек десять
рубликов стоил, а нынче - все сто двадцать отдашь. И кряхтели обыватели
губернского города, и доставали свои тощие кошельки, чтобы расплатиться с
лавочником, с хозяином дровяного склада или керосиновой лавки, где ведро
керосина вместо рубля семидесяти копеек теперь стоит все одиннадцать. "Эх!
Хорошо было до войны, при царе Николае Втором! Все в лавках было... - думал
обыватель. - А теперь эти солдаты взяли себе моду: вместо того, чтобы немца
воевать и контрибуцию с него получить - оне с красными флагами по городу
шастают да речи на митингах говорят. Революция... А что теперь придумали -
ни в сказке сказать, ни пером описать: прогнали самого верховного
главнокомандующего, полного генерала господина Духонина, а на его место
объявили какого-то прапорщика Крыленко Смехота! Прапорщик заместо генерала!
Разве ж он устоит?"
Слух, мгновенно распространившийся по городу, услышал и Соколов, когда
по дороге в штаб утром зашел напиться чаю в кофейню Гольдмана. Хотя он
специально и не прислушивался к разговорам за соседними столиками, но уловил
главную информацию и отсеял ее от прочей болтовни. В штабе сведения
подтвердились. Вестовой положил на стол текст радиограммы из Петрограда,
принятый рано утром искровой станцией фронта.
Соколов сначала обратил внимание на подписи: "Ленин, Сталин, Крыленко".
Внимательно прочел текст и понял, что большевики этим документом, как и
двумя предыдущими декретами - о мире и о земле - полностью и накрепко
овладели армейской массой. Теперь если кто-то из офицеров и осмелится пойти
против течения, то будет смят и выброшен солдатами, полностью
большевизированными.
"Вот и свершилась настоящая революция народа, - размышлял Алексей. - На
фоне нынешнего великого поворота судеб февральско-мартовские события лишь
удачный мятеж, поставивший у власти Временное правительство. Теперь же
пришли настоящие, решительные и смелые люди к руководству Россией...
Говорят, русскому человеку нужен бог и царь. Только они могли быть в России
воплощением справедливости и надежды на победу добра над злом... Но теперь
справедливость и надежда на лучшее рождены великой революцией. И революция
должна вечно жить в душе. Человек, лишенный веры в справедливость и добро,
есть орудие зла..."
Его философствования, рожденные телеграммой, были прерваны появлением
Ивана Рябцева, избранного несколько дней тому назад членом солдатского
комитета 2-й армии.
- Ваше превосходительство, - обратился он к Соколову по-старорежимному,
видимо, не умея перелить глубоко въевшиеся уважение и любовь к Алексею
Алексеевичу в революционные формы титулования. - Прибыл в Минск по поручению
солдат, касательно заключения перемирия... сказывают, есть из Петрограда
приказ. Надо разузнать, не будет ли препятствий со стороны вашего минского
комитета спасения революции. Ведь в нем одни соглашатели Керенского
собрались.
- Препятствий, Иван, не будет, - заверил его Соколов. - У нас тут чуть
гражданская война не затеялась... Этот самозваный комитет никаких мер против
большевиков принять не смог. Броневой поезд подошел к Минску и расчехлил
орудия. Комитет спасения мгновенно распался, а комиссар Временного
правительства сложил с себя полномочия... Верх теперь у нас взял Совет
солдатских и рабочих депутатов. Образован Военно-революционный комитет. Он
объявил, что будет держать все в порядке...
- А что же главнокомандующий фронтом, генерал Балуев? - не сдержал
радостного удивления столь быстрым развитием революционных событий Иван.
- Балуев отправил во все подчиненные фронту части и тыловые учреждения
телеграмму - разве вы во Второй армии ее не получали? - спросил Соколов.
- Никак нет, Алексей Алексеевич...
- Вон что. Главкозап телеграфировал, что задача начальников сейчас
должна заключаться в удержании фронта и недопущении в войсках междоусобных и
братоубийственных столкновений. А так как вся власть перешла к
Военно-революционному комитету, то Балуев заявил ему, что до установления
новой власти в России и водворения порядка ни он, ни его штаб ни в какую
политическую борьбу не вступят и никаких шагов к выступлению против
правительства делать не будут. Более того, без вызова Военно-революционного
комитета не будет допущено никаких перевозок и передвижений войск... Я
думаю, что этот нейтралитет нам на руку.
- Что ж теперь делать будем? - хитро сощурился Иван, кивком головы
указывая на телеграмму Ленина и Крыленко, текст которой он узнал сразу.
- Как что? - удивился Соколов. - Надо заключить перемирие с германцами,
как приказывает Председатель Совета Народных Комиссаров...
- Значит, вы и теперь пойдете с нами, господин генерал? - торжественно
обратился к Соколову Рябцев, вставая со стула.
- Разумеется, - подтвердил Алексей и добавил: - Зовите ваших товарищей
из Военно-революционного комитета, и будем вместе готовить проект приказа о
начале переговоров от имени штаба Западного фронта. А вы в комитете готовьте
кандидатуры для направления делегации к германцам...

92. Петроград, 15 ноября 1917 года

Комиссар Военно-революционного комитета в Генеральном штабе Василий
Медведев был весьма доволен своим сотрудничеством с генерал-квартирмейстером
главного управления Генштаба Николаем Михайловичем Потаповым. Генерал еще с
июля поддерживал добрые деловые контакты с военной организацией при РСДРП
(б), а теперь одним из первых военных специалистов перешел на службу
Советской власти. В дни октябрьского переворота немногие генералы и офицеры
так последовательно и честно, как Потапов, приняли разумом и сердцем
большевистскую революцию. Очень многие из них пребывали в растерянности, не
знали, что им делать. А некоторые поддавались контрреволюционным уговорам
корниловцев, других реакционно настроенных сослуживцев и знакомых,
стремились уйти на Юг России, где теперь под руководством Корнилова,
Каледина, Деникина - ненавистников народной революции, собирались войска для
похода на Москву и Питер.
Николай Михайлович Потапов оставался тверд в своем решении служить
народу, и такое понимание им своего долга целиком поддерживали и разделяли
его друзья, уважаемые им коллеги и сослуживцы. Среди них был и Василий
Медведев, присматриваясь к окружению генерала Потапова, он выделял особенно
генерал-майора Одинцова и контр-адмирала Альтфатера. Сергея Ивановича
Одинцова комиссар ВРК даже рекомендовал своему начальнику и старому
соратнику по подпольной работе Крыленко, когда новый верховный
главнокомандующий отправлялся с эшелоном матросов занимать Ставку и изгонять
оттуда Духонина.
Одинцов на быстроходном паровозе отправился в Ставку за сутки до
прибытия туда отряда Крыленко и сделал очень большое дело. Он переговорил с
начальником гарнизона Могилева генералом Бонч-Бруевичем, с Духониным и с
чинами его штаба. Одинцов и прояснил дело, и подготовил его так, что эшелоны
Крыленко вошли в Могилев без боя.
Василий дневал и ночевал в Генеральном штабе. ВРК дал ему задание
изучить всю работу этого военного органа, присмотреться к его личному
составу - и Медведев с основательностью выполнял свою работу. Через писарей,
вестовых, денщиков и другой младший персонал он знал практически все, что
творится на любом из трех этажей правого крыла гигантской подковы,
раскинувшейся на Дворцовой площади. Василий имел представление и о
настроениях высших чинов Генерального штаба. Поэтому он не удивился, когда
узнал, что генерал-майор Одинцов утром собрал в своем кабинете на третьем
этаже своих единомышленников, и они устроили нечто вроде военного совета.
В просторном кабинете с окнами на Зимний дворец сошлись генералы
Егорьев, Свечин, Селивачев, Николаев и Новицкий, контр-адмирал Альтфатер,
капитан первого ранга Иванов, только что беседовавший с Лениным и
назначенный управляющим морским министерством. Из полковников приглашены
были Мезенцев, Вацетис, Корк, Фокке, Цеплит... Одинцов знал, что все они
восприняли большевистскую революцию как вполне естественное и давно
назревшее очистительное мероприятие, покончившее с вопиющим беспорядком
керенщины. Его сегодняшние гости видели сами и не скрывали от других, что
Россия не может больше воевать, что необходимо любыми средствами дать стране
мир, хотя бы ценой уступок некоторых захваченных немцами территорий. Армия
распадалась, разваливалась на глазах. Фронт был только обозначен редкими
заставами, и при желании немец мог снять передовые посты и продвинуться
далеко вперед, захватив при этом богатейшие склады с военным имуществом и
продовольствием.
Полковники дружно молчали, следуя субординации. Говорили генералы и
адмирал. Обсуждали, что следует предпринять, чтобы высказать свою точку
зрения правительству. Вспомнили Верховского, его выкладки о развале армии,
изложенные предпарламенту буквально за четыре дня до переворота. Согласились
с цифрами бывшего военного министра. Пожалели, что способный молодой человек
сейчас не здесь, среди тех офицеров, кто желает мира, а где-то скрывается...
Генерал Одинцов сообщил присутствующим, что британские союзники, столь
громко протестующие против заключения Россией якобы сепаратного мира с
Германией, сами не столь уж непорочны. Влиятельные круги Британии и часть
военных, особенно моряков, по данным русской военной разведки, считают
нужным заключить "достойный мир" с Германией, направленный против России и
за ее счет.
Голосом, каким привык командовать казачьей сотней, генерал Одинцов
доложил собравшимся о тайнах британских политиков, начавших в Швейцарии еще
в августе переговоры об условиях мира между банкирами Англии, Франции - с
одной стороны и Германии и Австро-Венгрии - с другой.
- Господа, - резко вступил в разговор тридцатипятилетний адмирал
Альтфатер, - бездействие британского флота во время Моонзундской операции
полностью подтверждает наличие сговора между Британией и Германией!..
- Воистину так, Василий Михайлович! - отозвался Одинцов. - Я читал
донесение нашего агента из Женевы, который беседовал с одним из участников
англо-франко-германских переговоров. Английский финансист рассказал ему, что
германские банкиры выступили перед англо-французскими коллегами с планом
расчленения России на малые государства, надеясь включить их в свою
экономическую сферу. Наши дорогие союзники англичане ответили, что выделение
из России нескольких малых государств для них вполне приемлемо, тем более
что в случае ослабления России Англия получит свободу рук в Азии...
- Эти торгаши из Сити совсем потеряли честь и совесть! - гневно бросил
генерал Егорьев. По роду своей деятельности, связанной с боевым снабжением
армии, он особенно остро чувствовал недостойные интриги англичан, почти
полностью блокировавших по воле лорда Мильнера поставки по морю для русских
войск и военной промышленности.
Сообщил Одинцов и о контактах, которые Англия имеет теперь с Германией
через посредство Ватикана.
Альтфатер высказал опасение, что союзники могут в скором времени пойти
и на прямую военную интервенцию против революционной России. Подтвердил он
это странными маневрами в Белом море английской эскадры, офицеры которой при
попустительстве Временного правительства стали прибирать к рукам русские
подразделения, а ее флагман - командор Кемп - отказался подчиниться русскому
командованию на театре Северного Ледовитого океана...
- Надо писать Председателю Совета Народных Комиссаров Ульянову-Ленину
письмо, в коем изложить точку зрения военных на необходимость скорейшего
заключения мира, - подытожил беседу хозяин кабинета. - Господа, мы с
Василием Михайловичем, - кивнул он в сторону Альтфатера, - подготовим такое
письмо... Надеюсь, что каждый из нас поставит свою подпись под таким
документом. Дорог каждый час для установления перемирия. Он сохранит жизни
наших солдат - граждан новой России...
Письмо военных, адресованное главе правительства большевиков, в
середине дня поступило из Генерального штаба в штаб революции - Смольный.

...В тот же день, вечером, с нарочным генералу Одинцову поступил пакет
от Ленина. Владимир Ильич благодарил за письмо, просил подробно разработать
военно-технические вопросы перемирия с Германией и указать военных
специалистов, которые могли бы стать экспертами российской делегации на
переговорах, открывающихся через несколько дней в Брест-Литовске...
В числе генералов и офицеров, лояльно относящихся к новому
правительству, способных квалифицированно отстаивать перед представителями
центральных держав интересы России, Одинцов назвал и генерал-майора
Генерального штаба Алексея Алексеевича Соколова. Прежде чем отправлять
список Ленину, Сергей Иванович показал его комиссару ВРК Медведеву. Василий,
пробегая глазами листок с перечнем фамилий, чинов и должностей, на мгновение
остановил взгляд, увидев в нем Алексея Соколова "Порядочные, честные люди
идут к нам, - обрадовался он. - Не только Красная гвардия есть у нас... Есть
уже и "красные генералы"..."

93. Лондон, начало декабря 1917 года

Облетела листва в Сент-Джеймском парке, пожухла трава на лужайках.
Голубизна вод Сент-Джеймского пруда померкла и превратилась в темно-серую
рябь. С севера несло необычным холодом, зима начиналась суровой. Дым
каминных труб поднимался в холодный воздух и уносился северным ветром во
Францию. Там он мешался с пороховым. Глотая эту смесь, солдаты британского
экспедиционного корпуса иногда ощущали у себя на губах вкус родного очага, и
от этого еще тоскливей становилось на душе.
Отгремели колокола церквей Лондона в честь победы (хоть она и была
пирровой) англо-французских соединений под Камбрэ 20 ноября, когда были
введены в бой первые 300 танков. Полная секретность была соблюдена при
доставке нового оружия. Две немецкие дивизии сначала отступили в панике, но
генерал Хейг, английский главнокомандующий, не захотел делить лавры с
союзниками и не ввел в прорыв французскую пехоту. На следующий день германцы
начали приходить в себя. Они поставили полевые пушки для маневренности на
грузовики, опустили стволы зенитных орудий для стрельбы прямой наводкой по
танкам и перешли в контрнаступление.
Но не это событие волновало сэра Уинстона Черчилля, хотя он и имел все
основания гордиться тем, что именно по его инициативе, еще во времена его
службы первым лордом Адмиралтейства, удалось преодолеть сопротивление косных
чиновников и начать строительство танков. Ему льстило новое назначение. Не
удостоившись титула члена военного кабинета, он все же недавно получил
портфель министра военного снаряжения. Получив под начало 12 тысяч
чиновников и огромные средства, потомок герцогов Мальборо со своей кипучей
энергией постоянно стал влезать в чужие дела. Он то мчался на аэроплане,
горячо полюбив новое средство транспорта, во Францию, к генералу Хейгу и
давал тому стратегические советы. То назойливо требовал от Ллойд Джорджа
приглашений на заседания узкого круга избранных членов военного кабинета.
Там он, разумеется, тоже подавал советы, хотя и дельные, но непрошеные. Его
динамизм заставлял коллег пребывать в постоянном состоянии тихой ярости. Но
ничего нельзя было поделать. Как истинный государственный муж, Ллойд Джордж
старался непрерывно сталкивать своих конкурентов лбами, чтобы они ссорились
друг с другом, но не с ним.
А поводов для ссор было много. В том числе и разгоравшиеся в
промышленности забастовки. Начиналось и политическое брожение. Весь
истэблишмент* до сих пор трясло от того, что рабочие делегаты, собравшись в
июне в Лидсе на однодневный конвент, единогласно высказались за создание в
каждом городе городских и сельских округов Советов рабочих и солдатских
депутатов.
______________
* Элита правящего класса Великобритании.

Сэр Уинстон призывал расправиться со смутьянами, а всех участников
забастовок лишать освобождения от мобилизации и отправлять на фронт. Член
военного кабинета лорд Мильнер придерживался таких же взглядов, премьер же,
мистер Дэвид Ллойд Джордж, был сторонником либеральной политики по отношению
к рабочим. Ради увеличения военного производства не боялся идти на мелкие
уступки. Премьер-министр старался чаще демонстрировать заботу о благе
"простого народа", не без оснований полагая, что, только укрепив тыл и
усилив контроль государства над экономикой, можно выиграть войну и ослабить
рабочее движение.
Но напор на премьера был велик. Ему помогало только то, что никакой
диктатор или монарх никогда не обладал столь совершенными рычагами власти,
как британский премьер-министр. Если, разумеется, он в конечном итоге
правильно исполнял волю истэблишмента. А магнаты Сити и земельная
аристократия были довольны. Банкиры и промышленники получали фантастические
прибыли от войны. И лендлорды отнюдь не беднели. Вместо того чтобы разрешать
арендаторам распахивать новые земли под хлеб, недостаток которого ощущался
из-за германской подводной войны против судов с продовольствием для
Британии, джентльмены с удовольствием и в военные дни предавались охоте в
собственных угодьях на фазанов, куропаток и лис.
Из-за несовпадения мнений келейные заседания кабинета и совместные
обеды его членов на Даунинг-стрит, 10, проходили весьма бурно - в британском
понимании, разумеется. Никто не кричал и не горячился. Потребляли лишь
больше, чем обычно, хереса, коньяка и сигар. Слава богу, налоги во время
войны выплачивались значительно аккуратнее, чем в дни мира, и правительство
ни в чем не ощущало недостатка.
В начале декабря встречались в доме премьера особенно часто. Главным
был русский вопрос. А в нем основным содержанием - как пресечь
большевистскую заразу. Не дать распространиться ей по миру. Ведь сломать
хребет Российской империи - это полдела. Дело - спасти свою собственную
империю от революции...
Узкий круг джентльменов, составлявших ядро военного кабинета, в том
числе и сэр Уинстон, который формально не был полноправным членом его,
собирались в эти холодные дни в личном салоне премьера. Здесь весело
потрескивал камин. Уют комнаты, стены которой были отделаны деревом, пол
покрыт мягким ковром, а толстые шторы гасили сквозняки от окон, создавал
атмосферу непринужденности. Официант-валлиец заботился о напитках.
Сегодня собрались как обычно: поджарый, затянутый в придворный мундир
лысеющий лорд Мильнер, курносый, в пенсне, с длинными волосами на загривке и
серыми усами министр иностранных дел Бальфур, заместитель первого министра и
лидер палаты общин Бонар Лоу с лицом простолюдина. Пришел безусый и
безбородый, словно скопец, лорд Керзон оф Кедлстон. Снова без приглашения -
не выгонишь же - явился сутулый, с широким бульдожьим лицом сэр Уинстон
Черчилль.
Расселись. Лорд Мильнер - в свое любимое кожаное кресло с высокой
спинкой, рядом с креслом хозяина дома. Другие гости понимали, что сэр
Альфред - весьма важная персона и даже в его отсутствие не претендовали на
это кресло. Лишь этот молодой нахал - сэр Уинстон - мог покушаться на место
рядом с премьером. Сэр Альфред даже приходил из-за этого чуточку раньше, чем
все. Кстати, создавалась видимость, что он уже обо всем с премьером
переговорил, а остальные только санкционировали их волю.
Беседа началась, как обычно, с текущих дел. Поругали безответственные
профсоюзы, рабочее сословие и невольно перешли на русские дела.
Бальфур извлек из потертого кожаного чемоданчика - обязательной
принадлежности каждого британского министра - свежие телеграммы от генерала
Нокса, военного агента, от генерала Бартера, главы английской миссии в
России, от посла сэра Джорджа Бьюкенена. Все они пребывали в тревоге.
Генерал Бартер считал необходимым активное сотрудничество с казаками.
Сообщал о том, что Керенский, Алексеев и Милюков уже на пути в главную
ставку казачества - Новочеркасск. Генерал указывал, что положение можно
спасти лишь с помощью интервенции союзников в Россию. Необходима срочная
высадка иностранных войск, и только она приведет к полному краху
максималистов...
Лорд Мильнер, получивший в дни своего пребывания в России исчерпывающую
информацию о ее политических партиях, недовольно поморщился. Опять коллеги
склонны вместо названия "большевики" употреблять совершенно неправильное
слово "максималисты", которое относится по-настоящему к маленькой группке
эсеров.
Мистер Бельфур продолжил чтение телеграмм Нокса, из которых явствовало,
что генерал установил прочную связь с казачеством Кубани, Терека, Астрахани,
что казачьи атаманы Каледин и Дутов находятся на его содержании. Однако,
следовало из сообщения Нокса, у Каледина на Дону мало сил. Всего около пяти
тысяч пехоты и около десяти тысяч сабель. Нокс требовал денег. Угрожал, что
если британское золото не поступит для формирования армии Каледина и
Алексеева, равно как и другие материальные ресурсы, то эта единственная на
сей момент реальная сила против большевизма будет разбита.
Первый министр, подбросив из медного ведерка угля в камин, повернулся к
гостям и предложил принять принципиальное решение: большевиков следует
рассматривать как открыто признанных врагов. Более того, следовало бы
оказать немедленную финансовую помощь Каледину и вновь сформировавшемуся
контрреволюционному правительству - Украинской Раде.
Министр военного снабжения Черчилль и здесь проявил свою инициативу,
выходящую за рамки его ведомства. Он достал из чемоданчика и раздал всем
присутствующим свою докладную записку, а затем на словах изложил ее. Он
снова и снова доказывал необходимость собирания всех контрреволюционных сил
для борьбы с большевизмом. При этом он цитировал справку Генерального штаба,
где в числе стран, способных оказать сопротивление большевисткому правлению,
назывались Финляндия, Латвия, Литва, Эстония, Польша, Украина, Армения,
Грузия, государства казаков Терека, Дона, Кубани, Астрахани, Оренбурга,
Урала, Сибири. По мнению Черчилля и Генштаба, эти "страны" могли выставить
против Петрограда и Москвы армию численностью почти в три миллиона человек.
Необходимо было только организовать такую армию, снабдив ее снаряжением,
британскими советами и офицерами.
Иронически улыбаясь, сэр Уинстон закончил изложение своих основных
мыслей короткой рекомендацией: "Официально Британия не должна объявлять
войну России, но большевиков следует убивать, как только они будут
попадаться на глаза!.."
Это заявление несколько покоробило, пожалуй, лишь одного Ллойд Джорджа,
хотя и он понимал, что в России рождается сила, абсолютно чуждая всем устоям
Британской империи и способная их очень быстро подточить и разрушить, если
ее не укротить. Остальные джентльмены лишь разгоревшимся блеском в глазах
горячо приветствовали идеи сэра Уинстона.
Сэр Альфред Мильнер также не мог не высказаться по столь актуальному
поводу.
- Пусть лучше русские убивают друг друга, и как можно больше! Ведь даже
самые умные из них неспособны воспринимать прогрессивные идеи и
предложения... - буркнул он из своего кресла. - Я вспоминаю одну встречу в
России, джентльмены... Это был храбрый русский генерал по имени Соколофф...
Его знания могли бы сослужить службу Британской империи, но этот упрямец,
как и все русские, одержим дурацкими патриотическими заботами об отечестве,
о своем народе...
Сэр Уинстон прав, говоря, что Россию следует расчленить на множество
карликовых государств, которые никогда не смогли бы объединиться и составить
соперничество нашей великой империи в Азии, на Ближнем Востоке, в Европе, -
при этих словах лорд Мильнер откинул голову на спинку кресла, чтобы свысока
посмотреть на коллег. - Именно это, под вкусным соусом, разумеется, мы и
должны внушить нашим друзьям-французам на предстоящем в Версале совещании
Верховного военного совета Антанты... Не правда ли? Пусть русские как можно
больше убивают друг друга... Рабочие - офицеров и генералов, солдаты - друг
друга и рабочих; крестьяне - горожан, бедные... хм-хм... бедных, богатые -
тоже бедных...
Джентльмены одобрили идею подготовки интервенции в Россию, разжигания в
ней кровавой гражданской войны и привлечения к дележу ее богатств любезного
союзника - Францию. Подумали и о том, как ограничить в Европе роль
Соединенных Штатов. Ведь английский посол в Вашингтоне и руководитель
британской разведки в США, анализируя политику президента Вильсона, дружно
сходились на том, что Америка не спешит участвовать в разгроме Германии. Она
хочет выступить здесь не союзником, но арбитром, который и будет решать, что
следует делать европейским правительствам.
Впервые над Британскими островами встала мрачная тень заокеанского
дядюшки Сэма, готовящегося диктовать свою волю европейским партнерам и
Англии, как самому близкому из них.

94. Версаль, декабрь 1917 года

Холодный северный ветер, выстудив Британские острова, добрался и до
Версаля. Коренные версальцы - старые рантье, няньки с детьми спрятались по
домам от его ожесточения. Редкого из них можно увидеть только в защищенном с
трех сторон "Южном цветнике" парка. Парижские завсегдатаи Версаля отнюдь не
спешат сюда зимой.
С дворцовой эспланады открываются взору безлюдные к беспредельные
пространства, наполненные великолепным архитектурным ансамблем и мерцающей
зеленой патиной совершенных статуй. Холод приглушил то горьковатые, то
сладкие запахи тлеющих листьев, мха, кипарисов, сырой земли.
Холодно и свинцовой статуе Наполеона в южном партере, и группам богов в
бассейне Нептуна. Даже внутри дворца пробирает дрожь в нетопленых музейных
помещениях. Только в королевских апартаментах, там, где в зале совета и
примыкающих к нему салонах встречаются на пленарных заседаниях французские,
британские и итальянские делегаты, стоят калориферы, источающие жар.
Лорд Мильнер, Черчилль, лорд Сесиль прогуливаются по Зеркальной
галерее, изредка останавливаясь, чтобы рассмотреть какое-либо из полотен
великих художников, украшающих ее, или бросить взгляд из окон на прекрасные
виды Версальского сада.
Входит секретарь лорда Мильнера и докладывает своему патрону, что для
встречи с главой английской делегации прибыли в Версаль премьер-министр
Франции Клемансо и министр иностранных дел Пишон. Они хотели бы
предварительно обсудить пункты вырабатываемой конвенции относительно России.
Сэр Альфред оставляет своих спутников в Зеркальной галерее и идет в соседний
Салон войны, где его поджидают Клемансо и Пишон, где все приготовлено для
маленькой конфиденциальной конференции.
За круглым столом, инкрустированным черепахой и золоченой бронзой,
треугольником усаживаются два француза и англичанин. Секретари - за обычными
столиками. Клемансо, по прозвищу Тигр, ласково и обходительно начинает
беседу издалека. Он спрашивает, известно ли гостю о том, что в соседней
Зеркальной галерее 18 января 1871 года была провозглашена Германская империя
и что в октябре 1896 года там же устраивалось празднество в честь русского
царя и царицы?
Лорд Мильнер не любит долгих рассуждений. Он резкий и деловой человек.
Поэтому он отвечает не слишком учтиво, что все это ему рассказали, когда он
впервые осматривал Версальский дворец, но тогда забыли упомянуть, что именно
отсюда действовал Тьер, когда душил Парижскую коммуну. И символично, что
именно отсюда, из Версаля, союзниками будет дан приказ задушить русских
последователей Коммуны - большевиков.
Клемансо понимает, что его красноречие на Мильнера не подействовало. Он
становится сух и деловит, как буржуа в банке, когда считает прибыль.
- Перейдем к делу, - говорит он и кивает секретарям, чтобы те начинали
вести протокол.
- Каковы ваши предложения о судьбе России, достопочтенный лорд? -
спрашивает Пишон.
- Прежде всего мы должны договориться о совместном финансировании
Англией и Францией тех русских сил, которые намерены или готовы уже сейчас
приступить к свержению большевистского правительства во главе с Лениным, -
излагает свою позицию, словно отливает четкие строки конвенции, британский
лорд. - Во-вторых, необходимо немедленно направить в Россию наших агентов и
офицеров для руководства и поддержки провинциальных правительств и их армий,
- продолжает он. - Как можно скорее надо расчленить этого колосса и
превратить его территории в колониальные владения Англии и Франции...
- Можете не протоколировать слово "колониальные", - поворачивает лорд
голову к секретарям, - найдите более дипломатическое выражение...
- Существо от этого, надеюсь, не изменится? - цинично улыбается
Клемансо.
- Далее, - словно не замечает реплики француза Мильнер. - Мы берем на
себя руководство действиями, осуществляемыми против большевиков на
юго-восток от Черного моря...
"Ловко придумано! - сердится в мыслях Клемансо. - Британия тащит себе
территории казаков, всего Кавказа - Армении и Грузии, Курдистана, собирается
распространить свою "сферу влияния" на Среднюю Азию и Север России - от
Мурмана до Урала... Что же она оставляет нам?!"
- Полагаю, что Франция могла бы вести свои действия на север от Черного
моря, - высказывается лорд.
Клемансо - Тигр хватает добычу на лету.
- Хорошо, мы оккупируем Украину, Бессарабию, Крым... Оставляем в нашей
"зоне влияния" будущую Польшу, Румынию, земли южных и западных славян. Это
помешает большевизму распространиться из Петрограда и Москвы на Запад...
- О'кэй! - соглашается лорд. - Мы готовы поделить с вами влияние в
Финляндии и в прибалтийских провинциях России, которые должны стать
самостоятельными государствами, - Эстландии, Курляндии и Литве. - От
удовольствия решать судьбы целых народов лицо Мильнера порозовело, глаза
возбужденно блестят.
- Но, месье, - продолжает он, - поскольку программа генерала Алексеева,
находящегося в Новочеркасске и формирующего там армию, была принята
Францией, которая обещала кредит на эти цели в размере 100 миллионов
франков, Англия воздержится пока от финансирования этого генерала. Как
только будет налажен межсоюзнический контроль и приняты новые планы,
разрабатываемые вместе с Англией, мы откроем и свое финансирование
антибольшевистских сил на Юге России...
"Каналья, дает понять, что пока Франция платит одна, она и отвечает за
результаты... А когда платить станет Британия, она возьмет руководство в
свои руки, - с горечью думает Клемансо. - А ведь их зона - это национальные
окраины, где богатств значительно больше, чем собственно в России, и хлопот
по установлению колониальной администрации будет значительно меньше..."
Но приходится соглашаться. Единственной надеждой остается Америка,
которая вот-вот вступит по-настоящему в войну, и тогда чаши на политических
весах могут качнуться в другую сторону - ведь американская демократия
значительно ближе к французской, чем к английской, думает Клемансо.
- Мой дорогой Клемансо! - прерывает течение мысли премьера лорд
Мильнер. - По нашим данным, Япония вторгнется в Сибирь, независимо от того,
нравится это другим союзникам или нет. Но если эта держава войдет в
Восточную Сибирь одна, она вряд ли захочет допустить к ее богатствам других
союзников... Единственная дверь в Сибирь с Тихого океана - Владивосток. Тот,
кто владеет Транссибирской магистралью, владеет Сибирью. Поэтому мы должны
употребить все силы, чтобы захватить в наши руки Транссибирскую железную
дорогу... Любыми средствами... Поэтому японские войска должны сопровождать
представители союзников. Следует втравить в интервенцию Соединенные Штаты,
чтобы Япония действовала по мандату нашему и США. Тогда удастся со временем
справедливо разделить сферы влияния в России за Уралом...
- Сэр, мне не совсем ясны планы Британии на Севере России, - решает
уточнить союзническую диспозицию Клемансо.
- Мы намерены осуществить высадку в Мурмане и в Архангельске, - дает
ясный ответ лорд Мильнер. - Наш представитель генерал Пуль уверен, что
потребуется всего два-три военных корабля и небольшие отряды для занятия
линий железных дорог... Генерал уверен, и он сообщил это в Форин офис, что
будет возможным получить на Севере самую искреннюю поддержку Троцкого...
- Неужели вы уверены, что господин Троцкий пойдет вам навстречу, если
столь прямолинейно начнется оккупация Севера России? - выразил недоумение
Пишон.
- Наш политический агент в России Брюс Локкарт уже установил с ним
контакт, - похвалился сэр Альфред. - Разумеется, господину Троцкому было
сказано, что небольшие английские части высадятся на Мурмане для защиты от
германского десанта, который собирается захватить богатые склады снаряжения,
прибывшего из Англии и США морем. Троцкому было сказано, что немцы смогут
также пройти через Финляндию и ударить по Мурманску и Архангельску. Север
должен стать не только базой, но и политическим центром освободительного
движения против большевиков. Географически он лежит очень близко к
Петрограду и труднодоступен для атак с юга из-за бездорожья, - развил свои
стратегические мысли лорд.
За окном стемнело. Четкие дали Версальского парка размыло сумерками.
Зажгли электрический свет, который ярко засиял в мраморе стен и позолоченных
медальонах из бронзы. Свет принес ясность и в мысли. Все основные вопросы
были согласованы. Теперь можно было перейти в зал совета, где делегации уже
приготовились тщательно отработать каждую строку в проекте конвенции об
условиях сотрудничества Англии и Франции.

95. Бад-Крейцнах, декабрь 1917 года.

Голодный и холодный, словно "брюквенная" зима 1916/17 года, пришел в
Германию ноябрь семнадцатого. В большинстве городов империи на душу
населения стали выдавать по карточкам на неделю картофеля - 3 килограмма 300
граммов, хлеба - кило восемьсот, мяса - 240 граммов, жиров - 70-90 граммов.
Одна брюква была по-прежнему в свободной продаже. В Австро-Венгрии царил
настоящий голод.
Но продовольственные затруднения страны никоим образом не сказывались
на жизни Главной квартиры германской армии, которая теперь располагалась в
маленьком прирейнском курорте Бад-Крейцнахе. Фельдмаршал Гинденбург, первый
генерал-квартирмейстер Людендорф и некоторые чины их штаба заняли уютную
виллу, в которой некогда жил кайзер Вильгельм I, основатель Германской
империи. Кайзер Вильгельм Второй, номинальный верховный главнокомандующий,
не пожелал оседлой жизни в ставке, а в литерном поезде непрерывно сновал по
железным дорогам, вдохновляя армии своими посещениями. Спартанская жизнь в
тесноте вагона доставляла императору удовлетворение.
Размеренность занятий в Бад-Крейцнахе ничем не отличалась от Плесса:
тот же утренний кофе Гинденбурга и Людендорфа в восемь, короткая прогулка до
отеля "Ораниенгоф", занятого под основные управления штаба. На пути к отелю
жители городка - вышедшие на пенсию чиновники, мелкие буржуа и приезжие, с
букетами живых цветов будто случайно встречают своих кумиров на главной
улице. Со слезами на глазах и восторженными речениями преподносят господа
цветы. Наиболее респектабельные из почитателей получают иногда приглашение
на завтрак в час дня или на обед в восемь вечера. Обеденные столы на вилле
руководителей ОХЛ* ежедневно ручками милых юных дам украшаются свежими
цветами.
______________
* От немецкого обозначения верховного военного командования (Oberste
Heeresleitung).

Гинденбург и в Бад-Крейцнахе не переутруждал себя работой. В девять с
половиной часов Людендорф удалялся в штаб готовить вечернее донесение
кайзеру, а фельдмаршал оставался выпить рюмку французского коньяка и
рассказать гостям всякие истории о войне 1870-1871 годов или о тех временах,
когда он командовал ротой. Его мыслительные способности и лексикон не
отличались богатством. Гинденбург вполне довольствовался такими
банальностями, как: "Дела на Западе идут столь же хорошо, как на Востоке, а
на Севере - как на Юге. Правда, предстоит сделать еще многое, но врагам тоже
нелегко, а то, что преодолевает противник, мы-то уж наверняка преодолеем".
Фельдмаршал, еще при жизни обладавший гранитно-монументальными формами
фигуры и лица, был столь простодушен и далек от политики, что изрек однажды
фразу, показавшую его истинное нутро: "Война для меня словно целебная
ванна"... И в этой ванне, которая стоила народам морей крови и страданий, он
купался с утра до вечера.
Деятельный и энергичный "генерал с моноклем", Эрих Людендорф, так же
как и его шеф Гинденбург, с ненавистью и возмущением воспринял весть о том,
что в Петрограде победили социал-демократы "максималисты", или - большевики.
"Г унд Л", как их называли сотрудники, искренне были уверены, что это
ненадолго, что старый порядок в России скоро восстановится. Но своих
собственных социал-демократов, которые не способны были даже справиться с
забастовками в военной промышленности, начавшимися с апреля семнадцатого
года, Гинденбург и Людендорф стали презирать еще более решительно. Когда же
появились листовки группы "Спартака" совершенно большевистского содержания,
военное командование забеспокоилось. Разумеется, основная работа выпала на
полицию. Но чтобы преодолеть симпатии рабочего сословия к
забастовщикам-социалистам, в ход был пущен авторитет Гинденбурга: от его
имени проклинали всех, кто недостаточно упорно трудился на победу.
Фельдмаршал решил даже вступить в орден иоаннитов. Это средневековое
аристократическое братство было основано во время крестовых походов для
ухода за ранеными рыцарями. Потом оно почти угасло. Теперь же, в начале XX
века, оно было возрождено для борьбы с социал-демократами и всяческими
еретиками, подрывавшими священные устои монархии и порядка в империи.
Популярность фельдмаршала стояла так высоко, что сам великий кайзер
Вильгельм Второй, бывший протектором иоаннитов, возвел Гинденбурга в
"почетные рыцари" спустя несколько дней после принятия в члены, хотя это и
являлось нарушением устава.
Для Людендорфа самое возмутительное в большевистской революции было
разрушение офицерского корпуса. Генерал, назидательно подняв палец, часто
повторял своим внимательным слушателям-адъютантам во время ежедневных
прогулок:
"В России офицер утратил свое привилегированное положение, господа! Он
лишился всякого авторитета. Он не должен теперь иметь больше значения, чем
простой рядовой, а вскоре его права еще больше умалятся, он лишится их
вовсе... В России многие одобрительно отнеслись к лишению офицеров их прав -
и вот теперь Российская империя пожинает эти плоды. Там многие
недальновидны. Они не хотят видеть, что на авторитете офицера держится вся
армия и любой мировой порядок и что, подрывая авторитет офицера, они тем
самым расшатывают социальный строй всего мира..."
Частенько мысль его делала зигзаг, и он добавлял: "Но я с нетерпением
жду, когда русское правительство обратится к нам с просьбой о перемирии. Нам
надо иметь мирный договор, ибо те перемирия, которые устанавливаются на
Восточном фронте стихийно русскими дивизиями и армиями, - не дают
возможности перебросить войска против Франции. Нам нужен прочный договор!"
День 28 ноября, когда русский главнокомандующий народный комиссар
Крыленко запросил по беспроволочному телеграфу германское верховное
командование, готово ли оно к переговорам о заключении официального
перемирия, стал для Людендорфа почти праздником победы. Первый
генерал-квартирмейстер немедленно ответил утвердительно.
В тот же вечер, после обеда, "Г унд Л" обсудили в кругу своих ближайших
сотрудников требования, которые представитель Германии генерал Гофман должен
был предъявить большевистской делегации в Брест-Литовске. "С русскими
следует быть твердыми и говорить языком победителя. Подорвать их пункт о
мире без аннексий. Достигнуть того, в чем мы весьма нуждаемся, -
территориальных уступок", - приказывал Гинденбург. Людендорф добавлял: "Мир,
лишь гарантирующий status quo, означал бы, что мы войну проиграли.
Необходимо отнять у России ее залежи каменного угля и хлебные житницы, то
есть Украину, оккупировать и другие области, дающие сельскохозяйственное и
промышленное сырье. Превратить Польшу в протекторат центральных держав, а
русские прибалтийские провинции подчинить Германии".
Фельдмаршал подтвердил мнение своего генерал-квартирмейстера. Он
сослался на заявление "Пангерманского союза" по поводу Прибалтики, которое
решительно предостерегало от каких-либо переговоров по поводу права народов
на самоопределение. Коротко Гинденбург разъяснил свою позицию: "Нам нужна
Литва для обеспечения наших границ. Она должна быть крепко прикована к нам.
Никакого самостоятельного государства, а персональная уния с Пруссией.
Курляндия - dito*. Обладание Эстонией желательно с военной точки зрения...
Да-да! Я хочу обеспечить в следующей войне против России пространство для
маневра левого крыла германских войск!"
______________
* То же самое (лат.).

96. Брест-Литовск, декабрь 1917 года

Генерального штаба генерал-майор Алексей Алексеевич Соколов, недавно
утвержденный в новой должности начальника штаба 10-й армии, получил
неожиданное предписание из Петрограда от наркомвоенмора Крыленко. Генералу
Соколову надлежало выехать через согласованный пункт в германских позициях в
районе Барановичей в Брест-Литовск и стать одним из военных экспертов при
делегации Советской России на мирных переговорах. Почти все представители
уже проследовали в Брест-Литовск из Петрограда через Двинск. Для Соколова
немцы сделали исключение и назначили ему пункт перехода позиций неподалеку
от Ставки бывшего верховного главнокомандующего, великого князя Николая
Николаевича.
Алексей с легким сердцем покинул старое мрачное здание семинарии на
окраине заштатного городка Молодечно, где размещен был штаб армии. Он еле
выбрался по раскисшей от талого снега незамощеной улице к вокзалу. В первом
же поезде, переполненном солдатами, самочинно покидавшими фронты, он
добрался до Минска, откуда его с относительным комфортом - поезд шел теперь
в сторону фронта, куда никто не рвался, - доставили почти к самым позициям.
Трясясь в повозке от станции к заранее обозначенному пункту на линии
фронта, Соколов размышлял о только что увиденном. Армии как таковой больше
не было. Крайнее разложение постигло ее после перенесенных потерь во время
июньских и июльских попыток наступления. Материальная разруха тыла и полная
деморализация солдат видны были даже из окна вагона. На передовых позициях,
где давно не бывал штабной генерал, его поразили отвратительно грязные,
залитые водой окопы, редкие посты плохо одетых и усталых солдат. В ожидании
германского офицера, который должен был встретить генерала Соколова, в
землянке Алексею был предложен солдатский обед, который даже самый
непритязательный человек не смог бы взять в рот.
В точно назначенный час состоялся переход линии огня. Капитан
германской армии ждал Соколова у германских окопов. Русскому генералу
завязали глаза и повели в тыл.
Капитан отвез Алексея Алексеевича в Барановичи, откуда в сопровождении
офицера германского генерального штаба русского эксперта поездом должны были
доставить в Брест-Литовск.
Наутро он уже высаживался со своим спутником на дебаркадер Брестского
вокзала, где их ждал автомобиль. В Бресте, как и в Минске, лежал снег,
городишко был почти безлюден. Несколько улиц со многими разрушенными домами
шли под прямым углом к железной дороге, они пересекались двумя бульварами,
на которых чернели крупные деревья. "Летом, видно, здесь довольно тенисто",
- подумал Соколов, с любопытством выглядывая из окна машины. Город проехали
не останавливаясь. Затем дорогу преградил мощный пояс колючей проволоки на
столбах. Объявление на немецком и русском языках гласило: "Не подходить! За
нарушение - расстрел!"
За проволокой, в нескольких сотнях сажен, поднимались из снежной целины
краснокирпичные стены Брестской цитадели. Характерные башенки украшали
ворота.
Офицер привез Соколова к двухэтажному бараку номер семь, куда была
определена на жительство русская делегация. Германский часовой сделал
винтовкой "на карул" при виде генеральских лампасов Алексея. Новый эксперт
вошел внутрь, и первым, кого он встретил, был Михаил Сенин. Друзья обнялись,
но для взаимных вопросов и ответов пока не было времени. Соколову следовало
идти представляться председателю делегации Адольфу Абрамовичу Иоффе. Иоффе
наскоро ввел военного эксперта, прибывшего после других, в курс дела и
познакомил его с остальными членами делегации, коллегами-экспертами. Сенин
оказался одним из них - экономическим советником главы делегации.
После утреннего чая, за которым Соколов увидел еще одного весьма
колоритного члена делегации - представительницу левоэсеровского ЦК Анастасию
Биценко, Сенин увел Соколова к себе в комнату и вручил ему письмо от Насти.
Михаил еще в Петрограде знал, что по рекомендации генерала Одинцова Соколов
станет военным экспертом делегации. А Настя, как вытекало из письма, даже
раньше Михаила узнала, что, выполняя приказ отправиться в Брест, генерал
Соколов без единой минуты перерыва в службе из старой армии перейдет в новые
вооруженные силы, создаваемые революционным народам. Это сообщение поразило
Алексея. Он сам и не задумывался над тем, что начался совершенно новый этап
в его жизни.
Узнав, что Михаил видел Настю всего три-четыре дня тому назад, Соколов
принялся расспрашивать его о жене, о том, не трудна ли для женщины работа,
которой занята Настя в Смольном.
Время до завтрака пролетело незаметно. В час дня русских делегатов и
экспертов ждали в офицерском собрании к столу, общему для всех участников
переговоров. Здесь первым, кому представили генерала Соколова, был начальник
штаба Восточного фронта генерал Гофман, он же - начальник гарнизона Бреста.
Алексей давно заочно знал Макса Гофмана. Это был тоже бывший разведчик. Он
прожил в России еще до войны около полугода и выучил русский язык. Затем
Гофман несколько лет возглавлял русский отдел в прусском генеральном штабе,
а во время русско-японской войны был прикомандирован к японской армии. В
четырнадцатом году подполковник Гофман стал начальником оперативного отдела
штаба 8-й армии. Как знал Соколов от заграничной агентуры, именно Макс
выдвинул идею и спланировал операцию по разгрому армии Самсонова в Восточной
Пруссии. Лавры достались Гинденбургу, который получил титул "победителя при
Танненберге", но был награжден и Макс Гофман. Когда "Г унд Л" перевели в
главную штаб-квартиру, Гофман получил чин генерала и был оставлен
начальником штаба при верховном главнокомандующем "Ост" - принце Леопольде
Баварском. Фактически он и возглавил все "Командование Ост".
По мнению Алексея, Гофман был одним из самых способных германских
генералов. "Обер-Ост" превосходил как военачальник и Фалькенгайна, и
Гинденбурга, и Людендорфа.
Высокий, рыжеватый, плотный телом, с гордым, заносчивым выражением
лица, встал Макс Гофман со своего места, когда к нему подвели Соколова.
Узнав, кто стоит перед ним, генерал сделался любезен и даже почти мил. Все
окружение Гофмана весьма подивилось такой перемене. Лишь
генерал-квартирмейстер штаба правильно угадал причину - он тоже хорошо знал
жизненный путь Соколова, этого удачливого русского разведчика в прошлом,
специалиста по германской и австро-венгерской армиям.
- Наконец-то мы воочию вас видим, герр генерал! - добродушно улыбнулся
Гофман. - Неужели вы добровольно согласились служить большевикам?!
- Разумеется! - насмешливо посмотрел ему в глаза Алексей. - Ведь сюда
меня доставили не под русской охраной и не в кандалах.
Гофман понял, что Соколова лучше не задирать. Он миролюбиво улыбнулся
русскому коллеге и протянул ему руку. Затем хозяева и гости расселись по
своим местам. Завтрак начался и продолжался в почти дружеской беседе...
Потянулись дни, наполненные для Соколова военно-технической работой по
подготовке документов к перемирию. Генерал Гофман охотно и довольно
откровенно, видимо, как генерал с генералом, разговаривал с Алексеем. В его
речах чувствовалось недовольство нерешительностью "Г унд Л", их неумением
выбрать главное направление для стратегического удара - либо по русским,
либо по французам.
- Вместо сжатия кулака, - делился Гофман своими мыслями, - господа
Гинденбург и Людендорф занимались на Восточном фронте "выталкиванием"
русских сначала из Восточной Пруссии, а затем из Галиции. А следовало бы
нанести удар по Франции, и это стало бы переломным моментом в ходе войны...
С таким же раздражением Гофман откровенничал и о немецких неудачах 1916
и 1917 годов. Особенно досталось кронпринцу, который под Верденом положил
цвет германской армии и тем самым заставил Германию перейти к обороне вместо
наступления.
Особенно злился генерал на Гинденбурга из-за того, что тот, будучи
фактическим главнокомандующим Восточным фронтом, приобрел громкую славу за
счет своего начальника оперативного отдела Гофмана. Его критика "Г унд Л"
приобретала подчас и комические формы. Один из немцев, с кем Соколов общался
по-приятельски, рассказал ему о посещении гинденбурговской ставки в
Восточной Пруссии каким-то высокопоставленным визитером из Берлина. Макс
Гофман, показывая гостю покои Гинденбурга, объяснял так: "Вот здесь
фельдмаршал спал перед битвой при Танненберге, после битвы при Танненберге
и, между нами говоря, во время битвы при Танненберге..."
Все свободное от службы время Алексей Соколов проводил с Михаилом
Сениным. Он как бы компенсировал те два десятилетия, когда их юношеская
дружба была прервана событиями и профессиональной деятельностью - у одного
революционной, у другого - военной. Теперь во время долгих бесед Соколов не
только познавал задачи строительства нового мира, но получал в сжатом виде
уроки ленинизма, ибо Сенин, в отличие от главы делегации Иоффе, был ярым
сторонником Ленина. Иоффе клонил дело в сторону, намеченную Троцким, то есть
не сочувствовал заключению перемирия, хотя и вел добросовестно переговоры о
нем.
Генерал Соколов не имел права голоса в делегации. Он вместе с другими
экспертами должен был только готовить документы, которые требовали для
обоснования своих позиций официальные участники переговоров с российской
стороны. Алексею как специалисту было странно видеть, что существовала, но
не использовалась возможность заключения с немцами такого перемирия, которое
не только укрепило бы юридическое положение Советов в международном
конгломерате держав, но позволило бы сохранить обширные территории для
развития революции. Вместе с территориями можно было бы сохранить и огромные
склады военного и гражданского имущества, стоившего десятки, если не сотни
миллионов рублей золотом. А эта возможность медленно, но верно упускалась,
дипломатия велась членами делегации иногда ради дипломатии, ради слов, а не
государственного дела. Немцы это чувствовали и начинали нажимать.
Как человеку, знающему хорошо козни Англии и Франции против своего
союзника - России, - Алексею было также непонятно упорство, с которым
делегация сражалась за пункт в проекте мирного договора, запрещавший немцам
перебрасывать части с Восточного фронта на Западный. Вокруг этого на
конференции происходила долгая и острая борьба. И хотя Сенин разъяснил
Соколову, что дело тут в солидарности российского пролетариата с рабочим
классом Франции и Англии, против которого смогут выступить дополнительные
германские силы, Алексей не понимал этого.
- Кроме того, - говорил Михаил, - мы не хотим, чтобы немецкие солдаты
попали из одной бойни в другую.
Алексей логикой профессионального военного не принимал альтруизма
большевиков. "Ведь если надо кончать военные действия миром, как это
вытекает из положения России на данный момент, надо кончать быстрее и
сохранить все, что только возможно. Тем более германцы, видимо, пока идут на
это, - думал он. - Зачем проявлять заботу об Англии и Франции, тем более что
население этих стран никогда не получит возможности узнать и оценить
благородство большевиков. Только сильная Россия может помочь мировой
революции, о которой так страстно говорят и Сенин и Иоффе. Уж лучше
сохранить силу, быстрее заключив мир, чем растерять ее, доводя до бешенства
германцев и их союзников, готовых из-за неуступчивости российской делегации
по этому пункту уйти с переговоров. К тому же немцы и так перебрасывают с
Восточного фронта войска на Западный".
Сенину приходилось терпеливо разъяснять своему другу принципиальные
основы мира для всех народов, мира без аннексий и контрибуций, другие
лозунги большевиков, изложенные в Декрете о мире. Генеральская психология
все-таки туго поддавалась идеям интернационализма и нового пролетарского
мышления.
Весь первый период переговоров - до перерыва и смены главы делегации,
дискуссия носила корректный и деловой характер. Готовилось решение многих
экономических вопросов и казалось, перемирие вот-вот будет заключено. Но под
давлением военной партии в Берлине и ставки в Бад-Крейцнахе позиция Гофмана
стала ужесточаться день ото дня. Генерал все больше проявлял черты своего
характера, про который австрийский министр иностранных дел граф Чернин
как-то сказал Соколову, что они соединяют знание дела и энергию с большой
ловкостью и хладнокровием, замешенном на изрядной доле прусской грубости.
Перемирия все же удалось добиться. Торжественное заключение было
назначено в бывшем зале брестского театра, а теперь "офицерского казино No
3" днем 15 декабря. Накануне один из членов германской делегации будто
случайно проговорился Соколову, что принц Леопольд Баварский и генерал
Гофман очень хотели бы, чтобы военный эксперт генерал Соколов надел к этому
праздничному событию все свои двадцать два ордена. Алексей понял этот намек
правильно. Немцы хотят сделать его олицетворением старого мира в российской
делегации, болваном в форме, который должен санкционировать своим
присутствием святость отношений между Российской и Германской империями.
Выходит, он должен стоять рядом с матросом Оличем, солдатом Беляковым,
крестьянином Сташковым и рабочим Обуховым, символизировавшими в делегации
пролетариат России, этаким разряженным павлином или еще хуже - призраком
ушедшей в небытие царской власти. Но ведь Советы отменили все внешние
отличия - погоны, чины, ордена...
"Нет уж, герр генерал и ваше высочество! Я не доставлю вам такой
радости", - решил Алексей. Полночи он занимался тем, что тщательно спарывал
с брюк генеральские лампасы, а с кителя - золотые погоны. Утром Алексей снял
и шейный крестик Владимира с мечами, с которым почти не расставался. В
назначенный час он предстал перед изумленными делегатами в довольно
общипанном виде. Однако глаза его искрились весельем и задором. Миша Сенин
чуть не расхохотался, увидев его в таком упрощенном одеянии.
...Генерал-фельдмаршал Леопольд Баварский, высшие чины администрации и
армий государств Четверного союза, важно вышагивая, подходили к столу в
центре зала. На зеленом сукне покоился документ о перемирии. В отведенной им
колонке господа ставили подписи с точным указанием чинов и должностей. В
другой колонке три советских делегата поставили свои простые росчерки пером.
С этого момента и до 14 января 1918 года на всем огромном фронте - от
Балтийского до Черного моря в Закавказье - должно было начаться перемирие.
Первую свою встречу на мировой арене дипломатия Советов выиграла.

97. Брест-Литовск, январь - февраль 1918 года

В конце декабря на переговорах был объявлен десятидневный перерыв.
Члены делегации выехали в Петроград за получением инструкций, военные
эксперты были оставлены в Брест-Литовске для сбора и обобщения информации,
подготовки рабочих документов к мирному договору. 7 января должна была
вернуться в Брест главная группа делегатов России. Для их торжественной
встречи - теперь начинались переговоры о мире - экспертов привезли на
вокзал. Генерал Гофман, статс-секретарь Германии Кюльман, министр
иностранных дел Австро-Венгрии Чернин прибыли на платформу чуть позже. Их
лица светились радостью. Причина ее была Соколову известна. Он установил
добрые отношения с австрийским министром, некоторыми военными экспертами из
Вены, и знал от них, что представители Четверного союза весьма опасались
разрыва переговоров российским правительством из-за отрицательного отношения
к идее заключения мира многих влиятельных членов Совнаркома. Было известно
также, что противодействие Ленину организовывал Нарком иностранных дел
Троцкий. Кюльман и Чернин, прибыв в Брест еще четвертого января, даже
послали в Петроград телеграмму, угрожая прервать перемирие, если
представители России немедленно не явятся в Брест-Литовск.
Короткий состав из четырех пульманов подошел к дебаркадеру, открылась
дверь салон-вагона, и, к своему изумлению, Алексей увидел на его площадке
знакомую по многочисленным портретам фигуру Троцкого. "Вот те на! -
пронеслось в голове у военного экспорта. - Главного противника заключения
мира прислали вести мирные переговоры... Что-то теперь будет!.."
Троцкий вышел из вагона первым. В левой руке он держал трость. Его лицо
с остренькой бородкой, черными усами и острым взглядом черных глаз было
бледно от волнения. Он сделал несколько шагов навстречу Гофману, Кюльману и
Чернину. Гофман, в свою очередь, величественно приблизился к Троцкому и
пожал ему руку, чуть склонившись вперед. Поклон Троцкого был более глубоким.
Штатские немцы, австрийцы и болгары поочередно подходили к главе советской
делегации и с вежливыми дипломатическими улыбками приветствовали его. На
своих военных экспертов, стоявших чуть в стороне, Троцкий даже не взглянул.
Вместе с Иоффе и другими членами делегации, не смешиваясь с немцами и
австрийцами, направился к автомобилям.
В блоке номер 7, где квартировали российские представители, после
завтрака было устроено совещание. Генералу Соколову дали слово, чтобы он
проинформировал прибывших о том, что стало ему известно за время отсутствия
делегации.
Алексей доложил, что статс-секретарь Кюльман, по его сведениям, имел в
Берлине беседы с руководителями империи. К сему моменту там сложилось две
группировки. На стороне Кюльмана, который стремится заключить мир как можно
скорее, и притом с относительно небольшими территориальными потерями для
России, - рейхсканцлер, большинство членов правительства, значительная часть
финансовых и промышленных кругов. Рейхсканцлер Гертлинг поддерживает идею
Кюльмана о том, что в тексте будущего договора с русскими аннексии Германии
должны быть сформулированы так, чтобы не создавать прецедента для
документов, которыми закончится война на Западе. Понятие "контрибуции" также
не должно фигурировать в тексте мирного договора с Россией. Его могут
заменить различные "выплаты" за утрату германской собственности во время
войны, на содержание военнопленных и тому подобные скрытые и раздробленные
для общественного мнения платежи.
Таким маневром Кюльман рассчитывал обмануть всех в Германии, кто
поддался на большевистские лозунги "мира без аннексий и контрибуций",
особенно рабочее движение, в котором зрел политический взрыв.
"Военная партия", а к ней примыкал и государственный министр Пруссии
Гельферих, обвиняла Кюльмана и Чернина в мягкотелости и излишней
деликатности по отношению к большевикам. "Г унд Л" хотели немедленного
заключения мира для того, чтобы перебросить войска на Запад и начать новое
наступление во Франции, пока американские войска не прибыли в Европу.
Военные не собирались играть в дипломатию и поручили Гофману вести
переговоры так, чтобы Россия отказалась от прибалтийских и польских
областей, вывела свои войска из Лифляндии и Эстляндии. Украина должна быть
отделена и превратиться в "независимое государство", служащее противовесом
Австро-Венгрии.
Доложил Соколов и о том, что в срединных державах резко обострилась
внутриполитическая обстановка, разразились многочисленные забастовки,
начинается развал германской армии на Восточном фронте, а среди австрийцев
он дошел до крайних пределов. По его сведениям, Чернин получил из Вены
телеграмму о том, что в империи вот-вот вспыхнут опасные беспорядки из-за
недостатка продовольствия. Ему известно также, что от генерала Гофмана
требуют заключения мира как можно скорее. Почти ежедневно ему звонят из
Бад-Крейцнаха или от кайзера из Берлина...
Троцкий выслушал все это со скучающим видом и снисходительно махнул
рукой Соколову, чтобы тот сел.
Затем он снова изложил свою теорию "ни мира, ни войны" и предложил всем
разойтись. Переговоры начались через день. Но атмосфера в зале офицерского
казино сделалась теперь совсем другой. Изменился и быт делегации. Вместо
совместных трапез, за которыми делегаты разных стран перебрасывались
словами, шутками, а иногда и по-приятельски беседовали, пищевое довольствие
было перенесено по приказу главы делегации в блок номер 7. В офицерское
собрание не рекомендовали ходить даже военным экспертам.
Такой порядок больше импонировал Соколову, хотя и затруднил его
информационную работу, которой он предавался скорее по привычке, видя, что
главу делегации ничего не интересует, кроме его собственных гениальных
мыслей. Сначала Алексею даже нравилось, что Троцкий на заседаниях выступал с
большой горячностью, зажигал своими речами не только членов делегации, но и
некоторых противников. Оратор он был артистический. Нападки на немцев
находили отзвук в сердце генерала. Но Сенин, весьма критически относившийся
к главе делегации, разъяснил своему другу, насколько опасна такая тактика
для успеха переговоров о мире. "Ленин требует от нас, чтобы мы пошли на
разумный компромисс", - говорил он Соколову. Алексею стала более ясной и его
собственная задача. Поведение Троцкого, явно старавшегося вызвать разрыв,
спровоцировать немцев на уход с переговоров, стало и у него вызывать
раздражение. Ему только было непонятно, почему большинство полномочных
членов делегации, обладавших правом голоса в ее делах, не возражало
Троцкому, если Ленин давал им совсем другие инструкции.
Речи Троцкого, затягивавшего переговоры, заметно бесили самоуверенного
Гофмана, который практически отстранил Кюльмана от председательствования.
Генерал ввязывался в острую полемику с наркомом по иностранным делам.
Начинал он свои выступления против Троцкого резким ударом по столу рукой и
злобным выкриком: "Ich protestiere!.."*.
______________
* "Я протестую!" (нем.).

Не будучи дипломатом, Алексей видел, что следовало бы больше обращаться
к графу Чернину, поскольку именно тот был готов заключить мир с большевиками
без аннексий и контрибуций, сохранить России большие территории и все
имущество на них. Чернин знал, что многие политические деятели в Германии
также были согласны на умеренный мир, вопреки воле военных, и что кайзер
колебался между военной и гражданской партиями. Умелыми действиями глава
российской делегации мог бы значительно укрепить эти силы среди противников
и добиться мирной передышки, к которой так стремился Ленин. Германские
офицеры, с которыми Соколов сохранил отношения, несмотря на ясно выраженную
волю Троцкого прервать их, сообщали русскому генералу о том, что Чернин
предпринял самостоятельно в Берлине и Вене ряд обходных маневров, чтобы
склонить кайзера и своего императора Карла к скорейшему прекращению войны.
Австрийский министр был умным человеком и не верил в предсказания о скором
падении большевиков. Наоборот, он считал, как и многие другие в столицах
Четверного согласия, что это именно та единственная сила в России, которая
может организовать и укрепить новое государство на развалинах царской
империи.
Правда австрийский министр высказывался за самоопределение Украины и
отпадение ее от Советской России. Ради того, чтобы получить продовольствие
из этой житницы, Чернин вступил в тайные переговоры с делегацией Центральной
Рады, привезенной германцами в Брест.
Соколову было непонятно, а Сенин так и не смог вразумительно объяснить,
почему глава российской делегации признал полномочия группы Голубовича,
представлявшего эту Раду, хотя она была явно настроена антибольшевистски,
выступала подхалимски по отношению к немцам. Причем даже тогда, когда она
перестала представлять кого-либо, так как войска Рады были разгромлены
большевиками. Ведь Ленин своевременно сообщал из Петрограда о событиях на
Украине, о восстании против буржуазных националистов в Донбассе и в
Харькове, а Первый всеукраинский съезд Советов провозгласил Украину
Советской республикой и низложил Раду.
...Дважды еще прерывались переговоры в Брест-Литовске. В первый раз
глава российской делегации выезжал в Петроград для обсуждения в
правительстве германских условий. По возвращении Сенин рассказал Соколову,
что Ленин со всей решительностью настаивает на скорейшем заключении мира и
исключении тактических проволочек. Но группа "левых коммунистов" во главе с
Бухариным требует немедленно отклонить германские и австрийские предложения,
поскольку они ведут к "сделке" с империализмом и являются "изменой делу
революции", уйти с переговоров и объявить "революционную войну" Германии.
Троцкий при этом заявил, что мира подписывать нельзя, но войну следует
объявить прекращенной, а армию демобилизовать...
В Петрограде победила все-таки точка зрения, что надо затягивать
переговоры как можно дольше, но только до предъявления германского
ультиматума. После предъявления германцами такого ультиматума необходимо
подписать мир. С такой инструкцией Троцкий и вернулся в Брест-Литовск в
конце января, но сообщил о ней только своим сторонникам среди членов
делегации. Сенин узнал о ней лишь стороной. Всем своим поведением на
конференции Троцкий показывал, что дело идет к разрыву, который
санкционирован Петроградом.
Заседания конференции возобновились 30 января, но ввиду позиции
Троцкого Кюльман и Чернин вынуждены были выехать в Берлин. Германская
военная партия тоже стремилась сорвать переговоры и начать военные действия
для захвата Прибалтики, оккупации Украины, центральных губерний России.
Теперь, из-за позиции Троцкого, она получила перевес и дала соответствующие
инструкции германской делегации.
Вечером 6 февраля Гофман, Кюльман и Чернин возвратились из Берлина в
Брест-Литовск. В тот же вечер один из австрийских приятелей Соколова,
озабоченный мрачной перспективой войны, встретившись с ним на прогулке,
рассказал, что происходило в германской столице. Оказалось, что весь прошлый
день в имперской канцелярии у рейхсканцлера в присутствии императора
Вильгельма и первого генерал-квартирмейстера Людендорфа происходили бурные
совещания. Чернин добивался продовольственной помощи от немцев, но ему
заявили, что он получит ее только с Украины - в случае подписания договора
не с большевиками, а с Радой. Чернин доказывал, что Австро-Венгрия не
обязана вести дальше войну за осуществление германских планов на Востоке,
что Вена готова заключить мир с Антантой и Россией на условиях статус-кво,
существовавшего до войны, но Людендорф резко выговаривал ему. Кюльман
выступил в поддержку Чернина и говорил, что нельзя сейчас ставить более
широкие цели, чем оборонительные. Но Людендорф и Гофман резко настаивали на
том, что целью нового наступления на Востоке должно стать свержение
правительства большевиков. "Нам нужно привести к власти в России такое
правительство, - передал австрийский друг слова Людендорфа, - которое
наведет в России порядок и позволит нам сократить войска, оставив их только
для охраны границ"...
"На Украине тоже надо навести порядок, и это сделает Германия, укрепив
"независимое украинское государство", которое станет союзником ее и
Австро-Венгрии", - заявил Людендорф. После этого он прекратил дискуссию...
8 февраля делегации Четверного союза целый день заседали с Голубовичем
и его молодцами, вырабатывая текст договора с Центральной Радой. Киев в этот
день был занят частями Красной Армии, и немцам стало ясно, что Голубович
подпишет любое соглашение, назовет любые цифры продовольственных поставок в
Германию и Австрию.
Девятого утром Троцкий по Юзу вызвал Петроград. Он сообщил по прямому
проводу в Смольный, что ожидается предъявление ультиматума
германо-австрийской стороной. Затем снова попросил дать ему директивы, явно
игнорируя указание Ленина, которое получил 27 января: "...мы держимся до
ультиматума немцев, после ультиматума мы сдаем". Через несколько минут юзист
принял ответ Владимира Ильича: "Наша точка зрения Вам известна; она только
укрепилась за последнее время..." Выходило, что необходимо немедленно
принять условия германского ультиматума.
Десятого утром многих членов делегаций германское командование вывезло
на полигон. Это была затея хитроумного Гофмана. Следовало перед вручением
ультиматума продемонстрировать мощь германской армии. Со специально
построенной дощатой трибуны Алексей Соколов вместе со штатскими и военными
участниками переговоров видел, как батарея тяжелых гаубиц новейшего
германского производства расстреливала дома деревушки, из которой
предварительно были выселены все жители. На профессионального военного это
представление подействовало мало. Зато, улучив минуту, ему удалось
побеседовать с одним из австрийцев. Тот сообщил, что поступила телеграмма, в
которой кайзер требовал от Кюльмана сразу после заключения договора с Радой
поставить русскую делегацию перед постулатом: заключение мира на германских
условиях с одновременным очищением большевиками Лифляндии и Эстляндии или
немедленный разрыв переговоров.
"Как же поступит Троцкий? - подумал Алексей. - Ведь его линия на разрыв
с немцами противоречит всякой логике. Россия воевать не может - это и
невоенным ясно. Вернувшись из Петрограда, Лев Давыдович объявил всей
делегации, что его точка зрения победила... А что же Ленин? Неужели и он
согласился отвергнуть германский ультиматум и дать повод немцам начать
наступление на безоружный Петроград? На Украину, на Минск?.. Что-то не
сходятся концы с концами у Троцкого. Ведь Миша Сенин определенно говорил,
что Ленин дал указание заключать мир на любых условиях..."
Отгремели залпы гаубиц, членов делегаций и экспертов погрузили в
экипажи и доставили в Брестскую цитадель. В семь часов вечера на очередном
заседании лощеный дипломат Кюльман прерывающимся от волнения голосом
исполнил поручение своего императора. Стало ясно, что партия войны победила.
В зале офицерского казино воцарилось тревожное молчание. С напряженным
вниманием члены делегаций, эксперты, даже обслуживающий персонал - все ждали
ответа Троцкого. Несколько минут он сидел недвижим, словно и впрямь ощущал
ответственность, которую налагает на него этот момент. Его глаза горят
самодовольным блеском. Затем рывком поднялся и выпалил горячую речь:
- Именем Совета Народных Комиссаров... Отказываясь от подписания
аннексионистского договора, Россия, со своей стороны, объявляет состояние
войны с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией прекращенным...
"Слава богу, он принял германский ультиматум!" - решил было Соколов.
Троцкий продолжал:
- ...Российским войскам одновременно отдается приказ о полной
демобилизации по всему фронту...
"А как же подписание договора, ведь надо остановить германские войска?!
Что же он ничего не говорит о подписании мирного договора?!" - билось в
висках у Алексея.
Но глава российской делегации лишь надменно осмотрел всех
присутствующих своими остренькими глазками и сел. Ничего подобного делегации
Германии, Австрии, Турции и Болгарии не ждали. Никто не решился нарушить
гробовую тишину. Она физически давила на плечи Соколова. Лозунг "ни мира, ни
войны" обрел свою ядовитую плоть...
Потрясенный и растерянный Кюльман, германский министр иностранных дел,
просит на завтра назначить пленарное заседание. Но Троцкий заявляет, что
российская делегация исчерпала свои полномочия и полагает необходимым
вернуться в Петроград. По сигналу Троцкого члены делегации поднимаются и, не
прощаясь, направляются к выходу. Кюльман успевает лишь спросить Троцкого о
том, как же теперь будут сноситься правительства России и Германии?
- Как сносились до переговоров, - грубо отвечает Троцкий. - По радио!..
В тот же вечер Троцкий потребовал у немцев экстренный поезд, и
большинство делегации, за исключением нескольких экспертов и юзиста, ночью
выехало из Брест-Литовска. Алексею Соколову выпало остаться еще несколько
дней в цитадели. Немцы не обращали на него теперь никакого внимания. Штаб
Гофмана явно готовился к наступлению. А через два дня австрийский
доброжелатель показал Алексею копию телеграммы дипломатического
представителя при ставке "Ост" Лерснера в Берлин... "Здесь почти все
считают, что для нас вообще не могло произойти ничего более благоприятного,
чем решение Троцкого... Конечно, на первый взгляд оно ошеломляюще, - читал
Алексей, и возмущение росло в его душе. - Этим решением Троцкий отказывается
от всех преимуществ страны, ведущей войну и заключающей мир. При заключении
мира мы все-таки должны были сделать ему различные серьезные уступки. Теперь
мы сможем все урегулировать по нашему собственному усмотрению.
Территориальный вопрос будет полностью решен по нашему желанию. В наших
руках по праву сильного и победителя будут все оккупированные нами области,
и мы сможем хозяйничать там по своему усмотрению. Троцкий заявил, что для
него не существует больше военнопленных. Следовательно, мы получим обратно
наших пленных и вернем за это столько русских пленных, сколько захотим..."
"Сколько же судеб русских людей разбито всего несколькими словами главы
нашей делегации... - с горечью думал Алексей. - Сколько жен и детей никогда
не увидят кормильца, потому что теперь немцы всех самых здоровых русских
пленных будут использовать как рабочую силу на самых тяжелых работах и
превратят их в бесправных рабов..."
Он заставил себя дочитать документ до конца.
"...поскольку, со своей стороны, мы ведь находимся с Россией лишь в
состоянии перемирия, то мы свободны во всех отношениях. Зато Троцкий сам
себя обезоружил".
"Что это - глупость или измена?" - задал себе вопрос Алексей, но
ответить на него так и не смог.

Странное ничегонеделанье продолжалось до шестнадцатого. В эти дни
Соколову стало известно, что тринадцатого кайзер провел в Берлине Коронный
Совет, на котором были приняты грозные решения. Вильгельм Второй приказывал:
Россию Советов поставить на колени, ибо большевики представляют крайнюю
угрозу в политическом и экономическом отношении. От них на империю может
перекинуться зараза пролетарской революции. Бациллы этой заразы уже
возбуждали германских рабочих на ужасные забастовки конца января, и
продолжение их следует исключить железом и кровью. Начать наступление на
Петроград, дабы навести в нем прочный германский порядок. Немедленно оказать
самую широкую помощь Центральной Раде и правительству буржуазной Финляндии,
вплоть до оккупации.
Исполняя директиву кайзера, утвержденную Коронным Советом, тридцать
германских дивизий развернулись от Балтийского до Черного моря. Они
готовились обрушиться на Лифляндию, Курляндию и Эстляндию, ударить на Минск
и Могилев, Киев и Екатеринослав. Немцы нагло шли на нарушение статьи первой
договора о перемирии.
Перед отъездом из Бреста шестнадцатого числа Соколова пригласил к себе
генерал Гофман. Сначала он официально объявил о разрыве перемирия. А затем,
любезно обращаясь к строптивцу, "обер-Ост" выразил комплимент
работоспособности и талантам Соколова. Алексей молчал, но его подмывало
ответить какой-нибудь грубостью. Наконец герр генерал посоветовал русскому
коллеге остаться служить в германской армии или, на худой конец, на
самостийной Украине, которая теперь будет под немецким протекторатом, и ей
потребуются знающие деятели.
- Германское правительство позаботилось о некоторых из ваших военных
экспертов, которым их офицерская честь и присяга царю внушили решение
отказаться от службы у большевиков... - предъявил Гофман свой последний
аргумент и вкрадчиво улыбнулся.
- Господин генерал! - гордо поднял голову Алексей. - У меня другие
понятия об офицерской чести. Я должен служить своему народу и русской
земле... А что касается присяги царю, то ведь Николай Романов первым
уничтожил ее, отрекшись от престола. Наши солдаты давно поняли это. Что же
касается некоторых изменников, то их покарает либо судьба, либо собственная
совесть!
- Что ж, господин генерал! - поклонился Гофман одной головой. - Может
быть, мы займем противоположные стороны по линии фронта? Но учтите, немецкое
военное искусство - самое высокое из всех существующих...
- Придет время, когда мы докажем вам противное! - также только кивнул
на прощание Соколов.

98. Могилев, февраль 1918 года

В день, когда началось немецкое наступление по всему фронту, Алексей
Соколов выехал из Минска, куда он добрался накануне, в Могилев, в Ставку.
Ему было приказано доложить все данные о германской армии, которые он собрал
во время своего пребывания в Брест-Литовске, новому генерал-квартирмейстеру
армии генералу Гришинскому и изложить собственные наблюдения начальнику
штаба верховного главнокомандующего Михаилу Дмитриевичу Бонч-Бруевичу.
Соколов служил когда-то в Киеве под командой этого известного генерала и
искренне обрадовался тому, что Михаил Дмитриевич остался верен Советской
власти. Он не думал, что причиной было его родство с Владимиром Дмитриевичем
Бонч-Бруевичем, одним из ближайших соратников Ленина. Ведь революция
разводила в противоположные лагеря не только братьев, но отцов и сыновей,
других самых близких людей. Михаила Дмитриевича оставили на службе народу и
уважение к младшему брату-революционеру, и такое же понимание офицерской
чести, как у Соколова.
Однако в Могилеве даже доложить о том, что происходило в Брест-Литовске
и о дислокации германских частей, Соколову по-настоящему так и не удалось.
Он прибыл в Ставку девятнадцатого, как раз в тот день, когда Михаил
Дмитриевич закончил все дела по расформированию штаба верховного
главнокомандующего. Нашел он его в гостинице "Франция". Оказалось, что
только сегодня генерал Бонч-Бруевич сдал Могилевскому Совету губернаторский
дом, где помещались главные службы ликвидированной уже Ставки и его
квартира.
В той же гостинице снял номер и Алексей, ожидая, что придется здесь
хотя бы переночевать. Коридорный проводил его сначала к комнате
Бонч-Бруевича. Сухой и подвижный генерал, начавший лысеть, с массивным носом
и пышными усами, с гвардейской выправкой, был на месте. Он сразу же узнал
своего старого сослуживца. Михаил Дмитриевич кое-что знал о брест-литовских
переговорах и тоже был рад, что такой знающий и дельный офицер, как Соколов,
без малейших сомнений остался на службе у Советской власти. Они обнялись.
Михаил Дмитриевич поведал, что теперь он отставной генерал, собирается
отправиться на днях а Чернигов, откуда он со своим полком уходит на фронт и
где теперь намерен поселиться. Чувствовалось, что он обижен столь быстрой
ликвидацией Ставки, где он лишь недавно стал играть главную роль и где он
искренне хотел принести пользу Родине, организуя не только сопротивление
немцам, но и переброску огромных материальных запасов русской армии из
угрожаемых территорий в глубь страны.
Бонч-Бруевич рассказал товарищу о том, что творится сейчас на фронтах,
а Соколов - о мирной конференции в Брест-Литовской цитадели. Михаил
Дмитриевич выглядел плохо. Под глазами у него легли черные круги. Генерал
как-то сгорбился и говорил глухо, словно старец. Сорокасемилетний военный
выглядел на все шестьдесят.
Только генералы расположились пообедать, как пришел посыльный из
Совета. Он подал Бонч-Бруевичу телеграмму. Расслабленным движением Михаил
Дмитриевич вскрыл ее, пробежал глазами и вскочил со стула, как молодой
человек. На глазах он преображался. Плечи распрямились, глаза повеселели, он
заулыбался и, ни слова не говоря, протянул листок Алексею. Соколов прочитал:
"Предлагаю вам немедленно с наличным составом Ставки прибыть в Петроград".
Подпись "Ленин" заставила Соколова встать и еще раз перечитать короткий
текст.
- Алексей Алексеевич! Но ведь Ставка-то расформирована... Что бы это
значило?.. - задумчиво взялся за пышный ус Бонч-Бруевич. - Не иначе, как
вызов связан с наступлением немцев... Нужно действовать! Поговорим в поезде!
- добавил генерал, нисколько не сомневаясь, что Соколов отправится с ним в
Петроград. Он вызвал начальника военных сообщений генерала Раттэля и
приказал ему сформировать экстренный поезд.
Две ночи и два дня шел в Петроград поезд с генералами и офицерами
Ставки, оставшимися верным революционному правительству, по большой дуге с
юга на север. Путь проходил через тылы армии, солдатские массы которой
откатывались с фронтов и сметали на своем пути всякое сопротивление
гражданских и тыловых начальников. Паровозы у экстренного поезда меняли
только на разъездах вдали от узловых станций, чтобы толпы солдат не смяли
маленькую охрану, которую возглавлял бывший комендант поезда Крыленко матрос
Приходько. Все крупные станции проскакивали с ходу: Оршу, Витебск,
Новосокольники, пресловутое Дно. Авторитет генерала Раттэля делал свое дело
- железнодорожные начальники всех рангов по первому его требованию
пропускали загадочный поезд без задержки. Двери бронированных пульманов были
закрыты наглухо, из приоткрытых, несмотря на холод, нескольких окон торчали
рыльца пулеметов...

99. Петроград, 22 февраля 1918 года

Уже темнело, когда на первый путь Царскосельского вокзала паровоз с
намерзшими сосульками осторожно втащил короткий состав. Перрон был засыпан
снегом. Под его застекленным полукружьем несколько жителей пригорода
высматривали, будет ли поезд на Царское.
Михаил Дмитриевич вышел один на поиски телефона. Он нашел кабинет
комиссара вокзала и связался со Смольным. Владимир Дмитриевич коротко
ответил: "Высылаю за вами машины, Владимир Ильич вас ждет! Приготовьтесь
включиться в работу по обороне Петрограда..."
Авто от Смольного подошли быстро и стали у бывшего Царского павильона.
Генералы Бонч-Бруевич, Лукирский, Раттэль, Гришинский, Сулейман и Соколов
немедленно заняли места в них. Машины помчались. Петроград был холоден и
мрачен как никогда. На пустынных Загородном, Владимирском и Невском
проспектах встречались только редкие фигуры прохожих, пробиравшихся через
сугробы, наметенные порывами буйного ветра. Миновали Знаменскую площадь. У
Алексея что-то екнуло в груди, но он подавил в себе желание сойти с авто и
зайти домой.
Суворовский проспект, Лафонская площадь, Смольный... Матрос-порученец
управляющего делами Совета народных комиссаров Владимира Дмитриевича
Бонч-Бруевича, увешанный гранатами, двумя револьверами, белозубый и озорной,
повел, расталкивая толпу, группу новоприбывших по коридорам.
Ладно скроенные из особого сукна шинели, фуражки генеральского образца,
но без царских кокард, крепкие сапоги и отутюженные галифе, хотя без
лампасов, неистребимая выправка кадровых военных выдавали в них людей явно
не пролетарского происхождения. На них смотрели с интересом - вроде бы и не
арестованные, а какие-то не свои.
И генералы глаз не отводят, в них тоже затаился жгучий интерес: какие
же они - люди, сотворившие революцию, опрокинувшие старый мир, а теперь
противостоящие германской интервенции? Матросы, красногвардейцы, солдаты,
рабочие - с винтовками и без них, спешащие или мирно беседующие друг с
другом, сидящие прямо в коридоре вдоль стен или выслушивающие указания от
товарищей с красными от недосыпания глазами и серыми усталыми лицами. Вот
парадная лестница, второй, третий этаж. Быстрый шаг заканчивается у двери,
на которой красуется цифра 75.
Дверь открывается, генералы входят. Им навстречу спешит Владимир
Дмитриевич, но ему некогда даже обняться с братом - такой темп работы задан
в Смольном в эти дни. Он только успевает сказать, что немцы ведут
наступление на Петроград, положение архисложное.
Открыта дверь в соседнюю комнату. Видно, что в центре ее на столе
разложена карта-десятиверстка Петрограда и окрестностей. Почти все спутники
Соколова уже успели войти в ту комнату, как раздается вскрик: "Алеша!"
Это Анастасия подняла на миг глаза от машинки и вдруг увидела своего
Алексея. Соколов задержался лишь на секунду у порога, остолбенев от
удивления и счастья, но превозмог себя и только посмотрел на Настю глазами,
в которых она прочитала все - и любовь, и радость, и надежду, и уверенность,
что все будет очень хорошо, раз они снова вместе.

Вместо эпилога

Алексей Алексеевич Соколов прошел трудными дорогами провинциального
гусарского офицера, военного разведчика, затем генерала старой армии.
Патриотизм, честь и долг привели его под красное знамя Советов. "Нарвские
позиции, 23 февраля 1917 года" - мог бы называться очередной эпизод... Но
это уже другая тема, иной сюжет, другой этап жизни героя романа и революции.
Вероятно, вдумчивого читателя заинтересует, существовал ли реальный
человек, который послужил прообразом герою трилогии "Негромкий выстрел",
"Вместе с Россией", "Честь и долг"? Образ Соколова - собирательный. Но
многое в его жизнеописании навеяно событиями и фактами из биографий
генерал-лейтенантов Советской Армии А.А.Самойло и А.А.Игнатьева.
Далеко не все офицеры и генералы старой армии а 1917 году стали
белогвардейцами. Сотни и тысячи их после Великого Октября честно и твердо
стали на службу Советской власти, народу, революции. Об этом убедительно
свидетельствует история.
За два с лишним года иностранной интервенции и гражданской войны в
Красную Армию добровольно вступили или были призваны по декрету от июля 1918
года около пятидесяти тысяч офицеров и генералов старой армии. Около 30
тысяч из них воевали в действующих войсках и внесли свой вклад в победу над
интервентами и контрреволюционерами. Многие погибли на красной стороне
фронта, разделившего весь мир после 7 ноября 1917 года.
К концу 1920 года в РККА насчитывалось около 217 тысяч командиров. Две
трети из них были подготовлены в годы военной интервенций и гражданской
войны из числа рабочих и крестьян в советских военно-учебных заведениях.
Военные специалисты старой армии составляли 34 процента командных кадров. В
том числе кадровые офицеры насчитывали 6 процентов, а подготовленные в годы
мировой войны - 28 процентов. Велик вклад этих опытных военных специалистов
и в строительство Рабоче-Крестьянской Красной Армии в период мирной
передышки. С их участием Советское государство и Коммунистическая партия
вырастили огромный отряд командиров, прославивших нашу Родину и русскую
военную школу блестящими победами.
Это о тех офицерах и генералах старой армии, кто сознательно и
добровольно перешел на службу советской Отчизне, сказал Владимир Ильич
Ленин: "Вы слышали о ряде блестящих побед Красной Армии. В ней работают
десятки тысяч старых офицеров и полковников. Если бы мы их не взяли на
службу и не заставили служить нам, мы не могли бы создать армии". И еще:
"Они помотали нам работать и давали нам взамен свои технические познания. И
только при помощи их Красная Армия могла одержать те победы, которые она
одержала".
В унтер-офицерских чинах воевали на фронтах первой мировой войны
прославленные маршалы Советского Союза Г.К.Жуков, И.С.Конев,
К.К.Рокоссовский, С.М.Буденный. Маршалы Советского Союза М.Н.Тухачевский и
А.М.Василевский до октября 1917 года были поручиками, Ф.И.Толбухин -
штабс-капитаном, А.И.Егоров и Б.М.Шапошников вступили в Красную Армию,
будучи полковниками.
В строительстве Вооруженных Сил нашей страны, в обороне Республики
Советов участвовали на разных постах три военных министра старой России -
А.А.Поливанов, Д.С.Шуваев, А.И.Верховский, крупнейшие военные деятели -
А.А.Брусилов, М.Д.Бонч-Бруевич, К.И.Величко, В.Н.Егорьев, В.Н.Клембовский,
А.А.Маниковский, Д.П.Парский, Н.М.Потапов...
Да, некоторые из бывших членов офицерской касты царской России пришли в
Красную Армию не сразу, прошли тяжкий путь сомнений. Но, встав в ее ряды,
они храбро сражались, честно и не покладая рук работали, вели научную,
педагогическую деятельность в военных и гражданских учреждениях Страны
Советов.
Подвиг генерала Советской Армии Д.М.Карбышева, мученически погибшего в
гитлеровском концлагере Маутхаузен, но не предавшего свой народ, - особенно
ярко показал, что офицеры старой русской армии, добровольно пришедшие в
Октябре 17-го на службу революции, стали пламенными патриотами Советской
Родины.
Пытливому читателю я хотел бы подтвердить, что в этих трех книгах
описаны в основном реальные события. Подлинные факты, а также диалоги и
мысли конкретных исторических лиц даются по документам, речам, выступлениям
в периодике или их изложениям, мемуарам, работам историков и биографов.
Роман-хроника - трудный и не всегда благодарный жанр литературы. Иногда
он может показаться сухим, слишком документальным. При этом, я думаю,
драматургия истории выше и сильнее того, из чего она складывается - из судеб
отдельных людей и их драм. Вместе с тем жанр романа-хроники может нести
какие-то новые сведения, вызвать отклик читателя, мозг которого в наше время
привык ежедневно, ежечасно впитывать миллиарды бит информации.
Роман-хроника - это отнюдь не развлекательное чтение. Поэтому я
благодарю читателя за его труд - чтение этого романа.

Егор Иванов

Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Автор:
Рейтинг:
Категория: