ерсиг. Дзэн и Искусство Ухода за Мотоциклом

Читать
Отзывы

Страница - 5 из 7


Качество, которому он обучал, было не просто частью реальности -- оно
было всем целиком.
Затем он в понятиях триединства перешел к ответу на вопрос: Почему все
видят Качество по-разному? Вопрос, на который до сих пор всегда приходилось
отвечать уклончиво-благовидно. Теперь он говорил: "Качество бестелесно,
бесформенно, неописуемо. Видеть тела и формы -- значит интеллектуализировать.
Качество независимо от каких бы то ни было тел и форм. Имена, тела и формы,
которые мы придаем Качеству, только частично зависят от Качества. Также
они частично зависят от априорных образов, которые мы накапливаем в своей
памяти. Мы постоянно стремимся найти в событии Качества аналогии нашему
предыдущему опыту. Если мы этого не сделаем, то окажемся неспособны действовать.
Мы выстраиваем наш язык в терминах этих аналогий. Мы выстраиваем всю нашу
культуру в терминах этих аналогий."
Причина, по которой люди видят Качество по-разному, говорил он, в том,
что они приходят к нему с разными наборами аналогий. Он приводил примеры
из лингвистики, показывая, что для нас буквы хинди dа, dа и dhа
звучат идентично, поскольку у нас нет к ним аналогий, чтобы почувствовать
различия. Подобным же образом, большинство говорящих на хинди не может
различить dа и thе, потому что нечувствительны к этому различию.
Для индейских селян, говорил он, вовсе не необычно видеть призраков. Но
для них кошмар -- пытаться увидеть закон тяготения.
Это, говорил он, объясняет, почему целый класс первокурсников, изучающих
композицию, приходят к одинаковой оценке качества в сочинении. У них всех
-- сравнительно одинаковое прошлое и одинаковые знания. Но если ввести
группу иностранных студентов или, скажем, вывести средневековые поэмы из
диапазона классного опыта, то способность студентов оценить качество, возможно,
будет соотноситься не столь хорошо.
В некотором смысле, говорил он, именно выбор Качества студентом определяет
студента. Люди расходятся во мнениях о Качестве не потому, что Качество
различно, а потому, что различны люди в смысле их опыта. Он прикинул, что
если бы два человека обладали идентичными априорными аналогиями, то они
бы каждый раз идентично видели бы и Качество. Тем не менее, способа проверить
это не существует, поэтому приходится оставлять эту прикидку чисто спекулятивной.

В ответ своим коллегам по школе он писал:
"Любое философское объяснение Качества будет и ложным, и истинным именно
потому, что оно -- философское обобщение. Процесс философского объяснения
-- аналитический процесс, процесс разламывания чего-то на субъекты и предикаты.
То, что я имею в виду (и все остальные имеют в виду) под словом Качество,
нельзя разломать на субъекты и предикаты. Не потому, что Качество так загадочно,
но потому, что Качество так просто, прямо и непосредственно.
Простейшая интеллектуальная аналогия чистого Качества, которую могут
понять люди в нашей среде, такова: "Качество -- реакция организма
на его окружающую среду" (он взял этот пример, потому что его главные
вопрошающие, казалось, видели все в свете теории поведения "стимул-реакция").
Амеба, помещенная на поверхность воды с капелькой разбавленной серной кислоты
поблизости, будет отодвигаться от кислоты (я думаю). Если бы она могла
говорить, то, ничего не зная про серную кислоту, сказала бы: "Эта
среда имеет плохое качество". Если бы у нее была нервная система,
она действовала бы гораздо более сложным образом, чтобы преодолеть плохое
качество среды. Она искала бы аналогий, то есть образов и символов из предыдущего
опыта, чтобы определить неприятную природу своей новой окружающей среды
и таким образом "понять" ее.
В нашем высокосложном органическом состоянии мы, развитые организмы,
реагируем на свое окружение изобретением множества замечательных аналогий.
Мы изобретаем землю и небеса, деревья, камни и океаны, богов, музыку, искусства,
язык, философию, инженерию, цивилизацию и науку. Мы называем эти аналогии
оеальностью. Они и являются реальностью. Мы завораживаем наших детей
во имя истины знать, что они -- и есть реальность. Мы швыряем любого,
кто не приемлет этих аналогий, в лечебницу для умалишенных. Но именно Качество
заставляет нас изобретать аналогии. Качество -- непрекращающийся стимул,
который наша среда налагает на нас ради создания того мира, в котором мы
живем. Полностью. Каждый малюсенький кусочек.
Теперь взять то, что вынудило нас создать мир, и включить его в мир,
который мы создали, явно невозможно. Вот почему Качество нельзя определить.
Если мы все же определим его, то определим мы нечто меньшее, чем само Качество."

Я помню этот фрагмент ярче, чем любой другой, вероятно потому, что он
-- самый важный. Когда он его написал, то испытал мгновение страха и уже
было вычеркнул слова: "Полностью. Каждый малюсенький кусочек". Безумие
в них. Думаю, он видел его. Но он не мог увидеть никакой логической причины
для вычеркивания, и малодушничать было уже слишком поздно. Он проигнорировал
предупреждение и оставил все как было.
Он положил карандаш, а потом... почувствовал, как что-то подалось. Будто
что-то внутри напряглось слишком сильно и не выдержало. А потом стало уже
слишком поздно.
Он начал видеть, что сместился со своей первоначальной позиции. Он уже
говорил не о метафизической троице, но об абсолютном монизме. Качество
-- источник и сущность всего.
Целый новый поток философских ассоциаций хлынул в голову. Гегель с его
Абсолютным Разумом тоже говорил так. Абсолютный Разум тоже независим --
как от объективности, так и от субъективности.
Тем не менее, Гегель сказал, что Абсолютный Разум -- источник всего,
но потом исключил из "всего" романтический опыт. Абсолют Гегеля был полностью
классическим, полностью рациональным и полностью упорядоченным.
Качество не таково.
Федр вспомнил, что Гегеля считали мостом между философиями Запада и
Востока. Веданта индуистов, Путь даосистов и даже Будда -- вс описывалось
как абсолютный монизм, сходный с философией Гегеля. Федр в то время сомневался,
однако, являются ли мистические Некто и метафизические монизмы самообратимыми,
поскольку мистические Некто не следуют никаким правилам, а метафизические
монизмы -- следуют. Его Качество было метафизической сущностью, а не мистической.
Или мистической? В чем разница?
Он ответил себе, что разница -- в определении. Метафизические сущности
определены. Мистические Некто -- нет. Это делало Качество мистическим.
Нет. На самом деле -- и тем, и другим. Хотя он до сих пор в чисто философском
свете считал его метафизическим, всю дорогу он отказывался определять его.
Поэтому оно к тому же еще -- и мистическое. Его неопределимость освобождала
его от правил метафизики.
Потом, импульсивно, Федр подошел к книжной полке и вытащил небольшую
голубую книгу в картонном переплете. Он сам переписал и переплел ее очень
давно, когда не мог найти нигде в продаже. Ей было 2400 лет; "Дао Дэ
Цзин" Лао Цзы. Он начал читать строки, читанные уже множество раз,
но сейчас он изучал их, чтобы увидеть, сработает ли некая подстановка.
Он начал читать и интерпретировать прочитанное одновременно.
Он читал:
Качество, которое может быть определено, не есть Абсолютное Качество.
И он то же самое говорил.
Имена, которые можно дать, не есть Абсолютные имена.
Это начало неба и земли.
Названное суть мать всех вещей...
Именно.
Качество (романтическое Качество) и его проявления (классическое
Качество) -- по природе своей одно и то же. Ему даются разные имена
(субъекты и объекты), когда оно становится классически проявленным.
Романтическое качество и классическое качество вместе могут быть
названы "мистическим".
Из таинства достичь более глубокого таинства -- вот врата к секрету
всей жизни.(13)
Качество всепроникающе.
И его применение неистощимо!
Непостижимо!
Как источник всех вещей...
И всЈ же, кажется, остается хрустально прозрачным, как вода.
Я не знаю, чей это Сын .
Образ того, что было до Бога.(14)
...Постоянно, непрерывно оно, кажется, существует. Черпай из него,
и служит оно тебе с легкостью...(15)
Разглядываемое, но не увиденное... слушаемое, но не слышимое... хватаемое,
но не тронутое... эти три избегают всех наших расспросов и так сливаются
и становятся одним.
Не его восходом есть свет.
Не его заходом есть тьма
Непрекращающееся, постоянное
Не может быть определено
И вновь обращается в царство небытия
Вот почему оно зовется формой бесформенного
Образом ничто
Вот почему оно зовется ускользающим
Встречая его ты не видишь его лица
Следуя за ним ты не видишь его спины
Тот кто крепко держится за качество древнего
Способен знать первозданные начала
Которые есть неразрывность Качества(16)
Федр читал строку за строкой, стих за стихом всего этого, видел, как
они подходят, совпадают, становятся на место. Именно. Вот то, что
имелось в виду. Вот что он все время говорил, только бедно, механистично.
В этой же книге не было ничего смутного или неточного. Она была такой точной
и определенной, какой только и могла быть. Она была тем, что он говорил,
-- только на другом языке, с другими корнями и началами. Из другой долины
он видел то, что находилось в этой, теперь уже не как историю, рассказываемую
чужими, а как часть той долины, в которой жил он сам. Он видел вс.
Он разгадал код.
Он читал дальше. Строку за строкой. Страницу за страницей. Ни единого
несоответствия. То, о чем он все время твердил как о Качестве, было здесь
Дао, великой центральной генерирующей силой всех религий, восточных и западных,
прошлых и настоящих, всего знания, всего.
Когда свой мысленный взор он обратил вверх, и узрел собственный образ,
и понял, где он был и что видел, и... я не знаю, что произошло на самом
деле... но сейчас то пробуксовывание, которое Федр ощущал раньше, внутренний
раздрай его ума, внезапно набрал силу -- как камни на вершине горы. Прежде,
чем он смог остановить его, внезапно аккумулированная масса осознания начала
расти и расти, перерастая в лавину мысли, выходя из-под контроля; с каждым
добавочным возрастанием направленной вниз, всевырывающей массы, высвобождающей
стократно собственный объем, а затем той массы, выкорчевывающей себя еще
в стократном объеме, и уже это -- стократно еще; дальше и дальше, все шире
и шире; пока не осталось стоять ничего.
Ничего больше вообще.
ВсЈ не выдержало под ним.

21

-- Ты не очень храбрый, да? -- спрашивает Крис.
-- Нет, -- отвечаю я и протаскиваю кожицу кружка салями между зубов,
чтобы отделить мясо, -- но ты будешь поражен, когда узнаешь, как я ловок.

Мы уже спустились от вершины на приличное расстояние, здесь сосны гораздо
выше и перемешаны с лиственным кустарником, они как-то более закрыты, чем
на другой стороне ущелья на такой же высоте. Очевидно, в это ущелье попадает
больше дождя. Я делаю большой глоток воды из котелка, который Крис наполнил
в здешнем ручейке, а потом смотрю на него. По его лицу я вижу, что он покорился
спуску вниз, и нет необходимости спорить или читать ему лекции. Мы заканчиваем
обед половиной кулька конфет, запиваем еще одним котелком воды и укладываемся
на землю отдохнуть. Вода из горного ручья -- самая вкусная в мире.
Немного погодя Крис говорит:
-- Я теперь могу нести больше груза.
-- Ты уверен?
-- Конечно, уверен, -- отвечает он немного заносчиво.
Я с благодарностью перекладываю кое-что из тяжелого в его рюкзак, и
мы, извиваясь, влезаем в лямки сидя на земле, а потом встаем. Разница в
весе чувствуется. Он умеет быть внимательным, когда в настроении.
Отсюда это выглядит медленным спуском. На этом склоне, очевидно, лес
валили, и здесь много кустарника выше человеческого роста; поэтому приходится
идти медленнее. Приходится идти в обход.

В этом Шатокуа мне хочется уйти от интеллектуальных абстракций крайне
общего порядка и взяться за более серьезную, практическую, повседневную
информацию. Я не вполне уверен, как за нее взяться.
Одну только штуку никогда не услышишь о первопроходцах: то, что все
они без исключения -- пачкуны по своей поироде. Они рвутся вперед, видя
только свою благородную далекую цель, и никогда не замечают мерзости и
мусора, остающихся после. Кому-то другому приходится все за ними убирать
-- а это не очень-то блистательная или интересная работенка. Прежде, чем
приступить к ней, приходится немного подавлять себя. Потом же, когда вгонишь
себя в действительный депрессняк, -- не так уж и плохо.
Открывать метафизические взаимоотношения Качества и Будды на какой-нибудь
горной вершине личного опыта -- захватывающее занятие. И очень незначительное.
Если бы весь этот Шатокуа только этим и ограничивался, то меня следовало
бы уволить. Важно только значение такого открытия для всех долин этого
мира, для всех нудных и тупых занятий и монотонных лет, которые всех нас
в них ожидают.
Сильвия знала, о чем говорила в первый день, когда заметила всех тех
людей, ехавших в другую сторону. Как она их назвала? "Похоронной процессией"?
Теперь задача -- вернуться к той процессии с расширенным пониманием, не
таким, как сейчас.
Перво-наперво, следует сказать, что я не знаю, является ли утверждение
Федра о том, что Качество и есть Дао, истинным. Я не знаю ни одного способа
проверить его истинность, поскольку он просто сравнил свое понимание одной
мистической сущности с другой. Он, конечно, думал, что это -- одно и то
же, но, возможно, не вполне понимал, что такое Качество. Или же, что более
вероятно, не понимал Дао. Мудрецом он определенно не был. А в книге, которой
он столь хорошо внимал, есть много полезного и для мудрецов.
Я думаю, далее, что все его метафизическое скалолазание не сделало абсолютно
ничего для нашего понимания ни Качества, ни Дао. Ничегошеньки.
Это похоже на ошеломляющее отрицание того, что он говорил и думал, но
это не так. Наверняка с этим утверждением он и сам бы согласился, поскольку
любое описание Качества -- какое-то определение и, следовательно, не должно
достигать цели. Я полагаю, что он, может быть даже, сказал бы, что утверждения,
не достигающие цели, подобные тем, которые делал он сам, -- еще хуже,
чем полное отсутствие утверждений, поскольку их легко можно принять за
истину, и понимание качества будет задержано.
Нет, он не сделал ничего ни для Качества, ни для Дао. Выгода была только
Разуму. Он показал, как границы разума можно расширить, чтобы он включал
в себя элементы, которые не могли быть ассимилированы раньше и, следовательно,
считались иррациональными. Думаю, что ошеломляющее присутствие именно этих
иррациональных элементов, требующих ассимиляции, создает настоящее плохое
качество, хаотический, разъединенный дух двадцатого столетия. Сейчас я
хочу взяться за них как можно упорядоченнее.

Мы -- на крутом склоне, покрытом скользкой грязью, на которой очень
трудно держать равновесие. Мы хватаемся за ветки и кусты. Я делаю шаг,
потом прикидываю, куда наступить дальше, шагаю туда и снова смотрю.
Скоро кустарник настолько густеет, что я вижу: придется сквозь него
прорубаться. Я приседаю, пока Крис достает мачете из рюкзака у меня на
спине. Передает его мне, и я, рубя и срезая ветки, углубляюсь в заросли.
Медленный путь. На каждый шаг нужно срезать две-три ветки. Так может длиться
долго.

Первым шагом от мысли Федра, что "Качество есть Будда", является утверждение,
что если это суждение верно, то оно дает рациональную основу для унификации
трех сфер человеческого опыта, которые в настоящее время разъединены. Эти
три сферы -- Религия, Искусство и Наука. Если можно показать, что Качество
-- центральный термин всех трех, и что это Качество -- не разных видов,
а только одного, то следует, что три разъединенных сферы обладают основой
для взаимослияния.
Отношение Качества к сфере Искусства довольно утомительно было показано
на примере стремления Федра к пониманию Качества в Искусстве риторики.
Не считаю, что есть необходимость что-то прибавлять к этому в смысле анализа.
Искусство -- усилия высокого качества. Только это и необходимо здесь сказать.
Или, если требуется еще что-нибудь высокозвучное: Искусство -- Божество,
явленное в трудах человека. Отношения, установленные Федром, проясняют,
что два в огромной степени по-разному звучащих суждения -- на самом деле,
идентичны.
В сфере Религии рациональные отношения Качества к Божеству нуждаются
в более тщательном установлении, и я надеюсь сделать это позднее. Пока
же можно медитировать на том факте, что староанглийские корни слов "Будда"
и "Качество" -- God и gооd -- по всей видимости, идентичны.

В непосредственном будущем я хочу сконцентрировать внимание на сфере
Науки, поскольку она более всего нуждается в установлении таких отношений.
От заявления о том, что Наука и ее отпрыск -- технология -- "свободны от
ценностей", то есть "свободны от качества", следует отказаться. Именно
эта "свобода от ценностей" усиливает действие силы смерти, к которой было
обращено внимание в начале этого Шатокуа. Завтра я намереваюсь с этого
начать.

Остаток дня мы переползаем через серые стволы бурелома и выписываем
углы вниз по крутому склону.
Доходим до утеса, идем в сторону вдоль его края, ища тропу вниз, и,
в конце концов, перед нами появляется узкая щель, по которой можно спуститься.
Она продолжается каменистой лощиной, где течет крошечный ручеек. Лощину
заполняют кусты, камни, грязь и корни огромных деревьев, обмытые ручейком.
Потом издалека доносится шум гораздо большего потока.
Мы переправляемся через речку с помощью веревки, которую там же и бросаем,
а на дороге за речкой натыкаемся еще на каких-то туристов, которые подбрасывают
нас до города.
В Бозмене -- поздно и темно. Чем будить ДеВизов и проситься к ним, мы
берем номер в центральном городском отеле. Какие-то отдыхающие в фойе лыбятся
на нас. Я в своей армейской форме, с посохом, двухдневной щетиной и черным
беретом, должно быть, похож на старого кубинского революционера во время
вылазки.
В номере мы изможденно сбрасываем все на пол. Я вытряхиваю в урну камешки,
набравшиеся в башмаки во время перехода речки, потом ставлю их на холодный
подоконник, чтобы медленно просыхали. Ни слова не говоря, мы падаем в постели.

22

На следующее утро мы уезжаем из отеля освеженными, прощаемся с ДеВизами
и по открытой дороге направляемся на север. ДеВизы хотели, чтобы мы остались,
но верх одержал странный зуд двигаться дальше, на запад, и продолжать заниматься
своими мыслями. Сегодня я хочу говорить о человеке, про которого Федр никогда
не слыхал, но чьи работы я штудировал в довольно большом объеме, готовясь
к этому Шатокуа. В отличие от Федра, этот человек был международной знаменитостью
в тридцать пять, живой легендой -- в пятьдесят восемь, а Бертран Расселл
характеризовал его как "по общему мнению, самого выдающегося ученого своего
поколения". Он был астрономом, физиком, математиком и философом в одном
лице. Его звали Жюль Анри Пуанкаре.
Мне всегда казалось невероятным -- и до сих пор, наверное, кажется,
-- что Федру следовало путешествовать по той линии мысли, где до этого
никогда не ходили. Кто-то где-то до него должен был обо всем этом думать,
а Федр был настолько плохим ученым, что сдублировать общие места какой-нибудь
знаменитой философской системы, не утруждая себя проверками, вполне было
бы на него похоже.
Вот я и истратил больше года на чтение очень длинной и иногда очень
скучной истории философии в поисках идей-дублей. Захватывающий метод чтения
истории философии, тем не менее, -- и произошла штука, с которой я до сих
пор не совсем знаю, что делать. Обе философские системы, которые,
как предполагается, должны полностью противоречить друг другу, повидимому,
говорят нечто очень близкое тому, что думал Федр, -- с незначительными
вариациями. Каждый раз я думал, что нашел того, кого он дублировал, но
каждый раз из-за каких-то, казалось бы, крохотных различий он брал совершенно
другое направление. Гегель, например, на которого я ссылался раньше, отрицал
индуистские системы философии как вообще не философию. Федр же, кажется,
ассимилировал их, или был ассимилиэован ими. Ощущения противоречия
не возникало.
В конце концов, я пришел к Пуанкаре. Здесь снова наблюдалось немножко
повторения, но открылось и совершенно иное явление. Федр следует по длинной
и извилистой тропе к высочайшим абстракциям, потом, кажется, готов спуститься
вниз, как вдруг останавливается. Пуанкаре начинает с наиболее основных
научных истин, разрабатывает их до тех же самых абстракций и потом останавливается.
Оба следа прекращаются у самых окончаний друг друга! Меж ними существует
совершенная непрерывность. Когда живешь в тени безумия, появление другого
ума, говорящего и думающего так же, как и твой, -- что-то близкое к благословению
божьему. Будто Робинзон Крузо нашел следы на песке.
Пуанкаре жил с 1854 по 1912 годы и работал профессором Парижского Университета.
Своими бородой и пенсне он напоминал Анри Тулуз-Лотрека, жившего в Париже
в то же самое время и бывшего всего на десять лет моложе.
В течение жизни Пуанкаре начался удручающе глубокий кризис основ точных
наук. Многие годы научная истина была вне возможности сомнения; логика
науки была непогрешимой, а если ученые иногда и ошибались, то предполагалось,
что это -- результат их недопонимания ее правил. На все великие вопросы
уже дали ответы. Миссия науки теперь заключалась в том, чтобы просто оттачивать
эти ответы до все большей и большей точности. Правда, существовали еще
необъясненные пока явления -- радиоактивность, прохождение света сквозь
"эфир" и странные взаимоотношения магнитных и электрических сил; но и они,
если каким-либо свидетельством могли служить прошлые прецеденты, должны
были неминуемо пасть. Едва ли кто-либо догадывался, что через несколько
десятилетий больше не будет абсолютного пространства, абсолютного времени,
абсолютной материи или даже абсолютной величины; классическая физика, научная
"твердыня вечная", станет "приблизительной"; самый трезвый и самый уважаемый
из астрономов будет говорить человечеству, что если бы он достаточно долго
смотрел в достаточно мощный телескоп, то все, что он бы увидел, оказалось
бы его собственным затылком!
Основание основосокрущающей Теории Относительности пока понималось очень
немногими, из которых одним был Пуанкаре, как самый выдающийся математик
своего времени.
В своих "Основах Науки" Пуанкаре объяснял, что предпосылки кризиса основ
науки очень стары. Долго и безрезультатно добивались, говорил он, демонстрации
аксиомы, известной как пятый постулат Эвклида, и этот поиск стал началом
кризиса. Постулат Эвклида о параллельных, утверждающий, что через данную
точку нельзя провести больше одной линии, параллельной данной прямой, мы
обычно изучаем в курсе школьной геометрии. Это один из основных блоков,
на которых строится вся математика геометрии.
Все остальные аксиомы казались слишком очевидными для того, чтобы подвергать
их сомнению, а эта -- нет. И все же от нее невозможно было избавиться,
не уничтожив огромных порций математики, и никто, казалось, не мог сократить
ее до чего-то более элементарного. Какие огромные усилия потратили впустую
в этой химерической надежде, в действительности, трудно вообразить, говорил
Пуанкаре.
Наконец, в первой четверти девятнадцатого века и почти в одно и то же
время венгр и русский -- Боляи и Лобачевский -- неопровержимо установили,
что доказательство пятого постулата Эвклида невозможно. Они размышляли
так: если бы существовал способ свести постулат Эвклида к другим, более
определенным аксиомам, то станет заметным другой эффект -- полное изменение
постулата Эвклида создаст логические противоречия в геометрии. Вот они
и изменили его на противоположный.
Лобачевский в самом начале допускает, что через данную точку можно провести
две параллели к данной прямой. И, кроме этого, сохраняет все остальные
аксиомы Эвклида. Из этих гипотез он выводит серию теорем, среди которых
невозможно найти никаких противоречий, и выстраивает геометрию, безупречная
логика которой ни в чем не уступает логике эвклидовой геометрии.
Таким образом, своей неспособностью найти какие-либо противоречия он
доказывает, что пятый постулат несводим к более простым аксиомам.
Но не доказательство тревожило. Его же собственный рациональный побочный
продукт вскоре затмил и его, и все остальное в области математики. Математика,
краеугольный камень научной определенности, внезапно стала неопределенной.

Теперь у нас имелось два противоречащих вдения непоколебимой
научной истины, истинной для всех людей во все времена, безотносительно
их личных пристрастий.
Вот что послужило основой глубокого кризиса, разбившего научное самодовольство
Позолочевного Века. Откуда нам узнать, какая из этих геометрий верна?
Если не существует основания для различения их, то тогда имеется только
вся математика, допускающая логические противоречия.
Но математика, допускающая внутренние логические противоречия, -- вообще
не математика. Конечное действие неэвклидовых геометрий становится не большим,
чем бессмысленной бредятиной колдуна, вера в которую поддерживается исключительно
самой верой!
И, разумеется, раз такие двери открылись, едва ли можно было ожидать,
что число противоречащих систем непоколебимой научной истины ограничится
двумя. Появился немец по фамилии Риманн с еще одной непоколебимой системой
геометрии, которая швыряет за борт не только постулат Эвклида, но и первую
аксиому, утверждающую, что только одна прямая может быть проведена через
две точки. Снова внутреннего противоречия нет, есть только лишь несовместимость
с геометриями как Эвклида, так и Лобачевского.
В соответствии с Теорией Относительности, геометрия Риманна наилучшим
образом описывает мир, в котором мы живем.

У Три-Форкс дорога врезается в узкий каньон в скалах, покрытых беловатым
налетом, и проходит мимо пещер Льюиса и Кларка. К востоку от Бьютта мы
преодолеваем долгий и трудный подъем, пересекаем Континентальный Раздел
и спускаемся в долину. Затем минуем огромную трубу плавильного завода в
Анаконде, заворачиваем в сам городок и находим хороший ресторан со стейками
и кофе. Мы долго поднимаемся по дороге, которая ведет к озеру, окруженному
хвойными лесами, и по солнцу я определяю, что утро уже почти кончилось.

Мы проезжаем через ФиллипсбЈрг и выбираемся на заливные луга. Встречный
ветер здесь более порывистый, поэтому, чтобы немножко погасить его, я сбавляю
скорость до пятидесяти пяти. Проезжаем сквозь Мэксвилл, и к тому времени,
как добираемся до Холла, нам уже очень нужно хорошо отдохнуть.
Рядом с дорогой находим церковный двор и останавливаемся. Поднялся сильный
ветер и стало зябко, но солнце согревает, и мы кладем шлемы и расстилаем
куртки с подветренной стороны церкви. Здесь очень открыто и одиноко, но
прекрасно. Когда вдалеке есть горы или хотя бы холмы, есть пространство.
Крис утыкается лицом в куртку и пытается заснуть.
Теперь, без Сазерлендов, все по-другому -- так одиноко. Если ты меня
извинишь, я просто еще немного продолжу свое Шатокуа, пока одиночество
не пройдет.
Для того, чтобы разрешить проблему, чем является математическая истина,
говорил Пуанкаре, нам следует сначала спросить себя, какова природа геометрических
аксиом. Являются ли они синтетическими априорными суждениями, как говорил
Кант? То есть, существуют ли они как закрепленная часть человеческого сознания,
независимые от опыта и несозданные опытом? Пуанкаре считал, что нет. Они
бы тогда обложили нас с такой силой, что мы не могли бы ни вообразить противоположного
предположения, ни построить на нем теоретическую доктрину. Тогда бы не
появилось неэвклидовой геометрии.
Следует ли, значит, заключить, что аксиомы геометрии -- экспериментальные
истины? Пуанкаре и так тоже не считал. Они бы тогда подвергались непрерывному
изменению и пересмотру по мере поступления новых лабораторных данных. А
это, по всей видимости, противоречит всей природе самой геометрии.
Пуанкаре сделал вывод, что аксиомы геометрии -- условности, и
наш выбор из всех возможных условностей направляется экспериментальными
фактами, но остается свободным и ограничивается только необходимостью
избегать всяческого противоречия. Таким образом, постулаты могут оставаться
строго истинными, даже если экспериментальные законы, которые определяли
их приятие, всего лишь приближенны. Аксиомы геометрии, другими словами,
-- простые замаскированные определения.
Тогда, определив природу геометрических аксиом, он обратился к вопросу:
какая геометрия истинна -- Эвклида или Риманна?
И ответил: Вопрос лишен смысла.
С таким же успехом можно спросить: является ли метрическая система мер
истинной, а система "эвердьюпойс"(17) --
ложной? является ли картезианская система координат истинной, а полярная
-- ложной? Одна геометрия не может быть более истинной, чем другая. Она
может быть только более удобной. Геометрия не истинна, она выгодна.

Пуанкаре затем перешел к демонстрации условностной природы других понятий
науки -- вроде пространства и времени, показывая, что нет какого-то одного
способа измерения этих сущностей, более истинного, чем другой: то, что
принимается общим согласием, может быть просто-напросто удобнее.
Наши концепции пространства и времени -- тоже определения, избранные
на основе их удобства при обращении с фактами.
Такое радикальное понимание наших самых основных научных понятий, тем
не менее, еще не полно. Тайна того, что есть пространство и время, может
стать понятнее при помощи этого объяснения, но теперь бремя поддержания
порядка вселенной покоится на "фактах". Что такое факты?
Пуанкаре подошел к исследованию фактов критически. Какие факты
вы собираетесь наблюдать? -- спросил он. Их -- бесконечное множество. У
недифференцированного наблюдения фактов -- не больше шансов стать наукой,
чем у мартышки за пишущей машинкой -- сочинить "Отче Наш".
То же самое относится и к гипотезам. Какие гипотезы? -- писал
Пуанкаре. "Если явление допускает одно полное механическое толкование,
оно допустит и бесконечное множество других, которые в равной степени хорошо
будут описывать все особенности, выявленные экспериментом." Это суждение
Федр вынес в лаборатории; оно поднимало вопрос, из-за которого его выперли
из школы.
Если бы у ученого в распоряжении имелось бесконечное время, говорил
Пуанкаре, необходимо было бы только сказать ему: "Смотри и замечай хорошенько";
но поскольку нет времени видеть все, и лучше не видеть вообще, чем видеть
неверно, ему необходимо сделать выбор.
Пуанкаре разработал некоторые правила: Существует иерархия фактов.
Чем более общ факт, тем он дороже. Те, что могут послужить много раз,
лучше тех, у которых мало шансов возникнуть вновь. Биологи, например, не
знали бы, как им построить науку, если бы существовали только особи, а
видов бы не было, и если бы наследственность не делала детей похожими на
их родителей.
Какие факты могут возникать снова и снова? Простые. Как их узнать? Выбирай
те, которые кажутся простыми. Либо эта простота реальна, либо сложные
элементы неразличимы. В первом случае мы, скорее всего, встретим этот простой
факт снова -- либо в одиночестве, либо как элемент сложного факта. У второго
случая тоже есть хорошие шансы возникнуть снова, поскольку природа не конструирует
такие случаи наобум.
Где находится простой факт? Ученые искали его в двух противоположностях
-- в бесконечно большом и бесконечно малом. Биологов, например, инстинктивно
подводили к оценке клетки как тому, что интереснее целого животного, а
со времен Пуанкаре белковую молекулу считали интереснее клетки. Последствия
показали мудрость такого подхода, поскольку клетки и молекулы, принадлежащие
различным организмам, как оказалось, более сходны, нежели сами организмы.

Как тогда выбрать интересный факт -- тот, что начинается снова и снова?
Метод -- именно такой выбор фактов; следовательно, необходимо сначала создать
метод; и много их выдумали, поскольку ни один не возникает сам по себе.
Начинать следует с регулярных фактов, но после того, как правило установлено
безо всякого сомнения, факты, соответствующие ему, становятся скучными,
поскольку больше ничему новому нас не учат. Тогда важным становится исключение.
Мы ищем не подобий, но различий, выбираем наиболее выраженные различия,
поскольку они самые показательные и самые поучительные.
Сначала ищем случаи, в которых это правило имеет наибольший шанс не
сработать; заходя очень далеко в пространстве или во времени, мы можем
найти, что правила наши полностью перевернуты, и эти значительные перевороты
позволяют лучше видеть те маленькие перемены, что могут происходить ближе.
Но в меньшей степени следует нацеливаться на удостоверение сходств и различий,
нежели на узнавание подобий, скрытых под очевидными расхождениями. Сначала
кажется, что отдельные правила не согласуются, но при более пристальном
взгляде мы видим в общем, что они сходны друг с другом; различные в сущности,
они сходны по форме, порядку своих частей. Когда мы смотрим на них под
таким углом, то видим, как они увеличиваются; у них возникает тенденция
охватывать собой все. И именно это делает определенные факты ценными: они
завершают картину и показывают, что та верно изображает другие известные
картины.
Нет, заключал Пуанкаре, ученые не выбирают наобум факты, которые наблюдают.
Ученый стремится сконденсировать много опыта и много мысли в томик как
можно тоньше; вот почему маленькая книжка по физике содержит так много
прошлых опытов и в тысячу раз больше -- возможных опытов, чей результат
известен заранее.
Потом Пуанкаре дал иллюстрацию того, как обнаруживается факт. Он описал
в общем, как ученые приходят к фактам и теориям, и -- уже узко и целенаправленно
-- проник в собственный опыт с открытием математических функций, упрочивших
его раннюю славу.
Пятнадцать дней, рассказывал он, он пытался доказать, что никаких таких
функций не может быть. Каждый день усаживал себя за рабочий стол, просиживал
так час или два, пробовал огромное количество комбинаций и не достигал
никаких результатов.
Затем, однажды вечером, наперекор всегдашней привычке, он выпил черного
кофе и не смог уснуть. Идеи возникали толпами. Он чувствовал, как они сталкивались,
пока не начали замыкаться пары, образуя устойчивые комбинации.
На следующее утро ему пришлось только записать результаты. Имела место
волна кристаллизации.
Он описал, как вторая волна кристаллизации, управляемая аналогиями с
установленной уже математикой, произвела на свет то, что он позднее назвал
"Тэта-Фуксианской Серией". Он уехал из Кэна, где жил, в геологическую экспедицию.
Разнообразие путешествия заставило его забыть о математике. Он собирался
войти в автобус, и в тот момент, когда поставил ногу на ступеньку, к нему
пришла идея -- причем, ничто из его предыдущих мыслей не готовило ее, --
что трансформации, использовавшиеся им для определения Фуксианских функций,
идентичны трансформациям неэвклидовой геометрии. Он не стал проверять эту
мысль, рассказывал он, а просто продолжал автобусный разговор; но у него
возникла совершенная уверенность. Позднее, на досуге, он проверил результат.

Следующее открытие произошло, когда он гулял по обрыву над морем. Оно
пришло с теми же самыми характеристиками -- краткостью, внезапностью и
немедленной уверенностью. Другое крупное открытие случилось, когда он шел
по улице. Люди превозносили этот его процесс мышления как таинственные
труды гения, но Пуанкаре не довольствовался столь мелким объяснением. Он
пытался глубже промерть происходящее.
Математика, говорил он, -- не просто вопрос применения правил не больше
науки. Она не просто делает возможными большинство комбинаций согласно
определенным установленным законам. Комбинации, полученные таким образом,
весьма многочисленны, бесполезны и громоздки. Подлинная работа изобретателя
состоит в выборе из этих комбинаций так, чтобы исключить бесполезные или,
скорее, избежать хлопот по их выработке, а правила, которые должны направлять
выбор, исключительно тонки и нежны. Почти невозможно установить их точно;
они должны быть скорее почувствованы, чем сформулированы.
Пуанкаре затем выдвинул гипотезу: этот выбор делается тем, что он назвал
"подсознательным я", сущностью, точно соответствующей тому, что Федр называл
"доинтеллектуальным осознанием". Подсознательное я, говорил Пуанкаре, смотрит
на большое число решений проблемы, но только интересные вламываются
в сферу сознания. Математические решения избираются подсознательным я на
основе "математического прекрасного", гармонии чисел и форм, геометрической
элегантности. "Это -- подлинное эстетическое чувство, знакомое всем математикам,
-- говорил Пуанкаре, -- но непосвященные о нем настолько не осведомлены,
что часто поддаются соблазну улыбнуться." Но именно эта гармония, эта красота
и есть центр всего.
Пуанкаре совершенно ясно дал понять, что не говорит о романтической
красоте видимостей, которая трогает чувства. Он имел в виду классическую
красоту, возникающую из гармоничного порядка частей, которую может ухватить
чистый разум, которая придает структуру романтической красоте и без которой
жизнь была бы лишь смутна и мимолетна -- сном, от которого невозможно было
бы отличать сны, поскольку для такого различения не существовало бы основы.
Поиск этой особой классической красоты, ощущение гармонии космоса заставляет
нас избирать факты, наиболее подходящие для того, чтобы внести что-то
в эту гармонию. Не факты, но отношение вещей приводит к универсальной
гармонии, которая есть единственная объективная реальность.
Объективность мира, в котором мы живем, гарантирует то, что этот мир
-- общий и для нас, и для других мыслящих существ. Посредством коммуникаций
с другими людьми мы получаем от них готовые гармоничные рассуждения. Мы
знаем, что эти рассуждения не исходят от нас, и в то же время признаем
в них -- из-за их гармоничности -- работу разумных существ, таких
же, как и мы сами. И поскольку эти рассуждения кажутся соответствующими
миру наших ощущений, мы можем, наверное, сделать заключение о том, что
эти разумные существа видели те же вещи, что и мы; таким образом, мы знаем,
что нам это не приснилось. Вот эта гармония, это качество, если
хочешь, -- единственная основа для единственной реальности, которую мы
только можем знать.
Современники Пуанкаре отказывались признать, что факты преизбраны, поскольку
считали, что поступать так -- значит разрушать справедливость научного
метода. Они подразумевали, что "преизбранные факты" означают, что истина
-- это "все, что тебе угодно", и называли его идеи "конвенционализмом".
Они рьяно игнорировали истинность того, что их собственный "принцип объективности"
сам по себе не является наблюдаемым фактом -- и, следовательно, по их собственник
критериям, должен помещаться в состояние приостановленного одушевления.

Они чувствовали, что должны сделать это, поскольку если бы они этого
не сделали, то вся философская подпорка науки бы рухнула. Пуанкаре не предлагал
никаких решений этого затруднительного положения. Чтобы прийти к этому
решению, он не зашел достаточно далеко в метафизические значения того,
о чем говорил.
Он пренебрег и не сказал, что выбор фактов перед тем, как их "наблюдаешь",
-- это "то, что тебе угодно" только в дуалистической, метафизической
системе субъекта-объекта! Когда Качество вступает в картину как третья
метафизическая сущность, предварительный выбор фактов перестает быть произвольным.
Он основан не на субъективном, капризном "что тебе угодно", а на Качестве,
которое -- сама реальность. Так это затруднение исчезает.
Выглядело, будто Федр складывал собственную головоломку, но из-за недостатка
времени оставил незаконченной целую сторону.
Пуанкаре же работал над своей головоломкой. Его мнение о том,
что ученый избирает факты, гипотезы и аксиомы на основании гармонии, также
оставило незаполненным грубый, зазубренный ее край. Оставить в научном
мире впечатление, что источник всей научной реальности -- просто субъективная,
капризная гармония -- значит решать проблемы эпистемологии, оставив незавершенным
край на границе метафизики, который делает эпистемологию неприемлемой.

Но мы знаем из метафизики Федра, что та гармония, о которой говорил
Пуанкаре, -- не субъективна. Она -- источник субъектов и
объектов и существует в отношениях предшествования к ним. Она не
капризна, она -- сила, противоположная капризности; полагающий принцип
всей научной и математической мысли, уничтожающий капризность, без
которого никакая научная мысль не может развиваться. У меня на глаза навернулись
слезы узнавания именно от открытия того, что эти незавершенные края идеально
совпадают в такой гармонии, о которой говорили как Федр, так и Пуанкаре,
образуя завершенную структуру мысли, способную объединить раздельные языки
Науки и Искусства в один.

По обе стороны склоны задрались ввысь, образовав длинную узкую долину,
извивающуюся до самой Мизулы. Этот встречный ветер утомляет, я уже устал
с ним бороться. Крис постукивает меня по плечу и показывает на высокий
холм с большой нарисованной буквой М. Я киваю. Утром мы уже встретили такое
при выезде из Бозмена. На ум приходит отрывок воспоминания о том, что каждый
год абитура каждой школы лазит туда и подновляет букву.
На станции, где мы заправляемся, с нами заговаривает человек на трейлере
с двумя аппалузскими лошадьми. Большинство лошадников настроено против
мотоциклов, кажется, но этот -- нет, он задает кучу вопросов, на которые
я отвечаю. Крис все еще просит меня подняться к букве М, но я и отсюда
вижу, что дорога туда крута, сильно изрыта колеями и ухабиста. Я не хочу
валять дурака -- с нашей шоссейной машиной и тяжелым грузом. Мы немного
разминаем затекшие ноги, прогуливаемся и как-то устало выезжаем из Мизулы
в сторону прохода Лоло.
В памяти всплывает, что не так много лет назад эта дорога была полностью
покрыта грязью, петляла, поворачивала у каждой скалы и в каждой горной
складке. Теперь она заасфальтирована, а повороты широки. Весь поток движения,
очевидно, направлялся на север, в Калиспелл или в КЈр-д'Ален, поскольку
сейчас почти полностью иссяк. Мы едем на юго-запад, ветер в спину, и мы
себя хорошо чувствуем. Дорога начинает заворачиваться к проходу.
Все признаки Востока полностью исчезли -- по крайней мере, у меня в
воображении. Дождь пригоняют сюда тихоокеанские ветры, а реки и ручьи возвращают
его обратно в Тихий океан. Мы должны оказаться у океана через два-три дня.

На перевале мы видим ресторан и останавливаемся перед ним рядом со старым
ревуном-харлеем. Сзади у него -- самодельная корзина, а пробег -- тридцать
шесть тысяч. Настоящий бродяга.
Внутри набиваем животы пиццей и молоком, а закончив -- сразу уходим.
Осталось не очень много светового дня, а искать место для лагеря в потемках
трудно и неприятно.
Уже выходя, видим у мотоциклов этого бродягу со своей женой и говорим
привет. Он -- из Миссури, а спокойный взгляд его жены говорит, что у них
было хорошее путешествие.
Мужчина спрашивает:
-- Вы тоже продирались через этот ветер до Мизулы?
Я киваю:
-- Миль тридцать или сорок в час.
-- Как минимум, -- откливается он.
Мы немного разговариваем о ночлеге, и они переходят на то, что очень
холодно. Никогда и подумать не могли у себя в Миссури, что летом будет
так холодно -- даже в горах. Им пришлось покупать одежду и одеяла.
-- Сегодня ночью очень холодно быть не должно, -- говорю я. -- Мы поднялись
всего где-то на пять тысяч футов.
Крис говорит:
-- Мы остановимся на ночь где-нибудь рядом с дорогой.
-- На какой-нибудь стоянке?
-- Нет, просто съедем с дороги и все.
Они не выказывают ни малейшего желания присоединиться к нам, поэтому
после паузы я нажимаю кнопку стартера, и мы уезжаем.
На дороге тени деревьев на склонах уже длинны. Через пять или десять
миль мы видим поворот на лесосеку и углубляемся туда.
Дорога покрыта песком, поэтому я переключаюсь на первую передачу и выставляю
ноги, чтобы не упасть. Мы видим боковые дороги, уходящие в стороны от главной
лесосеки, но я остаюсь на главной просеке до тех пор, пока где-то через
милю не натыкаемся на бульдозеры. Значит, они до сих пор здесь валят лес.
Мы разворачиваемся и направляемся по одной из боковых просек. Примерно
через полмили дорогу перегораживает упавший ствол. Это хорошо. Дорогу бросили.

Я говорю Крису:
-- Приехали, -- и он слезает. Мы -- на склоне, который позволяет озирать
нетронутый лес на много миль вокруг.
Крису очень хочется исследовать это место, но я так устал, что просто
хочу отдохнуть.
-- Иди сам, -- говорю я ему.
-- Нет, пошли вместе.
-- Крис, я действительно устал. Посмотрим утром.
Я развязываю рюкзаки и расстилаю спальные мешки на земле. Крис уходит.
Я вытягиваюсь -- руки и ноги наливаются усталостью. Молчащий, прекрасный
лес...
Через некоторое время Крис возвращается и говорит, что у него понос.

-- Ох, -- говорю я и поднимаюсь. -- Тебе надо поменять белье?
-- Да, -- он выглядит сконфуженно.
-- Возьми в мешке у переднего колеса. Переоденься и достань мыло из
седельной сумки. Сходим на речку и постираем.
Его все это смущает, и он рад выполнять распоряжения.
Уклон дороги так покат, что приходится сильно топать ногами, спускаясь
к речке. Крис показывает мне камешки, которые собрал, пока я спал. Здесь
стоит густой сосновый дух леса. Становится прохладно, и солнце уже очень
низко. Тишина, усталость и закат немного угнетают меня, но я держу это
при себе.
После того, как Крис отстирал белье до полной чистоты и выжал его, мы
пускаемся в обратный путь наверх. Карабкаясь, я со внезапной подавленностью
начинаю ощущать, что шел по этой просеке всю свою жизнь.
-- Пап!
-- А?
Маленькая птичка вспархивает с дерева перед нами.
-- Чем я должен быть, когда вырасту?
Птица исчезает за дальним хребтом. Я не знаю, что сказать.
-- Честным, -- наконец отвечаю я.
-- В смысле -- кем работать?
-- Кем хочешь.
-- Почему ты сердишься, когда я спрашиваю?
-- Я не сержусь... Я просто думаю... Не знаю... Я очень устал, чтобы
думать... Не имеет значения, что ты будешь делать.
Такие дороги, как эта, становятся все меньше, меньше и совсем исчезают.

Позднее я замечаю, что он отстает.
Солнце уже за горизонтом, и на нас опускаются сумерки. Мы поодиночке
бредем обратно по просеке, а когда доходим до мотоцикла, забираемся в спальники
и без единого слова засыпаем.

23

Вот она в конце коридора -- стеклянная дверь. А за нею -- Крис, и
с одной стороны стоит его младший брат, а с другой -- его мать. Крис держится
руками за стекло. Он узнает меня и машет. Я машу в ответ и приближаюсь
к двери.
Как тихо всЈ. Будто смотришь кино с испорченным звуком.
Крис поднимает взгляд на мать и улыбается. Она тоже улыбается ему,
но я вижу, что за улыбкой прячется горе. Она очень расстроена чем-то, но
не хочет, чтобы дети это видели.
И вот теперь я вижу, что это за стеклянная дверь. Это крышка гроба
-- моего.
Не гроба -- саркофага. Я -- в огромном склепе, мертвый, а они отдают
последние почести.
Они очень добры -- пришли сюда ради этого. Могли бы и не приходить.
Я им благодарен.
Вот Крис зовет меня открыть стеклянную дверь склепа. Я вижу, что
ему хочется поговорить со мной. Наверняка хочет, чтобы я рассказал, на
что похожа смерть. Меня так и подмывает сделать это -- рассказать. Так
хорошо, что он пришел и помахал мне, что я расскажу ему, что это не так
уж и плохо. Только одиноко.
Я тянусь толкнуть дверь, но темная фигура в тени у двери знаками
приказывает мне не трогать еЈ. Один палец поднесен к губам, которых я не
вижу. Мертвым не позволено говорить .
Но они хотят, чтобы я разговаривал. Я еще нужен! Разве
он этого не видит? Должно быть, тут какая-то ошибка. Разве он не видит,
что я им нужен? Я умоляю фигуру -- я должен поговорить с ними. Еще не кончено.
Я должен сказать им. Но тот, в тени, и виду не подает, что услышал меня.
"КРИС!" -- кричу я через дверь. -- "МЫ УВИДИМСЯ!!" Темная фигура
угрожающе надвигается на меня, но я слышу голос Криса, далекий и слабый:
"Где?" Он слышал меня! А темная фигура в ярости набрасывает полог
на дверь.
Не на горе, думаю я. Горы нет. И кричу: "НА ДНЕ ОКЕАНА!!"
И вот я стою среди опустошенныx развалин города -- совсем один. Развалины
везде вокруг меня бесконечно во всех направлениях -- и я должен идти среди
них один.

24

Солнце встало.
Я сначала не совсем уверен, где я.
Мы на дороге где-то в лесу.
Плохой сон. Снова эта стеклянная дверь.
Рядом поблескивает хром мотоцикла, потом я вижу сосны, а потом соображаю,
что мы в Айдахо.
Дверь и фигура в тени рядом с нею -- просто воображение.
Мы -- на просеке, правильно... ясный день... искрящийся воздух. У-ух!..
прекрасно. Мы едем к океану.
Снова припоминаю сон и слова "Мы увидимся на дне океана" -- и спрашиваю
себя, что бы это могло значить. Но сосны и свет солнца -- сильнее любого
сна, и мое недоумение потихоньку успокаивается. Старая добрая реальность.

Я выбираюсь из спальника. Холодно, и я быстро одеваюсь. Крис спит. Я
обхожу его, перебираюсь через поваленное дерево и иду вверх по просеке.
Чтобы разогреться, перехожу на легкую трусцу и резко набираю скорость.
Хо-ро-шо, хо-ро-шо, хо-ро-шо. Слово попадает в ритм бега. Какие-то птицы
с холма в тени вылетают на солнце, и я провожал их взглядом, пока они не
скрываются из виду. Хо-ро-шо. Хо-ро-шо. Хрусткий гравий на дороге. Хо-ро-шо.
Ярко-желтый песок на солнце. Хо-ро-шо. Иногда такие дороги тянутся на много
миль.
В конце концов, я достигаю точки, где дыхания уже не хватает. Дорога
поднялась гораздо выше, и я озираю лес на многие мили вокруг.
Хорошо.
Все еще отдуваясь, я быстрым шагом возвращаюсь назад, теперь уже не
хрустя гравием так сильно и подмечая маленькие растения и кустики там,
где сосны срублены.
Снова у мотоцикла, я упаковываю вещи бережно и быстро. Я уже так хорошо
знаком с тем, как все вместе подгоняется, что делаю это, почти не задумываясь.
Наконец, остается спальный мешок Криса. Я его немного переворачиваю --
не слишком грубо -- и говорю:
-- Клевый день!
Он озирается, ничего не соображая. Выбирается из спальника и, пока я
его упаковываю, одевается, толком не зная, что делает.
-- Надевай свитер и куртку, -- велю ему я. -- Сегодня на дороге будет
прохладно.
Он одевается, усаживается в седло, и на малой скорости мы проезжаем
по лесосеке до выезда на шоссе. Перед тем, как двинуться по нему, я бросаю
последний взгляд на лесосеку. Хорошая. Милое место. Отсюда шоссе вьется
все дальше и дальше вниз.

Сегодня Шатокуа будет долгим. Я ждал его с нетерпением все это путешествие.

Вторая скорость, потом третья. На таких поворотах нельзя слишком быстро.
Солнце прекрасно освещает эти леса.
До сих пор в нашем Шатокуа висела дымка -- проблема тыловой поддержки;
я в первый день говорил о неравнодушии, а потом понял, что не могу сказать
ничего значительного о неравнодушии до тех пор, пока не понята его оборотная
сторона -- Качество. Сейчас, наверное, важно увязать неравнодушие с Качеством,
указав на то, что неравнодушие и Качество -- внутренний и внешний аспекты
одного и того же. Человек, видящий Качество и чувствующий его во время
работы над чем-то, -- это человек, которому есть до него дело. Человек,
заботящийся о том, что он видит и делает, -- это человек, обязанный иметь
какие-то характеристики Качества.
Таким образом, если проблема технологической безнадежности вызвана недостатком
заботы -- как технологистов, так и антитехнологистов; и если неравнодушие
и Качество есть внешний и внутренний аспекты одного и того же, то логически
следует, что на самом деле причиной технологической безнадежности является
отсутствие понимания Качества в технологии как технологистами, так и антитехнологистами.
Безумная погоня Федра за рациональным, аналитическим и, следовательно,
технологическим значением слова "Качество" в действительности была
погоней за ответом на всю проблему технологической безнадежности целиком.
Так мне кажется, во всяком случае.
Поэтому я поддержал это и переключился на классическо-романтический
раскол, который, полагаю, лежит в основе всей гуманистическо-технологической
проблемы. Но это тоже требует тщательного исследования значения Качества.

Однако, чтобы понять значение Качества в классических терминах, требовались
исследования в метафизике, в ее отношении к повседневной жизни. А чтобы
сделать это, требовались еще более глубокие исследования огромной области,
которая связывает и метафизику, и повседневную жизнь -- а именно, формального
мышления. Поэтому я шел от формального мышления к метафизике, а из нее
-- в Качество; а потом от Качества -- опять к метафизике и науке.
Теперь мы продвигаемся еще глубже от науки в технологию, и я все-таки
верю, что мы, наконец, попали туда, где хотели быть с самого начала.
Но сейчас у нас уже есть некоторые представления, очень сильно меняющие
все понимание вещей. Качество -- это Будда. Качество -- это научная реальность.
Качество -- это цель искусства. Остается только вработать эти концепции
в практический, приземленный контекст, а для этого нет ничего практичнее
или приземленнее того, о чем я твердил всю дорогу -- починки старого мотоцикла.

Дорога продолжает петлять по ущелью. Солнечные лоскуты раннего утра
окружают нас со всех сторон. Мотоцикл гудит себе дальше сквозь прохладный
воздух и горные сосны, и мы проезжаем небольшой знак, говорящий о том,
что через милю можно будет позавтракать.
-- Есть хочешь? -- кричу я.
-- Да! -- орет в ответ Крис.
Вскоре второй знак с надписью ХИЖИНЫ и стрелкой под ней указывает куда-то
влево. Мы сбрасываем скорость, сворачиваем и едем дальше по грунтовой дороге,
пока она не приводит нас к крашеным олифой хижинам под несколькими деревьями.
Мы ставим мотоцикл под дерево, выключаем зажигание и газ и входим в главное
здание. Деревянные полы приятно и гулко стучат под мотоциклетными башмаками.
Садимся за стол, покрытый скатертью и заказываем яйца, горячие булочки,
кленовый сироп, молоко, колбаски и апельсиновый сок. Холодный ветер вдул
в нас аппетит.
-- Я хочу написать письмо маме, -- говорит Крис.
По-моему, это хорошо. Я иду к бюро и беру канцелярские принадлежности
этого пансионата. Приношу все Крису и даю ему свою ручку. Резкий утренний
воздух добавил и ему энергии. Он кладет перед собой бумагу, хватает ручку
мертвой хваткой и на секунду сосредотачивается на чистом листе.
Потом поднимает глаза:
-- Какой сегодня день?
Я говорю. Он кивает и записывает.
Потом я смотрю, как он пишет: "Дорогая Мама".
Некоторое время он таращится на бумагу.
Потом поднимает взгляд:
-- Что написать?
Я начинаю ухмыляться. Следовало бы заставить его целый час писать
об одной стороне монеты. Я иногда думал о нем как о студенте, но не как
о студенте-риторе.
Нас прерывает появление горячих булочек, и я говорю, чтобы он отложил
письмо -- я ему потом помогу.
Когда мы заканчиваем, я закуриваю с ощущением свинцовой наполненности
от булочек, яиц и всего остального и замечаю через окно, что снаружи вся
земля -- в пятнах тени и солнечного света.
Крис снова извлекает бумагу.
-- Ну, теперь помоги мне, -- говорит он.
-- О'кей, -- отвечаю я. Объясняю ему, что его заело в самой обычной
ситуации. Обычно, говорю я, ум заедает, когда пытаешься сделать кучу дел
сразу. Нужно только не вытягивать слова насильно, от этого еще больше заедает.
Надо все разграничить и делать одно за другим, по очереди. Ты думаешь о
том, что сказать вообще, и о том, что сказать сначала, одновременно,
а это очень трудно. Поэтому раздели их. Составь список того, что хочешь
сказать -- в любом порядке. А потом уже определим, как надо.
-- Список чего, например?
-- Ну, что ты хочешь ей рассказать?
-- Про путешествие.
-- Что именно про путешествие?
Он задумывается:
-- Про гору, на которую мы взбирались.
-- Хорошо, запиши, - говорю я.
Он записывает.
Потом я вижу, как он записывает еще один пункт, потом другой, пока я
заканчиваю сигарету и кофе. Он заполняет три листа тем, что хочет рассказать.

-- Оставь на потом, -- советую я, -- мы над ним поработаем позже.
-- У меня не получится вместить все в одно письмо, -- говорит он.
Видит, как я смеюсь, и хмурится. Я говорю:
-- А ты просто выбери самое лучшее. -- И мы выходим наружу и снова садимся
на мотоцикл.
На дороге вниз по ущелью, мы теперь постоянно чувствуем, как уменьшается
высота -- по шлепанью в ушах. Теплеет, а воздух становится гуще. Прощай,
высокая страна, по которой мы более или менее путешествовали с Майлз-Сити.

Заедание. Вот о чем я хочу сегодня поговорить.
Помнишь, когда мы выезжали из Майлз-Сити, я говорил, что формальный
научный метод может быть применен к ремонту мотоцикла посредством изучения
цепочек причин и следствий и использования экспериментального метода для
определения таких цепочек. После этого была цель -- показать, что имелось
в виду под классической рациональностью.
Теперь же я хочу показать, что этот классический порядок рациональности
можно в огромной степени улучшить, расширить и сделать гораздо эффективнее
через формальное признание Качества в его действии. Однако, прежде, чем
сделать это, следует преодолеть некоторые негативные аспекты традиционного
ухода за мотоциклом, чтобы показать, где именно собака зарыта.
Первое -- это заедание, застревание ума, сопровождающее физическое застревание
того, над чем работаешь. То же, от чего страдает Крис. Заедает, например,
винт при закреплении боковой крышки. Сверяешься с инструкцией на предмет
какой-нибудь особой причины, по которой этот винт может вылезать с таким
трудом, но там написано только: "Снимите пластину боковой крышки", -- тем
чудесным сжатым техническим стилем, который никогда не сообщает того, что
хочешь знать. До этого не упустил ни одного действия -- ничего не должно
заставлять винты заедать.
Если ты опытен, то, вероятно, в этом месте воспользуешься проникающей
жидкостью и силовой отверткой. Но если неопытен, то начнешь крутить отвертку
самозамыкающимися плоскогубцами, с помощью которых раньше добивался успеха,
и на этот раз добьешься успеха только в срывании шлица винта, если будешь
крутить достаточно жестко.
Твой ум уже настроен на то, что будешь делать, когда снимешь крышку,
поэтому некоторое время занимает осознание того, что досадная маленькая
неприятность в виде срезанного шлица винта -- не просто досадная и маленькая.
Ты застрял. Остановился. Кончился. Это полностью лишило тебя возможности
починить мотоцикл.
Такая сцена нередка в науке или технологии. Самая обычная сцена. Просто
заело. В традиционном уходе за мотоциклом это -- самый худший из
всех моментов. Настолько плохо, что избегал даже думать о нем, пока оно
с тобой не случилось.
Книжка теперь не поможет. Научный разум -- тоже. Тебе не нужны никакие
научные эксперименты, чтобы узнать, что произошло.
Это очевидно. Нужна только гипотеза, как вытащить оттуда этот винт со
срезанным шлицем, а научный метод не дает ни одной. Он применим, только
когда гипотезы уже есть.
Это -- нулевой момент сознания. Застрял. Нет ответа. Заело. Капут. В
эмоциональном плане это -- самое жалкое, что может приключиться. Ты теряешь
время. Ты некомпетентен. Ты не знаешь, что делаешь. Тебе должно быть стыдно
за себя. Тебе следует отвезти машину к настоящему механику, который
знает, как такие вещи делаются.
В этом месте обычно синдром страха-злости берет верх и заставляет тебя
захотеть сбить эту крышку зубилом, молотком, если нужно. Об этом думаешь,
и чем больше -- тем более склоняешься к тому, чтобы поднять машину на высокий
мост и сбросить вниз. Просто безобразие, что такая крохотная щель в головке
винта может настолько абсолютно разгромить тебя.
Ты приперт к великому неизвестному, пустоте всей западной мысли. Нужны
какие-то идеи, какие-то гипотезы. Традиционный научный метод, к несчастью,
так до конца и не дошел до того, чтобы сказать, где именно брать побольше
этих гипотез. Традиционный научный метод всегда был в лучшем случае
совершенным предсказанием того, что все и так уже увидели. Он хорош, чтобы
смотреть, где уже побывал. Он хорош для проверки истинности того, что,
как ты думаешь, ты знаешь, но не может сказать, куда следует идти,
если только то, куда следует идти, -- не продолжение того, куда шел в прошлом.
Творчество, оригинальность, изобретательность, интуиция, воображение --
"незаедаемость", другими словами, -- полностью вне его сферы.

Мы продолжаем спускаться по ущелью, мимо складок крутых склонов, откуда
стекают широкие потоки. Замечаем, что река быстро набухает с каждым новым
ручьем. Повороты здесь мягче, а прямые отрезки -- длиннее. Я переключаюсь
на самую высокую скорость.
Потом деревья редеют и хилеют, между ними -- большие проплешины травы
и кустарника. В куртке и свитере слишком жарко, и я останавливаюсь на обочине
снять их.
Крис хочет сходить наверх по тропе, и я его отпускаю, найдя тенистое
местечко посидеть и отдохнуть самому. Сейчас у меня настроение спокойствия
и размышления.
На дорожном щите -- извещение о пожаре, который был здесь много лет
назад. Там написано, что лес восстанавливается, но достигнет своего первоначального
состояния только через много лет.
Хрустит гравий: Крис спускается. Он далеко не ходил. Прийдя, он говорит:

-- Поехали.
Мы перевязываем рюкзак, который начал немножко кособочиться, и выезжаем
на шоссе. После сидения на жаре пот быстро просыхает от ветра.

Нас заело на том винте, и единственный способ его "разъесть" -- бросить
дальнейшее изучение винта по традиционному научному методу. Он не сработает.
А нужно просто исследовать традиционный научный метод в свете этого заевшего
винта.
Мы смотрели на винт "объективно". Согласно доктрине "объективности",
которая неотделима от традиционного научного метода, то, что нам нравится
или не нравится в этом винте, не имеет ничего общего с нашим правильным
мышлением. Не следует оценивать то, что мы видим. Следует оставлять ум
чистой табличкой, которую за нас заполняет природа, а потом мыслить незаинтересованно,
вне зависимости от тех фактов, которые наблюдаем.
Но когда мы останавливаемся и думаем об этом незаинтересованно -- в
понятиях этого заевшего винта, -- то мы начинаем видеть, что вся идея незаинтересованного
наблюдения глупа. Где именно эти факты? Что мы собираемся наблюдать
незаинтересованно? Срезанный шлиц? Не поддающуюся боковую крышку? Цвет
краскопокрытия? Спидометр? Ручку для заднего седока? Как сказал бы Пуанкаре,
существует бесконечное количество фактов об этом мотоцикле, а нужные не
всегда расшаркиваются и представляются сами. По-настоящему нужные факты
не только пассивны, они чертовски неуловимы, и мы не собираемся
просто сидеть и "наблюдать" их. Мы будем забираться внутрь и искать
их, а не то придется сидеть очень долго. Вечно. Как указал Пуанкаре, должен
быть подсознательный выбор фактов для наблюдения.
Разница между хорошим механиком и плохим -- как разница между хорошим
и плохим математиками: именно эта способность отбирать хорошие факты
из плохих на основе Качества. Хороший механик просто обязан быть неравнодушным!
Это способность, о которой формальному традиционному научному методу нечего
сказать. Давно миновало время, когда надо было пристальнее смотреть на
этот качественный предварительный отбор фактов, который, казалось, так
тщательно игнорировали те, кто столько делал из этих фактов после того,
как их "пронаблюдали". Я думаю, еще обнаружат, что формальное признание
роли Качества в научном процессе вовсе не уничтожает эмпирического видения.
Оно его расширяет, укрепляет и подводит гораздо ближе к действительной
научной практике.
Наверное, основным недостатком, лежащим в основе проблемы заедания,
является настаивание традиционной рациональности на "объективности", доктрина,
утверждающая, что существует разделенная реальность субъекта и объекта.
Для того, чтобы имела место настоящая наука, они должны быть четко отделены
друг от друга. "Ты механик. Вот мотоцикл. Вы навечно отделены друг от друга.
Ты с ним делаешь это. Ты с ним делаешь то. Будут получены результаты."

Этот извечно дуалистический субъекто-объектный подход к мотоциклу не
режет нам слух, поскольку мы к нему привыкли. Но это неверно. Он всегда
был искусственной интерпретацией, навязанной реальности. Он никогда
не был самой реальностью. Когда эта дуальность полностью принимается, между
механиком и мотоциклом уничтожается определенное неразграниченное отношение,
чувство мастера к своей работе. Когда традиционная рациональность делит
мир на субъекты и объекты, она исключает Качество, а когда ты по-настоящему
застрял, именно Качество -- а вовсе не какие-то субъекты или объекты --
подсказывает, куда следует идти.
Возвращая внимание к Качеству, мы надеемся извлечь технологическую работу
из равнодушного дуализма субъекта-объекта и поместить ее обратно в самововлеченную
реальность мастера, которая проявит факты, нужные нам, когда мы застреваем.

Теперь перед моим мысленным взором встает образ огромного, длинного
железнодорожного состава, одного из тех 120-вагонных созданий, которые
постоянно пересекают прерии: с лесом и овощами -- на восток, с автомобилями
и другими промышленными товарами -- на запад. Я хочу назвать этот состав
"знанием" и подразделить его на две части: Классическое Знание и Романтическое
Знание.
В понятиях этой аналогии Классическое Знание, то знание, которому учит
Церковь Разума, -- это тепловоз и все вагоны. Все они и вс, что в них.
Если разделять состав на части, то Романтического Знания нигде не найдешь.
А если неосторожен, то легко допустить, что в составе больше ничего нет.
Не потому, что Романтического Знания не существует, или оно не имеет значения.
Просто пока определение этого железнодорожного состава статично и бесцельно.
Вот на что я пытался намекать еще в Южной Дакоте, когда говорил о целых
двух измерениях существования. Есть целых два способа смотреть на
этот состав.
Романтическое Качество в понятиях этой аналогии -- не какая-то "часть"
состава. Это -- передний край тепловоза, двухмерная поверхность, сама по
себе не имеющая значения, если не поймешь, что наш поезд -- вовсе не статичная
сущность. Поезд -- на самом деле не поезд, если не может никуда ехать.
В процессе изучения поезда и подразделения его на части мы неумышленно
остановили его, поэтому изучаем, в действительности, не поезд. Потому-то
мы и застряли.
Настоящий поезд знания -- не статичная сущность, которая может быть
остановлена и подразделена. Он постоянно куда-то движется. По рельсам,
называемым "Качество". И тепловоз наш со всеми 120 вагонами никогда не
едет туда, куда не ведут его рельсы Качества; а Романтическое Качество
-- ведущий край тепловоза -- влечет их по этим рельсам.
Романтическая реальность -- режущая кромка опыта. Именно ведущий край
поезда знания удерживает весь состав на рельсах. Традиционное знание --
лишь коллективная память о том, где этот ведущий край уже побывал. На ведущем
крае нет субъектов, нет объектов, а есть только рельсы Качества впереди,
и если не обладаешь формальным способом оценки, не обладаешь никаким способом
признания этого Качества, то весь поезд никак не будет знать, куда ему
нужно идти. У тебя нет чистого разума -- у тебя нет чистого смятения. Ведущий
край -- там, где все действие. Ведущий край содержит все бесконечные возможности
будущего. Он содержит всю историю прошлого. А в чем же еще они могут содержаться?

Прошлое не может помнить прошлого. Будущее не может вырабатывать будущего.
Режущая кромка этого мгновения прямо здесь и прямо сейчас -- всегда не
меньше общности всего, что существует.
Ценность, ведущий край реальности, больше не является ничего не значащим
отпрыском структуры. Ценность -- предшественник структуры. Это доинтеллектуальная
осознанность обеспечивает ее подъем. Наша структурированная реальность
преизбрана на основании ценности, и подлинное понимание структурированной
реальности требует понимания ценностного источника, из которого она произошла.

Рациональное понимание кем-либо мотоцикла, следовательно, модифицируется
из минуты в минуту в процессе работы над ним и по мере того, как некто
начинает видеть, что в новом и отличном от предыдущего рациональном понимании
-- больше Качества. За старые липучие идеи не цепляются -- поскольку есть
непосредственная рациональная основа для их отрицания. Реальность больше
не статична. Это не набор идей, с которыми ты должен либо бороться, либо
им подчиняться. Частично она составлена из идей, которые, как ожидается,
будут расти вместе с твоим ростом, с нашим общим ростом, за веком век.
С центральным неопределенным термином -- Качеством -- реальность по своей
сущности является не статичной, а динамичной. А когда по-настоящему понимаешь
динамичную реальность, никогда не застрянешь. Она обладает формами, а формы
способны изменяться.
Чтобы выразить это более конкретно: Если хочешь построить фабрику, или
починить мотоцикл, или направить нацию по верному пути -- и не застрять,
то классическое, структурированное, дуалистическое, субъектно-объектное
знание хотя и необходимо, но не достаточно. Должно быть еще какое-то чувство
насчет качества работы. Ощущение того, что хорошо. Вот что
влечет вперед. Это ощущение -- не просто то, с чем родился, хотя ты на
самом деле с ним родился. Это еще и то, что можно развить. Это не просто
"интуиция", не просто необъяснимое "умение" или "талант". Это прямой результат
контакта с основной реальностью, Качеством, который дуалистический
разум в прошлом был склонен скрывать.
Все это звучит настолько отдаленно и эзотерически, когда выражено вот
таким образом, что шоком становится открытие того, что перед нами -- один
из самых доморощенных, приземленных взглядов на реальность, которые только
можно иметь. Подумать только: изо всех людей в голову лезет Гарри Трумэн
с его словами по поводу программ его администрации: "Мы просто их испытаем...
а если они не сработают... ну что ж, мы испытаем что-нибудь еще." Может,
цитата неточная, но по смыслу близко.
Реальность американского правительства не статична, говорил он, а динамична.
Если нам она не нравится, достанем чего-нибудь получше. Американское правительство
не собирается застревать на каком-либо наборе идей модной доктрины.
Ключевое слово здесь -- "получше" -- Качество. Некоторые могут поспорить,
утверждая, что это форму, лежащую в основе американского правительства
в действительности заедает, что это она в действительности
не способна к переменам в ответ на Качество, но аргумент этот бьет мимо
цели. А цель такова, что и Президент, и все остальные -- от дичайших радикалов
до дичайших реакционеров -- соглашаются на том, что правительству следует
изменяться, реагируя на Качество, даже если оно этого не делает. Федрова
концепция изменения Качества как реальности, реальности настолько всемогущей,
что целые правительства должны изменяться, чтобы соответствовать ей, --
это то, во что мы всегда единодушно бессловесно верили.
А сказанное Гарри Трумэном, на самом деле ничем не отличалось от практического,
прагматического отношения любого лабораторного ученого, любого инженера
или механика, если в процессе своей повседневной работы он не думает "объективно".

Я продолжаю проповедовать гольную теорию, но она как-то выходит тем,
что все и так знают, -- фольклором. Это Качество, это чувство к работе
-- то, что известно в каждой мастерской.
Теперь давай, наконец, вернемся к тому винту.
Давай примемся за переоценку ситуации, в которой допускаем, что имеющее
место заедание, ноль сознания -- не худшая из всех возможных ситуаций,
а лучшая, в какую только можно попасть. В конце концов, именно это заедание
с таким трудом вызывают дзэн-буддисты: посредством коанов, глубокого дыхания,
неподвижного сидения и тому подобного. Ум пуст, принимаешь "пусто-гибкое"
отношение "ума начинающего". Ты -- прямо перед самым передним концом поезда
знания, на рельсах самой реальности. Для разнообразия представь, что этого
момента нужно не бояться, а наоборот -- культивировать его. Если ум у тебя
по-настоящему глубоко заело, то, может быть, это гораздо лучше, чем если
б его перегружали идеи.
Решение проблемы часто сначала кажется незначительным или нежелательным,
но состояние заедания позволяет со временем принять его истинное значение.
Оно казалось маленьким, потому что твоя предыдущая жесткая оценка, приведшая
к заеданию, сделала его таким.
Но теперь рассмотри такой факт: неважно, насколько сильно будешь держаться
за это заедание -- оно неминуемо исчезнет. Твой ум естественно и свободно
сдвинется в сторону решения. Если только ты -- не прирожденный мастер оставаться
застрявшим, то помешать этому не сможешь. Страх заедания не является необходимым,
поскольку чем дольше остаешься застрявшим, тем больше видишь Качество-реальность,
которое "расстревает" тебя каждый раз. В действительности, тебя
заедало потому, что ты бежал от заедания по вагонам своего поезда знания
в поисках решения, которое все время оставалось впереди поезда.
Заедания не следует избегать. Оно -- физический предшественник всего
настоящего понимания. Беззаветное приятие заедания -- ключ к пониманию
всего Качества, как в механической работе, так и в других предприятиях.
Именно это понимание Качества, проявленное заеданием, так часто создает
механиков-самоучек, превосходящих людей с институтским образованием, выучивших,
как справляться со всем, кроме новой ситуации.
Обычно винты так дешевы, малы и просты, что думаешь о них как о чем-то
незначительном. Но теперь, когда твое осознание Качества крепчает, ты уже
представляешь себе, что этот один, отдельный, конкретный винт ни дешев,
ни мал, ни незначителен. Вот прямо сейчас этот винт стоит ровно столько,
сколько весь мотоцикл, поскольку мотоцикл в действительности не имеет никакой
ценности, пока ты не вытащишь этот винт. Вместе с такой переоценкой винта
приходит желание расширить свое знание о нем.
С расширением знания, я полагаю, придет переоценка того, чем этот винт
на самом деле является. Если сосредоточиться на нем, подумать о нем, застрять
на нем достаточно долго, то, наверное, со временем можно увидеть, что винт
-- это во все меньшей и меньшей степени объект, типичный для своего класса,
и в большей степени -- объект, уникальный сам по себе. Потом, сосредоточившись
сильнее, начнешь видеть винт как даже не объект вообще, а как собрание
функций. Заедание постепенно убирает схемы традиционного разума.
Теперь при вынимании винта нас не интересует то, чем он является.
Чем он является, перестало быть категорией мышления и есть продолжающийся
непосредственный опыт. Это уже больше не в вагонах, это -- впереди, и способно
изменяться. Нас не интересует, что оно делает, и почему оно это
делает. Тут начинаешь задавать функциональные вопросы. С твоими вопросами
будет связано подсознательное различение Качества, идентичное раличению
Качества, которое привело Пуанкаре к Фуксианским уравнениям.
Каким окажется действительное решение -- не важно, коль скоро в нем
есть Качество. Представление о винте как о соединенных жесткости и клейкости
и о его особом спиралевидном запоре могут естественно привести к решениям
о применении силы и растворителей. Это один вид рельсов Качества. Другие
рельсы могут заставить сходить в библиотеку и посмотреть каталог механических
инструментов, в котором можно наткнуться на щипцы для извлечения винтов,
которые и сделают то, что нужно. Или позвать приятеля, который кое-что
соображает в механической работе. Или просто высверлить этот винт, или
просто выжечь его горелкой, или, может быть, в результате приложения медитативного
внимания к винту появится какой-нибудь новый способ извлечения его, о котором
никто никогда раньше не думал, и который лучше всех остальных, и который
можно запатентовать, и который через пять лет сделает тебя миллионером.
Нельзя предсказать, что может произойти на этих рельсах Качества. Все решения
просты -- после того, как к ним придешь. Но они просты, только когда знаешь,
каковы они.

Шоссе 13 следует вдоль другого рукава нашей реки, но теперь оно уходит
вверх по течению, мимо старых лесопильных городов и сонных ландшафтов.
Иногда при переходе с федерального шоссе на шоссе штата кажется, будто
отлетел назад во времени -- как сейчас, например. Милые горы, милая речка,
ухабистая, но приятная асфальтовая дорога... старые здания, старые люди
на парадных крылечках... странно, что старые, уставшие дома, заводы и мельницы,
технология стапятидесятилетней давности, всегда кажутся гораздо лучше на
вид, чем новые. Сорняки, трава и дикие цветы растут там, где потрескался
старый бетон. Аккуратные, ровные, прямоугольные очертания приобретают хаотичные
прогибы. Единые массы ничем не нарушенного цвета свежей краски видоизменяют
пеструю, изношенную мягкость. У природы -- своя неэвклидова геометрия,
как бы смягчающая преднамеренную объективность этих зданий некой случайной
спонтанностью, которую архитекторам стоит хорошенько изучить.
Вскоре мы оставляем реку и старые сонные здания в стороне и начинаем
взбираться на сухое плато, покрытое лугами. На дороге так многог бугров,
ухабов и кочек, что приходится сбросить скорость до пятидесяти. В асфальте
попадается несколько гадких выбоин, и я внимательно смотрю на дорогу.
Мы по-настоящему привыкли покрывать большие расстояния. Отрезки, которые
показались бы нам длинными в Дакотах, теперь кажутся короткими и легкими.
Быть на машине теперь естественнее, чем без нее. Мы в совершенно незнакомой
мне местности: я ее никогда раньше не видел, но все же не чувствую себя
здесь чужаком.
Наверху, в Гранджвилле, Айдахо, мы вступаем из губительной жары в кондиционированный
ресторан. Там глубоко прохладно. Пока ждем шоколадного напитка, я замечаю
студента у стойки: он обменивается взглядами с девушкой, сидящей рядом.
Она великолепна, и я не единственны это замечаю. Девушка за стойкой, обслуживающая
их, тоже наблюдает -- со злостью, которую, она думает, больше никто не
видит. Какой-то треугольник. Мы продолжаем невидимо проходить сквозь маленькие
мгновения жизни других людей.
Снова -- в жару, и неподалеку от Гранджвилля мы видим, что сухое плато,
которое почти походило на прерию, когда мы на него выехали, внезапно обламывается
в огромный каньон. Я вижу, что наша дорога будет вести все дальше и дальше
вниз через сотни булавочно-острых поворотов в разломанную и раздробленную
каменную пустыню, хлопаю Криса по коленке и показываю это ему, пока мы
проезжаем поворот, откуда все видно. Слышу, как он вопит:
-- Ух ты!
На кромке я переключаюсь на третью, а потом закрываю дроссель. Двигатель
ноет, немного давая обратное зажигание -- и мы опускаемся вниз.
К тому времени, как наш мотоцикл достигает дна чего бы там ни было,
позади остается высота в тысячи футов. Я оглядываюсь и через плечо вижу
муравьеподобные машины далеко вверху. Теперь только вперед по этой сковородке
-- куда бы ни привела нас дорога.

25

Сегодня утром обсуждалось решение проблемы заедания, классической плохости,
вызванной традиционным разумом. Теперь пора перейти к ее романтической
параллели, к безобразию технологии, которое произвел традиционный разум.

Извиваясь, дорога перекатилась через нагие холмы в маленькую узкую полоску
зелени, окружающую городок Уайт-Брд, а потом подошла к большой, быстрой
реке Салмон, текущей меж высоких стен каньона. Жара здесь зверская, а яркость
белых скал слепит глаза. Мы петляем все дальше и дальше по дну узкого ущелья,
нервничая из-за быстрого движения, подавленные невыносимой жарой.

Безобразие, от которого бежали Сазерленды, не свойственно технологии.
Им это только так казалось, потому что очень трудно выделить, что именно
в технологии столь безобразно. Но технология -- просто делание вещей, а
делание вещей не может по своей собственной природе быть безобразным, иначе
не будет возможности прекрасного в искусстве, которое тоже включает в себя
делание вещей. На самом деле, корень слова "технология" -- техне
-- первоначально означал "искусство". Древние греки мысленно никогда не
отделяли искусство от ручной работы, и так и не выработали для них отдельных
слов.
Безобразие также внутренне не присуще материалам современной технологии,
-- а такое заявление можно иногда услышать. Массово производимые пластики
и синтетики не плохи сами по себе. Они просто приобретают плохие ассоциации.
Человек, который бльшую часть своей жизни прожил в каменных стенах тюрьмы,
скорее всего, будет считать камень внутренне безобразным материалом, --
даже несмотря на то, что он -- основной материал скульптуры; а человек,
который жил в тюрьме безобразной пластиковой технологии, начавшейся с его
детских игрушек и продолжающейся всю жизнь вместе с мусорными потребительскими
товарами, скорее всего, увидит внутренне безобразным этот материал. Но
подлинного безобразия современной технологии не обнаружено ни в материале,
ни в форме, ни в действии, ни в продукте. Есть просто объекты, в которых,
видимо, существует низкое Качество. Это впечатление создает наша привычка
придавать Качество субъектам или объектам.
Подлинное безобразие -- не результат каких-либо объектов технологии.
И, если следовать метафизике Федра, не является оно и результатом каких-либо
субъектов технологии -- людей, которые ее производят или используют. Качество
-- или его отсутствие -- не пребывает ни в субъекте, ни в объекте. Подлинное
безобразие лежит в отношениях между людьми, которые производят технологию,
и вещами, которые они производят, -- в отношениях, которые завершаются
сходными отношениями между людьми, использующими технологию, и вещами,
которые они используют.
Федр чувствовал, что в момент восприятия чистого Качества -- или даже
не восприятия, а просто в момент чистого Качества -- не существует субъекта
и не существует объекта. Есть только ощущение Качества, которое позднее
производит осознание субъектов и объектов. В момент чистого Качества субъект
и объект идентичны. Это -- истина Упанишад tat tvam asi, но она
отражена и в современном уличном жаргоне. "Тащиться", "врубаться", "оттягиваться"
-- все это слэнговые отражения такого тождества. Именно это тождество --
основа мастерства во всех технических искусствах. И этого тождества как
раз не хватает современной, дуалистически задуманной технологии. Создатель
ее не чувствует никакого особенного тождества с ней. Пользователь ее не
чувствует никакого особенного тождества с ней. Следовательно, по определению
Федра, она не обладает Качеством.
Та стена в Корее, которую видел Федр, была актом технологии. Она была
прекрасна -- но не из-за какого-то искусного интеллектуального проектирования,
или какого-то научного наблюдевия за работами, или каких-то дополнительных
затрат на то, чтобы "стилизовать" ее. Она была прекрасна, потому что люди,
работавшие над ней, обладали тем способом смотреть на вещи, который лишал
их смущения и каких бы то ни было оглядок. Они не отделяли себя от работы
таким образом, чтобы сделать эту работу неправильно. Вот в чем центр всего
решения.
Способ разрешить конфликт между человеческими ценностями и технологическими
нуждами -- не в убегании от технологии. Это невозможно. Способ разрешения
конфликта -- в ломке барьеров дуалистической мысли, предотвращающей подлинное
понимание того, что такое технология: не эксплуатация природы, а сплав
природы и человеческого духа в новый вид создания, превосходящего их обоих.
Когда такое превосходство имеет место в событиях вроде первого полета аэроплана
через океан или первого шага по луне, тогда имеет место некое публичное
признание этой превосходящей природы технологии. Но это превосходство также
должно иметь место на индивидуальном уровне, на личное основе, в чьей-то
собственной жизни -- и менее драматично.

Сейчас стены каньона совершенно вертикальны. Во многих местах дорогу
приходилось выгрызать из них. Здесь нет других путей. Только туда, куда
течет река. Может быть, это всего-навсего мое воображение, но река кажется
немного уже, чем час назад.

Такое личное превосхождение конфликта технологией, конечно, не обязательно
должно вовлекать мотоциклы. Оно может быть на уровне простого натачивания
кухонного ножа, зашивания платья или починки сломанного стула. В основе
лежат те же самые проблемы. В каждом случае есть прекрасный способ сделать
это и безобразный способ, и для того, чтобы прийти к высококачественному,
прекрасному способу, нужны и способность видеть то, что "выглядит хорошо",
и способность понимать методы, лежащие в основе этого прихода к "хорошему".
И классическое, и романтическое понимание Качества должны сочетаться.
Природа нашей культуры такова, что если пришлось бы искать объяснений,
как сделать любую из этих работ, то инструкция всегда будет выдавать только
одно понимание Качества -- классическое. Она подскажет, как держать лезвие
при заточке ножа, или пользоваться швейной машинкой, или смешивать и намазывать
клей -- с допущением, что раз эти лежащие в основе методы применились,
"хорошее" естественным образом воспоследует. Способность непосредственно
видеть то, что "выглядит хорошо", будет проигнорирована.
Результат довольно типичен для современной технологии: всеобщая тупость
внешнего вида, настолько угнетающая, что ее сверху приходится прикрывать
лоском "стиля", чтобы она стала приемлемой. А это для любого, чувствительного
к романтическому Качеству, еще больше все усугубляет. Теперь это не просто
угнетающе тупо, это еще и липа. Сложи все вместе, и получишь достаточно
точное описание основ современной Американской Технологии: стилизованные
автомобили, стилизованные подвесные моторы, стилизованные пишущие машинки,
стилизованная одежда. Стилизованные холодильники заполнены стилизованной
едой в стилизованных кухнях стилизованных домов. Пластиковые стилизованные
игрушки для стилизованных детей, которые на Рождества и дни рождения стилизуются
под своих стильных родителей. Сам должен быть до ужаса стильным, чтобы
от всего этого периодически не тошнило. Достает именно стиль: технологическое
безобразие, политое сиропом липового романтизма в попытке произвести на
свет и прекрасное, и выгоду, которые тщатся сделать люди, хотя и стильные,
но не знающие, откуда начать, поскольку никто никогда не говорил им, что
в этом мире существует такая штука, как Качество, и что оно -- реально,
а не стиль. Качество не положишь сверху на субъекты и объекты, как мишуру
на новогоднюю елку. Подлинное Качество должно быть источником субъектов
и объектов, шишкой, из которой эта елка должна вырасти.
Чтобы прийти к такому Качеству, нужна процедура, несколько отличная
от инструкций "Шаг 1, Шаг 2, Шаг З", сопровождающих дуалистическую технологию;
вот в это я и пытаюсь сейчас углубиться.

Множество поворотов каньона спустя, мы останавливаемся передохнуть в
чахлой рощице между скал. Трава вокруг деревьев выгорела и побурела, разбросан
мусор туристов.
Я валюсь в тень и через некоторое время, прищурившись, смотрю на небо;
я ни разу не взглянул на него по-настоящему с тех пор, как мы въехали в
этот каньон. Оно там, над отвесными стенами -- прохладное, темно-синее
и далекое.
Крис даже не идет смотреть реку -- обычно он это делает. Как и я, он
устал и хочет только посидеть под редкой тенью этих деревьев.
Немного спустя, он говорит, что между нами и речкой -- старая железная
колонка -- похоже, во всяком случае. Он показывает, и я вижу, что он имеет
в виду. Он подходит к ней и качает воду себе на руку, а потом плескает
в лицо. Я иду и качаю ему, чтобы он умылся обеими руками, а затем делаю
то же самое. Холодная вода освежает руки и лицо. Закончив, мы снова идем
к мотоциклу, садимся и выезжаем обратно на дорогу.

Вот это решение. Пока во всем Шатокуа проблема технологического безобразия
целиком рассматривалась отрицательно. Говорилось, что романтические отношения
к Качеству -- вроде тех, что у Сазерлендов -- сами по себе безнадежны.
Нельзя жить на одних оттяжных эмоциях. Нужно работать еще и с формой, лежащей
в основе вселенной, с законами природы, которые, будучи поняты, могут облегчить
работу, сократить болезни, а голод почти совсем уничтожить. С другой стороны,
технология, основанная на чистом дуалистическом разуме, также забракована,
поскольку добивается этих материальных преимуществ, превращая мир в стилизованную
помойку. Теперь пора прекратить все забраковывать и получить какие-то ответы.

Ответ -- утверждение Федра, что классическое понимание не следует прикрывать
сверху романтической приятностью; классическое и романтическое понимания
нужно объединить на уровне основ. В прошлом наша общая вселенная разума
находилась в процессе побега, отрицания романтического, иррационального
мира доисторического человека. С досократовских времен существовала необходимость
отрицать страсти, эмоции, чтобы освободить рациональный ум на понимание
порядка природы, еще пока неизвестного. Теперь пришло время углубить понимание
порядка природы, реассимилировав те страсти, которых сначала бежали. Страсти,
эмоции, царство аффектов человеческого сознания -- тоже часть порядка природы.
Центральная часть.
В настоящее время мы похоронены иррациональным расширением слепого собирания
данных в науках, поскольку ни для одного понимания научного творчества
не существует рационального формата. Также мы похоронены под огромным слоем
стильности в искусствах -- в изящном искусстве -- потому, что в форму,
лежащую в основе, мало что ассимилируется или внедряется. У нас есть художники,
не обладающие научным знанием, и ученые, не обладающие художественным знанием,
а также те и другие, вообще не обладающие никаким духовным чувством притяжения,
и результат этого не просто плох, он ужасающ. Время для подлинного нового
объединения искусства и технологии уже давно должно было наступить.
У ДеВизов я начал говорить о спокойствии духа в связи с технической
работой, но был высмеян, поскольку извлек его вне контекста, в котором
оно мне первоначально явилось. Теперь, думаю, есть тот самый контекст,
чтобы вернуться к спокойствию духа и посмотреть, о чем я говорил.
Спокойствие духа -- вовсе не наносное в технической работе. Оно -- вс
вместе. Производит его хорошая работа, а уничтожает -- плохая. Спецификации,
измерительные инструменты, контроль качества, окончательная проверка --
все это средства для достижения конечной цели: удовлетворения спокойствия
духа тех, кто несет ответственность за работу. В действительности в конце
имеет значение только их спокойствие духа -- и больше ничего. Причина --
в том, что спокойствие духа -- необходимое условие, предшествующее восприятию
Качества за пределами и романтического, и классического Качества -- того
Качества, которое объединяет их оба, и которое должно сопутствовать работе
при ее выполнении. Способ видеть то, что выглядит хорошо, понимать причины,
почему оно выглядит хорошо, и быть заодно с этой хорошестью при
выполнении работы -- значит воспитывать внутреннее спокойствие, умиротворение
духа с тем, чтобы могла сиять эта хорошесть.
Я сказал: "внутреннее спокойствие духа". Оно не имеет прямого
отношения к внешним обстоятельствам. Оно может прийти к монаху в медитации,
к солдату в тяжелом бою или к слесарю, срезающему последнюю десятитысячную
дюйма. Оно уничтожает любое смятение и оглядки назад и влечет за собой
полное отождествление с обстоятельствами, и в этом отождествлении уровни
следуют за уровнями так же, как и в этом спокойствии -- столь же глубоком
и трудном в постижении, как и более знакомые уровни деятельности. Горы
достижений -- это Качество, открытое только в одном направлении; они относительно
бессмысленны и часто недоступны, если их не брать вместе с океанскими впадинами
само-осознания -- так отличающегося от самосознания, -- которое суть результат
внутреннего спокойствия духа.
Это внутреннее спокойствие духа приходит на трех уровнях понимания.
Физическое спокойствие кажется самым легким в достижении, хотя и оно обладает
многими и многими уровнями, что удостоверяет способность индусских мистиков
жить погребенными заживо многие годы. Умственное спокойствие, при котором
совсем нет случайных мыслей, кажется более трудным, но тоже достижимо.
Спокойствие же ценностей, при котором нет случайных желаний, а есть лишь
простое выполнение жизненных актов без желания, кажется самым трудным.

Я иногда думал, что эта внутренняя умиротворенность, это спокойствие
духа сходно, если не идентично, с тем успокоением, которого иногда добиваешься,
идя на рыбалку, которое и способствует популярности этого занятия. Просто
сидеть, опустив леску в воду, не двигаясь, ни о чем по-настоящему не думая
и ни о чем по-настоящему не заботясь, -- это, повидимому, снимает все внутренние
напряжения и фрустрации, которые не давали тебе до этого решить свои проблемы
и несли в твои мысли и действия безобразия и неуклюжесть.
Конечно, не стоит идти на рыбалку, чтобы починить мотоцикл. Выпить чашку
кофе, прогуляться вокруг дома, а иногда просто отложить работу ради пяти
минут тишины -- этого достаточно. Лишь только сделаешь это, как сам почти
почувствуешь, что дорастаешь до этого внутреннего спокойствия духа, которое
все открывает. К этому внутреннему спокойствию и к Качеству, которое оно
проявляет, спиной поворачивается плохой уход. То, что обращает к нему,
-- хорошо. Формы обращения и отвращения бесконечны, но цель всегда одна.

Думаю, когда эта концепция спокойствия духа вводится и делается центральной
в акте технической работы, на основном уровне внутри практического рабочего
контекста может иметь место сплавление классического и романтического Качества.
Я говорил, что это сплавление можно действительно увидеть у опытных
механиков и слесарей определенного типа и в их работе. Говорить, что они
-- не художники, -- значит неверно понимать природу искусства. Они обладают
терпением, заботливостью и внимательностью к тому, что делают; однако,
больше того -- есть еще какое-то внутреннее спокойствие духа, не выдуманное,
но происходящее из определенной гармонии с работой, в которой нет руководителя
и нет руководимого. Материал и мысли мастера изменяются вместе в процессе
гладких, ровных перемен, пока его разум не успокоится -- в то самое мгновение,
когда материал готов.
У всех нас были мгновения, когда мы делали именно то, что действительно
хотели делать. Просто мы, к несчастью, как-то попали в отъединение таких
мгновений от работы. Механик, о котором я говорю, такого разъединения не
делает. О нем говорят, что он "заинтересован" в том, что делает, что он
"увлечен" работой. А получается такая увлеченность потому, что на режущем
краю сознания отсутствует какое бы то ни было ощущение разъединенности
субъекта и объекта. "Быть вместе", "быть естественным", "держаться" --
есть куча речевых выражений того, что я имею в виду под отсутствием дуальности
субъекта-объекта, поскольку то, что я имею в виду, так хорошо понято в
фольклоре, в здравом смысле, в повседневном понимании в мастерской. Но
в языке науки слова, выражающие это отсутствие дуальности субъекта-объекта,
редки потому, что научные умы запекли сами себя от сознавания такого рода
понимания в допущение нормального дуалистического научного взгляда.
Дзэн-буддисты говорят о "просто сидении", практике медитации, при которой
идея дуальности себя и объекта не господствует в сознании человека. То,
о чем я говорю здесь, в уходе за мотоциклом, -- "просто починка", где идея
дуальности себя и объекта не доминирует в сознании. Когда не довлеют чувства
отъединености от того, над чем работаешь, можно сказать, что ты "неравнодушен"
к тому, что делаешь. Вот что такое неравнодушие: ощущение тождества с тем,
что делаешь. Когда есть такое ощущение, то видно и обратную сторону неравнодушия
-- само Качество.
Итак, работая с мотоциклом, как и при выполнении любых других задач,
нужно воспитывать, культивироватъ спокойствие духа, которое не отделяет
человеческое "я" от человеческого окружения. Когда это делается успешно,
то все остальное следует естественно. Спокойствие духа производит правильные
ценности, правильные ценности производят правильные мысли. Правильные мысли
производят правильные действия, а правильные действия -- работу, которая
будет материальным отражением спокойствия в центре всего этого, чтобы и
другие могли видеть. Вот что связано с той стеной в Корее. Она была материальным
отражением духовной реальности.
Думаю, если мы собираемся переделать мир, сделать его более пригодным
для жизни, то делать это надо не разговорами об отношениях политического
характера, которые неизбежно дуалистичны, полны субъектов, объектов и отношений
между ними; и не программами, полными тем, что нужно делать другим людям.
Я думаю, такой подход начинает с конца и предполагает, что конец -- и есть
начало. Программы политического характера -- важные конечные продукты
социального качества, которые могут стать эффективными, толъко если правильна
структура, лежащая в основе общественных ценностей. Общественные ценности
верны, только если верны индивидуальные ценности. Улучшать мир нужно сначала
в собственном сердце, голове и руках, а уже потом работать оттуда наружу.
Другне могут говорить о том, как устроить судьбу человечества. Я же просто
хочу говорить о том, как починить мотоцикл. И, наверное, то, что я имею
сказать, обладает более вечной ценностью.

Появляется городок под названием Риггинс, где мы видим множество мотелей,
а за ним дорога ответвляется от каньона и идет вдоль меньшей реки. Кажется,
она ведет наверх, в лес.
Так и есть, и вскоре нас начинают накрывать тенью высокие, прохладные
сосны. Появляется вывеска дома отдыха. Мы забираемся все выше и выше в
неожиданно приятные, прохладные зеленые луга, окруженные ельниками. В городке
с названием Нью-Мидоуз снова заправляемся и покупаем две банки масла, по-прежнему
удивляясь перемене.
Но на выезде из Нью-Мидоуз я замечаю, что солнце уже низко, и конец
дня начинает угнетать. В другое время дня эти горные луга освежили бы меня
больше, но мы слишком далеко забрались. Проезжаем Тамарак, и дорога снова
спускается от зеленых лугов на сухие песчаники.

Полагаю, что это все, что я сегодня хочу сказать в Шатокуа. Долгая беседа
была и, наверное, самая важная. Завтра мне хочется поговорить о вещах,
которые, наверное, обращают человека к Качеству и отвращают от Качества,
о некоторых ловушках и проблемах, которые при этом возникают.

Странные ощущения от оранжевого солнечного света на этой песчаной сухой
земле так далеко от дома. Интересно, чувствует ли это Крис. Просто какая-то
необъяснимая печаль, приходящая в конце каждого дня, когда новый день ушел
навсегда, и впереди ничего больше нет, кроме нарастающей темноты.
Оранжевый свет становится тусклой бронзой и показывает то же, что и
весь день -- но теперь уже, кажется, без особого энтузиазма. На тех сухих
холмах, в тех маленьких домиках вдалеке -- люди, которые провели здесь
весь день, занимаясь дневной работой, и теперь не находят ничего необычного
в этом странном темнеющем пейзаже, в отличие от нас. Наткнись мы на них
сегодня пораньше, им, наверное, было бы любопытно, кто мы и зачем здесь.
Но сейчас, вечером, им просто плевать на наше присутствие. Рабочий день
окончен. Время для ужина, семьи, расслабления и обращения внутрь -- дома.
Мы проезжаем незамеченными по этому пустому шоссе через эту странную местность,
которую я никогда раньше не видел, и меня начинает одолевать тяжелое чувство
отъединенности и одиночества; настроение опускается вместе с солнцем.
Мы останавливаемся на заброшенном школьном дворе, и там, под огромным
тополем, я меняю в мотоцикле масло. Крис раздражен и спрашивает, почему
мы стоим так долго, возможно, и не зная, что раздражает его именно время
дня. Но я даю ему посмотреть карту, пока меняю масло, а когда заканчиваю,
мы изучаем карту вместе и решаем поужинать в ближайшем хорошем ресторане,
который найдем, и остановиться на ближайшей хорошей стоянке. Это его приободряет.

В городке с названием Кембридж мы ужинаем, а когда заканчиваем, снаружи
уже темно. Мы едем по второразрядной дороге в сторону Орегона вслед за
лучом фары -- к маленькому знаку, гласящему "ЛАГЕРЬ БРАУНЛИ", который появляется
в горной лощине. В темноте трудно сказать, где мы находимся. Мы едем по
грунтовке под деревьями, мимо кустов к столам под навесом. Здесь, кажется,
никого нет. Я заглушаю мотор и, пока распаковываемся, слышу ручеек неподалеку.
Кроме этого звука и щебета какой-то пичужки ничего больше не слышно.
-- Мне здесь нравится, -- говорит Крис.
-- Очень спокойно, -- отвечаю я.
-- Куда мы завтра поедем?
-- В Орегон. -- Даю ему фонарик посветить, пока я разбираю вещи.
-- А я там уже был?
-- Может быть. Не уверен.
Я расстилаю спальники и кладу мешок Криса на стол. Новизна этого ночлега
нравится Крису. Сегодня хлопот со сном не будет. Вскоре я уже слышу глубокое
дыхание: он заснул.

Хотел бы я знать, что сказать ему. Или что спросить. Временами он кажется
так близко, и все же эта близость не имеет ничего общего с тем, что спрашивается
или говорится. В другое же время он очень далеко и как бы наблюдает за
мной из какой-то командной точки, которой мне не видно. Иногда же он просто
ребячлив, и никакой связи нет вообще.
Временами, когда я думал об этом, мне приходило в голову, что идея о
доступности ума одного человека уму другого -- просто разговорная иллюзия,
фигура речи, допущение, заставляющее какой-либо обмен между, в сущности,
чужими людьми казаться правдоподобным; и что на самом деле отношения одного
человека с другим, в конечном итоге, непознаваемы. Попытки постижения того,
что существует в мозгу другого человека, искажают то, что видно. Наверное,
я ищу какой-то ситуации, в которой все, что ни появлялось бы, появлялось
бы неискаженным. Того, как он задает все эти свои вопросы, я не знаю.

26

Я просыпаюсь от холода. Выглядываю из спальника и вижу, что небо --
темно-серого цвета. Засовываю голову обратно и снова закрываю глаза.
Уже позднее я вижу, как серое небо светлеет; по-прежнему холодно. Видно
пар от дыхания. Тревожная мысль, что небо серо от дождевых туч, беспокоит
меня, но после тщательного обзора я вижу, что это просто такая серая заря.
Кажется, ехать еще слишком рано и холодно, поэтому из мешка я не выползаю.
Но сна нет.
Сквозь спицы мотоциклетного колеса я вижу спальник Криса на столе, весь
перекрученный вокруг него. Крис не шевелится.
Мотоцикл тихо возвышается надо мною, готовый к старту, словно ожидал
его всю ночь, как какой-то молчаливый хранитель.
Серебристо-серый, хромированный и черный -- и пыльный. Грязь из Айдахо,
Монтаны, Дакот, Миннесоты. Снизу, с земли, он смотрится очень впечатляюще.
Никаких финтифлюшек. Все имеет свое предназначение.
Не думаю, что когда-нибудь продам его. Просто незачем. Это не автомобиль
с кузовом, который ржавеет за несколько лет. Регулируй мотоцикл, разбирай
его, и он будет жить столько же, сколько и ты. Может, даже дольше. Качество.
До сих пор оно тащило нас без хлопот.

Лучи солнца лишь слегка дотрагиваются до верхушки утеса над нашей лощиной.
Над ручьем появляется локон тумана. Значит, разогреется.
Я выбираюсь из спальника, надеваю башмаки, запаковываю все, что можно
запаковать, не беспокоя Криса, а потом подхожу к столу и встряхиваю его.

Он не реагирует. Я озираюсь по сторонам: работы никакой не осталось,
надо будить. Я все еще сомневаюсь, но утренний воздух очень свеж, а я слегка
рассержен и нервничаю, поэтому и ору:
-- ПОДЪЕМ! -- И он внезапно подскакивает с широко открытыми глазами.

Я стараюсь, как могу, и продолжаю побудку первым четверостишием из "Рубайята
Омара Хайяма". Утес над нами похож на какой-нибудь утес в пустыне Персии.
Но Крис не соображает, что это я такое несу. Он смотрит на верхушку утеса,
а потом лишь сидит и щурится на меня. Чтобы воспринимать плохую декламацию
с утра, нужно определенное настроение. А в особенности -- декламацию таких
стихов.
Вскоре мы снова едем по дороге, которая извивается и петляет. Мы устремляемся
вниз, в огромный каньон с высокими белыми утесами по сторонам. Ветер просто
замораживает на ходу. Дорога выводит на солнечный свет, который, кажется,
прогревает меня и сквозь куртку, и сквозь свитер, но скоро мы опять въезжаем
в тень стены каньона, где ветер начинает подмораживать снова. Этот сухой
пустынный воздух не держит тепла. Губы, обдуваемые ветром, сохнут и трескаются.

Несколько дальше мы переезжаем через дамбу и выскакиваем из каньона
на какую-то высокогорную полупустыню. Это уже Орегон. Дорога вьется по
местности, напоминающей северный Раджастан в Индии, где не вполне пустыня
(много ананасов, можжевельника и травы), но и не возделываемые земли тоже
-- кроме тех мест, где в лощинах или долинах есть небольшой избыток влаги.

Эти безумные четверостишия "Рубайята" продолжают вертеться в голове.

...есть что-то в травки узкой полосе,

Что отделяло бы пустыню и посев.
Есть страны, где слов "Раб" и "Господин" не знают:
Мне жаль Султана, что б на трон там сел...

Перед глазами встают руины древнего дворца Моголов у начала пустыни,
где краем глаза он увидал куст дикой розы...
...А первый месяц лета, что так розов... Как там дальше? Но знаю.
Мне оно даже не нравится. Я заметил, что с тех пор, как началось
это путешествие -- а в особенности с Бозмена -- фрагменты эти кажутся все
меньше и меньше частью его памяти и все больше и больше -- моей. Я не уверен,
что все это значит... Думаю... Нет, не знаю.
Думаю, у этого типа пустыни есть какое-то название, но не могу вспомнить
его. На дороге нет никого, кроме нас.
Крис орет, что у него снова понос. Мы едем дальше, пока я не замечаю
внизу речку, и мы съезжаем с дороги и останавливаемся. На его лице снова
смущение, но я говорю, что нам некуда спешить, вытаскиваю смену белья,
рулончик туалетной бумаги и кусок мыла и говорю, чтобы он тщательно вымыл
руки, когда закончит.
Сажусь на омархайямовский камень, созерцаю эту пустыню и чувствую себя
неплохо.
...А первый месяц лета, что так розов... о!.. вот, возвращается...

День новый сотни роз дарить нам рад?
Но где ж тогда дней прошлых розы спят?
А первый месяц лета, что так розов,
Из жизни заберет Ямшид и Кайкобад.

Назад Вперед
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Автор:
Рейтинг:
Категория: