Нагие и мертвые

Читать
Отзывы

5

Страница - 2 из 8


РОБЕРТ ХИРН

Протухшее чрево

Верзила с копной черных волос и крупным неподвижным лицом.
Его невозмутимые карие глаза холодно поблескивали над слегка
крючковатым, коротким и тупым носом. Большой рот с тонкими губами был
маловыразительным и образовывал своеобразный уступ над плотной массой
подбородка. Говорил он довольно неожиданным для такого рослого человека
тонким пронзительным голосом с заметной высокомерной окраской. Ему нравились
очень немногие люди - большинство с беспокойством ощущало это после первых
минут разговора.
Центр всей жизни - город, резко бьющий по чувствам.
Со всех сторон к нему ведут тысячи дорог. Горы переходят в холмы,
сглаживаются в равнины, простирающиеся величественно, покрытые мягкими
складками и морщинами. Никто еще по-настоящему не охватил все это своим
взором - необъятную равнину Америки, остроконечные вершины, предгорья,
огромный город и ведущие к нему стальные пути - связующие звенья.
Бесконечные интриги, дым сигар, смрад кокса, карболка и вонь надземки,
безумная тяга к непрерывному движению, что-то похожее на разворошенный
муравейник, бесчисленные планы обогащения, вынашиваемые людьми, чья
значимость не выходит за пределы улицы или кафе. Главное из всех ощущений -
это ощущение данного момента. Историю здесь вспоминают, пожимая плечами:
даже ее величайшие события не сравнить с нынешними.
Безмерный эгоцентризм городских жителей.
Как представить себе свою собственную смерть, свой удельный вес в этом
необъятном мире, созданном человеческими руками, свое место в жизни,
протекающей на фоне этих мраморных склепов и кирпичных громад и на
раскаленных, как печи, улицах, ведущих к рыночным площадям? Всегда почему-то
считаешь, что мир исчезнет, как только ты умрешь. А на самом деле он станет
еще более напряженным, более неистовым, более ухабистым, чем когда бы то ни
было.
Вокруг города, поднявшегося как гриб, растут в перегное маленькие
грибочки - пригороды.
- С тех пор как мы построили это последнее крыло, у нас стало двадцать
две комнаты. Не знаю, за каким чертом они нам понадобились, - кричит Билл
Хирн, - но Айне никогда и ничего не докажешь, она считает, что комнаты ей
нужны, и мы построили их.
- Да ну же, Билл, - говорит Айна. (Хорошенькая женщина, которая
выглядит моложе и стройнее, чем полагается матери двенадцатилетнего сына. Не
красавица, однако. У нее тонкие стерильные губы, зубы чуть выдаются вперед.
Полные женщины - редкость на Среднем Западе.)
- А что? Я человек простой, - говорит Билл Хирн, - без претензий, я
вырос на старой зачуханной ферме и ни капли не стыжусь этого. По-моему,
человеку нужна скромная гостиная или столовая, пара спален, кухня, ну, может
быть, еще комната для игр на первом этаже, и хватит. Согласны со мной,
миссис Джад?
(Миссис Джад пополнее, помягче, более инертна.)
- По-моему, тоже, мистер Хирн. Мистеру Джаду и мне очень нравится наше
жилье в Олден Парк Мэнер. Небольшую квартиру легче держать в порядке.
- Хорошенькое местечко этот Джерментаун. Нам нужно съездить туда
навестить Джадов, Айна.
- В любое время. Я покажу вам все достопримечательности, - говорит
мистер Джад.
Наступает молчание, все едят, стараясь не звякать приборами.
- Там прекрасный вид, - замечает миссис Джад.
- Здесь единственное место, где можно укрыться от жары в Чикаго, -
говорит Айна. - Мы так отстаем от Нью-Йорка. Почему не догадались построить
сад на крыше этого отеля. Еще только май, а там жарко. Я не могу дождаться,
когда мы уедем в Шарлевуа.
(Произносит: Чоливейол.)
- Мичиган - вот зеленый штат, - говорит Билл Хирн.
Вновь наступает молчание, миссис Джад поворачивается к Роберту Хирну и
говорит:
- Ты такой большой мальчик для своих двенадцати лет, Бобби.
Я думала, ты старше.
- Нет, мэм, мне только двенадцать. - Он неловко отклоняет голову, пока
официант ставит перед ним жаркое из утки.
- Не обращайте внимания на Бобби, он немного застенчив, - громко
говорит Билл Хирн. - Вот уж не в деда пошел.
Билл Хирн приглаживает свои редкие волосы с темени на плешь.
Между округлыми блестящими от пота щеками его маленький красный нос
походит на кнопку.
- Когда мы выезжали в Голливуд, - говорит миссис Хирн, - один из
помощников директора показал нам студию Парамаунт.
Еврей, но славный парень. Он рассказывал нам о кинозвездах всякие
сплетни.
- А правда, что Мона Вагинус шлюха? - спрашивает миссис Джад.
- О, ужасная шлюха, - шепчет миссис Хирн, оглядываясь на Бобби, - судя
по тому, что о ней говорят. Теперь у нее мало надежд на будущее, ведь сейчас
выпускают только звуковые кинокартины.
- Здесь не место говорить о делах, мистер Джад из Бадда, - говорит
Хирн, хихикая. - Вас все так называют - "мистер Джад из Вадда". Я думаю:
чтобы делать бизнес, надо заниматься бизнесом, и, как ни странно, я
занимаюсь как раз этим, поэтому все дело лишь в том, чтобы договориться о
цене. Имеется еще одно обстоятельство, скоро появится машина Томпсона, и,
если вмешаются реформаторы, придется с ними сотрудничать, а не то нас
заставят поливать духами унитазы в фабричных туалетах или еще что-нибудь
такое. Поэтому мне нужно быть поосторожнее с обязательствами.
Я ожидаю спада деловой активности, так как наша экономика перенапряжена
и ваши цены в Бадде нисколько не облегчают мое положение.
- Мистер Джад и я собираемся поехать в Париж.
Перед ними ставят причудливый бисквит и тающий лед.
- Знаете что, хотите завтра поехать со мной посмотреть автогонки в
Индианаполисе? - спрашивает Билл Хирн.
- Бедняжка Роберт, он засыпает, - говорит Айпа, подталкивая его локтем.
- Боже, как жарко, - говорит миссис Джад.
Айна протягивает руку и включает ночник.
- Билл, зачем ты спрашивал у Джадов, где находится Маунт Холиоук? Если
ты не знаешь чего-нибудь, не задавай так много вопросов.
- Ну и что, если их дочь учится в этом колледже? Не боюсь я этих
проклятых Джадов. Знаешь что я скажу тебе, Айна, это вращение в обществе не
производит на меня никакого впечатления, потому что в жизни имеют значение
только деньги. Дочери, о которой нужно было бы заботиться, у нас нет, а
Роберт весь ушел в чтение своих книжек. Что-то не видно, чтобы он приобрел
вкус к светской жизни, да и не приобретет, поскольку ты никогда не бываешь в
этом проклятом доме и мать ему заменяет черномазая кухарка.
- Билл, не смей говорить со мной таким тоном!
- Хорошо, Айна, я знаю - черного кобеля не отмоешь добела.
У меня мой бизнес, а у тебя твоя светская жизнь, и оба мы должны быть
довольны. Сдается мне, ты могла бы уделять немного больше времени Роберту,
потому что ребенок уже большой и здоровый; он как сонная рыба, никакой жизни
в нем нет.
- Этим летом он поживет в молодежном лагере на открытом воздухе, а
осенью мы отдадим его в закрытую школу.
- Все дело в том, что нам следовало бы завести еще одного ребенка или
даже целую кучу детей.
- Не говори мне об этом, Билл. - Айна устраивается поудобнее под
одеялом.
- Да, от тебя этого не дождешься, это точно.
- Билл!
- А теперь, друзья, - говорит воспитатель, - если вы хорошие товарищи,
вы мне поможете. Если вы прямые и честные люди, вы выполните свой долг. Кто
из вас оставил свою постель неубранной сегодня утром?
Все молчат.
- Это ты, Хирн, не так ли?
- Да.
Воспитатель вздыхает.
- Друзья, из-за Роберта я собираюсь поставить всей вашей палатке
неудовлетворительную оценку по поведению.
- Хорошо, но я не понимаю, почему нужно стелить постель, если вечером
ее все равно придется разбирать?
Мальчики зафыркали.
- В чем дело, Хирн, почему ты такой недисциплинированный, как же тебя
воспитывали, если ты не считаешь нужным стелить постель? И почему ты не
поступил как мужчина и не признался сразу, что ты виноват?
- Оставьте меня в покое.
- Еще одно замечание за плохое поведение, - говорит воспитатель. -
Друзья, вы должны научить Роберта хорошо вести себя.
Но в тот же день на матче боксерских команд Роберт заслуживает снятия
всех замечаний. Он неуклюже прыгает вокруг другого мальчика, отчаянно
размахивает кулаками, руки у него устали от тяжелых перчаток.
Его отец приехал на целый день повидаться с ним.
- Вздуй его! Дай ему, Роберт, по голове, в живот! Всыпь ему!
Мальчишка, боксирующий с ним, наносит удар в лицо, и на мгновение Хирн
останавливается, опускает руки в перчатках, трогает разбитый нос. Другой
удар перчатки отдается звоном в ухе.
- Не сдавайся, Бобби! - кричит ему отец.
Неточный удар - перчатка проходит мимо головы, предплечьем противник
ударяет ему в лицо. Хирн готов заплакать.
- Бей в живот, Роберт!
Хирн возбужденно поворачивается, лихорадочно колотит руками.
Противник натыкается на удар, в изумлении присаживается, затем медленно
поднимается. Роберт продолжает молотить его, и мальчишка снова падает. Судья
прекращает бой.
- Бобби Хирн победил техническим нокаутом! - кричит он и засчитывает
четыре очка "синим".
Мальчишки шумят. Билл Хирн крепко, по-медвежьи обнимает сына, когда тот
перелезает через канаты установленного на траве ринга.
- Ох и дал же ты ему, Бобби! Я говорил тебе, бей его в живот.
Вот как надо драться, детка. Черт побери, я научу тебя всему этому, ты
не боишься драки, в тебе есть наша закваска.
Роберт выскальзывает из объятий.
- Пусти меня, папа, пусти, я пойду! - И убегает по зеленой лужайке в
свою палатку, стараясь не расплакаться.
Летние каникулы в Шарлевуа, разрастающийся дом в пригороде Чикаго,
длинные зеленые аллеи и тихие пляжи, площадки для игры в крокет и теннисные
корты; здесь есть все атрибуты богатства и комфорта. Хирн воспринимает их
как должное и лишь позже начинает что-то понимать. Шесть лет в закрытой
школе в Филдмонте; там много ребят, плохие отметки за поведение; изредка ему
читают проповедь, рассчитанную на пай-мальчиков.
Не богохульствуй, не лги, не обманывай.
Не ругайся. Ходи в церковь.
В его жизни незримо присутствует Билл Хирн с его громким голосом и
мясистыми ладонями, как-то странно сочетающийся с назойливыми, с дальним
прицелом советами Айны Хирн.
"Бобби, почему ты не приглашаешь Элизабет Перкинс в школу на танцы для
младших классов?"
Через неделю после окончания закрытой школы в Филдмонте в компании
нескольких сверстников, окончивших школу вместе с ним, Роберт отправляется
на пирушку в затерявшуюся в лесу хижину, принадлежащую отцу одного из его
друзей. Двухэтажную хижину с баром.
Ночью они сидят кружком в одной из спален второго этажа, передавая
бутылку друг другу после робкого глотка.
- Если бы мой старик знал!
- К черту твоего старика!
Все они шокированы. Это сказал Карсонс, его отец покончил самоубийством
в 1930 году. Карсонса можно простить.
- Ну, за прощание с Филдмонтом и нашей доброй школой, много мы провели
в ней дней.
- Это правда.
- Декан неплохой человек, но я никогда не мог раскусить его.
А какая у него интересная жена!
- За здоровье жены. Я слышал, что она уходила от него в прошлом году.
- Э, нет.
Бутылка идет по кругу второй, затем третий раз.
- В общем, там было неплохо, но все-таки хорошо, что мы закончили. Мне
бы хотелось попасть вместе с вами, ребята, в Йельский университет.
В углу комнаты капитан футбольной команды прошлогоднего состава
склонился к уху Хирна:
- Я хотел бы вернуться сюда этой осенью и посмотреть, какую команду мы
составим из старшеклассников! Запомни мои слова, Хаскелл через четыре года
будет в сборной Америки. Раз мы об этом заговорили, Боб, я хотел бы дать
тебе совет, ведь я долгое время следил за тобой: ты мало стараешься, не
стремишься вырваться вперед, а ты мог бы стать во главе команды, ведь ты
сильный и способный, но ты этого не хочешь, и это плохо; надо выкладывать
себя всего.
- Сунь голову в ведро со льдом.
- Хирн окосел! - кричит капитан.
- Посмотри на беднягу Хирна. Держу пари - его отшила Аделаида.
- Страстная девчонка, трется со всеми по углам. Бьюсь об заклад, она
доставила Лентри немало хлопот, до того как он поступил в Принстон.
- Э-э, братьев это не беспокоит, я убежден в этом. У меня самого есть
сестра, она не трегся по углам, но я не волновался бы, если бы она и делала
это.
- Ты говоришь так только потому, что она этого не делает, а если бы
делала... Фу ты, виски ударило мне в голову... Кто пьяный?
Буль-буль-буль... Это Хирн, стоя посреди комнаты, вливает в себя виски
из горлышка бутылки.
- Я сукин сын. Знаете что, ребята, кладите-ка все карты на стол.
- Слушайте, он что, свихнулся?
- Посмотрим, хватит ли у меня смелости прыгнуть из окна! - кричит Хирн.
- Смотрите, что я сейчас сделаю! - Потный, с покрасневшим от возбуждения
лицом, он отталкивает одного из ребят в сторону, распахивает настежь окно и,
шатаясь, становится на подоконник. - Сейчас прыгну!
- Остановите его!
- Гиииииииии! - Хирн исчезает в темноте ночи. Слышится глухой звук
упавшего тела, треск кустов. Все в ужасе бросаются к окну.
- Как ты там, Хирн? Все в порядке? Где ты, Хирн?
- Филдмонт, Филдмонт превыше всего! - орет в ответ Хирн.
Он лежит в темноте на земле и хохочет, слишком пьяный, чтобы
чувствовать боль.
- Что за странный парень, этот Хирн, - говорят ребята.T А помните, как
в прошлом году он надрался?
Последнее лето перед поступлением в колледж - это вереница золотых дней
и сверкающих пляжей, волшебство электрических огней в летние вечера и
танцевальный оркестр в летнем клубе на пляже, а потом билет на самолет,
отправляющийся в романтические места, прикосновения благоухающих молоденьких
девушек, запах губной помады, аромат пудры и специфический запах кожи на
сиденьях автомобилей с откидным верхом. На небе звезды, лунный свет,
золотящий темные кроны деревьев. На шоссе лучи фар автомобилей прокладывают
серебряные туннели в листве над головой.
И у него была подружка, юная красотка, звезда этой летней колонии -
мисс Сэлли Тендекер с Лейк Шор Драйв, а с ней, само собой разумеется, -
приглашения на рождественские праздники, меховые шубки, духи и студенческие
балы под цветными матерчатыми балдахинами в залах больших отелей...
- Боб, ты так быстро гонишь, как никто из моих знакомых.
Когда-нибудь ты свернешь себе шею.
- Ага.
Он еще не боек в разговорах с женщинами и в этот момент занят
выполнением крутого поворота. Его бьюик описывает широкую дугу влево,
упрямится повороту вправо, потом медленно выходит на прямую. На какую-то
секунду его охватывает страх, затем наступает облегчение, и он продолжает
мчаться но прямому шоссе.

- Боб Хирн, ты просто сумасшедший!
- Не знаю, может быть...
- О чем ты думаешь, Боб?
Он останавливает автомобиль в стороне от дороги, поворачивается к ней и
неожиданно обрушивает на нее потоки слов:
- Не знаю, Сэлли. Иногда я думаю... нет, нет, я просто взвинчиваюсь и
не хочу ничего делать. Я поступаю в Гарвард только потому, что мой отец
сказал что-то об Йеле, а сам я ничего не знаю. В голове у меня какой-то
сумбур, я не знаю, чего хочу, но не хочу, чтобы меня кто-то подталкивал...
Она смеется.
- О, ты сумасшедший парень, Боб. Теперь ясно, почему все мы, девушки,
любим тебя.
- Ты любишь меня?
- Ха, он спрашивает! Конечно люблю, Бобби.
Она рядом с ним на сиденье, обитом кожей, ее духи чуть-чуть сильнее,
чуть-чуть крепче, чем нужно было бы для семнадцатилетней девушки. Он
чувствует, что скрывается за ее добродушным подтруниванием, с бьющимся
сердцем тянется, чтобы поцеловать ее.
Ему чудятся свидания по праздникам, по уикендам, свободным от учебы в
колледже, повторение всего, что уже было в этот летний курортный сезон,
загородные зеленые лужайки, разговоры с друзьями его отца и... помпезная
свадьба.
- Знаешь, я не могу ничего планировать, поскольку собираюсь стать
врачом. Ты же понимаешь, восемь или десять лет - это долгий срок.
- Боб Хирн, ты слишком самонадеян. Ты, вероятно, думаешь, что мне
что-нибудь надо? Ты слишком много воображаешь о себе.
Вот и все.
- Ну так вот, сынок, теперь, когда ты собираешься поступить в колледж,
я хочу потолковать с тобой кое о чем, нам ведь не часто удается поговорить
друг с другом, но, черт побери, мы с тобой друзья, по крайней мере, я всегда
так думал и теперь, когда ты уезжаешь в колледж, прошу тебя помнить, что ты
всегда можешь положиться на меня. У тебя в жизни будут женщины. Черт побери,
ты не был бы моим сыном, если бы их у тебя не было. У меня-то, конечно,
нет... с тех пор как я женился. (Патентованная ложь, на которую они оба не
обратили внимания.) Если у тебя возникнут какие-нибудь неприятности, ты
всегда можешь положиться на меня.
Черт возьми, мой старик часто говорил мне: "Если попадешь в беду с
какой-нибудь девчонкой с фермы или завода, только скажи мне".
(Дедушка Роберта был и фермером и владельцем завода.) Так вот, это
полностью относится и к тебе, Боб. Запомни: всегда легче и проще откупиться
от женщины, чем вступать с ней в какие-нибудь отношения, поэтому только дай
мне знать, пометь на конверте "лично", и все будет о'кей.
- Хорошо.
- А что касается твоего желания стать врачом, ну что ж, это неплохо,
здесь у нас масса друзей, и мы сможем создать тебе приличную практику,
перекупить ее у какого-нибудь старого шарлатана, который готов уйти на
покой.
- Я хочу заняться научными исследованиями.
- Научными исследованиями? Послушай, Бобби, любой из наших знакомых
может купить и продать целую кучу исследователей.
Ты просто подхватил где-то эту дурацкую идею и когда-нибудь одумаешься,
за это я могу поручиться. По правде говоря, я уверен, и твоя мать тоже, что
ты кончишь тем, что займешься бизнесом, то есть тем, чем тебе и следует
заниматься.
- Нет.
- Ну хорошо, я не собираюсь спорить с тобой, ты просто еще глупый
мальчишка, но ты изменишь свое мнение.
Он с трудом преодолевает трудности первых недель жизни и учебы в
колледже. В полной растерянности бредет он по университету.
Все вокруг него здесь знают больше, чем он, поэтому в нем возникает
инстинктивное противодействие им. Он смутно вспоминает свою жизнь в
пригороде большого города. Каждый легкомысленно говорит о вещах, о которых
он осмеливался думать, лишь уединившись у себя в комнате.
Его товарищ по комнате - из другого города на Среднем Западе, из другой
закрытой школы - морочит ему голову.
- Знаешь, к нам зайдет Ральф Честли, шикарный парень. Вот увидишь, ты
должен познакомиться с ним. Он прямо дельфийский оракул, чертовски хорошо
говорит, намного лучше, чем мы когданибудь сможем. Но мы с Запада - и это
работает против нас. Если бы я раньше знал то, что знаю теперь, я поехал бы
учиться в школу на восток, в Эксетер или в Андовер, хотя и они недостаточно
хороши, насколько мне стало известно. Впрочем, если нам удастся
познакомиться с хорошими ребятами, мы должны попасть в Спикерсклуб, как бы
там ни было, это не так уж трудно. В "Быстрый пуддинг" можно попасть
наверняка, а вот прорваться в Финал-клуб - это почти невозможно, хотя я
слыхал, что в последнее время там стали более демократичными.
- Я как-то не думал об этом.
- Ну что УК, теперь ты должен думать. Постепенно будешь приобщаться.
Его первое самоутверждение:
- К черту все это!
- Постой, постой, Хирн, мы с тобой неплохо ладим, поэтому не шуми на
меня, я скажу тебе, что шансы каждого могут быть подпорчены его товарищем по
комнате, поэтому не выходи из себя, понимаешь, что я имею в виду?
В течение первого года учебы у Хирна мало шансов сделать чтонибудь
выдающееся. Путь его достаточно тернист. В тормозах нет смазки, и они не
могут действовать плавно. Его засасывает текучка, своего товарища по комнате
он видит редко, проводит почти все послеобеденные часы в лаборатории и все
вечера за книгами. Он составляет себе расписание, в котором предусматривает
все, вплоть до пятнадцати минут на чтение комиксов в утреннем выпуске
воскресной газеты и времени на кино в субботу вечером. В послеобеденные часы
он записывает изменения температуры в клубе, отмечает колебания уровня
гидрометра, экспериментирует с лягушкой. С четвертой попытки ему удается
извлечь скальпелем из головы лягушки слегка поблескивающий, похожий на
тончайшую ниточку слюны нерв. Несмотря на успех опыта, он чувствует себя
подавленным.
"Действительно ли я хочу заниматься этим делом?"
На лекциях он делает все, чтобы не задремать, но побороть дремоту не в
состоянии. Голос ассистента в очках в стальной оправе на костлявом лице
доносится до его сознания, как из тумана. Глаза закрываются.
- Джентльмены, я хочу, чтобы вы обратили внимание на такой феномен, как
бурые водоросли, особенно ламинария. - Он пишет на доске: "Нероцистис
лютена, макроцистис пирофера, пелагофикус порра". - Это совсем необычные
формы морской жизни, заметьте это; у них нет ни корней, ни листьев, к ним не
доходит солнечный свет. Под водой гигантские ламинарии образуют настоящие
джунгли, где они растут без движения, получая питание из окружающей
океанской среды.
- Буржуазия в растительном царстве, - бормочет сидящий рядом студент, и
Хирн просыпается, пораженный совпадением их взглядов, как будто сосед
высказал его, Хирна, мысли.
- Только во время штормов, - говорит ассистент, - их выбрасывает на
берег; обычно они живут в густых морских джунглях, живут неподвижно,
поглощенные исключительно своим собственным питанием. Эти виды растений были
вынуждены остаться под водой, тогда как другие вышли на сушу. Их коричневая
окраска, необходимая в мрачных подводных джунглях, оказалась бы фатальной в
условиях интенсивного облучения солнцем на суше. - Ассистент поднимает
засушенную коричневую ветвь со стеблем, похожим на веревку. - Передайте ее
по рядам, господа.
Какой-то студент поднимает руку.
- Сэр, чем полезен этот вид растений?
- О, их используют для самых разных целей. Прежде всего из них делают
удобрение. Из них получают поташ.
Однако подобные эпизоды - редкое исключение. Хпрн кажется себе пустым
сосудом, который должен быть наполнен; он жаждет знаний.
Хирн медленно привыкает к окружающей обстановке, с кем-то знакомится,
начинает где-то бывать. Весной на первом году обучения он из любопытства
попадает на собрание гарвардского драматического клуба. Президент клуба
честолюбив, планы обсуждаются во всех деталях.
- - Подумайте немного и сами убедитесь, насколько это абсурдно. Нелепо
заниматься выколачиванием на барабанах этих глупых музыкальных какофоний; мы
должны расширить сферу своих интересов.
- Я знаю одну девушку в Рэдклифе, изучавшую систему Станиславского, -
говорит кто-то протяжно. - Если у нас будет приличная программа, мы сможем
пригласить ее, и она передаст нам свои знания этой системы.
- Ах, ото чудесно, давайте сыграем Чехова!
Встает стройный молодой человек в очках в роговой оправе и требует
выслушать его.
- Если мы хотим превратиться из гусеницы в бабочку, я требую, я именно
требую, чтобы мы сыграли пьесу "Восхождение Ф-6".
Все о ней говорят, но ее еще никто не поставил. Смешно не подумать об
этом, ведь эта вещь принесет нам огромную славу.
- Я не могу согласиться с вами относительно Одена и Ишервуда, Тэд, -
замечает кто-то.
Выступает плотный темноволосый студент с внушительным низким голосом.
- Я думаю, мы должны поставить Одетса, это единственный драматург в
Америке, который пишет серьезные вещи. По крайней мере, он знает
разочарования и надежды простых людей.
- Ого-го-го-го! - вопит кто-то.
- Только О'Нил и Элиот!
- Элиот и О'Нил это совсем разные люди. (Смех.)
Спорят целый час, а Хирн вслушивается в называемые имена.
Ему знакомы лишь немногие. Ибсен, Шоу и Голсуорси, но он никогда не
слыхал о Стриндберге, Гауптмане, Марло, Лопе де Вега, Вебстере, Пиранделло.
Поток имен продолжается, и он с отчаянием говорит себе, что должен больше
читать.
В конце весны первого года учебы Хирн начинает увлекаться
художественной литературой. Вновь открывает для себя Хаусмана, которым
увлекался в начальной школе, добавляет к нему таких поэтов, как Рильке,
Блейк и Стив Спендер. Ко времени отъезда домой на летние каникулы он
переключается на английскую литературу в качестве профилирующего предмета и
часто сбегает с пляжа от Сэлли Тендекер и сторонится других девушек,
просиживает ночи за сочинением коротких рассказов.
Они, конечно, довольно примитивны, но на какое-то время становятся
причиной испытываемого им подъема и вдохновения, шагом к успеху.
Возвратившись в Гарвард, Хирн посылает один рассказ на осенний конкурс в
литературный журнал. Рассказ публикуют, Хирн купается в славе - ведь он
посвящен в писатели, но все-таки освобождается от этого гипноза, не дав себе
окончательно впасть в него.
Результаты сказываются сначала медленно, затем стремительно.
Он читает все подряд, проводит массу времени в университетском музее
изобразительных искусств, вечером по пятницам ходит на симфонические
концерты, впитывает в себя приятный, полный особого значения запах старой
мебели, старых печатных изданий и солодовый аромат пустых банок из-под пива
в захламленных комнатах редакции журнала. Весной слоняется по зеленеющим
улицам Кембриджа, бродит вдоль берегов Чарльза или болтает с кем-нибудь по
вечерам у крыльца своего дома. Все это овеяно широким дыханием свободы.
Несколько раз с одним-двумя друзьями он участвует в пьянках на площади
Сколлей. Это делается не без смущения, они переодеваются в поношенные
костюмы, обходят все бары и подвальчики один за другим.
Отыскиваются бары с посыпанным опилками полом на Третьей авеню.
Если пол оказывается заблеванным, они в восторге. Они воображают себя
членами фешенебельных клубов, танцующими с кинозвездами. Потом насироение
меняется. Они напиваются, погружаются в приятную грусть поздних весенних
вечеров, свои надежды и страсти начинают рассматривать через призму
ужасающего бега времени.
- Боже, взгляните на этих людей, - говорит Хирн, - вот уж откровенно
животное существование.
- А чего ты хочешь? - замечает его друг. - Ведь они побочный продукт
общества стяжателей. Отбросы - вот кто они. Гнойники спенглеровского города
мира.
- Янсен, не выпендривайся. Что ты знаешь об обществе стяжателей? Вот я
мог бы тебе кое-что порассказать. А ты просто выпендриваешься, вот и все.
- Сам ты выпендриваешься. Все мы вынендриваемся. Паразиты.
Парниковые растения. Все дело в том, что нам надо вырваться отсюда и
присоединиться к общественному движению.
- Что, - спрашивает Хирн, - ты хочешь втянуть меня в политику?
- Я не политик, это муть, все на свете муть. - Он протестующе
отмахивается рукой.
Хирн, опершись подбородком в ладони:
- Знаешь, когда больше ничего не останется, я, может быть, стану
педиком, но только не пассивным, конечно, понимаешь. Буду столпом общества и
жить среди зеленых лужаек. Двуполым.
Никогда не скучно, и с мужчиной, и с женщиной, все тебя будет
возбуждать. Правда, замечательно?
Янсен наклоняет голову.
- Иди в военные моряки.
- Нет, спасибо. Эта случка с пулеметами не для меня. Знаешь, вся беда
американцев в том, что они не знают, как жить. У нас нет никакою
воображения, за каждым интеллектуалом скрывается Бэббит. Постой, вон та
хороша, она мпе нравится. Останови ее, Янсен.
- Мы просто неврастеники все.
- Конечно.
Некоторое время ьсе выглядит превосходно. Они ужасно мудры, все знают и
всем пресыщены, а окружающий их мир разла!ается, И только им одним это
известно. В их разговоре поминутно мелькают такие выражения, как "мировая
скорбь", "черная меланхолия", "мировоззрение".
Но не всегда все идет так гладко.
- Я выпендриваюсь, - говорит Хирн, и временами это звучит у него не
кокетством, не легким угрызением совести, а служит выражением отвращения к
себе, доставляющим чуть ли не удовольствие. Временами ему кажется, что все
можно изменить.
Он много размышляет об этом во время летних каникул, ввязывается в
схватку с отцом.
- Вот что я скажу тебе, Роберт. Я не знаю, где ты набрался всех этих
дурацких идей о профсоюзах. Неужели ты сомневаешься, что это просто банда
гангстеров? Неужели ты думаешь, что моим рабочим было бы лучше, если б они
не зависели от меня? Клянусь Христом, я вытягиваю их из нищеты. Всякие
там... рождественские премии... Почему ты не держишься в стороне, ведь ты ни
черта не понимаешь, о чем говоришь.
- Я сожалею об этом, но ты никогда не сможешь понять, что такое
патернализм.
- Может быть, я не разбираюсь в этих громких словах, но зачем же кусать
кормящую тебя руку?
- Больше тебе не надо будет этого опасаться.
- Ну что ж, ладно...
После множества таких разговоров и ссор Хирн раньше срока возвращается
в университет, нанимается посудомойщиком в ресторан и не бросает эту работу
даже после начала занятий. Предпринимаются попытки примирения. Айна в первый
раз за три года приезжает в Бостон и добивается непрочного мира. Он изредка
пишет домой, но денег брать не хочет; предпоследний год учебы заполнен
скучной работой по распространению подписки на университетские издания,
глажением и стиркой белья студентам младшего курса, случайной работой по
уикэндам и выполнением обязанностей официанта в столовой пансионата вместо
прежней работы судомойщика.
Ни одно из этих занятий ему не нравится, но он находит в них чтото для
себя, какую-то новизну ощущений и веру в собственные силы. Мысль о получении
денег от родителей никогда больше не возникает.
Он чувствует, как повзрослел за этот год, стал крепче, удивляется этому
и не находит объяснения. "Может быть, во мне проявляется отцовское
упрямство?" Происхождение наиболее ярких черт характера, преобладающих
привычек обычно необъяснимо. Он прожил восемнадцать лет в вакууме,
пресыщенный возможностями удовлетворения любых желаний, какие могут прийти в
голову юноше.
Затем он попал в новый, сокрушающий все авторитеты мир - провел два
года в колледже, духовно насыщаясь, сбрасывая скорлупу и расправляя
щупальца. Внутри него совершался процесс, которого он полностью не
осознавал. В итоге - случайная стычка с отцом, вылившаяся затем в бунт,
который не соответствовал по своей силе причине, его вызвавшей.
Старые друзья по-прежнему с ним, все еще привлекатедьные, но их обаяние
потускнело. В ходе постоянной, день за днем, тяжелой работы официантом,
библиотекарем и репетитором студентовновичков у него появилось какое-то
нетерпение. Все слова и только слова, а ведь существуют и другие реальности
- например, необходимость поддерживать диктуемый нуждой распорядок жизни.
Временами он заглядывает в редакцию журнала, мучается на немногих посещаемых
им лекциях.
- ...Число семь имеет глубокое значение для Томаса Манна.
Ганс Касторп провел семь лет на вершине горы, и, если помните, на
первые семь дней писатель обращает наибольшее внимание. Имена большинства
героев его книг состоят из семи букв: Касторп, Клавдия; даже Сеттембрини
подходит под правило, поскольку латинский корень его имени означает семерку.
Небрежные заметки, благочестивое одобрение.
- Сэр, - спрашивает Хирн, - что все это значит? Скажу откровенно, я
считаю роман напыщенным и скучным. Мне кажется, все это обыгрывание числа
"семь" представляет собой яркий пример немецкой дидактики, распространение
прихоти на все виды критической трескотни; виртуозно, возможно, но все это
не трогает меня.
Его речь вызывает некоторый переполох, даже дискуссию среди
присутствующих. Прежде чем продолжить занятия, лектор обобщил ее, но для
Хирна все ото - типичное проявление нетерпения. В предыдущем году он не
сказал бы этого.
У него даже наступает политический медовый месяц. Он читает Маркса и
Ленина, вступает в общество Джона Рида и подолгу спорит с его членами.
- Я не понимаю, как вы можете говорить все это о синдикалистах. Они
сделали много хорошего в Испании, и если нельзя добиться большего
сотрудничества между всеми составными частями...
- Хирн, вы недооцениваете связанных с этим разногласий.
Между синдикалистами и нами исторически сложился глубокий политический
антагонизм, и никогда еще не было в истории более неподходящего момента для
отвлечения масс несбыточными лозунгами и несогласованной утопией. Если вы
потрудились бы изучить историю революции, то поняли бы, что в критические
моменты марксисты слишком чувствительны, устраивают политические дебоши и
склонны к установлению крепостнических порядков с террористами во главе.
Почему вы не познакомитесь с карьерой батьки Махно в тысяча девятьсот
девятнадцатом году? А вы знаете, что даже у Кропоткина анархические эксцессы
вызвали такое отвращение, что он не занял никакой позиции во время
революции?
- Должны ли мы, в таком случае, проиграть войну в Испании?
- А что, если ее выиграют борющиеся на нашей стороне ненадежные
элементы, которые не связаны с Россией? Как вы полагаете, долго ли они
выдержат при существующем сейчас в Европе фашистском нажиме?
- Пожалуй, мне не под силу такой далекий взгляд в будущее. - Он
критически осматривает комнату обЧцежития, семерых членов общества,
растянувшихся кто на диване, кто на полу, кто на двух потертых стульях. -
Мне кажется, что следует делать то, что более выгодно в данный момент, а все
остальное обдумывать потом, позднее.
- Это буржуазная мораль, Хирн, достаточно безвредная для средних
классов, если отбросить их инертность. Проповедники же морали в
капиталистическом государстве пользуются теми же моральными принципами, но
для достижения противоположных целей.
После собрания президент общества разговаривает с ним за кружкой пива в
баре Макбрайда. Ею серьезное лицо, чем-то напоминающее сову, очень печально.
- Хирн, признаться, я приветствовал ваше вступление в общество. Я
проверил себя и понял, что это у меня остатки буржуазных предрассудков. Вы
выходец из класса, которому я все еще до некоторой степени завидую,
поскольку не мог получить полного образования; тем не менее я намерен
попросить вас выйти из общества, так как ваш уровень развития не позволяет
вам научиться у нас чему-нибудь.
- Я буржуазный интеллигент, так, что ли, Эл?
- Что правда, то правда, Роберт. Вы не принимаете ложь этой системы, но
ото неосознанное сопротивление. Вы хотите быть безупречным. Вы буржуазный
идеалист и по этой причине ненадежны.
- А не выглядит ли такое недоверие к буржуазным интеллигентам несколько
старомодным?
- Нет, Роберт. Оно основано на учении Маркса, и опыт последнего
столетия доказывает его мудрость. Если человек вступает в партию по духовным
или интеллектуальным побуждениям, он наверняка выйдет из нее, как только тот
психологический климат, который побудил его вступить, изменится. Из человека
же, пришедшего в партию потому, что экономическое неравенство унижает его
каждый день в его жизни, выходит хороший коммунист. Вы не зависите от
экономических соображений, не знаете, что такое страх, у вас совсем другое
сознание.
- Я думаю уйти, Эл. Но мы останемся друзьями независимо от этого.
- Конечно.
Они довольно неловко пожимают друг другу руки и расстаются.
"Я проверил себя и понял, чю это у меня остатки буржуазных
предрассудков". "Вот это завернул", - думает Хирн. Ему смешно, но в то же
время он чувствует легкое презрение. Проходя мимо универмага, он мельком
смотрит на свое отражение в стекле витрины, обратив внимание на свои черные
волосы и крючковатый тупой нос.
"Я больше похож на еврея, чем на отпрыска человека со Среднего Запада.
Если бы у меня были светлые волосы, Эл действительно проверил бы себя".
Да, но там было и другое. "Вы хотите быть безупречным". Возможно, это,
а может быть, и что-то другое, менее определенное.
На последнем курсе он отходит от прежних друзей, увлекается игрой в
футбол в университетской команде и, к своему удивлению, испытывает от этого
огромное удовлетворение. Одну игру он никогда не забудет. Овладевший мячом
игрок команды противника прорывает линию их обороны, но его тут же
задерживают; он стоит, беспомощно озираясь, и в этот момент Хирн атакует и
вырывает у него мяч. Он налетает на противника с такой силой, что того
уносят с поля с вывихнутым коленом, Хирн бормочет вслед:
- Как чувствуешь себя, Роннп?
- Ничего, ничего. Хорошо атаковал, Хирн.
- Извини меня, - говорит Хирн, но сам думает при этом, что извиняться
ему не за что. Был момент внезапно охватившего его злобного удовлетворения,
когда он увидел, что игрок противника беспомощно стоит, открытый для удара.
Он не испытал такого циничного удовольствия даже после того, как попал в
сборную футбольную команду университета.
В других отношениях он ведет себя так же. Он достигает недоброй славы,
соблазнив дебютантку с Де-Вулф-стрит. Он даже сближается с некоторыми
знакомыми по первому курсу, которых узнал через своего товарища по комнате,
ставшего наконец членом Спикерс-клуба. Теперь, на четвертом году, он
получает запоздалое приглашение на танцы в Бреттл Холл.
Пришедшие без дам кавалеры выстраиваются вдоль стен, болтают друг с
другом, танцуют либо с девушкой, которую они знают, либо с девушкой
приятеля. Не зная, куда деть себя от скуки, Хирн выкуривает одну или две
сигареты и приглашает маленькую блондинку, танцевавшую с высоким
светловолосым юношей - членом клуба.
Попытка завязать разговор:
- Вас зовут Бетти Карретон, да? А в какой школе вы учитесь?
- О, у мисс Люси.
- Ах вот как. - Затем он выпаливает грубость, от которой не смог
удержаться: - И мисс Люси объясняет вам, девушкам, как сохранить
девственность до замужества?
- Что вы сказали?
Все чаще и чаще прорывается у него такого рода юмор. Все эти люди,
духовно опустошенные, с гнильцой, эти элы и янсены, университетские
литературные критики и журналисты из эстетствующих салонов и современных
гостиных на тихих окраинных улицах Кембриджа, все они втайне жаждали
покрасоваться с высокомерным и скучающим видом на танцах в Бреттл Холле.
Надо выбирать: либо это, либо ехать в Испанию.
Однажды вечером он задумывается над этим. В общем, он действительно
равнодушен ко всему, что происходит в Бреттл Холле; это может быть интересно
лишь первокурснику. Для него все это пройденный этап. Школа танцев или езда
ночью в открытой машине по шоссе за Чолайв-ойл давно удовлетворили его
стремление к подобным связям. Это приманка для других - завсегдатаев
салонов, которые терзаются от зависти и из-за незримых социальных барьеров
тянутся ко всему, что приносит избыток богатства.
А что касается Испании, то в глубине души он сознает, что никогда не
думал об этом серьезно. Эта война уже при последнем издыхании, и он не
ощущает в себе никаких стремлений, которые хотелось бы утолить, отправившись
туда из-за понимания событий или сочувствия к ним.
Подошло время защиты диплома и выпуска. Он дружелюбен с родителями, но
холоден; они по-прежнему раздражают его.
- Что ты собираешься делать, Боб? Не нужна ли тебе какаянибудь помощь?
- спрашивает Билл Хирн.
- Нет. Я собираюсь направиться в Нью-Йорк. Отец Эллисона обещал мне там
работу.
- А здесь у тебя совсем недурно, Боб, - говорит Билл Хирн.
- Да, забавные четыре года. - А сам все время испытывает внутреннее
напряжение. "Уйдите отсюда, оставьте меня одного! Все вы!" Но только он уже
научился не произносить таких вещей вслух.
Для диплома, который он защитил с отличием, он выбрал тему:
"Исследование стремления к всеобъемлющему в сочинениях Германа
Мелвилла".
Он беззаботно проводит следующие два года, посмеиваясь над собой и
сознательно играя роль молодого человека, развлекающегося в Нью-Йорке.
Вначале он корректор, а затем младший редактор у Эллисона и К°. Нью-йоркский
филиал Гарварда, как он называет свою контору. У него комната с кухонькой в
районе Шестидесятых улиц восточной части города. "О, я просто мошенник от
литературы", - говорит он о себе.
- Я просто не могу передать вам, сколько мне пришлось мучиться над этой
вещью, - говорит ему писательница исторических романов. - Я так билась над
побудительными мотивами Джулии, она все ускользала от меня, но мне, кажется,
все же удалось написать ее такой, как мне хотелось. А вот Рэндолл Клэндеборн
все еще не дается мне.
- Да, мисс Хеллидел. Еще два бокала того же, официант, - Хирн
прикуривает сигарету, медленно вращаясь в кресле в отделанном кожей кабинете
ресторана. - Так что вы говорили, мисс Хеллидел?
- Как вы думаете, образ Рэндолла удачен?
- Рэндолл Клэндеборн, гм... (Кто же это такой?) Ах да, в целом,
по-моему, это удачная фигура, впрочем, может быть, стоит дать его несколько
определеннее. Мы обсудим это, когда возвратимся в контору. (После выпивки у
него будет болеть голова.) Откровенно говоря, мисс Хеллидел, ваши герои меня
нисколько не беспокоят.
Я знаю, что они вам удадутся.
- Вы так думаете, мистер Хирн? Ваше мнение так много значит для меня.
- В общем это очень удачная работа.
- А как вам нравится Джорж Эндрю Йоханессон?
- По правде говоря, мисс Хеллидел, лучше обсуждать такие вещи, имея
перед собой рукопись. Я хорошо помню героев, но что касается имен, у меня
ужасно плохая память. Это один из моих недостатков, уж извините меня.
В этих случаях все сводится к тому, чтобы медленно, одно за другим,
мысленно выдернуть все перья из ее шляпы.
А вот серьезный молодой романист. Не настолько уж он хорош, решает
Хирн.
- Ну что ж, мистер Годфри, я считаю, что вы написали чертовски хорошую
вещь. Просто позор, что издательства отнеслись к ней так безразлично...
Просто сейчас неблагоприятное время... В тридцать шестом ее, возможно,
причислили бы к классике. Если бы она вышла в двадцатые годы... Джорджу,
например, она чертовски понравилась.
- Да, да, я понимаю, но мне кажется, вы все же могли бы рискнуть. В
конце концов, это же чепуха, то, о чем вы говорите... Я понимаю, хлеб с
маслом... и вообще... но ведь смысл существования издателей в публикации
серьезных книг.
- Да, да, просто стыдно за издателей. (Хирн со скучнейшим видом
отпивает из стакана.) Знаете, если вы напишете еще одну книгу, обязательно
приносите ее нам.
Летние уикэнды.
- Вы должны непременно поговорить с Карнсом, у него тончайшее чувство
юмора. Я не хочу сказать, что он какой-то сверхособенный, но по-своему он
необычен, это совершенно очевидно, а как садовник он просто находка. Даже
местные жители считают его выдающейся личностью, особенно из-за его
ланкаширского акцента.
"Эсли бы вмэсто дождя с нэба лился суп, я стоял бы с вилкой в рукэ", -
имитирует его хозяйка дома, отпивая потихоньку из стакана.
С балкона напротив хорошо слышны сплетни:
- Просто слов не хватает сказать, какая она шлюха. Невыносимая женщина.
Когда она поехала в турне, то актера для главной роли подобрала,
руководствуясь только чисто мужскими его способностями, а когда он начал
путаться с бедной маленькой Джади, будь я проклята, если Берома не устроила
вечеринку, на которую пригласила всех, кроме маленькой Джади и самого
виновника.
В конторе в разгар дня.
- Сегодня он будет, Хирн, обязательно будет здесь, мы все приглашены.
Эллисон предложил всем нам присутствовать.
- О боже!
- Подойдите к нему после пятой или шестой рюмки. Он расскажет вам
изумительнейшие вещи. И поговорите с его женой, я имею в виду новую. Она
фантастична.
В баре с однокашниками по Гарварду.
- Хирн, ты не представляешь, что значит работать в "Космосе".
Владелец - гнусная личность, ярый фашист. Писатели у него талантливые,
вкалывают не покладая рук, боятся потерять работу, получают две сотни и
совсем не понимают, что могли бы работать так и без него. Мне просто душу
выворачивает, когда я вижу, как они вымучивают этот самый сорт чтива, на
котором он ловчит. А почему ты торчишь в этой своей лавочке?
- Так, ради смеха.
- Надеюсь, ты не пытаешься стать писателем, принявшись за дело не с
того конца?
- Нет, я не писатель, у меня для этого недостаточно зуда.
- Господи, да их миллион, с зудом. Но я не знаю ни одного бо лее или
менее стоящего.
- А кто знает?
Напиться, переспать с девочкой и как-нибудь встать утром.
- Само собой.
Теперь о женщинах.
- Я не могу объяснить тебе, почему так происходит, - говорит Хирн
как-то вечером своему приятелю. - Каждый раз, завязывая связь с женщиной, я
уже вижу, как она кончится. В каждом начале мне виден конец. Я просто
имитирую каждый раз.
- А не поговорить ли тебе с моим психиатром...
- К черту все это! Если я боюсь, что мне могут отрезать конец или
чего-нибудь еще в этом роде, то я вовсе не хочу, чтобы мне рассказывали об
этом. Это не излечение, а унижение - дэус экс махина. Вот узнаю, что именно
у меня не в порядке, и бах - я счастлив, возвращаюсь в Чикаго, пложу детей и
терроризирую десять тысяч рабочих на какой-нибудь фабрике, которую
соблаговолит дать мне мой отец. Послушай, если тебя излечат, все, что ты
прошел, все, чему научился, становится бессмысленным.
- Но если ты не пойдешь к врачу, болезнь может усилиться.
- Да, но я не чувствую себя больным. Просто во мне пустота.
Мне паплевать на все. Но я чего-то жду.
Вероятно, так оно и есть. Хирн не может дать отчет о своем состоянии
даже самому себе, да это его и не беспокоит. На протяжении месяцев он почти
ни о чем не думает серьезно. Мозг способен лишь на поверхностные реакции, на
развлечения и скуку.
С началом войны в Европе он решает поступить в канадские
военно-воздушные силы, но оказывается, что у него не в порядке зрение: он
плохо видит ночью. Он подумывает уехать из Нью-Йорка, ему кажется, что он не
может больше оставаться в нем. Иногда вечерами он в одиночестве слоняется по
Бруклину или Бронксу, садится в автобус или вагон надземной железной дороги
и едет до конечной остановки, разглядывая тихие улицы. Еще чаще по вечерам
он бродит по трущобам, смакуя особенное чувство меланхолии, вызванной,
например, видом старухи, сидящей на цементном крыльце, в тусклых глазах
которой отражаются шестьдесят, семьдесят лет, прожитых в домах, таких, как
этот, и на улицах, подобных этой. От твердого асфальта отражается печальное
глухое эхо ребячьих голосов.
Он снова включается в профсоюзное движение и с помощью приятеля
получает работу профсоюзного организатора в одном и.ч городов северной части
штата. Месяц учебы в профшколе и затем в течение зимы работа на фабрике,
вербовка рабочих в профсоюз.
И снова разочарование. После того как ему удалось привлечь в профсоюз
большинство рабочих, иосле того как организация получила общее признание,
руководство решает не объявлять забастовки.
- Хирн, ты не понимаешь, ты не имеешь права осуждать это решение, ты
просто дилетант в рабочем движении, и то, что тебе кажется простым, в
действительности далеко не так просто.
- В таком случае какой смысл организовывать профсоюз, если мы не
собираемся бастовать? Разве что для получения членских взносов.
- Послушай, я знаю тех, против кого мы боремся. Если мы начнем
забастовку, они аннулируют признание нашей организации, вышвырнут
большинство из нас и нагонят кучу штрейкбрехеров. Не забывай, что это
фабричный город.
- А мы припугнем их национальным советом по вопросам труда.
- Ну конечно. И решение в нашу пользу выйдет через восемь месяцев. А
что будут делать рабочие все это время?
- Тогда зачем было затевать этот профсоюз и морочить людям голову? В
интересах высшей политики?
- Ты недостаточно знаешь обо всем этом, для того чтобы правильно
судить. На следующий год здесь окопался бы конгресс производственных
профсоюзов, Старкли и компания, красные до мозга костей. Мы должны были
поставить им преграду; тебе кажется все очень просто: сделай то-то и
добьешься тою-то, но я скажу тебе, так дело не пойдет, вокруг этих ребят
надо создать забор.
Редакторская работа отпадает, профсоюзная тоже. Он понимает, что если
предпримет еще что-нибудь, то из этого тоже ничего не получится. Он
дилетант, болтающийся у выгребных ям. Все загажено, все фальшиво, все воняет
- только притронься. Есть ли еще чтонибудь другое, неизведанное, к чему
стоит стремиться?
Под влиянием минутного настроения он возвращается в Чикаго, чтобы
побыть несколько недель с родителями.
- Итак, Боб, довольно дурака валять, теперь ты поработал и знаешь,
легко ли все дается. Сейчас в связи с военными заказами из Европы и
укреплением нашей армии ты мог бы поработать со мной, занятие тебе найдется.
Мое дело так быстро увеличивается, что я даже не знаю всех этих проклятых
предприятий, в которых имею долю, а она становится все больше и больше. Я
говорю тебе - все изменилось с тех пор, как я был мальцом; теперь все
связано одно с другим. Знаешь ли, мне кажется, что все выходит из-под
контроля. У меня появляется странное чувство, когда я думаю, каким огромным
стало наше дело, но оно поставлено как следует, ручаюсь.
Ты мой сын, ты такой же, как я; единственная причина, по которой ты
слонялся вокруг да около, заключается в том, что не находилось достаточно
большого дела, за которое ты мог бы энергично приняться.
- Может быть. - Хирн задумался, чувствуя, как в глубине души у него
шевельнулось стремление к чему-то. - Я подумаю об Кругом все отвратительно.
А раз так, то, может быть, отвратительное по большому счету это интереснее?
На вечеринке он встречает Сэлли Тендекер (теперь Рендолф),
разговаривает с ней в уголке.
- О, конечно, Боб, теперь я окунулась в семейную жизнь. ДВОР детей, а
Дон (однокашник по начальной школе) так располнел, что ты не узнаешь его. Я
увидела тебя, и на меня нахлынули воспоминания...
Через некоторое время они вступили в связь, к которой, по существу, ни
он, ни она не стремились, и он поплыл по течению, войдя в окружавшее его
общество сначала на месяц, затем на второй.
(Несколько недель затянулись надолго.)
Странная жизнь. Почти все они женаты, имеют одного-двух детей и
гувернантку; детей видят изредка, лишь когда они спят.
Почти каждый вечер кочующая из дома в дом веселая компания, жены и
мужья вечно перепутываются, всегда навеселе. Все это делается бездумно, но
здесь больше просто тискаются, чем наставляют супругу рога.
Обычно раз в неделю или около этого разражается маленький публичный
скандал или пьяная комедия, вызывающие у Хирна глухое раздражение.
- Послушай, старина, - говорит ему Дон Рендолф, - ты и Сэлли были
большими друзьями, может быть, и до сих пор остались ими, клянусь богом, мне
это неизвестно (бросает на него пьяный укоризненный взгляд), но дело в том,
что Сэлли и я любим друг друга, у нас настоящее чувство... а я таскаюсь с
другими. Собака я... С женщиной из нашего офиса и с женой Алека Джонсона,
Биверли... ты видел, как мы возвращались в автомобиле, остановились у ее
дома. О боже, как было чудесно, но я... я собака, никакой морали, я... я...
(начинает плакать), чудесные дети... Сэлли обращается с ними как стерва. -
Он встает и неуклюже плетется по танцевальному залу, чтобы отделить Сэлли от
ее партнера.
- Перестань пить.
- Дон, дорогой, уйди.
- Рендолфы снова скандалят, - хихикает кто-то.
Хмель бросается Хирну в голову, он понимает, что опьянел.
- Ты помнишь меня, Боб, - говорит Сэлли, - какие способности у меня
были, какой талант! Я говорю тебе, ничто не может остановить меня, но Дон
невозможен, ему хотелось бы запереть меня в клетку. И боже мой, какой он
извращенный! Есть вещи, которых я не могу рассказать тебе... А какой
замкнутый, однажды мы прожили целых полтора месяца, не прикоснувшись друг к
другу. И знаешь, вдобавок он неважный бизнесмен. Мой отец не раз говорил мне
об этом. Нас связывают только дети и ничего больше, понимаешь? Ничего
больше! Я имею в виду что-то, что могло бы меня удержать.
Ах, если бы я была мужчиной! Когда у Дороти заболели зубы, мне пришлось
ехать вместе с ней к врачу, чтобы поддержать ее, а я всегда так боюсь рака,
ты не можешь представить, какое это беспокойство для женщины. Я просто
как-то не успеваю за всем. Однажды у меня был роман с лейтенантом, летчиком.
Молодой, но, право, очень милый, очень ласковый, а дочего наивный; ты просто
не представляешь, какой старой я кажусь себе. Я завидую тебе, Боб. Ах, если
бы я была мужчиной!
Хирн знает, что и это никуда не приведет его: ни Лейк Шор с его
обычаями и людьми, нагонявшими на него скуку, ни строгая обстановка деловых
контор, ни увиливание от попыток матери женить его, ни трансформация
созидательного импульса в тоннажи товаров или деловые контракты, ни взносы
на предвыборные кампании и общение с податливыми конгрессменами и
сенаторами, ни пульмановские вагоны и теннисные корты, ни прилежные занятия
гольфом, ни фешенебельные отели и запах виски и ковров в их номерах. Все это
приносит примитивное удовлетворение, но на пути к этому он познал слишком
много другого.
Снова Нью-Йорк и работа - подготовка материалов для радио, но все это
временно, и он сознает это. Довольно равнодушно, без всяких высоких помыслов
он участвует в кампании по сбору посылок для Англии и следит за газетными
заголовками о наступлении на Москву, подумывает - не очень серьезно - о
вступлении в компартию. Временами по ночам он отбрасывает одеяло и лежит в
постели обнаженный, ощущая, как свежий осенний воздух, клубясь, врывается в
окно, прислушивается в мрачном ожидании к вплывающим в комнату вместе с
туманом звукам, доносящимся из порта.
За месяц до Пирл-Харбора он вступает в армию.
Через два года в холодные зимние сумерки Хирн стоит на палубе
войскового транспорта, идущего под мостом Гоулден Гэйт в Тихий океан; он
смотрит на Сан-Франциско, исчезающий вдалеке, подобно затухающим поленьям в
камине. Через некоторое время он видит лишь темную длинную полоску земли,
еще отделяющую воду от надвигающейся ночи. О борт плещутся холодные волны.
Итак, новый этап. В предыдущем он все наблюдал, наблюдал и разбил себе
голову о стену, созданную им самим.
Он ныряет в люк и закуривает сигарету. "Есть такие слова:
"Я добиваюсь чего-то", - думает он, - они придают действию значение,
которого в действительности в нем нет. Никогда толком не поймешь, что
заставляет тебя добиваться чего-нибудь, а потом это становится неважным".
Где-то в Америке города, электрические огни и рекламы... Живущие в них
подонки пользуются почтением и уважением.
Бесконечные интриги, дым сигар, смрад кокса, безумная тя!а к
непрерывному движению, что-то похожее на разворошенный муравейник. Как
представить себе свою собственную смерть в этом мире мраморных склепов,
кирпичных громад и раскаленных, как печи, улиц, ведущих к рыночным площадям?
Теперь все это исчезло, вода почти полностью заслонила сушу, спускалась
долгая, необъятная тихоокеанская ночь. А душу охватывала тоска по исчезающей
земле.
Не люб-овь, и не обязательно ненависть, но какое-то чувство появилось в
этот момент, хотя он никак не ожидал этого.
Какая-то сила всегда зовет куда-то.
Хирн вздохнул, снова вышел на палубу к фальшборту.
Ведь и другие блестящие молодые люди, его сверстники, расшибали голову,
колотя ею об устои до тех пор, пока не лишались сил, а устои продолжали
стоять.
Люди, исторгнутые из развороченного чрева Америки.

12

После ранения Минетту отправили в дивизионный сортировочный госпиталь.
Это было небольшое лечебное заведение. Восемь палаток, каждая на двенадцать
коек, распоиагались в два ряда на открытой площадке неподалеку от берега.
Перед каждой из них была сооружена стенка высотой чуть более метра из мешков
с песком.
Так выглядела территория госпиталя, если не считать еще нескольких
сосредоточенных в углу палаток, где размещалась полевая кухня, жили врачи и
обслуживающий персонал.
В госпитале всегда было тихо. Во второй половине дня наступала ужасная
духота, в палатках становилось невыносимо жарко от палящих лучей солнца.
Большинство пациентов впадали в тяжелую дремоту, бормотали что-то сквозь сон
пли стонали от боли. Заняться пациентам было почти нечем. Некоторые
выздоравливающие играли в карты, читали журналы или отправлялись в душ,
расположенный в центре территории госпиталя, где на платформе из стволов
кокосовых деревьев была укреплена бочка из-под бензина, наполнявшаяся водой.
Пациентов кормили три раза в день, каждое утро врач проводил осмотр.
Сначала Минетте здесь нравилось. Рана его была не более чем царапиной -
получился разрыв ткани бедра длиной несколько дюймов, но пуля не застряла в
теле, и кровотечение было умеренным.
Уже через час после ранения Минетта мог ходить, слегка прихрамывая. В
госпитале ему отвели койку, дали несколько одеял, и он, уютно устроившись в
постели, дотемна читал журналы. Врач, бегло осмотрев Минетту, присыпал рану
сульфидным препаратом и оставил его в покое до следующего утра. Минетта
ощущал приятную слабость. Перенесенное потрясение наложило отпечаток
усталости, и это отвлекало его от размышлений об испуге и боли, испытанных в
момент ранения. Впервые за полтора месяца он получил возможность поспать, не
боясь, что ею разбудят для заступления.в караул. Госпитальная койка казалась
поистине роскошью по сравнению с жесткой постелью на земле.
Минетта проснулся бодрым, в радостном расположении духа. До прихода
врача он шрал в шашки с соседом по палатке. Больных было немного, и Минетта
с удовольствием вспоминал о разговоре с ними предшествующим вечером. "Здесь
совсем недурно", - решил Минетта. Он рассчитывал, что его продержат в
госпитале около месяца, а может быть, даже эвакуируют на другой остров. Он
начал убеждать себя в том, что его ранение весьма серьезно.
Однако врач, наскоро осмотрев рану и перевязав ее заново, сказал:
- Завтра можешь выписываться.
Это потрясло Минетту.
- Вы так думаете, сэр? - с показной бодростью спросил он.
При этих словах Минетта сменил положение на койке, всем своим видом
показывая, как трудно ему это сделать, и добавил: - Отлично.
Мне очень хочется вернуться к своим ребятам.
- Вот и хорошо. Так что не волнуйся, - ответил врач. - Завтра утром
посмотрим.
Врач записал что-то в своем блокноте и направился к следующей койке.
"Сукин сын, - подумал Минетта, - я ведь еле ноги передвигаю". Как бы в
подтверждение этих слов он вдруг почувствовал боль в ноге и с горечью
подумал: "Плевать им на тебя, на то, как ты себя чувствуешь. Им лишь бы
вернуть тебя туда, где свистят пули". Минетта загрустил и остаток дня
продремал. "Они даже не удосужились снять швы", - мелькнула у него мысль.
К вечеру пошел дождь, но Минетта, находясь в палатке, чувствовал себя
уютно и в безопасности. "Как хорошо, что мне сегодня не идти в караул", -
подумал он, прислушиваясь к ударам капель о палатку и размышляя о солдатах
своего взвода, которых разбудят, заставят сбросить промокшее одеяло,
отправиться в наполненный жидкой грязью пулеметный окоп и сидеть там под
пронизывающим до костей ветром. "Слава богу, меня там нет", - подумал
Минетта.
Но в этот момент он вспомнил, что сказал врач. Дождь ведь будет и
завтра, дождь идет каждый день. Придется работать на дороге или у берега,
стоять в карауле ночью, возможно, отправиться в дозор, а там мотут не
ранить, а убить. Минетта подумал о том, как его ранило там, на берегу.
Казалось просто невероятным, чтобы такая крошечная штучка, как пуля, могла
причинить ему такую боль. Он вспомнил звуки стрельбы и жуткие ощущения,
связанные с ними.
Теперь это стало казаться ему нереальным, как нереальным может иногда
показаться свое лицо, если слишком долго рассматривать себя в зеркале.
Мипетта натянул одеяло на плечо. "Черта с два завтра я вернусь туда", -
твердо решил он.
Утром до прихода врача Минетта снял бинты и осмотрел рану.
Она почти зажила. Края раны срослись, и уже появилась розовая полоска
новой ткани. Сегодня его наверняка выпишут. Мипетта огляделся. Одни раненые
занимались своими делами, другие спали.
Минетта решительно разорлал шов на ране. Потекла кровь, и он дрожащими
пальцами закрыл рану бинтами, стыдясь своего поступка. Укрывшись одеялом,
Минетта то и дело принимался теребить рану, чтобы вызвать кровотечение. В
ожидания прихода врача он сгорал от нервного нетерпения. Под бинтами на
бедре Минетта чувствовал теплую липкую жидкость. Повернувшись к соседу по
койке, он сказал:
- Чудные эти раны, у меня опять из ноги течет кровь.
Пока его осматривал врач, Минетта молчал.
- Рана у тебя снова открылась.
- Да, сэр.
Врач взглянул на повязку.
- Ты случайно не потревожил ее? - спросил он.
- Кажется, нет... Только сейчас потекла кровь. - Минетта решил, что
врач подозревает его, и продолжал: - Сейчас она уже не болит. Я смогу
сегодня вернуться к себе во взвод, правда?
- Лучше подожди еще денек. Рана не должна была открыться. - Врач начал
накладывать новую повязку. - Старайся теперь не трогать повязку, - сказал
он.
- Конечно, зачем же, сэр. - Минетта посмотрел вслед уходившему врачу.
Настроение у него упало. "Второй раз тот номер не пройдет", - подумал он.
Весь день Минетта нервничал, пытаясь найти способ остаться в госпитале.
Каждый раз, когда до его сознания доходила мысль, что придется вернуться в
строй, он приходил в отчаяние. Опять сплошная работа и бои, все время одно и
то же. "У меня даже друзей нет во взводе, - размышлял он. - Полаку верить
нельзя..." Минетта вспомнил о Брауне и Стэнли, которых ненавидел, о Крофте -
его он боялся. "Чертова шайка", - проворчал он себе под нос. Минетта подумал
о войне, которая протянется вечно. "После этого острова будет другой, а
затем еще и еще... И так до бесконечности... Проклятие..."
Минетта немного поспал, а проснувшись, почувствовал себя еще более
несчастным. "Я этого не вынесу, - размышлял он. - Если бы мне действительно
повезло, я получил бы настоящее серьезное ранение и теперь уже летел бы на
самолете в Штаты". Эта мысль задела Минетту. Однажды он похвастался Полаку,
что если когда-нибудь попадет в госпиталь, то ни за что не вернется во
взвод. "Только бы попасть туда, уж я там застряну", - уверял тогда Минетта.
Надо было найти какой-то выход из положения. Минетта отбрасывал один
вариант за другим. Может, вонзить штык в рану или выпасть из машины на пути
в штабную роту? Минетта неловко повернулся в постели, и ему стало невыносимо
жалко себя. Он услышал стон солдата, лежавшего на соседней койке, и это
разозлило его. "Этот парень свихнется, если не заткнет глотку".
И тут Минетту вдруг осенила мысль, которая, правда, не сразу четко
оформилась. Он тут же ожил, сел на койке, боясь, как бы эта мысль не
выскочила у него из головы. "Да, да, только так", - подумал он. Ему стало
страшно - он знал, как трудно будет осуществить задуманное. "Хватит ли у
меня воли?" Минетта лежал, не двигаясь, пытался вспомнить все, что слышал о
солдатах, которых демобилизовали по такой причине. "Конечно, вот в восьмом
отделении..." Минетта вспомнил о солдате в учебном взводе, худощавом нервном
человеке, который на стрельбище начинал плакать навзрыд каждый раз, когда
производил выстрел. Солдата отправили в госпиталь, и несколько недель спустя
Минетта узнал, что его демобилизовали. "Вот бы и мне так", - подумал он и
почувствовал себя на мгновение счастливым, будто его и в самом деле
освободили от службы. "Я не глупее этих ребят и сумею все проделать. Нервное
потрясение, вот это способ. Разве я не ранен? Вместо того чтобы раненого
демобилизовать, его хотят немного залатать и отправить снова в строй. Только
об этом и забота". Минетта почувствовал себя вправе осуществить задуманное.
Тем не менее настроение у него снова упало, и опять ему стало страшно.
"Хотел бы я поговорить с Полаком. Он дал бы дельный совет". Минетта взглянул
на свои руки. "Я ничем не хуже Полака.
Я могу освободиться, а он будет только трепаться об этом". Он пощупал
свой лоб. "Меня продержат здесь только пару дней, а затем отправят в другой
госпиталь, для нервнобольных. Если мне удастся попасть туда, я сумею
подражать им". Неожиданно он снова загрустил. "Врач наблюдает за мной, и мне
придется нелегко". Резким движением Минетта пододвинулся к столу, стоявшему
в центре палатки, и взял журнал. "Если мне удастся вырваться, то напишу
Полаку письмо и спрошу, кто из нас сумасшедший". Минетта хихикнул,
представив себе выражение лица Полака, когда тот прочтет это письмо. "Нужно
только действовать смелее".
Минетта снова улегся в постель и в течение получаса, закрыв лицо
журналом, оставался без движения. Солнце нагрело палатку, и теперь она
походила на парную. Минетта чувствовал себя слабым и несчастным. Внутреннее
напряжение все росло. Неожиданно, сам не отдавая себе в том отчета, он
вскочил с постели и громко крикнул:
- А, дьявол бы вас всех забрал!
- Успокойся, - сказал сосед по койке.
Минетта бросил в него журнал и закричал:
- У палатки япошка! Там япошка, там! - Минетта бросил дикий взгляд
вокруг. - Где моя винтовка? Дайте мне винтовку! - Он весь дрожал. Схватив
винтовку, Минетта высунул ствол в выходной проем палатки. - Вон япошка! Вон!
- крикнул он и выстрелил.
Выстрел привел его в оцепенение: он был слегка ошеломлен слишком
громким звуком. "Мне нужно быть актером", - мелькнула у него мысль. Он
затих, ожидая, что солдаты сейчас схватят его, но никто не пошевельнулся.
Все настороженно наблюдали за ним, застыв от удивления и страха на своих
койках.
- Бросайте винтовки, ребята! Они атакуют, - проговорил Минетта и бросил
винтовку. Пнув ее ногой, он направился к своей койке, затем упал и стал
кричать. На него сразу навалился какой-то солдат. Минетта немного
посопротивлялся, потом затих. Он слышал крик солдат, топот ног бежавших к
нему людей.
"Фокус удался. Могу поспорить, что удался", - подумал Минетта. Он стал
дрожать и постарался, чтобы губы покрылись слюной.
"Это подействует". Он вспомнил, что в как.ом-то кинофильме видел, как у
сумасшедшего шла пена изо рта.
Кто-то грубо схватил его и положил на койку. Это был врач, делавший ему
перевязку.
- Как его зовут? - спросил врач.
- Минетта, - ответил кто-то.
- Ну ладно, Минетта, - проговорил врач. - Хватит. Эти штучки у тебя не
пройдут.
- Сволочи! Не могли прикончить того япошку! - крикнул Минетта.
Врач потряс его за плечо.
- Минетта. Ты разговариваешь с офицером армии США, Если не послушаешь
меня добром, отдам под трибунал.
На какой-то момент Минетгу охватил страх, но вдруг скабрезная шутка
пришла ему на память, и он истерически засмеялся. Звук собственного смеха
вдохновил его, он засмеялся еще громче. "Они ничего не сделают со мной, если
я буду действовать верно", - мелькнула мысль. Он внезапно оборвал смех и
сказал:
- Все вы сволочи, японские сволочи!
В тишине Минетта вдруг услышал голос одного из солдат:
- Он спятил, наверняка спятил.
- А ты видел, как он схватил винтовку? Ей-богу, я думал, он
перестреляет нас всех, - заметил еще кто-то.
Врач задумался, а потом неожиданно сказал:
- Ты притворяешься. Я давно за тобой присматриваю.
- Ты япошка! - Минетта выдавил струйку слюны на нижнюю губу и хихикнул.
"Здорово я его", - подумал он.
- Дайте ему успокаивающего, - сказал врач, обращаясь к стоявшему рядом
с ним санитару, - и переведите в седьмую палатку.
Минетта уставился отсутствующим взглядом на земляной пол.
В седьмой палатке, как он слышал, размещались тяжелораненые и больные.
Минетта стал плевать на пол.
- Ты япошка! - крикнул он вслед удалявшемуся врачу.
Когда его схватил санитар, Минетта сначала весь напрягся, а потом
расслабился и бессмысленно захихикал. Санитар сделал ему укол в руку, но
Минетта даже не вздрогнул. "Я добьюсь своего", - подумал он.
- Ну вот, Джек, пойдем, - сказал санитар безразличным тоном.
Минетта встал и пошел за ним. Он раздумывал над тем, как ему вести себя
дальше. Догнав санитара, он прошептал:
- Ты сволочь, япошка, но я никому не скажу об этом, если дашь мне пять
долларов.
- Пошли, пошли, Джек, - устало произнес санитар.
Минетта поплелся за ним. Когда они подошли к палатке номер семь,
Минетта остановился и снова закричал:
- Я не пойду туда! Там япошка! Он убьет меня! Я не пойду!
Санитар ловко схватил его за руку, завел ее за спину и толкнул его в
палатку.
- Отпусти меня, отпусти! - закричал Минетта.
Подведя его к свободной койке, санитар приказал ему лечь.
Минетта сел на койку и стал расшнуровывать ботинки. "Мне лучше на время
успокоиться", - подумал он. Укол начал оказывать свое действие. Минетта лег
на койку и закрыл глаза. На мгновение он представил себе свой поступок и с
волнением подумал о том, что произойдет в случае неудачи. Несколько раз он
тяжело проглотил слюну. Все в нем кипело от радости, страха и гордости. "Мне
нужно только держаться, а то меня выдворят отсюда через деньдва".
Вскоре он заснул и проспал до утра. Проснувшись, он только через
несколько минут вспомнил о происшедшем за минувший день и снова ощутил
страх. На мгновение его охватило сомнение - стоит ли продолжать игру, но как
только он подумал, что придется вернуться во взвод... "Нет. Ни за что! Надо
выдержать!" Минетта сел на койке и огляделся. В палатке было еще трое. У
двоих голова в бинтах, третий неподвижно лежал на спине, уставив взор в
опорный шест палатки. "Это как раз тот, из восьмого отделения", - подумал
Минетта, и дрожь пробежала по его телу, а потом стало смешно. В следующий
момент его снова охватил страх. "Может быть, именно так ведут себя
сумасшедшие - не двигаются и ничего не говорят. Может быть, я переиграл
вчера". Это его встревожило.
Он решил вести себя так же, как тот солдат. "Так будет лучше", -
подумал он.
В девять часов пришел врач. Минетта лежал неподвижно, лишь изредка
бормоча что-то. Врач бросил на него быстрый взгляд, перевязал рану на ноге
и, не сказав ни слова, ушел. У Минетты отлегло от сердца, но тут же он
разозлился. "Им не жалко, если ты и умрешь". Он закрыл глаза и погрузился в
раздумье. Утро прошло совершенно спокойно. Минетта чувствовал себя радостно
и уверенно, а вспомнив обход врача, решил, что вовсе неплохо, что врач не
обратил на него внимания. "Я их убедил, и они скоро отправят меня на другой
остров".
Минетта представил себе, как он вернется домой, какие нашивки будет
носить, как пройдется по соседним улицам, будет разговаривать со встречными
людьми. "Ну как, трудно было?" - спросят его. "Нет, не очень", - скажет он.
"Это ты брось. Ясно, что не сладко". Он отрицательно покачает головой: "Грех
жаловаться. Меня судьба миловала". Минетта усмехнулся. Вокруг станут
говорить:
"Этот Стив Минетта - хороший парень, нужно отдать ему должное.
Чего он только не повидал, а какой скромный".
"Да, было бы неплохо, - решил Минетта, - но сначала нужно еще суметь
вернуться домой". Он представил себе, как будет ходить на вечеринки, какое
внимание станет привлекать к себе. Девчатам, что гоняются за парнями,
заполучить его будет непросто. "Рози сама будет приставать на этот раз, -
подумал он. - Вернувшись, не буду утруждать себя работой. Только дураки
работают изо всех сил.
А что хорошего дала кому-нибудь работа?"
Минетта лежал без движения уже несколько часов подряд. Палатку снова
нагрело солнцем, и он погрузился в какой-то приятный теплый омут. В его
сознании мелькали сцены соблазнения девушек.
"Рози неплохая бабенка, - сказал он про себя. - Я женюсь на ней".
Минетта вспомнил запах ее духов, сверкающие и возбуждающие ресницы.
"Она подмазывает их вазелином, - решил он. - Но это неплохо, когда женщина
умеет делать все эти штучки". Минетта снова было погрузился в сладострастные
мечты, но тут же с досадой постарался отогнать мысли о женщинах. "Все они
вполне доступны, нужно только найти слова, сказать, что любишь. Женщины
глупы, всегда верят этим словам". Мысли Минетты снова вернулись к Рози, и
это разозлило его. "Она обманывает меня. В письме пишет, что не танцует ни с
кем, ожидая моего возвращения. Враки... Знаю я ее, она очень любит
танцевать. Раз тут врет, значит, и во всем остальном тоже".
Его терзало чувство ревности, и, чтобы освободиться от него, он вдруг
крикнул:
- Держите япошку!
Это показалось ему легким делом, и он повторил крик.
Санитар встал со стула, подошел к нему и сделал укол в руку:
- Я думал, ты успокаиваешься, Джек, - сказал он.
- Япошка! - прокричал Минетта.
- Да, да, да. - Санитар вернулся к своему стулу.
Минетта вскоре заснул и не просыпался до утра.
На следующий день он чувствовал себя так, как будто отравился.
У него болела голова, руки и ноги, казалось, окаменели. Врач прошел
мимо, даже не взглянув на него, и это привело Минетту в бешенство.
"Проклятые эти наши офицеры! Они думают, что армия создана только для их
удовольствия". Минетта был очень возмущен.
"Я ничем не хуже. Почему этот подонок может приказывать мне?"
Он неуклюже повернулся на койке. "Это заговор". Минетта ощутил неясную
злобу. "Весь мир - игра. Если ты не оказался наверху, то становишься
тряпкой, о которую вытирают ноги. Все против тебя".
Минетта вспомнил, как Крофт, осматривая его рану, засмеялся.
"Ему ни до кого нет дела, ему и смерть наша нипочем".
Минетту охватило такое же чувство боли, потрясения и удивления, какое
он испытал сразу после ранения. Впервые Минетта понастоящему испугался. "Я
не вернусь туда... Пусть меня расстреляют. - Он пошевелил губами. - Ну что
это за чертова жизнь, когда не чувствуешь себя в безопасности".
Минетта размышлял об этом всю вторую половину дня. За эти два дня он
испытал и радость, и тоску, и злость, а сейчас начал впадать в отчаяние. "Я
хороший человек, - говорил себе Минетта, - и вполне заслужил право быть
сержантом, но от Крофта этого не дождешься. Он судит о человеке с первого
взгляда. - Минетта зло отбросил одеяло. - Зачем зря лезть из кожи? Все равно
впереди ничего не светит. Какого черта стараться просто так?" Минетта
вспомнил, как однажды во время занятий ему пришлось командовать взводом.
"Никто из солдат не дел?л этого лучше меня, - подумал он, - но ведь всякое
желание пропадает. Я могу значительно больше, чем требуется, в этом мое
несчастье. Какой толк усердствовать, если у тебя в этой армии никаких
шансов?"
Минетте тяжело было думать о своей испорченной жизни.
"Я знаю что к чему и не такой дурак, чтобы терять время понапрасну. А
если я уйду из армии, то чем займусь? Работать? Нет, я не смогу.
Единственное, что меня интересует, это приударить за бабами. Минетта
повернулся на постели и лег лицом вниз. "А что еще остается. - Он тяжело
вздохнул. - Полак верно говорит - можно заняться бандитизмом". Эта мысль
доставила Минетте удовольствие, и он представил себя в тюрьме, убийцей. От
жалости к себе на его глазах появились слезы, и он нервно повернулся на
койке.
"Я должен выбраться отсюда. Долго ли они меня здесь продержат?
Почему они не обращают на меня никакого внимания? Они должны отправить
меня отсюда, иначе я действительно сойду с ума". Глупость армейских порядков
всегда задевала Минетту. "Они теряют солдата только потому, что не хотят
нисколько позаботиться о нем".
Минетта заснул, но ночью его разбудили голоса санитаров, вносивших
раненых в палатку. Время от времени он видел красный силуэт руки,
прикрывавшей фонарь, а иногда луч света отбрасывал какую-то фантастическую
тень на лицо раненого. "Что происходит?"
Он слышал стоны раненых, и от этого по телу пробегали мурашки.
Вошел врач и о чем-то поговорил с одним из санитаров.
- Наблюдай за этим и сделай ему укол, двойную дозу, если он будет
слишком буйствовать.
-г- Слушаюсь, сэр.
"Вот и все, что они умеют, - подумал Минетта. - Укол, укол.
Я и сам мог бы быть врачом".
Полуоткрыв глаза, Минетта смотрел на происходящее и внимательно
прислушивался к разговору тех двух раненых, у которых голова была
перевязана. Они говорили при нем впервые.
- Санитар, - спросил один из них. - В чем дело?
Санитар подошел к ним и стал объяснять:
- Говорят, сегодня всю ночь действовали дозоры. Этих парней только что
доставили из батальонного пункта сбора раненых.
- А пятая рота участвовала, не знаешь?
- Спроси у генерала.
- Я рад, что мне не пришлось участвовать, - пробормотал один из
раненых.
- Да, от тебя теперь мало толку, Джек, - ответил санитар.
Минетта перевернулся. "Жаль, что меня разбудили, черт возьми", -
подумал он. Раненый, лежавший на койке в углу палатки, невыносимо храпел.
Минетта закрыл глаза. "Ну и местечко", - с отвращением подумал он. Страх
уступил место раздражению.
Неожиданно он ясно расслышал треньканье в ночных джунглях, и его с
новой силой охватил страх. Такой страх испытывают дети, когда их неожиданно
будят в темноте. "Боже", - пробормотал Минетта. Если не считать приема пищи,
которую ему приносили, и пользования ночным горшком, стоявшим под койкой, в
течение двух с половиной суток он лежал без движения и именно поэтому стал
таким неспокойным и раздражительным, "Я не вынесу этого", - сказал он себе.
Раненый, который до этого лишь стонал, начал кричать, и это привело
Минетту в такой ужас, что он сжал зубы и укрылся с головой одеялом. Стоны
раненого напоминали звук летящей мины, а потом он снова закричал в полный
голос:
- Боже, спаси меня, ты должен спасти меня!
Затем надолго наступила тишина. В палатке не было слышно ни звука.
Вдруг один из раненых прошептал:
- Еще один псих.
- Какого черта нас поместили в палату для сумасшедших?
Минетта вздрогнул. "Этот псих может убить меня, когда я засну". Раненое
бедро, уже почти зажившее, начало ныть. "Засыпать, пожалуй, нельзя", - решил
Минетта. Он беспокойно заворочался, прислушиваясь к писку сверчков и крикам
животных в зарослях за палаткой. Вдали прогремело несколько выстрелов, и
Минетту снова охватила дрожь. "К утру я сойду с ума", - подумал он и тихо
рассмеялся над самим собой. Он ощутил пустоту в желудке, ему захотелось
есть. "Зачем я только связался со всем этим!" - размышлял он.
Один из вновь прибывших раненых начал стонать, а потом тяжело
закашлялся. "Парню, видно, плохо, - подумал Минетта, - умрет". Ему
показалось в этот момент, что смертельный исход для этого солдата почти
неизбежен. Минетта боялся даже дышать, ему чудилось, что воздух переполнен
заразными микробами. В темноте казалось, что все предметы вокруг движутся.
"Ну и ночка, - подумал он. Сердце учащенно забилось. - Боже, только бы
выбраться отсюда".
Голодные спазмы в желудке усилились. Раз или два в животе у него
урчало. "Поспать не удастся, наверняка не удастся". Минетту охватили муки
ревности. Он представил любовные похождения Рози.
Наверное, началось с того, что она одна отправилась на танцы в
Роузленд, а кончилось известно чем. Минетта покрылся холодным потом, а потом
с беспокойством подумал о том, как написать письмо домой. "Они не получат от
меня вестей месяца два. Подумают, что меня убили. Мать будет так
волноваться... А как она крутилась вокруг меня в детстве, когда мне
случалось простудиться... В еврейских и итальянских семьях всегда так".
Минетта постарался отвлечься от мыслей о матери и снова стал думать о Рози.
"Если она не получит от меня письма, то наверняка закрутит любовь с другим".
В нем закипела злость. "Черт с ней в таком случае!
Обойдусь и без нее". Минетта вспомнил, как блестели у нее иногда глаза,
и ему стало жаль себя. Он жаждал вновь увидеть Рози.
Контуженый снова закричал, и Минетта, весь дрожа, сел на койке. "Мне
надо спать! Я этого не вынесу".
Он начал кричать:
- Вон япошка! Я вижу его, вижу! Я убью его!
Он вскочил с койки и стал ходить по палатке. Земля под его босыми
ногами была холодная и влажная. Минетта опять задрожал.
Санитар встал со стула и тяжело вздохнул.
- Боже, что за палата! - Он взял шприц со стола, стоявшего рядом с ним,
и направился к Минетте. - Ложись, Джек.
- Пошел ты к черту! - Минетта все же позволил санитару проводить себя к
койке.
Он задержал дыхание, когда шприц вонзился в мышцу, а затем сделал
глубокий выдох.
- Ну и времечко, - со стоном сказал он.
Солдат, раненный в грудь, снова начал кашлять, но для Минетты эти звуки
казались отдаленными. Он расслабился, почувствовал себя уютно, ему стало
тепло. "Укол - это отличная штука, - подумал он. - Я стану наркоманом...
Нужно уносить ноги отсюда..."
С этими мыслями он заснул.
Проснувшись утром, он увидел, что один из раненых умер.
Одеяло было натянуто ему на голову. От вида обнаженных закоченевших ног
солдата Минетту бросило в дрожь, по спине пробежали мурашки. Он взглянул на
тело умершего и отвернулся. В палатке стояла гнетущая тишина. "Должно быть,
что-то сильно меняется в человеке, когда он умирает", - подумал Минетта. Его
охватило острое любопытство, очень хотелось взглянуть на лицо умершего. Если
бы в палатке никого не было, он, вероятно, подошел бы к покойнику и поднял
одеяло. "Это парень, который был ранен в грудь", - - отметил Минетта про
себя. Ему снова стало страшно. "Как можно оставлять людей там, где только
что умер человек, лежавший на койке по соседству". Страх сковал его, и он
почувствовал себя плохо. После укола у него разболелась голова, давал о себе
знать голод, боль ощущалась в руках и ногах. "О боже! Я должен вырваться
отсюда".
Вошли два санитара, положили умершего на носилки и унесли из палатки.
Никто из раненых не произнес ни слова. Минетта тупо уставился на опустевшую
койку. "Еще одной такой ночи я не вынесу". Его затошнило, и он поспешно
сделал несколько глотательных движений. "Убийцы!"
Принесли завтрак, но Минетта не мог даже притронуться к еде.
Он погрузился в раздумье. Он знал, что не сможет вынести больше ни
одного дня в госпитале. Ему захотелось поскорее вернуться в свой взвод.
"Вырваться отсюда любой ценой".
Пришел врач. Минетта молча наблюдал, как он снял повязку с его ноги.
Рана почти зажила. Виднелась небольшая розовая полоска новой кожи. Врач
смазал рану обеззараживающей мазью, но повязку накладывать не стал. Сердце
Минетты учащенно забилось, он почувствовал головокружение и задрожал.
Собственный голос показался ему странным.
- Скажите, доктор, когда я смогу выбраться отсюда?
- Что?
- Я проснулся утром и ничего не могу понять. - Минетта сделал
удивленный вид и улыбнулся. - Я помню, что был в другой палатке, а теперь
почему-то здесь. В чем дело?
Врач спокойно взглянул на него. Минетта заставил себя ответить таким же
спокойным взглядом, но, несмотря на все усилия, не выдержал и в конце концов
как-то странно ухмыльнулся.
- Как тебя зовут? - спросил врач.
- Минетта. - Он назвал свой личный номер. - Можно мне выписаться
сегодня?
- Можно.
Минетта ощутил смешанное чувство облегчения и разочарования, На
какой-то миг он даже пожалел, что буйствовал.
- Да, Минетта, когда оденешься, мне надо будет поговорить с тобой. -
Врач повернулся, а потом бросил через плечо: - Не пытайся увильнуть. Это
приказ. Я хочу поговорить с тобой.
- Слушаюсь, сэр. - Минетта поежился.
"В чем дело? - с удивлением подумал он. И тут же ему стало удивительно
легко при мысли, что все в общем-то обошлось. - Главное - быстро сообразить,
тогда любая выходка сойдет с рук".
Минетта натянул на себя одежду, комом лежавшую у койки, и сунул ноги в
ботинки. Солнце еще не начало припекать, и настроение у него было бодрое.
"Хватит валяться". Он бросил взгляд на койку, где умер солдат, и его
передернуло. "Парню повезло. Он отделался навсегда". Вдруг он вспомнил о
вчерашних действиях дозоров, и настроение у него сразу упало. "Надеюсь,
взвод не пошлют никуда". В голове Минетты мелькнула тень сомнения -
правильно ли он поступил.
Одевшись, Минетта почувствовал, что голоден. Он отправился к палатке,
где находилась столовая, и обратился к первому попавшемуся повару.
- Ведь ты не допустишь, чтобы человек отправился на позиции без
завтрака? - спросил он.
- Ладно, возьми что-нибудь.
Минетта быстро проглотил остатки омлета, приготовленного из яичного
порошка, и выпил немного оставшегося в десятигалонном титане теплого кофе.
Привкус хлора был слишком силен, и Минетта поморщился. "Все равно что йод
пить", - подумал он и, хлопнув повара по спине, сказал:
- Спасибо, друг. Дай бог, чтобы у нас готовили так же хорошо.
- Дай бог.
Получив свою винтовку и каску в отделении снабжения госпиталя, Минетта
направился к палатке врача.
- Вы хотели видеть меня, доктор? - спросил он.
- Да.
Минетта уселся на раскладной стул.
- Встать! - скомандовал врач, холодно взглянув на него.
- Сэр?
- Минетта, армия не нуждается в таких, как ты. Твоя выходка
низкопробна.
- Я не понимаю, о чем вы говорите, сэр. - В голосе Минетты прозвучала
легкая ирония.
- Заткнись! - резко ответил врач. - Я бы отдал тебя под трибунал, если
бы там дела не тянулись подолгу, если бы это не было как раз то, чего ты
добивался.
Минетта молчал. Он чувствовал, что краснеет. От злости он весь напрягся
и пожалел, что не может прикончить этого врача.
- Что молчишь? Отвечай!
- Слушаюсь, сэр!
- Если еще раз выкинешь этот трюк, я добьюсь, чтобы тебя посадили лет
на десять. А пока я направляю записку твоему командиру с просьбой назначать
тебя в наряд в течение недели.
Минетта попытался сделать вид, что несправедливо обижен, и сказал:
- Почему вы издеваетесь надо мной, сэр?
- Заткнись!
Минетта пристально посмотрел на врача, а потом спросил:
- Это все, доктор?
- Убирайся! И если еще раз вздумаешь попасть сюда, то только с хорошей
дыркой.
Минетта, нахмурившись, тяжело ступая, вышел из палатки.
Его трясло от злости. "Проклятые офицеры, - ворчал он. - Все они
такие". Минетта споткнулся о корень дерева и со злостью притопнул. "Пусть
только попадется мне после войны. Я покажу этой сволочи". Он вышел на
дорогу, проходившую по краю территории госпиталя, и стал ждать попутной
машины, чтобы отправиться к побережью. "Этот болван, наверно, даже не мог
заработать себе на жизнь до войны, - проворчал Минетта и сплюнул пару раз. -
Тоже мне доктор". Волна стыда охватила его. "Я так зол, прямо плакать
хочется", - подумал он.
Прошло несколько минут, когда на дороге появился грузовик.
По знаку Минетты машина остановилась. Минетта забрался в кузов, уселся
на ящики с патронами и стал горестно размышлять. "Человека ранят и как же с
ним потом обращаются? Как с собакой. Им наплевать на нас. Ведь я по своей
воле хотел вернуться, а он обращался со мной как с преступником. Впрочем,
черт с ним. Все они сволочи". Минетта поправил каску на голове. "Будь они
прокляты.
Конечно, второй такой попытки не будет. С меня хватит. Если они хотят
так обращаться со мной, пусть так и будет". Эта мысль принесла ему некоторое
облегчение. "Пусть", - сказал он напоследок.
Минетта окинул взглядом джунгли, простиравшиеся по обе стороны дороги,
и закурил сигарету. "Пусть".
Ред увидел Минетту во время обеда, когда взвод возвратился с работы по
прокладке дороги. Выстояв очередь за едой, он уселся рядом с Минеттой и
поставил весь свой обед прямо на землю. Проворчав что-то, он оперся спиной о
ствол дерева и, кивнув Минетте, спросил:
- Только что вернулся?
- Да. Сегодня утром.
- Они продержали тебя довольно долго с такой царапиной, - сказал Ред.
- Да. - Минетта помолчал, а затем добавил: - Ведь знаешь как бывает,
трудно попасть и трудно выбраться. - Он проглотил большой кусок венской
сосиски. - Я неплохо провел там время.
Ред зачерпнул ложкой немного пюре из обезвоженного картофеля и
консервированных бобов. Ложка оставалась его единственным предметом из
столового прибора. Много месяцев назад он забросил и нож и вилку.
- С тобой там хорошо обращались? - Его раздражало собственное
любопытство.
- Лучше некуда, - ответил Минетта и глотнул кофе. - У меня была стычка
с врачом. Я не выдержал и послал его подальше. За это заработал взыскание. А
в остальном все в порядке.
- Угу, - произнес Ред.
Они продолжали молча есть.
Ред чувствовал себя неважно. Вот уже несколько недель его все сильнее
мучила боль в почках. В то утро, работая киркой на дороге, он перенапрягся.
Острая боль застала его на самом взмахе. Он сжал зубы, пальцы у него
дрожали. Он вынужден был бросить работу.
Тупая боль в спине не прекращалась все утро. Когда прибыли машины, Ред
с большим трудом забрался в кузов. "Стареешь, Ред", - насмешливо произнес
Уилсон. Грузовик подпрыгивал на неровностях, и от этого боль становилась
сильнее. Всю дорогу Ред молчал.
Непрерывно раздавались звуки артиллерийских выстрелов, и солдаты вели
разговор о наступлении, которое должно было начаться на следующий день. "Они
снова пошлют нас, - думал Ред. - Надо подлечиться". На какой-то момент он
позволил себе подумать о госпитале, но тут же отбросил эту мысль. "Я никогда
не увиливал от дела и не стану увиливать теперь". Он неловко оглянулся.
"Неделя ведь не прошла", - произнес Ред про себя.
- Значит, с тобой обращались неплохо? - снова спросил он Минетту.
Минетта поставил чашку с кофе и, настороженно взглянув на Ре да,
ответил:
- Да, все было хорошо.
Ред закурил сигарету, а затем неуклюже поднялся на ноги. Пока мыл миску
и ложку в бочке с горячей водой, он раздумывал, не взять ли ему освобождение
по болезни. Ему почему-то стало стыдно. Наконец он решился на компромисс.
Подойдя к палатке Уилсона, он сказал:
- Послушай, я хочу получить освобождение по болезни. Пошли вместе?
- Не знаю. Я еще не слышал, чтобы какой-нибудь доктор хорошо отнесся к
нам.
- Но ты ведь, кажется, болен.
- Да, болен. У меня внутри все дерет. Я не могу даже малую нужду
справить без жгучей боли.
- Тебе нужно сделать пересадку железы от обезьяны, Уилсон хихикнул.
- Да, со мной что-то неладно.
- Какого же черта ты тогда ломаешься! Пошли, - предложил Ред.
- Послушай, раз они ничего не находят, значит, у меня ничего нет. Эти
сволочи знают только уколы да аспирин. Кроме того, мне не хотелось бы
увиливать от работы на дороге. Может, я и неважный человек, но никто не
скажет, что я не выполняю своей доли работы.
Ред закурил и, закрыв глаза, с трудом подавил гримасу, вызванную
приступом боли в спине. Когда приступ прошел, он тихо сказал:
- Пошли. Мы заслужили денек отдыха.
Уилсон тяжело вздохнул.
- Ладно. Хотя все-таки неловко.
Доложив ротному писарю, они отправились через весь бивак к палатке, в
которой находился полковой пункт медицинской помощи.
У палатки они увидели солдат, ожидавших осмотра. В глубине палатки
стояли две койки. На них сидело с полдюжины солдат, они смазывали потертые
ноги какой-то мазью. Санитар осматривал пришедших.
- В этой очереди придется долго ждать, - посетовал Уилсон.
- Везде очереди, - ответил Ред. - Везде жди. Знаешь, из-за этих
очередей ничего не хочется делать.
Пока двигалась очередь, они лениво болтали. Когда Ред подошел к
санитару, он на какой-то момент потерял дар речи. Он вспомнил стариков
переселенцев, их ноги, искалеченные ревматизмом, артритом и сифилисом. Их
взоры казались опустошенными, они всегда были пьяны. Однажды они окружили
его и просили пилюли.
Теперь роли переменились. Несколько секунд Ред не мог произнести ни
слова. Санитар равнодушно глядел на него.
- У меня болит спина, - наконец, сгорая от стыда, произнес Ред.
- Ладно, снимай рубашку. Я ничего не вижу сквозь нее, - резко сказал
медик.
Эти слова как бы пробудили Реда.
- Если я ее и сниму, то ты все равно ничего не увидишь, - резко заявил
Ред. - У меня почки болят.
Медик тяжело вздохнул:
- Чего вы, ребята, только не выдумаете. Иди туда, к врачу.
Ред увидел очередь покороче и, ничего не ответив медику, встал в нее.
Его охватила злость. "Хорошо, что мне не придется иметь дело с этим
дураком", - подумал он.
Вскоре к Реду присоединился и Уилсон.
- Они ничего не знают. Только гоняют от одного к другому, - сказал
Уилсон.
Очередь Реда почти подошла, когда в палатке появился офицер и
поздоровался с врачом.
- Иди сюда, - сказал врач офицеру, и они стали беседовать, а Ред
внимательно слушал.
- У меня, кажется, простуда, - сказал офицер. - Здесь чертовский
климат. Дай мне чего нибудь, но только не этого проклятого аспирина.
Врач засмеялся:
- У меня есть кое-что для тебя, Эд. Мы получили немного этого снадобья
с последней партией грузов. На всех не хватит, по для тебя - вот.
Ред повернулся к Уилсону и выпалил:
- Если бы мы обратились с простудой, то получили бы наверняка
слабительного. - Оп сказал это громко, чтобы офицеры слышали, и врач холодно
взглянул на него. Ред выдержал этот взгляд.
Офицер ушел, и врач обратился к Реду:
- Что с тобой?
- Нефрит.
- Разреши мне самому установить диагноз.
- Я знаю, что со мной, - ответил Ред. - Мне сказал доктор еще в Штатах.
- Все вы знаете, чем больны. - Врач попросил Реда рассказать о
симптомах болезни и слушал очень невнимательно. - Итак, у тебя нефрит. Что
же я, по-твоему, должен делать?
- Я не знаю, вам видней.
Врач бросил взгляд на опорный стержень палатки. Его лицо выражало
презрение.
- Ты, конечно, не возражал бы отправиться в госпиталь?
- Я пришел к вам, чтобы вы оказали мне помощь. - Слова врача привели
Реда в замешательство. "Ведь я действительно пришел за этим", - подумал он.
- Мы сегодня получили из госпиталя указание выявлять симулянтов. Как я
могу быть уверен в том, что ты не притворяешься?
- Проверьте. У вас же есть возможность сделать какие-то анализы.
- Была бы, если бы не война. - Врач достал коробочку с таблетками и
протянул ее Реду. - Принимай вот это и больше пей воды, а если
притворяешься, тогда выброси.
Ред побледнел.
- Следующий! - крикнул врач.
Ред повернулся и вышел из палатки. "Это последний раз, когда я
обращаюсь к чертовым медикам". Он дрожал от злости. "Если притворяешься..."
Он вспомнил, где ему приходилось ночевать, - на скамейке в парке, в холодных
вестибюлях зимой. "Дьявольское отродье эти врачи".
Ред вспомнил случай, когда солдат в Штатах умер потому, что не был
вовремя госпитализирован. В течение трех дней он с повышенной температурой
участвовал в занятиях по боевой подготовке, поскольку в гарнизоне
действовало правило, что солдат имел право на госпитализацию только тогда,
когда у него температура поднималась выше тридцати девяти градусов. Солдат
умер через несколько часов после того, как на четвертый день болезни его
отправили в госпиталь. У него было крупозное воспаление легких.
"Они не зря так себя ведут, - думал Ред. - Они добиваются того, что ты
ненавидишь их и раньше сложишь голову, чем обратишься к ним. Вот так они и
держат нас в строю. Конечно, случается, что солдат умирает, но разве для
армии один человек что-нибудь значит?
Эти прохвосты имеют приказ свыше обращаться с нами, как со скотом. -
Ред ощутил горькое удовольствие от того, что понял суть дела. - Можно
подумать, что мы вовсе не люди".
Мгновение спустя он понял, что его злоба объясняется также и страхом.
"Пять лет назад я послал бы этого врача подальше. Взяточничество существует
издавна, а в армии оно развилось еще шире.
Человека заставляют есть дерьмо даже тогда, когда он помалкивает.
Не протянешь и месяца, если станешь делать все, что хочется, - подумал
Ред. - Но ведь нельзя же давать помыкать собой. Как найти выход из этого
положения?"
Из раздумья его вывел неожиданно раздавшийся голос Уилсона:
- Пошли, Ред.
- Ага...
Они пошли.
Уилсон молчал и хмурил широкий лоб.
- Ред, я думаю, зря мы все это затеяли.
- Да.
- Мне нужна операция.
- Ты ложишься в госпиталь?
- Нет, - отрицательно покачав головой, ответил Уилсон. - Врач сказал,
что можно подождать, пока не захватим остров. Срочности нет.
- - А что у тебя?
- А черт его знает, - ответил Уилсон. - Этот тип сказал, что у меня
внутри все прогнило. Какой-то непорядок с этим делом. - Уилсон присвистнул и
добавил: - Мой старик умер от операции, и я не хочу оперироваться.
- Видно, не так плохи твои дела, - сказал Ред. - Иначе тебя сейчас же
положили бы на операцию.
- Ничего не могу понять, Ред. Знаешь, у меня была гоноррея пять раз, и
каждый раз я сам ее вылечивал. Мой дружои рассказал мне об этой штуке, ее,
кажется, называют пирдон или придион, чтото в этом роде. Я попробовал, и
лекарство здорово мне помогло, а этот врач говорит, что не помогло.
- Он ничего не понимает.
- Конечно он сволочь, но дело-то в том, Ред, что у меня все внутри
горит. Я не могу без боли даже помочиться, спина болит, а иногда даже спазмы
бывают. - Уилсон в отчаянии щелкнул пальцами. - Странные вещи творятся, Ред.
Ты имеешь дело с бабой, тебе становится приятно и тепло, ты млеешь от
удовольствия, а потом все кончается полным развалом внутри. Я не могу понять
этого, мне кажется, человек устроен неверно. Я болен почему-нибудь еще. Не
может же любовь причинять человеку вред.
- Может, - ответил Ред.
- Да, запутано все здесь до невозможности - вот все, что я могу
сказать. Просто невероятно, чтобы такая хорошая вещь кончалась так плохо. -
Уилсон тяжело вздохнул. - Все в этом деле перепуталось к черту.
Они пошли назад к своим палаткам.

МАШИНА ВРЕМЕНИ

ВУДРО УИЛСОН

Непобедимый

Ему было около тридцати лет - высокий ростом, с пышной шевелюрой
золотисто-каштановых волос и крупными, резко обозначенными чертами на
пышущем здоровьем розовощеком лице. Он носил не подходившие всему его облику
очки в круглой серебряной оправе, которые придавали ему вид ученого или по
крайней мере методиста.
"Эту я не сравню ни с одной бабой. И никогда не забуду", - сказал он и
провел тыльной стороной руки по своему высокому лбу, отбрасывая назад
свисавшую на него шевелюру.
В вашем сознании прочно засели такие стереотипные явления, как
медленный упадок, смерть и болезнь, скука и насилие. Главная улица
воспринимала кричащее безвкусное просперити не сразу, с каким-то нежеланием.
На улице жарко, она запружена людьми, магазины маленькие и грязные. Мимо
проходят ленивые и возбужденные девушки на тонких ногах, с накрашенными
лицами. Они глазеют на кинотеатры с яркими афишами, ковыряют прыщи на
подбородке, искоса поглядывают на всех своими бесстыжими бесцветными
глазами. Яркое солнце освещает грязный асфальт и валяющиеся под ногами
скомканные, пропитанные пылью газеты.
В сотне ярдов от главной улицы - переулки. Они утопают в зелени,
изумительно красивы, над головами прохожих сплетаются густо покрытые
листьями ветви деревьев. Дома старые и приятные на вид. Вы пересекаете мост
и смотрите на вьющийся узкой лентой ручей, грациозно обтекающий несколько
отшлифованных камней; кругом краски цветущей растительности, шелест слегка
колыхаемой майским бризом листвы. Немного дальше, как водится, особняк,
небольшой, полуразрушенный, со сломанными ставнями окон, облезлыми колоннами
и унылыми стенами, потемневшими, как зуб, в котором убит нерв. Особняк
портит приятный вид улиц, придает им мрачный, мертвящий колорит.
Газон в центре городской площади пустынен. На пьедестале стоит памятник
генералу Джексону, он глубокомысленно рассматривает лежащие у ног кучки ядер
и старинную пушку без казенной части.
За памятником вдоль песчаных дорог, ведущих к фермам, тянется
негритянский квартал.
Там, в черном гетто, покосившись, как на ходулях, лачуги и
двухкомнатные хибарки. Деревянная обшивка высохла, осыпается и мертва, по
ней снуют крысы и тараканы. Шара губит все.
На окраине, почти за городом, в таких же хибарах живут белые - бедняки,
лелея надежду перебраться в другую часть города, где в маленьких коттеджах
живут продавцы обувных магазинов, банковские служащие и
высококвалифицированные рабочие. Там прямые улицы, деревья еще не очень
выросли, чюбы закрывать небо.
Все это омывается майским бризом, слишком легким, чтобы ослабить духоту
поздней весны.
Некоторые, кроме жары, ничего не чувствуют. Вудро Уилсон, которому
скоро исполнится шестнадцать, вытянулся на бревне, лежащем у песчаной
дороги, и дремлет. Ему жарко, по телу проходит приятная истома. "Через пару
часов я увижусь с Сэлли Энн. Скорее бы этот вечер кончался. Человек может
растаять на солнце".
Он тяжело вздыхает и лениво передвигает ноги.
"Папаша, наверное, отсыпается".
Позади Уилсона на покосившемся крыльце на расшатанной пыльной кушетке
спит отец. На груди сморщенная, влажная от пота майка.
"Никто так не может пить, как папаша. - Уилсон хихикает себе под нос. -
Я, наверное, смогу через годик или два. Черт побери, ничего не хочется
делать, только бы лежать на солнце".
Вот двое негритянских мальчишек ведут мула за поводок. Уилсон встает.
- Эй вы, черномазые, как зовут мула?
Ребята боязливо поднимают взгляд на Уилсона. Один из них, растирая
ногой дорожную пыль, бормочет:
- Жозефина. - Ха-ха!..
"Хорошо, что мне сегодня не нужно работать, - думает он и зевает. -
Надеюсь, Сэлли Энн не узнает, что мне нет девятнадцати.
Так или иначе, я ей нравлюсь, а она неплохая девчонка".
Мимо проходит негритянка лет восемнадцати. Босыми ногами она поднимает
небольшие клубы пыли перед собой. Бюстгальтера под кофточкой у нее нет, и
свободно свисающие груди кажутся мягкими и полными. У нее круглое
чувственное лицо. Уилсон пристально смотрит на нее и снова меняет положение
ног. Крепкие ягодицы девушки медленно раскачиваются; он долго с
удовольствием смотрит ей вслед.
Он вздыхает и снова зевает. Солнце приятно греет тело. "Все-таки не так
уж много надо человеку для счастья".
Уилсон закрывает глаза. "А хороших и приятных для человека вещей на
свете чертовски много".
В мастерской по ремонту велосипедов темно. На верстаках жирные масляные
пятна. Он поворачивает велосипед и осматривает ручной тормоз. До сих пор ему
приходилось иметь дело только с ножными тормозами, и сейчас он в смятении.
"Придется, видно, спросить у Уайли, как исправить эту штуку". Он
поворачивается к хозяину и вдруг останавливается. "Можно и самому
попытаться", - решает он.
Прищурившись, он осматривает тормоз, пробует натяжение всех деталей,
прижимает металлическую подушечку к ободу колеса.
После осмотра Уилсон обнаруживает, что болт, крепящий гибкий тросик,
ослаб, и затягивает его. Тормоз теперь действует.
"Умный человек изобрел эту штуку", - размышляет Уилсон.
Он хотел было отставить велосипед в сторону, но решил разобрать его. "Я
изучу каждый винтик в этом тормозе".
Час спустя, разобрав и снова собрав велосипед, Уплсон счастливо
улыбается. "Ничего хитрого в нем нет". Он ощущает глубокое удовлетворение,
мысленно представляя себе каждый тросик, гайку и болт ручного тормоза.
"Все это простая механика, нужно только понять, как все устроено и
действует". Довольный собой, Уилсон посвистывает.
"Могу ручаться, что через пару лет не найдется такой вещи, которую я не
смог бы отремонтировать".
Но два года спустя он уже работает в отеле. Во время кризиса мастерскую
по ремонту велосипедов закрывают. Единственная работа, которую он смог
найти, - посыльным в отеле, в котором всего пятьдесят номеров. Расположен
отель в конце главной улицы города.
Работает он за чаевые. У него водится немного денег, на женщин и на
выпивку хватает. Во время ночных дежурств он редко обходится без подружки.
У одного из его друзей есть старый форд, и по уикэндам, если он
свободен от работы, они катят куда-нибудь по песчаным дорогам.
С собой у них всегда галлоновый бидон, слегка постукивающий о резиновые
коврики около коробки переключения скоростей.
Иногда они берут с собой девушек и в воскресенье часто просыпаются в
незнакомой обстановке не в состоянии вспомнить, что произошло накануне.
Однажды в воскресенье он просыпается женатым человеком. (Повернувшись в
постели, он касается лежащей рядом с ним женщины).
- Эй, проснись. - Он старается вспомнить ее имя.
- Доброе утро, Вудро. - У нее крупное волевое лицо. Она лениво зевает,
поворачивается к нему. - Доброе утро, муженек.
Муженек? Он трясет головой и медленно восстанавливает в памяти события
минувшего вечера. "Уверены ли вы оба, что хотите вступить в брак?" -
вспоминает он вопрос мирового судьи и смеется.
"Черт побери". Он изо всех сил старается вспомнить, где он встретил
свою теперешнюю жену.
- А где старина Слим?
- Он с Кларой в соседней комнате.
- Слим тоже женился? Правильно, правильно... он тоже.
Уилсон снова смеется. Он начинает вспоминать все, что было минувшей
ночью, ласкает жену, ему жарко...
- О, ты женщина что надо...
- Да и ты неплох, - отвечает она в тон ему.
- Ага...
На какой-то момент он задумывается. "Должен же я когда-нибудь жениться.
Я смогу отделиться от отца и поселиться в том доме на Толливер-стрит,
устроиться там". Он снова смотрит на нее, критически оценивая ее нагое тело.
"Я знал, что делаю, несмотря на то, что изрядно выпил". Он усмехается.
"Женат, а?"
- Ну, давай поцелуемся, дорогая.
День спустя после рождения своего первого ребенка он разговаривает с
женой в больнице.
- Алиса, милая, дай мне сколько-нибудь денег.
- Зачем, Вудро? Ты же знаешь - я приберегала деньги. Получится так же,
как и прошлый раз. Вудро, нам нужны эти деньги, у нас ребенок, надо
заплатить за больницу.
Он согласно кивает.
- Алиса, мужчина иногда хочет выпить, я работаю в гараже как черт, мне
надо немного отдохнуть и развлечься... Я говорю с тобой откровенно.
Она подозрительно смотрит на него.
- Ты не станешь тратить денег на женщин?
- Надоело мне это до чертиков, Алиса. Если ты не веришь своему мужу,
это очень плохо. Мне обидно слышать от тебя такие слова.
Она подписывает чек на десять долларов, тщательно выводя свою фамилию.
Он знает, что она гордится чековой книжкой.
- У тебя очень красивый почерк, - замечает он.
- Придешь завтра утром, милый?
- Конечно.
Получив деньги по чеку, Уилсон заходит выпить.
- Женщина - это самая проклятая тварь, созданная богом, - заявляет он.
- Когда женишься, жена как будто человек, но проходит время, и она
становится совсем другой. Ты женишься на невинной девушке, прямо-таки
вишенке, а она оказывается проституткой.
Ты женишься на проститутке, а оказывается, она прекрасно готовит, шьет
и никому другому, кроме тебя, никогда ничего не позволяет.
А в конце концов она и тебе-то даже отказывает. (Смех.) Теперь я на
пару дней свободный человек.
Он бредет по дороге. Садится в попутную автомашину, и она мчит его по
поросшему кустарником полю. Выйдя из машины, он взваливает галлон с
кукурузной водкой на плечо и шагает по тропинке, извивающейся между чахлыми
сосенками. Он останавливается у деревенской хижины и, толкнув дверь ногой,
открывает ее.
- Клара, милая.
- Вудро? Ты?
- Решил повидать тебя. Старина Слим не должен был уезжать на неделю,
даже на работу.
- А я думала, он твой друг.
- Конечно, но его жена - еще больший друг. (Они смеются).
Иди сюда, милая. Давай выпьем.
Он быстро снимает рубашку и усаживает Клару к себе на колени.
В хижине очень жарко. Тяжело дыша, Уилсон прижимает женщину к себе.
- Не пей слишком много, Вудро. Ты от этого слабеешь.
- Ни от чего я не слабею.
Он прикладывает кувшин с водкой ко рту; струйка жидкости течет на
покрытую золотистыми волосами грудь.
- Вудро, ты бессовестный. Это подло обманывать жену и тратить все
деньги, пока она в больнице после родов. - Алиса всхлипывает.
- Я не буду тебе возражать, Алиса, но давай прекратим этот разговор. В
общем-то я неплохой муж, и у тебя нет оснований так со мной разговаривать.
Мне хотелось немного повеселиться, и я повеселился. Лучше прекрати свою
пилежку.
- Вудро, ведь я хорошая жена. С тех пор как мы поженились, я была верпа
тебе, как только может быть верна женщина. А теперь у тебя есть ребенок, и
ты должен утихомириться. Ты думаешь, мне легко было, когда я узнала, что ты
написал еще один чек от моего имени и истратил все наши деньги?
- Мне казалось, что ты будешь рада, если я хорошо проведу время. Все вы
женщины одинаковые, вам нужно только, чтобы муж оставался все время рядом.
- Ты ведь заразился от этой стервы.
- Прекрати пнлежку. Я достал пиридина, или как он там называется, и
теперь все проходит. Я уже не раз вылечивался таким способом.
- От этого можно умереть.
- Не болтай ерунды. - Его охватывает страх, но он быстро подавляет это
чувство. - Болеет только тот, кто забился в угол и торчит там. А тот, кто
получает удовольствие, тот не болеет. - Он тяжело вздыхает и гладит ее по
руке. - А теперь, милая, довольно ругаться. Ты знаешь, что я люблю тебя и
могу быть иногда чертовски мил с тобой.
Он снова тяжело вздыхает. "Если бы человек мог делать то, что ему
хочется, никогда не было бы никаких скандалов. А так я должен врать,
изворачиваться. Должен идти пятьдесят шагов на юг, хотя мне хочется пройти
десять на север".
Уилсон идет по главной улице со своей старшей дочерью, которой уже
шесть лет.
- Куда ты смотришь, Мэй?
- Никуда, папочка.
- Ну ладно, дорогая.
Он видит, как девочка жадно смотрит на куклу в витрине магазина. У
ножек куклы бирка с ценой: 4 доллара 59 центов.
- В чем дело? Ты хочешь эту куклу?
- Да, папочка.
Это его любимая дочь. Уилсоп тяжело вздыхает.
- Ты, дочурка, разоришь своего папу. - Уилсон шарит в кармане и
вытаскивает пятидолларовый банкнот. На эти деньги ему предстоит жить до
конца недели, а еще только среда.
- Ладно, пойдем купим, дочка.
- А мама будет тебя ругать за то, что ты купишь мне эту куклу?
- Нет, доченька, папа сумеет все уладить с мамой.
Он смеется про себя. "Какая все-таки умница эта малышка".
Он ласково похлопывает девочку по крошечной попке. "Какой-нибудь парень
будет счастлив обнять ее в недалеком будущем".
- Пошли, Мэй.
По пути домой он размышляет о ссоре, которую устроит Алиса из-за куклы.
"А, черт с ней. Если она начнет ругаться, покажу ей кулак - сразу
успокоится. Женщину нужно припугнуть, ничего другого она не понимает".
- Пойдем, пойдем, Мэй.
Проходя по улице, он окликает друзей, кивает им. Девочка отстает, и он
берет ее на руки.
- Держи куклу, а я буду держать тебя. Так мы и пойдем.
"Человек должен ко всему относиться спокойно, и тогда ему будет всегда
хорошо".
Остальную часть пути Уилсон проходит в отличном расположении духа.
Когда Алиса начинает ругаться по поводу куклы, он грозит ей кулаком и
наливает себе рюмку виски.

13

В течение недели, прошедшей после перевода Хирна в отделение Даллесона,
Каммингс развил бурную деятельность. Решительное наступление на линию
Тойяку, которое откладывалось целый месяц, стало практически необходимым.
Характер сообщений, получаемых из штаба корпуса и штаба армии, не допускал
никаких промедлений. У Каммингса были источники информации и в более высоких
инстанциях. Он знал, что должен добиться какого-то успеха в ближайшую неделю
или две. Его штаб в мельчайших деталях разработал план наступления, которое
предполагалось начать через три дня.
Однако Каммингсу план не нравился. Он мог собрать довольно значительные
силы, несколько тысяч человек. Однако предстоял фронтальный удар, и не было
уверенности, что это наступление будет успешнее, чем предыдущее, которое
закончилось неудачей. Люди начнут наступать, но при первом же серьезном
противодействии остановятся, и ничто не сможет заставить их продвигаться
вперед.
В течение нескольких недель Каммингс обдумывал другой план, успех
которого зависел от возможности получить поддержку с моря, а такая
возможность всегда была сомнительной. Он попытался осторожно узнать, получит
ли поддержку флота, но ввиду противоречивых ответов на этот вопрос не принял
никакого решения. Этот второй план Каммингс оставил про запас до того
момента, когда возникла бы необходимость и возможность предпринять что-либо
реальное и эффективное. Но именно этот план весьма интересовал его, и на
совещании офицеров своего штаба он решил разработать еще несколько
вариантов, которые предусматривали бы поддержку с моря.
План был прост, но эффективен. Концом правого фланга линия Тойяку
упиралась в побережье в одной-двух милях от того места, где полуостров
соединялся с островом. В шести милях отсюда береговая черта образовывала
небольшой залив Ботой. Новая идея генерала состояла в том, чтобы высадить
около тысячи людей на побережье залива с задачей продвигаться по диагонали и
овладеть центральным участком линии Тойяку с тыла. Одновременно Каммингс
намечал нанести фронтальный удар, конечно несколько меньшими силами, с
задачей соединиться с войсками десанта. Успех десанта зависел целиком от
успеха высадки.
Но именно эта часть плана и вызывала сомнения. В распоряжении генерала
имелось достаточно десантных судов, которые выделялись ему для доставки
предметов снабжения с транспортов, прибывших к острову, и на них можно было
в случае необходимости перебросить десант за один прием. Но залив Ботой
находился почти за пределами дальности огня его артиллерии, а воздушная
разведка показала, что в бункерах и дотах на этом участке побережья
насчитывается пятьдесят, а может быть, сто японских солдат. Артиллерия не
заставила бы их покинуть свои позиции, не смогли бы этого добиться и
пикирующие бомбардировщики. Требовался по крайней мере один, а еще лучше два
эсминца, которые могли бы вести огонь почти в упор с дистанции тысячи ярдов
от берега. Если бы генерал пытался послать туда батальон без поддержки с
моря, то неминуемо произошло бы кровавое и губительное побоище.
А побережье у залива Ботой было единственным местом в полосе пятидесяти
миль побережья, где можно было высадить войска.
За Ботоем густейшие джунгли Анопопея спускались почти к урезу воды, а
на участках, расположенных ближе к позициям, занимаемым войсками Каммингса,
скалистый берег оказался слишком крут для высадки десанта с моря. Выбора не
было. Чтобы овладеть линией Тойяку с тыла, нужна была поддержка флота.
В идее обхода противника с фланга Каммингса привлекал, как он говорил,
"психологический момент". Личный состав десанта, высадившегося в заливе
Ботой, оказался бы в тылу противника и был бы лишен возможности отступать.
Свою безопасность он мог бы обеспечить только продвижением на соединение со
своими войсками.
Десант должен будет наступать. С большим энтузиазмом действовали бы и
войска, которым предстояло нанести фронтальный удар.
Каммингс по опыту знал, что люди идут в бой смелее, если считают, что
их задача в выполнении общего плана легче других. Они обрадуются тому, что
не попали в состав десанта, и, что еще важнее, будут считать, что из-за
действий десанта в тылу сопротивление противника будет слабее и менее
решительно.
После того как план фронтального удара был подготовлен и оставалось
только подождать несколько дней, чтобы осуществить подвоз предметов
снабжения фронту, Каммингс созвал специальное совещание офицеров штаба,
изложил новый план и приказал разработать его в качестве плана развития
успеха и осуществить, как только представится благоприятная возможность.
Одновременно он направил по инстанции заявку на три эсминца, а затем засадил
штаб за работу.
Быстро позавтракав, майор Даллесон возвратился в свою палатку, где
размещалось оперативное отделение штаба, и приступил к разработке плана
высадки десанта в заливе Ботой. Он сел за стол, расстегнул воротник и
медленными размеренными движениями заточил несколько карандашей. Он сидел в
глубоком раздумье, его нижняя губа отвисла. Потом Даллесон взял чистый лист
бумаги и крупными буквами написал вверху: "Операция "Кодэ". Он
удовлетворенно вздохнул, закурил сигару. Некоторое время он размышлял над
незнакомым ему словом "кодэ". "Наверно, это значит, "код", - проворчал он
себе под нос, но сразу забыл об этом. Постепенно, с трудом он заставил себя
сосредоточиться на предстоящей работе.
Человеку с большим воображением эта задача пришлась бы не по душе,
поскольку требовалось только составить длинные списки людей и материальной
части, разработать график. Эта работа требовала такого же терпения, как
составление кроссворда. Однако Даллесон с охотой выполнял именно первую
часть порученного ему дела, поскольку знал, что справится с этой частью
запросто, а ведь существовали и другие виды работы, в отношении которых у
него не было такой уверенности. Эту работу можно было выполнить, следуя
положениям того или иного устава, и Даллесон испытывал от нее такое же
удовлетворение, какое испытывает человек, не имеющий музыкального слуха,
когда узнает ту или иную мелодию.
Даллесон начал с расчета требуемого количества грузовых автомобилей для
переброски войск десанта от занимаемых позиций к побережью. Поскольку
фронтальная атака к тому времени уже начнется, решить, какие войска
использовать для десантирования в настоящий момент, не представлялось
возможным.
Все будет зависеть от обстановки, но обязательно придется использовать
один из четырех находящихся на острове пехотных батальонов. Поэтому Даллесон
составил четыре различных варианта, выделив для каждого из них
соответствующее количество грузовых автомобилей. Конечно, автомашины будут
нужны и для обеспечения боевых действий подразделений, наносящих фронтальный
удар, и вопрос о выделении этих машин мог бы решить начальник отделения
тыла. Даллесон поднял голову и нахмурился, уставившись на писарей и
офицеров, находившихся в его палатке.
- Эй, Хирн! - крикнул он.
- Слушаю.
- Отнесите вот это Хобарту, и пусть он решит, где нам взять автомашины.
Хирн согласно кивнул, взял протянутый ему Даллесоном листок и,
насвистывая, вышел из палатки. Даллесон бросил ему вслед
вопросительно-враждебный взгляд. Хирн слегка раздражал его.
Он не мог выразить своего чувства, но ему было как-то неловко с Хирном,
он чувствовал себя не очень уверенно. Ему всегда казалось, что Хирн смеется
над ним, хотя никаких конкретных причин для этого Даллесон не видел. Он был
немного озадачен решением генерала о переводе Хирна, но это его не касалось.
Он поручил Хирну руководить работой картографов и почти совсем забыл о нем.
Хирн довольно хорошо справлялся со своими обязанностями и вел себя
тихо. В палатке все время находилось более десяти человек, и Даллесон не
обращал внимания на Хирна, по крайней мере в первое время. Позднее Даллесону
показалось, что Хирн принес с собой новые настроения. Стали раздаваться
сетования по поводу скучных и ничего не значащих дел, а однажды Даллесон
даже слышал, как Хирн сказал: "Конечно, старик всегда сам укладывает своих
подчиненных в постель. У него нет детей, и собаки не признают его.
Что же ему еще остается?" Раздался взрыв смеха, который сейчас же стих,
как только все поняли, что Даллесон слышал сказанное Хирном. С тех пор
Даллесона не покидала мысль о том, что Хирн имел в виду его.
Даллесон потер лоб и снова повернулся к столу. Он начал разрабатывать
график погрузки и выгрузки войск десанта. Работая, он с удовольствием
пожевывал сигару и время от времени совал свой большой палец в рот, чтобы
снять застрявший в зубах табак. По привычке он иногда поднимал голову и
оглядывался, проверяя, на месте ли карты и работают ли подчиненные. Если
звонил телефон, он не двигался, ожидая, пока к аппарату подойдет кто-нибудь
другой. Если долго никто не подходил, он недовольно покачивал головой. Стол
Даллесона стоял наискосок в углу палатки, и ему хорошо было видно всю
территорию бивака. Легкий ветерок колыхал затоптанную траву под ногами,
овевая прохладой его покрытое красными пятнами лицо.
Майор вырос в бедной многодетной семье и считал себя счастливым, потому
что сумел окончить среднюю школу. До поступления на службу в армию в 1933
году он испытал горечь несбывшихся надежд и настоящего невезения. Его
усидчивость и преданность делу оставались почти незамеченными, потому что в
молодости он был слишком стеснительным. Но в армии он стал отличным
солдатом.
К тому времени, когда Даллесон получил сержантские нашивки, он довел до
совершенства все порученные ему дела и стал быстро расти в звании. Однако,
если бы не началась война, Даллесон, видимо, так и остался бы старшим
сержантом до увольнения.
Приток призывников помог ему стать офицером, и он быстро прошел путь от
младшего лейтенанта до капитана. Он умело командовал ротой на учениях,
добился высокой дисциплины и хорошо показал себя на инспекторской поверке:
рота маршировала отлично.
К тому же многие говорили, что солдаты его роты гордятся своим
подразделением. Даллесон постоянно твердил об этом, и его речи перед строем
служили поводом для насмешек. "Вы, черт возьми, лучшие солдаты лучшей роты
лучшего батальона в лучшем полку..."
и так далее. Несмотря на насмешки, солдаты отдавали должное командиру:
он всегда умел использовать избитые фразы. Естественно, его произвели в
майоры.
Но когда Даллесон стал майором, начались его беды. Обнаружилось, что
ему редко приходится вступать в прямой контакт с рядовыми, что он общается
исключительно с офицерами, и это как-то выбило его из колеи. В офицерской
среде он чувствовал себя неловко.
Даже будучи капитаном, Даллесон считал себя на три четверти рядовым и
сожалел о тех днях, когда его простота приносила ему уважение солдат. Когда
он стал майором, ему пришлось следить за своими манерами, и он никогда не
был по-настоящему уверен в себе и своих решениях. Наконец он почувствовал -
втайне, не признаваясь себе в этом, - что непригоден для порученной ему
работы.
Высокие звания тех, с кем он работал, а иногда и обязанности по службе
оказывали на него какое-то гнетущее действие.
Тот факт, что он являлся начальником оперативного отделения штаба,
только усиливал его чувство неловкости. Начальник оперативного отделения
штаба дивизии ведает оперативными вопросами и вопросами боевой подготовки.
Чтобы успешно справляться с этими обязанностями, нужны ум, аккуратность,
быстрота и большая трудоспособность. В другой дивизии Даллесон, видимо, не
удержался бы на таком посту, но генерал Каммингс проявлял больше интереса к
операциям, чем обычно это делают командиры дивизий. Было немного таких
планов и операций, автором которых не являлся бы сам генерал и которыми он
не руководил бы лично. При таком положении дел, когда майор оставался в тени
замыслов генерала, не требовалось тех качеств, которыми надлежало обладать
начальнику оперативного отделения штаба дивизии. И майор удерживался на
своей должности. Перед ним был пример предшественника - полковника, который
полностью соответствовал должности, но был смещен как раз потому, что начал
брать на себя функции, которые генерал предпочитал сохранить за собой.
Майор продолжал работать или, вернее, с трудом выполнял свои
обязанности, ибо отсутствие способностей заменяла его усидчивость.
Со временем Даллесон овладел механикой планирования в армии,
отчетностью, которую должен был готовить, но по-прежнему чувствовал себя
неуверенно. Он испытывал страх из-за медлительности своего мышления, из-за
того, что на принятие решения ему требовалось много времени, особенно когда
он не видел перед собой руководящего документа, а времени было в обрез.
Ночи, подобные той, которую он провел с генералом, когда японцы наступали,
мучили его при каждом воспоминании о них. Он знал, что не сможет так легко и
быстро построить боевые порядки войск, как это сделал генерал, пользуясь
полевым телефоном, и все время думал, как бы он вышел из положения, если бы
генерал поручил эту задачу ему. Он всегда боялся, что окажется в ситуации,
которая потребует от него значительно большего, чем то, на что он способен.
Он предпочел бы любую работу, только бы не быть начальником оперативного
отделения штаба дивизии.
И все же майор никогда не просил о назначении на другую должность. Одна
мысль об этом вызывала у него страх. Он всегда был глубоко предан своему
командиру, если считал его хорошим офицером, а никто не производил на него
лучшего впечатления, чем генерал Каммингс. Для майора Даллесона казалось
немыслимым уйти от генерала, если только не прикажут. Если бы японцы напали
на штаб, он отдал бы жизнь за генерала. Это чувство было единственной
романтической черточкой во всем строе его характера и мировоззрения.
Конечно, майор не был лишен и самолюбия, хотя оно было глубоко скрыто. Майор
имел не больше шансов стать генералом, чем богатый средневековый купец -
королем. Майору хотелось получить звание подполковника и даже полковника до
окончания войны, и должность начальника оперативного отделения штаба дивизии
позволяла на это рассчитывать. Он рассуждал просто: он намерен оставаться в
армии, и если достигнет ранга подполковника, то после войны его, вероятно,
не понизят в звании ниже капитана.
Из всех воинских званий это было ему наиболее по душе, если не считать
звания старшего сержанта. Самолюбие подсказывало ему, что было бы
унизительно снова стать сержантом или рядовым. Так, без особого
удовольствия, он продолжал выполнять свои обязанности начальника
оперативного отделения штаба дивизии.
Закончив составление графиков, он без всякого желания занялся приказом
на марш, согласно которому батальон подлежал переброске с линии фронта к
побережью. Сама по себе это была несложная задача, но, поскольку он не знал,
какой батальон будет использован, то вынужден был подготовить четыре
варианта приказа и выработать порядок перемещения войск, которые должны были
бы занять место перебрасываемого батальона. Эта работа заняла у Даллесона
почти весь день. Хотя он и поручил часть ее Личу и другому своему помощнику,
нужно было их проверить, а майор делал все очень кропотливо и очень
медленно.
Наконец оп закончил это дело и набросал проект приказа на марш
батальона после высадки в заливе Ботой. Никакого прецедента этому не было,
генерал очень схематично изложил план, и оставалось много неясного. По опыту
Даллесон знал, что ему нужно хоть что-нибудь представить генералу, а тот
наверняка все переделает и разработает план движения подразделений во всех
деталях. Даллесон надеялся избежать этого, но знал, что такая вероятность
очень мала. Поэтому, обливаясь потом в жаркой палатке, он наметил путь
движения по одной из главных троп и рассчитал время, которое потребуется для
прохождения каждого отрезка пути. Для него эта работа была новой, и он
несколько раз прерывал ее. Вытирая на лбу пот, он безуспешно пытался не
поддаться охватившему его возбуждению. Монотонный гул голосов в палатке,
шум, создаваемый ходившими от стола к столу людьми, мурлыканье картографов,
занятых работой, - все раздражало его. Пару раз он поднимал голову от стола,
устало посматривал на разговаривающих, а затем, громко крякнув, снова
принимался за работу.
Телефон часто звонил, и Даллесон помимо своей воли стал прислушиваться
к разговорам. Случилось, что к телефону подошел Хирн и начал разговаривать с
каким-то офицером. Даллесон бросил карандаш и крикнул:
- Проклятие! Почему бы вам не заткнуться и не заняться делом!
Эти слова явно были обращены к Хирну, который что-то пробормотал в
трубку и, задумчиво взглянув на Даллесона, положил ее.
- Передали документы Хобарту? - спросил Даллесон Хирна.
- Да.
- А что вы делали после этого?
Хирн улыбнулся и закурил.
- Ничего особенного, майор.
Послышалось приглушенное хихиканье писарей. Даллесон встал, сам
удивляясь внезапно охватившей его злости.
- Прекратите ваши нахальные шутки, Хирн. (Дело принимало худой оборот.
Ведь нельзя делать замечания офицеру в присутствии рядовых.) Идите помогите
Личу.
Несколько секунд Хирн стоял без движения, а затем кивнул, вразвалку
пошел к столу Лича и сел рядом с ним. Даллесон с трудом нашел в себе силы
продолжать работу. За недели, прошедшие с тех нор, как дивизия застряла на
этом рубеже, Даллесон демонстрировал свою озабоченность, загружая
подчиненных работой. Его беспокоило, что подчиненные работают без энтузиазма
и медленно. Чтобы выправить дело, он постоянно заставлял писарей
перепечатывать документы, в которых была хоть одна ошибка или исправление, а
от младших офицеров требовал большей производительности труда. В этом он
видел свой святой долг. Ему казалось, что если он сможет добиться четкой
работы своего отделения, то и вся дивизия последует его примеру.
Раздражение, которое сейчас вызвал у него Хирн, объяснялось отчасти тем,
что, по его мнению, Хирн очень халатно выполнял свои обязанности. А это было
опасно. Одна паршивая овца может все стадо испортить - таков был девиз
Даллесона, и в Хирне он увидел такую угрозу. Впервые он слышал от
подчиненного признание в том, что тот бездельничал. Если это допустить...
Озабоченность не покидала Даллесона до конца дня. Он лишь в общих чертах
подготовил приказ на марш и только за час до ужина отработал план боя
настолько, что его можно было доложить генералу.
Он отправился в палатку Каммингса, вручил ему план и стоял, переминаясь
с ноги на ногу и ожидая замечаний. Каммингс тщательно изучал документы,
время от времени отрывая взгляд от бумаг, чтобы сделать замечание.
- У вас здесь четыре варианта приказа об отводе войск и четыре района
сосредоточения.
- Да, сэр.
- Мне кажется, в этом нет необходимости, майор. Мы выберем один район
сосредоточения за позициями второго батальона, и, какой бы батальон ни был
использован для десанта, он отправится туда. Дистанция марша не превысит
пяти миль, какой бы батальон мы ни выбрали.
- Слушаюсь, сэр. - Даллесон быстро записывал указания генерала в
блокнот.
- Лучше отвести сто восемь, а не сто четыре минуты на переход морем на
десантных катерах.
- Слушаюсь, сэр.
И дальше в том же духе. Каммингс делал замечания, а Даллесоп записывал
их в блокнот. Каммингс наблюдал за ним с некоторым презрением. "У Даллесона
ум - настоящий коммутатор, - подумал он. - Если ваш штепсель подойдет к его
умственной розетке, он сразу даст ответ, в противном случае теряется".
Каммингс тяжело вздохнул и закурил сигарету.
- Мы должны тщательно согласовать этот план в своем штабе.
Передайте Хобарту и Конну, что я жду вас троих у себя рано утром.
- Слушаюсь, сэр! - громко ответил Даллесон.
Генерал почесал верхнюю губу. Собрать офицеров должен был бы Хирн, если
бы он оставался адъютантом (сейчас Каммингс обходился без адъютанта). Он
затянулся сигаретой.
- Между прочим, майор, - спросил Каммингс, - как у вас дела с Хирном? -
Он зевнул, хотя внимание его оставалось настороже.
Теперь, когда Хирн выпал из его поля зрения, генерала одолевали
какие-то сомнения, какие-то неясные порывы, но он подавлял их.
"Какое щекотливое дело могло бы выйти из-за этого Хирна, - подумал
Каммингс. - Обратно Хирну пути нет. Это совершенно ясно".
Даллесон нервно потер лоб.
- С Хирном все в порядке, сэр. Правда, он слишком заносчив, но я выбью
из него эту дурь.
Размышляя о происшедшем, Каммингс был немного разочарован.
Он несколько раз видел Хирна в офицерской столовой; выражение его лица
было таким же непроницаемым, как и всегда. Маловероятно, чтобы Хирн
когда-нибудь показал, о чем он думает, но все же...
Наказание потеряло силу, растворилось в будничных событиях. Генералу
захотелось усилить унижение, которому он подверг Хирна. Воспоминание об их
последней беседе теперь уже не давало ему такого глубокого удовлетворения.
Каким-то чудом он позволил Хирну легко отделаться.
- Я думаю снова перевести его, - спокойно сказал Каммингс. - Как вы на
это смотрите?
Даллесон был смущен. Он ничего не имел против откомандирования Хирна,
предложение генерала вполне устраивало его, но все же казалось ему странным.
Каммингс никогда ничего не рассказывал ему о Хирне, и Даллесон все еще
предполагал, что Хирн - один из любимцев генерала. Он не мог понять, почему
Каммингс советуется сейчас с ним, Даллесоном.
- Мне безразлично, - ответил наконец он.
- Надо действительно над этим подумать. Я сомневаюсь, чтобы из Хирна
получился хороший штабной офицер.
"Если Даллесону Хирн безразличен, нет смысла держать его в отделении",
- подумал Каммингс.
- Он середнячок, - осторожно бросил Даллесон.
- А в строевом подразделении? - спросил, тщательно взвешивая слова,
Каммингс. - У вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, куда его
перевести?
Даллесона охватило еще большее смущение. Вообще казалось странным, что
генерал озабочен тем, куда послать лейтенанта.
- Во второй роте четыреста пятьдесят восьмого полка не хватает офицера,
сэр. Донесения о действиях дозоров всегда подписывает сержант. И в шестой
роте не хватает двух офицеров. Нужен офицер и в третьей роте четыреста
пятьдесят девятого полка.
Ни одно из этих предложений Каммипгсу не понравилось.
- А еще?
- Может быть, отправить его в разведывательный взвод штабной роты? Но
там нет особой необходимости в офицере.
- Почему?
- Там взводный сержант - один из лучших в четыреста пятьдесят восьмом
полку, сэр. Я собирался поговорить с вами о нем. Мне кажется, после
завершения операции ему стоит присвоить офицерское звание. Его зовут Крофт.
Он хороший солдат.
Каммингс задумался над тем, что в понятии Даллесона значило "хороший
солдат". "Этот сержант, по-видимому, практически негра мотен, - размышлял
он. - Обладает здравым смыслом, и нервы у него, наверное, совсем
отсутствуют. - Каммингс снова почесал губу. - Если бы Хирн был в
разведывательном взводе, я мог бы присматривать за ним".
- Хорошо, я об этом подумаю. Спешить некуда, - сказал оп Даллесону.
Когда Даллесон ушел, Каммингс плюхнулся в кресло и, сидя неподвижно,
долго размышлял.
"Как же все-таки быть с Хирном?" Желания Каммингса, обусловившие его
приказ поднять окурок, не были удовлетворены, по крайней мере полностью.
Кроме того, перед ним по-прежнему стоял мучительный вопрос о получении
поддержки флота. Настроение Каммингса снова испортилось.
В ту же ночь Хирн в течение нескольких часов дежурил по оперативному
отделению штаба дивизии. Боковые полы палатки были опущены, тамбур затемнен,
углы тщательно закрыты, чтобы не нарушать светомаскировки. Как всегда, в
палатке было довольно душно.
Хирн и дежурный писарь сидели в расстегнутых рубашках и дремали,
стараясь, чтобы яркий свет переносных ламп Колмана не попадал в глаза. По их
лицам струился пот.
Это было удобное время для размышлений, поскольку, за исключением
приема ежечасных донесений по телефону об обстановке на фронте, делать было
нечего. Столы стояли пустые, их окружали закрытые шторами доски для карт.
Обстановка вызывала дремоту и навевала раздумья. Время от времени, как
отдаленный гром, доносились звуки выстрелов - это артиллерия вела
беспокоящий огонь по позициям противника.
Хирн потянулся и взглянул на часы.
- Когда ты сменяешься, Стейси?
- В два, лейтенант.
Хирн должен был дежурить до трех. Он вздохнул, приподнялся, вытянул
руки и снова плюхнулся на стул. На коленях у него лежал журнал, но, быстро
перелистав его, Хирн бросил журнал на стол.
Немного погодя он достал из нагрудного кармана письмо и начал медленно
читать. Это было письмо от товарища по колледжу.
"Здесь, в Вашингтоне, можно встретить людей с самыми различными
убеждениями. Реакционеры напуганы. Как бы им ни хотелось иного, они знают,
что война превратилась в народную. В воздухе пахнет революцией. Это народное
движение, и они прибегают ко всем испытанным средствам подавления, чтобы
помешать ее развитию. После войны начнется охота за ведьмами, но она не
принесет им успеха, естественное стремление людей к свободе нельзя
заглушить. Ты даже не представляешь, как напуганы реакционеры. Это
последний, решающий бой для них".
И дальше в таком же тоне. Хирн кончил читать письмо и пожал плечами.
Бейли всегда был оптимистом, настоящим оптимистом.
"Но все это чепуха. Конечно, после войны будет охота за ведьмами, но не
паническая охота. Как об этом сказал Каммингс? Энертия Америки стала
кинетической, и движения вспять быть не может.
Каммингс ничего не боится. Наоборот, когда слушаешь его, становится
страшно - настолько он спокоен и уверен. Правые готовы к борьбе. На этот раз
они не испытывают никакого страха, не прислушиваются тревожно к неизбежным
шагам истории. На этот раз они - оптимисты, они наступают. Этого Каммингс не
говорил, но именно такая мысль сквозила во всех его доводах. Правые держат в
руках колесо истории и после войны поведут энергичную политическую борьбу.
Один мощный удар, одно крупное наступление - и колесо истории будет в их
руках, останется за ними на этот век, а может быть, и на следующий.
Конечно, это не так просто, как нет вообще ничего простого, по тем не
менее в Америке есть сильные люди, люди, воодушевленные своей идеей и
достаточно деловые, уверенные в реальности своих мечтаний. И исполнители для
этого есть подходящие - например, такие люди, как отец, которые действуют
чисто инстинктивно, не заботясь о том, куда это приведет. Таких сильных
людей найдется в Америке десяток, может быть, два десятка, причем они даже
не будут связаны друг с другом и не все будут руководствоваться одинаковыми
мотивами.
Но дело не в этом. Можно убить этот десяток людей, но на их место
придут другие десять, потом еще десять и так далее. Из глубин и перекрестков
истории встает прообраз человека двадцатого века, человека, способного
играть роль руководителя, способного добиться того, чтобы жизнь в страхе
была... нормальным положением.
Техника обогнала в своем развитии психологию. Большинство людей должно
быть рабами машины, а это ведь не такое дело, на которое они пойдут с
радостью".
Хирн с досадой ударил по письму.
"Человеку нужно уничтожить бога, чтобы достичь его высот, уравняться с
ним, - снова Каммингс, Д может быть,, что и не его слова?" Были моменты,
когда демакрационная линия между их образом мыслей становилась неясна для
Хирна. "Каммингс мог сказать эти слова. Это его главная идея".
Хирн сложил письмо и спрятал его в карман.
"Каков же вывод? Какова его собственная позиция?" Не раз он испытывал
неодолимое желание сделать то, что способен сделать Каммингс. Да, дело,
по-видимому, обстоит именно так. Если отбросить в сторону официальную
мишуру, все путаные и обманчивые взгляды, к которым он привык, то, по
существу, он ничем не отличается от Каммингса. Каммингс был прав. Они
одинаковы, и это обстоятельство сначала породило близость, влечение друг к
другу, а потом ненависть.
Эта ненависть все еще существовала, по крайней мере у Хирна.
Каждый раз, когда он видел Каммингса, он испытывал страх, ненависть и
ту самую душевную боль, которую ощутил в момент, когда ему пришлось
нагнуться, чтобы подобрать окурок. До сих пор он переживал свое тогдашнее
унижение. Он никогда не отдавал себе отчета в своем тщеславии, не думал, что
способен на такую ненависть, если его затронут. Конечно, он никогда никого
не ненавидел так, как Каммингса. Неделя, которую он провел в подчинении
Даллесона в оперативном отделении штаба, была им прожита без напряжения сил.
Он быстро понял, что от него требовалось, автоматически выполнял свои
обязанности, хотя все время находился в состоянии отчаяния. Спустя немного
времени он начал показывать свой характер. Сегодня произошла стычка с
Даллесоном, это неприятный симптом. Если суждено оставаться здесь, то он
просто-напросто израсходует себя в серии мелких пустяковых стычек, которые
могут закончиться только одним - еще большим унижением. Лучше всего уйти
отсюда, перевестись на другую должность, но Каммингс наверняка не
согласится. Гнев, который Хирн старался сдерживать всю неделю, закипел в нем
снова. Пойти бы к Каммингсу и попроситься во взвод на передовую. Но ничего
из этого не выйдет. Каммингс предложит ему все что угодно, но только не это.
Зазвонил телефон, и Хирн поднял трубку.
- Докладывает "Парагон Ред". С ноль тридцати до часу тридцати ничего не
произошло.
- Хорошо.
Хирн положил трубку и посмотрел на записанное в блокноте донесение,
обычное донесение, какие поступали ежечасно из каждого батальона. Во времена
затишья на фронте сюда поступало около пятидесяти таких донесений. Хирн взял
карандаш, чтобы сделать отметку в журнале, но в этот момент в палатку вошел
Даллесоп.
Задремавший было писарь Стейси встал и вытянулся. Видно было, что
Даллесон причесывался на ходу. С лица его еще не сошел румянец после сна. Он
быстро осмотрел все вокруг, глаза его замигали от света лампы.
- Все в порядке? - спросил он.
- Да, - ответил Хирн. Он вдруг понял, что Даллесону не дают спать
заботы о предстоящих боях, и это развеселило его.
- Я слышал телефонный звонок, - сказал Даллесон.
- Это докладывал "Парагон Ред". Ничего не произошло.
- Вы записали донесение в журнал?
- Нет, сэр.
- Так запишите, - сказал Даллесон, зевая.
Хирну редко приходилось записывать донесения в журнал, и, чтобы не
ошибиться в форме записи, он взглянул на предыдущую запись и скопировал ее.
Даллесон подошел к нему и стал изучать записи в журнале.
- Следующий раз записывайте поаккуратнее.
"Будь я проклят, если позволю Даллесону поучать меня, как ребенка", -
подумал Хирн.
- Приложу все свои силы, майор, - произнес он с саркастической
интонацией.
Даллесон провел своим толстым указательным пальцем по записи в журнале.
- За какое время это донесение? - резко спросил он.
- За ноль тридцать - час тридцать.
- Почему же вы тогда так записываете? Черт возьми, ведь вы же записали
донесение за период с двадцати трех тридцати до ноля тридцати. Неужели вы
даже прочитать не можете? Разве вы не знаете, который сейчас час?
Копируя донесение, Хирн повторил и время, относившееся к
предшествующему донесению.
- Простите, - пробормотал Хирн, злясь на себя за допущенную ошибку.
- А что еще вы собираетесь сделать с этим донесением?
- Не знаю. Раньше таких обязанностей я не выполнял.
- Ну тогда слушайте. Я объясню вам, - самодовольно сказал Даллесон. -
Если пошевелите мозгами, то поймете, что это - боевое донесение, и поэтому,
записав его в журнал и сделав пометку на карте, вы должны внести донесение в
картотеку для периодических донесений, которые составляю я. Потом, когда я
это донесение отправлю, а это будет завтра, вы должны собрать все донесения
за минувший день и положить их в историческую картотеку. Поручите писарю
снять копию с донесения и вложите ее в журнал боевых действий. Не так уж
сложно для человека, окончившего колледж, правда, Хирн?
Хирн пожал плечами.
- Но в донесении ничего нет. Зачем же все это? - Хирн улыбнулся,
наслаждаясь возможностью нанести ответный удар. - Это бессмысленно,
по-моему.
Даллесон пришел в ярость. Он бросил сердитый взгляд на Хирна, его
розовые щеки потемнели, губы сжались. Струйка пота пробежала к глазу и
скатилась на щеку.
- Значит, бессмысленно. Для вас это бессмысленно, - повторил Даллесон.
Подобно толкающему ядро спортсмену, который подпрыгивает на одной ноге,
чтобы использовать инерцию своего тела, Даллесон повернулся к Стейси и
сказал: - Для лейтенанта Хирна это бессмысленно. - Стейси неловко переступал
с ноги на ногу, пока Даллесон подыскивал насмешливые слова. - Вот что я
скажу вам, лейтенант, возможно, есть много бессмысленных вещей, возможно,
для меня бессмысленно, что я солдат, возможно, нелепо то, что вы офицер,
очень может быть, все это и бессмысленно, - продолжал Даллесон, повторяя
слова Хирна. - Может быть, мне хотелось быть кем-то иным, а не солдатом,
лейтенант. Может быть... - Даллесон поискал слово позлее, но вдруг, сжав изо
всех сил кулак, крикнул: - Может быть, для меня было бы естественнее быть
поэтом!
По мере того как Даллесон выпаливал эту тираду, Хирн все сильнее и
сильнее бледнел. На какой-то момент он даже потерял дар речи. Он был взбешен
и поражен тем, как реагировал Даллесон на его слова. Хирн проглотил слюну,
схватился за край стола.
- Спокойнее, майор! - произнес он.
- Что?!
В этот момент в палатку вошел Каммингс.
- Я искал вас, майор, и подумал, что вы здесь.
Голос Каммиыгса звучал отчетливо, ясно и совершенно бесстрастно.
Даллесон сделал шаг назад и вытянулся, будто по команде "смирно".
- Слушаю вас, сэр.
А Хирн злился на себя за то, что почувствовал облегчение, когда
разговор с Даллесоном прервался.
Каммингс поглаживал рукой подбородок.
- Я получил сообщение от одного из моих друзей в ставке
главнокомандующего. - Он говорил каким-то бесстрастным тоном, как будто дело
его вовсе не касалось. - Его только что принесли из узла связи.
Объяснение прозвучало неуместно. Странно, что Каммингс повторялся. Хирн
с удивлением смотрел на него. "Генерал расстроен", - понял он. Хирн все еще
стоял вытянувшись, он весь вспотел - настолько неприятно было ему
присутствие генерала, сердце билось учащенно. Ему было трудно находиться
рядом с Каммингсом.
Генерал улыбнулся и закурил сигарету.
- Как дела, Стейси? - спросил он писаря.
- Спасибо, сэр, отлично.
Это было одной из особенностей Каммингса. Он всегда помнил фамилии
рядовых, с которыми ему доводилось говорить хотя бы раз или два.
- Послушайте, майор. - Голос Каммингса все еще оставался бесстрастным.
- Боюсь, что ваша работа над операцией "Кодэ" была напрасной.
- Не дают кораблей, сэр?
- Боюсь, что да. Мой приятель сообщает, что шансов почти никаких. -
Каммингс пожал плечами. - Мы начнем операцию "План жер", как планировалось.
Только с одним исключением. Мне кажет ся, мы должны прежде всего захватить
охранение на участке девя той роты. Подготовьте приказ Тэйлору начать атаку
утром.
- Слушаю, сэр.
- Давайте посмотрим. - Каммингс повернулся к Хирну: - Дайте мне,
пожалуйста, карту, лейтенант.
- Сэр?
- Я сказал: дайте мне карту. - Каммингс снова повернулся к Даллесону.
- Эту?
- А разве есть еще? - резко спросил Каммингс.
Карта была прикреплена к чертежной доске, и сверху на ней лежала
калька. Доска с картой была нетяжелая, но очень большая, и переносить ее
оказалось неудобно. Хирн, неся доску, не видел пола и поэтому ступал
осторожно. Он вдруг сообразил, что незачем было переносить доску с картой.
Каммингс мог бы подойти к ней сам, кроме того, он знал карту наизусть.
- Побыстрее! - рявкнул Каммингс.
В тот момент, когда Хирн приблизился к генералу, черты Каммингса
предстали перед его взором как бы в увеличенном масштабе.
Он отчетливо видел каждую черточку, раскрасневшееся лицо, покрывшееся
потом от жары в палатке, огромные пустые глаза, ничего не выражающие, кроме
презрительного равнодушия.
Каммингс протянул руку.
- Дайте ее мне. Отпустите. - Рука генерала коснулась доски с картой.
Хирн выпустил доску из рук раньше, чем было нужно; возможно, он даже
бросил ее. Во всяком случае, Хирпу хотелось, чтобы генерал уронил доску. Так
и вышло. Доска ударила Каммингса по руке и с треском опрокинулась.
Падая, она стукнула генерала по голени. Карта и калька оторвались. Хирн
уставился на Каммпнгса, испуганный и в то же время обрадованный тем, что
произошло. Он услышал свой голос, холодный и несколько иронический:
- Виноват, сэр.
Боль была острой. Для Каммингса, пытавшегося в тот момент сохранить
осанку, она была невыносимой. К своему ужасу, он почувствовал, как у него
навертываются слезы, и закрыл глаза, отчаянно стараясь удержать их.
- Проклятие! - взорвался он. - Надо быть осторожнее!..
Все трое впервые были свидетелями того, что генерал повысил голос.
Стейси вздрогнул.
Однако крик принес Каммингсу облегчение, и он сумел удержаться от
желания погладить ушибленное место. Боль постепенно утихала. И все же
Каммингс чувствовал, что силы его иссякают.
Приступ диареи вызвал у него судорогу. Чтобы ослабить приступ, он, не
вставая со стула, наклонился вперед.
- Может быть, вы приведете карту в порядок, Хирн?
- Слушаюсь, сэр.
Даллесон и Стейси ползали по полу, собирая куски карты, порвавшейся при
падении доски. Хирн тупо взглянул на Каммингса, а затем нагнулся, чтобы
поднять доску.
- Больно, сэр? - В голосе Хирна явно звучало беспокойство.
- Ничего, не беспокойтесь.
Духота в палатке становилась все сильнее. Каммингс почувствовал
головокружение.
- Когда восстановите карту, займитесь тем маневром, о котором я
говорил, - сказал генерал.
- Слушаюсь, сэр, - ответил Даллесон, не поднимаясь с пола.
Каммингс вышел из палатки. Несколько секунд он стоял, опершись об
угловую стойку. Из-за промокшей одежды ночной воздух казался прохладным.
Генерал оглянулся и, прежде чем шагнуть вперед, осторожно потер ушибленное
место.
Перед тем как выйти из своей палатки, он погасил лампу и теперь,
возвратившись сюда, лежал на койке в темноте, озирая расплывчатые очертания
своего жилья. Его глаза, как у кошки, отражали свет, и человек, вошедший в
палатку, сумел бы увидеть их в темноте раньше, чем увидел что-нибудь другое.
Голень теперь сильно ныла, и желудок слегка побаливал. Удар по ногам упавшей
доски активизировал все неполадки в его организме, которые сдерживались
нервным напряжением последние два месяца. Все тело охватило зудом, как будто
от укусов блох. Непонятно почему Каммингс сильно потел. Такое состояние было
знакомо ему, он называл его "расползанием по швам", оп пережил его в Моутэми
и еще несколько раз в других местах. Он знал, что таков его организм и тут
уж ничего не поделаешь. Час-другой он проводил в мучительных раздумьях, а
затем, выспавшись, на следующее утро чувствовал себя освеженным и полным
сил.
На этот раз он принял успокоительное и меньше чем через час заснул.
Когда он проснулся, было еще темно, но ему больше не хотелось спать, в
голове роились мысли. Нога все еще побаливала. Немного помассировав ее в
темноте, Каммингс зажег лампу, стоявшую у койки, и стал с любопытством
разглядывать ссадину.
"Это произошло не случайно. Хирн уронил доску умышленно.
Во всяком случае, это не обошлось без злонамеренности", - размышлял
Каммингс. Сердце его забилось чаще. Возможно, даже хорошо, что так
случилось. Когда он приказывал Хирну принести доску, у него была какая-то
настороженность, ощущение опасности и какоето предчувствие чего-то. Каммингс
потряс головой. Не стоило копаться в этом. Главное понятно, а остальное
неважно. Хотя он только что проснулся, его голова была удивительно ясной.
Вслед за раздумьями появилось желание действовать.
Он переведет Хирна. Держать его здесь опасно. Будут еще новые
инциденты, новые бунтарские выходки, и, возможно, дело дойдет до трибунала,
а это всегда путаный и неприятный процесс. В том случае с окурком он мог
довести дело до конца, как мог бы сделать это и сейчас, но это было ему
противно. Никто из вышестоящих начальников не отменил бы его решения, но оно
было бы черной меткой.
Хирн должен уйти. Каммингс ощущал смешанное чувство триумфа и
расстройства. Он может перевести его куда угодно, но это еще Не будет
значить, что он справился с этим бунтовщиком. В этом-то и загвоздка.
Каммингс сощурился от света лампы, уменьшил немного ее пламя, а затем
погладил рукой ушибленное место на ноге, с раздражением заметив, что его
движение напоминает жест Хирна.
Куда его отправить? Это не имело особого значения. Разведывательный
взвод, о котором упомянул Даллесон, вполне подходящее место. Тогда Хирн
останется в штабе. Каммингс будет знать все, что с ним происходит. Но этим
можно заняться утром. Когда Даллесоп придет к нему с докладом об охранении
противника на участке девятой роты, надо будет представить дело так, что
идея перевода Хирна принадлежит Даллесону. Так будет лучше, менее заметно.
Каммингс снова лег, заложив руки под голову, и устремил взгляд на
опорный шест палатки. Как бы дразня его, перед взором Каммингса встала карта
Аыопопея, натянутая на брезент, и он недовольно повернулся на койке, вновь
ощутив прилив злости и отчаяния - как в момент, когда он получил сообщение,
что, вероятнее всего, его дивизии не будет оказана поддержка силами флота.
Он слишком полагался на положительное решение и теперь не мог расстаться с
мыслью о высадке десанта в заливе Ботой. Возможно, существовал и другой
вариант решения, даже наверняка существовал, но ему упорно шел на ум маневр,
в котором сочетались фронтальный удар и высадка десанта в тылу противника.
Он подумал о том, стоит ли пытаться осуществить такой маневр без поддержки с
моря. Но он превратился бы в кровопролитное побоище для его людей, которым
пришлось бы снова пользоваться резиновыми надувными лодками.
На успех можно было рассчитывать, только если бы на побережье в заливе
Ботой не находился противник. Если бы ему удалось сначала подавить береговую
оборону частью сил, а затем отправить десант... Возможно, небольшой отряд
мог бы ночью захватить плацдарм на берегу, а утром высадился бы десант. Но
это было рискованно. Вторжение ночью... Его войска не имели опыта таких
действий.
Создать ударную группу для захвата участка побережья, которая заменила
бы силы флота в операции? Но как осуществить этот замысел? Невозможно
посылать с такой задачей роту через линию фронта, для этого потребовалось бы
прорвать позиции противника.
Возможно, удалось бы высадить десант в двадцати милях за позициями
японцев и поставить перед ним задачу наступать вдоль побережья. Но джунгли
были слишком густыми. Десанту пришлось бы в некоторых местах удаляться от
берега, а за Ботоем вдоль побережья тянулся непроходимый лес. Если бы он
мог...
Идея, сначала неясная, теперь стала оформляться и овладела им
полностью. Он встал с койки и босиком прошел по деревянному полу к столу,
чтобы взглянуть на лежавшие там аэрофотоснимки. Сумеет ли рота справиться с
такой задачей?
Вполне возможно. Он мог бы отправить роту на десантных катерах в обход
острова, приказать ей высадиться на неисследованном южном берегу, который
был отделен от войск генерала Тойяку горным хребтом Ватамаи. Рота могла бы
высадиться на противоположном берегу острова, пройти через перевал у горы
Анака и спуститься вниз, в тыл японцам, выйти на побережье залива Ботой и
удерживать плацдарм до высадки батальона. Этот маневр удался бы потому, что
японцы построили береговую оборону в заливе с расчетом отражения удара с
моря. Как и всегда, японские позиции имели ограниченные возможности для
маневра огнем.
Каммингс потер подбородок. Рассчитать время и согласовать действия было
нелегко, но зато какой блестящий замысел, нешаблонный, дерзкий, а ведь
Каммингс так любил это. Но не об этом он думал сейчас. Как и всегда при
рождении нового плана, его ум был занят практическими деталями. Он начал
быстро подсчитывать дистанции. До обращенного к японским позициям выхода с
перевала по острову предстояло пройти двадцать пять миль, а оттуда еще семь
миль до залива Ботой. Если не случится каких-либо задержек, рота сможет
преодолеть это расстояние за три дня, даже за два, если поднажмет. Каммингс
взглянул на аэрофотоснимки. Конечно, на другой стороне острова местность
резко пересеченная, но вполне проходимая. У берега протянулась полоса
джунглей шириной несколько миль, а затем до самого хребта и перевала -
поросшая высокой травой сравнительно открытая холмистая местность. Пройти
здесь можно. Задача состояла в том, чтобы найти подходящий маршрут движения
через джунгли в тылу японских позиций после преодоления перевала. Если
послать роту, она наверняка нарвется на засаду.
Каммингс откинулся в кресле и .задумался. Нужно сначала провести
разведку. Было бы слишком расточительно, слишком рискованно сковывать на
неделю роту, когда замысел может оказаться неосуществимым. Лучше послать в
разведку несколько человек, отделение или два. Разведчики могли бы проложить
маршрут, разведать тропы в японском тылу и тем же путем вернуться назад к
берегу, откуда их можно было бы подобрать на катера. Если разведчики
вернутся без осложнений, можно послать роту, чтобы выполнить намеченный
план. Каммингс несколько мгновений пристально смотрел на лампу.
Разведывательная группа выполнит свою задачу за пять, максимум за шесть
дней, и по возвращении можно выслать роту, которая выйдет к заливу три дня
спустя. Для страховки он мог отвести на всё десять дней, фактически
одиннадцать, поскольку нельзя было начинать раньше следующей ночи.
Фронтальное наступление начнется через два дня, и к моменту высадки десанта
в заливе Ботой пройдет уже девять дней. При удаче войска несколько
продвинутся, но маловероятно, чтобы фронтальный удар был настолько успешен.
Это означало, что расчет времени можно считать лишь условным. Он закурил
сигарету. Новый план нравился Каммингсу.
Кого бы он мог послать в разведку? Каммингс подумал о разведывательном
взводе, но потом, припоминая, что он знает об этих людях, заколебался. Они
хорошо себя показали при высадке на Моутэми на надувных лодках, но во взводе
осталось мало опытных людей. Кроме того, уже долгое время взвод почти не
участвовал в боях.
В ту же ночь, когда японцы форсировали реку, взвод показал себя с
хорошей, даже с очень хорошей стороны. Командовал взводом Крофт, о котором
упоминал Даллесон. В общем, это действительно то, что нужно. Взвод невелик,
и можно послать его в полном составе.
Если взять другой взвод, его пришлось бы разделить, и люди были бы
огорчены тем, что выбор пал на них.
Неожиданно Каммингс вспомнил, что собирался на следующий день перевести
Хирна в разведывательный взвод. Не очень-то правильно посылать в разведку
офицера, не знающего своих подчиненных, но, с другой стороны, нельзя
поручить такого дела сержанту.
А Хирн достаточно умен и физически подготовлен к выполнению такой
задачи. Каммингс оценивал Хирна с холодным сердцем, как если бы оценивал
достоинства и недостатки лошади. Хирн справится. Возможно, у него даже есть
талант командовать людьми.
Затем Каммингс начал сомневаться. Новый план был сопряжен со множеством
серьезных трудностей, чтобы можно было рисковать.
Он даже подумал, не отказаться ли от плана. Но ведь жертва невелика -
десяток-полтора людей. Если даже с ними что-то случится, не все будет
потеряно. Кроме того, возможность поддержки силами флота не исключена
окончательно. После начала наступления он мог бы побывать в ставке
главнокомандующего и попытаться получить эсминцы для поддержки действий
дивизии.
Каммингс вернулся к койке и лег. На нем была только пижама, и он
почувствовал озноб, может быть, от нахлынувших чувств - ожидания и душевного
подъема.
"Стоит попытаться. Можно послать Хирна. Если бы только удалось добиться
успеха!" На мгновение он позволил себе подумать о славе, которую может
принести этот успех. Он погасил лампу и поудобнее устроился на койке,
устремив взгляд в темноту. Где-то вдалеке стреляла артиллерия.
Каммингс знал, что не заснет до утра. Вдруг он снова ощутил ноющую боль
в ноге и громко рассмеялся, удивившись звуку своего голоса в пустой палатке
в этот час. Цепь его действий в отношении Хирна теперь начинала связываться
воедино. "Если постараться, выход всегда можно найти. О посылке
разведывательного взвода надо подумать серьезно".
Идея казалась Каммингсу блестящей, но насколько она осуществима? Такая
двойственность сильно затрудняла принятие решения.
Каммингс был взволнован и встревожен, но наступали и такие моменты,
когда ему хотелось рассмеяться почему-то.
Каммингс зевнул. Посылка разведывательного взвода - хорошее
предзнаменование. Слишком долго никакие идеи не приходили ему на ум, а
теперь он был уверен, что в ближайшее время у него появится не одна такая
идея. Какая бы смирительная рубашка ни сковывала его действия, он сумеет от
нее освободиться... как сумел освободиться от Хирна.

МАШИНА ВРЕМЕНИ

ЭДВАРД КАММИНГС

Типично американское заявление

На первый взгляд он ничем не отличался от других генералов.
Он был немного выше среднего роста, упитанный, с довольно приятным
загорелым лицом и седеющими волосами, и все же не такой, как другие
генералы. Когда он улыбался, то становился похожим на румяного,
самодовольного, преуспевающего сенатора или бизнесмена с этаким покладистым
характером. Но такое представление о нем удерживалось недолго. Каммингс
походил на конгрессмена, и в то же время для такого сходства чего-то не
хватало... У Хирна всегда появлялось ощущение, что улыбающееся лицо генерала
- это застывшая маска.
Городок в этой части Среднего Запада существовал с давннх пор, к 1910
году уже в течение более семидесяти лет. Но настоящим крупным городом он
стал недавно. "Еще недавно, - говорили люди, - в этом городе была только
почта, школа, старая пресвитерианская церковь и гостиница. Старина Айк
Каммингс владел тогда универсальной лавкой. Да был у нас еще парикмахер, но
недолго и куда-то уехал. А еще была в городе проститутка".
И конечно, когда Сайрус Каммингс (названный так в честь старика
Маккормика) бывал в Нью-Йорке по банковским делам, то времени попусту там не
тратил. Люди говорили: "У них не было другого выхода, как построить завод
здесь. Сам Каммингс не зря помогал Маккинли в девяносто шестом. Он настоящий
торгаш-янки. В те времена в его банке, возможно, и не было большого
капитала, но когда он за неделю до выборов потребовал от фермеров уплаты
долгов, то округ сразу отдал свои голоса Маккинли. Сай умнее старика Айка, а
ведь когда у Айка была лавочка, его трудно было провести на мякине. Конечно,
нельзя сказать, что все в городе любят Сайруса, но городок наш, вернее
город, в долгу перед ним - моральном и материальном".
Город расположен в центре великой американской равнины.
У границ города - несколько холмов, это редкость среди огромных
равнинных просторов Северо-Запада. По обочинам железных дорог изредка
встречаются деревья. Улицы широкие, летом распускаются дубы и вязы,
скрашивая грубые очертания домов эпохи королевы Анны, отбрасывая
причудливые, в виде усеченной пирамиды, тени на углы слуховых окон и крыши
домов с мансардами. На центральной улице осталось только несколько зданий с
фасадами, появилось множество магазинов. В город по субботам стекается много
фермеров, и поэтому улицы начали мостить, чтобы повозки не застревали в
грязи.
Дом самого богатого человека в городе, каким является Сай Каммингс,
мало отличается от других. Семья Каммингсов построила его тридцать лет
назад. В то время это было одинокое строение на краю городка. Осенью и
весной приходилось буквально утопать в грязи, чтобы подойти к этому дому. Но
теперь вокруг выросли дома, и Сай Каммингс лишен возможности заняться
перестройкой и расширением своего жилища.
Некоторые изменения были внесены во внешний облик дома под влиянием
жены Каммингса. Люди, знавшие семью Каммингсов, ви нили ее, модницу из
восточных районов страны, женщину с претензией на культуру. Сай - человек с
твердым характером, но не модник. Новые парадные двери и рамы несли на себе
отпечаток французской моды.
В общем, люди говорили, что это странная семья, чудной народ.
В гостиной, стены которой увешаны портретами и картинами в золоченых
рамах с изображением ландшафта в темных коричневых тонах, - темные шторы,
коричневая мебель, камин. В гостиной собралась семья.
- Этот Дебс снова мутит воду, - говорит Сай Каммингс. (Каждая черточка
отчетливо выделяется на его лице, он лысоват, на глазах очки в серебряной
оправе.)
- Что такое, дорогой? - спрашивает его жена и снова принимается за
вышивание. (Это красивая женщина, с пышной грудью, немного суетливая, в
длинном платье.) - Почему он мутит воду?
- А-а, - ворчит Сай. Это его обычная презрительная реакция на замечания
любой женщины.
- Вешать надо таких, - говорит по-стариковски дрожащим голосом Айк
Каммингс. - Во время войны (гражданской войны) мы обычно схватывали таких,
усаживали на кобылу и, ударив лошадь но заду, наблюдали, как она
подбрасывает наездника.
Сай, прошуршав газетой, отвечает:
- Вешать их не надо. - Он бросает взгляд на свои руки, глухо смеется. -
Эдвард уже пошел спать?
Она поднимает голову, отвечает быстро, нервно:
- Мне кажется - да. Он так сказал. Они с Мэтью сказали, что идут спать.
(Мэтью Арнольд Каммингс - младший в семье.)
- Я взгляну.
В детской спальной комнате Мэтью спит, а Эдвард, мальчик семи лет,
сидит в углу, протаскивая иголку с ниткой через лоскут материи.
Отец подходит к нему, и тень падает на лицо мальчика.
- Что ты делаешь, малыш?
Ребенок поднимает голову, застыв в испуге.
- Шью. Мама мне разрешила.
- Дай-ка это мне.
Лоскуток и нитки летят в мусорную корзину.
- Подойди сюда, Лиззи.
Мальчик становится свидетелем спора родителей о себе. Спор ведется
резким шепотом, чтобы не разбудить спящего малыша.
- Я пе допущу, чтобы он вел себя по-бабьи. Ты не должна пичкать его
этими книгами, не должна приучать к этим бабьим...
штучкам. (Лапта и перчатки для бейсбола пылятся на чердаке.)
- Но я ничего... ничего ему не говорила.
- Разве не ты дала ему шитье?
- Прошу тебя, Сайрус, оставь его.
От пощечины лицо мальчика краснеет. Мальчик сидит на полу, слезы капают
ему на колени.
- Ты должен вести себя как мужчина, понял?
Только когда родители уходят, он начинает размышлять над происшедшим.
Ведь мать дала ему нитки и сказала, чтобы он потихоньку занялся шитьем.
Служба в церкви закончилась. "Мы все дети господни, плоды его
сострадания, призванные стать на земле проводниками божьей добродетели,
сеять семена братства и доброжелательства".
- Прекрасная проповедь, - говорит мать.
- Да.
- А он прав? - спрашивает Эдвард.
- Конечно, - отвечает Сайрус. - Только ты должен осторожно воспринимать
все. Жизнь - штука не простая. На других никогда не рассчитывай. Добивайся
всего сам. Человек человеку волк, вот как в жизни получается.
- Значит, он был не прав, папа.
- Я этого не сказал. Прав он, прав и я. Только в религии ты действуешь
так, а в делах - они менее важны - по-другому. И все же это христианский
образ действий.
Мать поглаживает его по плечу.
- Это была прекрасная проповедь, Эдвард.
- Почти все в городе меня ненавидят, - говорит Сайрус. - Они ненавидят
и тебя, Эдвард. Тебе это полезно знать уже сейчас. Больше всего им
ненавистен успех, а ты наверняка преуспеешь. И они, даже не любя тебя,
станут лизать тебе сапохи.
Мать с сыном укладывают краски и мольберт, а затем прохладным весенним
вечером отправляются в обратный путь после поездки за город.
- Хорошо провел время, Эдди? - Ее голос сейчас, когда они одни, звучит
как-то необычайно взволнованно, необычайно тепло.
- Очень, очень хорошо, мама.
- Когда-то давно-давно я мечтала иметь сынишку, отправиться с ним за
город и рисовать, вот как мы с тобой. А сейчас давай-ка я научу тебя петь
смешную песенку.
- А как выглядит Бостон? - спрашивает он.
- О, это большой город, грязный, холодный. А люди там всегда одеты
строго.
- Как папа?
Она смущенно улыбается.
- Да, как папа. Но ты ничего ему не рассказывай о том, что мы делали
сегодня.
- А разве мы сделали что-нибудь плохое?
- Нет. А теперь пошли домой. И ничего ему не говори. Это секрет.
Внезапно в нем пробуждается ненависть к ней, и все время, пока они идут
обратно в город, он молчит, насупившись. Вечером он рассказывает все отцу и
с каким-то наслаждением и страхом слушает, как родители ссорятся потом.
- Я хочу сказать тебе, что с мальчишкой виновата во всем ты,
настраиваешь его не так, как нужно, неправильно воспитываешь.
Ты никогда не могла смириться с нашим отъездом из Бостона, не так ли? И
здесь нам, по-твоему, не совсем хорошо.
- Прошу тебя, Сайрус...
- Черт побери, я отправлю его в военную школу. Он достаточно вырос и
может сам заботиться о себе. В девять лет мальчишка должен начинать
размышлять над тем, как следует вести себя, чтобы стать мужчиной.
Айк Каммингс одобрительно кивает:
- Военная школа - это отлично. Мальчик любит слушать рассказы о войне.
Решению отдать мальчика в военную школу предшествовал разговор Сайруса
с городским врачом. "Послушайте, мистер Каммингс, - сказал врач, - сейчас
ничего не поделаешь, я ничего не могу придумать. Если бы он был постарше, я
посоветовал бы отвезти его в заведеньице Сэлли, и пусть бы он там прошел
науку".
Расставание с домом в десять лет, поезд, прощание с пыльными дорогами
на окраине города, с мрачными особняками, запахом отцовского банка, бельем
на веревках.
- Прощай, сын, всего тебе хорошего. Слышишь?
Он с безразличием отнесся к решению отца, но теперь едва заметно
вздрагивает от прикосновения руки к его плечу.
- Прощай, мама.
Она плачет, и это вызывает у него неприязнь; сострадания почти нет.
- Прощай.
Он уезжает. С головой окунается в школьную жизнь. Чистка пуювиц,
заправка койки...
В нем происходят перемены. У него никогда не было друзей среди ребят. И
теперь он равнодушен к товарищам, но не застенчив. Акварельные краски и
такие книги, как "Маленький лорд Фаунтлерой", "Айвенго" и "Оливер Твист",
его почти не интересуют, он по ним не скучает. Он переходит из класса в
класс лучшим учеником, увлекается легкой атлетикой и занимает третье место в
школе по теннису. Как и отец, он пользуется уважением товарищей, хотя его не
любят.
Бывают, конечно, и неприятные моменты. Вот во время субботнего
утреннего осмотра он стоит вытянувшись, сомкнув каблуки у своей койки, пока
мимо шествует начальник школы, сопровождаемый свитой
офицеров-преподавателей. Каммингс смиренно ждет, что скажет начальник курса.
- Каммингс, - обращается к нему старший кадет.
- Да, сэр.
- Обратите внимание на бляху своего ремня.
- Слушаюсь, сэр.
Каммингс смотрит вслед старшему кадету с двойственным чувством,
болезненно неприятным и отчасти даже радостным оттого, что его заметили.
Загадочный вундеркинд, он выделяется тем, что не участвует в некоторых
специальных мероприятиях, характерных для частной школы, в которой учатся
мальчики.
Девять лет воздержания в казарме, жизнь в общих комнатах, постоянные
заботы о содержании в порядке формы одежды и личного снаряжения,
напряженность маршей, бессмысленные каникулы.
Каждое лето он на полтора месяца уезжает к родителям, но видит в них
чужих людей, не испытывает никаких чувств к своему брату.
Мать, госпожа Сайрус Каммингс, приводит его в уныние своими
воспоминаниями о родных местах.
- Помнишь, Эдди, как мы отправлялись на холм и рисовали?
- Да, мама.
По окончании школы он получает звание старшего кадета.
Дома, появившись в форме, он производит небольшой фурор. Люди знают,
что он поступает в Вест-Пойнт, и указывают на него девушкам, с которыми
Каммингс вежлив, но холоден. Он выглядит привлекательно, не очень высок
ростом, но статен, лицо умное, соленое.
Отец вступает с ним в разговор.
- Ну, сын, ты готов поступить в Вест-Пойнт?
- Думаю, да, сэр.
- Гм. Ты доволен, что был в военной школе?
- Я старался как мог, сэр.
Сайрус удовлетворенно кивает. Ему нравится мысль о Вест-Пойнте. Он
давно решил, что в банке его заменит маленький Мэтью Арнольд, а этого
странноватого напыщенного парня лучше держать подальше от дома.
- Это неплохо, что мы пошлем тебя в Вест-Пойнт, - говорит Сайрус.
- Но... - От сильного возбуждения Эдвард не находит слов; когда он
разговаривает с отцом, ладони у него покрываются потом. - Конечно, сэр. (Он
знает, что именно такой ответ хотел бы услышать Сайрус.) Да, сэр. Я надеюсь
на успех в Вест-Пойнте.
- Так и будет, ведь ты же мой сын. - Деловито покашливает и похлопывает
сына по спине.
- Конечно, сэр. - Затем Эдвард спешит уйти, это его обычная и основная
реакция.
Летом, после Двух лет обучения в Вест-Пойнте, он встречает девушку, на
которой ему предстоит жениться. Он не приезжал домой уже два года, потому
что у него не было длительных каникул, которые позволили бы совершить такую
поездку, по по дому он не скучал. На этот раз в каникулы он отправляется в
Бостон навестить родственников матери.
Город приводит его в восторг. После первого краткого разговора с
родственниками о городе их манеры - настоящее откровение для него. Сначала
он очень вежлив, сдержан, понимает, что пока не узнаешь, какие ошибки
недопустимы, свободно разговаривать нельзя.
Но иногда происходят и волнующие события. Он прогуливается по улицам
Бикэн Хилла, с удовольствием поднимается по узким тротуарам к Стейт Хаузу и,
замерев, наблюдает за игрой огней на площади Чарльза, что в полумиле дальше,
внизу. Медные и чугунные сигнальные кольца на дверях действуют на него
интригующе. Он с интересом разглядывает узкие двери, прикладывает руку к
шляпе, приветствуя пожилых, одетых в черное женщин, благосклонно, с
некоторой тенью сомнения улыбающихся его форме кадета.
"Вот это мне нравится!"
- Я влюблен в Бостон, - говорит он несколько недель спустя своей кузине
Маргарет. С ней у него уже установились близкие дружеские отношения.
- Неужели? - спрашивает она. - Город становится каким-то жалким. Отец
как-то говорил, что мест, куда можно пойти, остается все меньше и меньше. (У
нее несколько удлиненное лицо, от него веет приятным холодком. Нос чуть
великоват, кончик слегка вздернут.)
- Ох уж эти ирландцы, - не без раздражения поддакивает он и тут же
смущается от сказанного, так как сознает, что его слова банальны.
- Дядя Эндрю всегда жалуется, что они забрали власть себе.
Позавчера он сказал" что здесь сейчас, как во Франции. Ты ведь знаешь,
он был там. Карьеру теперь можно сделать только на дипломатической или
военной службе, но и там есть свои минусы. - Поняв свою ошибку, быстро
добавляет: - Ты ему очень нравишься.
- Я рад.
- Ты знаешь, странно, но несколько лет назад, - говорит Маргарет, -
дядя Эндрю совершенно не переносил пехотинцев. Скажу тебе по секрету, - она
смеется, берет его под руку, - он всегда предпочитал флот. Он говорит, что у
моряков манеры лучше.
- В общем, да.
На какое-то мгновение он теряется. Их вежливость и то, что его приняли
в их семье как родственника, он видит в новом свете. Он пытается припомнить
и с новой точки зрения пересмотреть все разговоры, которые велись при нем.
- Но ты не придавай этому значения, - говорит Маргарет, - ведь люди
двулики. Страшно подумать, но мы считаем правильным и принимаем только то,
что считается правильным и принято у нас в семье. Меня буквально потрясло,
когда я впервые поняла это.
- Тогда со мной все в порядке, - облегченно говорит он.
- Нет, нет, ты ничего не думай. - Она начинает смеяться, и он после
некоторого колебания присоединяется к ней. - Ты всегонавсего наш дальний
родственник с Запада. Мы просто не привыкли к этому. - На ее продолговатом
лице на какое-то мгновение отражается веселье. - Серьезно, до сих пор мы
знали только флотских.
И Том Гопкинсон, и Тэтчер Ллойд, ты, кажется, встречал его, оба они
моряки, и дядя Эндрю хорошо знает их отцов. Но и ты правишься ему. По-моему,
он когда-то увлекался твоей мамой.
- Это уже лучше. - Они снова смеются, усаживаются на скамейку и бросают
камешки в реку. - Ты очень жизнерадостна, Маргарет.
- О, я ведь тоже двулика. Если бы ты знал меня лучше, то сказал бы, что
я страшно капризна.
- Уверен, что не сказал бы.
- Ты знаешь, я плакса. Я по-настоящему расплакалась, когда мы с Мино
проиграли гонку на лодках два года назад. Это было глупо. Отец хотел, чтобы
мы выиграли, и я испугалась, что он станет ругаться. Здесь нельзя и шагу
ступить - всегда найдется причина, по которой то одно, то другое делать
нежелательно. - На какое-то мгновение в ее голосе появляется горечь. - Ты на
нас не похож, ты серьезен и кажешься таким солидным. - Ее голос снова звонок
и весел. - Отец сказал мне, что ты второй по успеваемости в классе.
Это неприлично.
- А середнячком было бы прилично?
- Только не тебе. Ты будешь генералом.
- Не верю. - В эти недели пребывания в Бостоне он научился говорить
особым тоном, более высоким тембром, чуть-чуть размереннее. Он не мог найти
слов, чтобы передать свое впечатление от города. Все здесь казались ему
совершенными. - Ты просто смеешься надо мной. - Он слишком поздно
спохватывается, что произнес банальную фразу из речевого обихода жителей
Среднего Запада, и это на какой-то момент выводит его из равновесия.
- О нет. Я уверена, что ты станешь большим человеком.
- Ты мне нравишься, Маргарет.
- Иначе и быть не могло, после того как я наговорила тебе столько
комплиментов. - Она снова смеется, а потом добавляет искренне: - Не
исключено, что мне хочется понравиться тебе.
В конце лета, когда он уезжает, она крепко обнимает его и шепчет на
ухо:
- Жаль, что мы не обручены, а то я поцеловала бы тебя.
- И мне жаль.
Впервые оп подумал о ней как о женщине, которую можно было бы полюбить.
Мысль об этом немного смутила его, он почувствовал некоторую опустошенность.
В поезде на обратном пути она перестает быть для него живой,
беспокоящей индивидуальностью, становится лишь центром в круге приятных
воспоминаний о ее семье, об оставшемся позади Бостоне.
Рассказывая однокашникам о своей девушке, он испытывает новое для себя
приятное чувство тождественности. "Это очень важно - иметь свою девушку", -
решает он.
Он все время что-то познает и уже начинает понимать, что его ум должен
работать на ралных уровнях. Есть вещи, о которых он думает как об объективно
существующих, ситуации, в которых он должен добираться до сути; есть вещи,
которые он относит к "глубоколежащим" - матрас, покоящийся на облаке, и ему
вовсе не обязательно докапываться до его ножек; но есть и такие вещи и
ситуации, о которых он должен говорить и в которых он должен поступать,
учитывая тот эффект, который его слова и действия произведут на тех, с кем
он живет и работает.
Это последнее правило он усваивает на уроке военной истории и тактики.
(Чисто убранная комната с коричневыми стенами, доска и скамейки для
слушателей, расставленные в строгом, проверенном временем порядке, как
шахматы.)
- Сэр, справедливо ли будет сказать, - он получил разрешение говорить,
- что Ли как полководец лучше Гранта? Я знаю, что их тактика сравнению не
подложит, но Грант лучше знал стратегию...
Какое значение может иметь тактика, сэр, если... более сложное дело
маневрирования войсками и их снабжения... поставлено как следует? Ведь
тактика - это только часть целого. В таком случае не был ли Грант лучшим
полководцем? Ведь он стремился учесть все. Грант не выделывал особых трюков,
но зато умел продумать весь спектакль до конца.
Взрыв смеха в классе.
Каммингс совершил тройную ошибку - вступил в спор с преподавателем,
показал себя бунтарем и позволил себе пошутить.
- В следующий раз, Каммингс, потрудитесь излагать свою мысль более
кратко и четко.
- Слушаюсь, сэр.
- В данном случае вы не правы. Опыт всегда важнее всяких теоретических
выкладок. Никакой стратег не может заранее предвидеть все аспекты стратегии,
они изменчивы - так случилось под Ричмондом, так происходит сейчас в окопной
войне в Европе. Тактика всегда имеет определяющее значение. - Преподаватель
пишет на доске. - И еще, Каммингс...
- Да, сэр?
- Поскольку в лучшем случае к двадцати годам вы будете командовать
батальоном, вам лучше заняться пока стратегическими проблемами взвода, а не
армии.
Слышатся приглушенные смешки, а когда слушатели замечают в глазах
преподавателя одобрение, раздается громкий, обидный для Каммингса смех.
Каммингсу долго еще припоминают это событие. "Эй, Каммингс, сколько
часов тебе потребуется, чтобы взять Ричмонд?", "Говорят, тебя, Эд, посылают
советником к французам. Если как следует продумать план атаки, линию
Гинденбурга можно прорвать".
Этот случай многому научил Каммингса. Помимо всего прочего, он наконец
понимает, что его не любят, не будут любить, что ему нельзя допускать
ошибок, нельзя подставлять себя под удар всей стаи, что ему нужно терпеливо
выжидать своего часа. Оп болезненно переживает случившееся и не может
удержаться от того, чтобы не написать обо всем Маргарет. Он жаждет
расплатиться за нанесенную ему обиду. Ведь существует мир, мир Маргарет, о
котором смеющиеся над ним люди не имеют никакого представления.
Когда он заканчивает учебу, в журнале "Гаубица", издаваемом кадетами,
под данными о его успеваемости появляется приписка:
"Стратег". И как бы желая смягчить удар, который так не вязался с
праздничным и сентиментальным настроением последних дней учебы, кто-то
добавил: "О человеке судят не по словам, а по делам".
Краткосрочный отпуск он проводит с Маргарет. Объявление об их помолвке.
Торопливая поездка на транспорт, уходящий в Европу, на фронт.
Каммингс работает в отделе планирования штаба главнокомандующего и
живет в уцелевшем крыле дворца. Он занимает пустую, чисто убранную комнату,
которая когда-то принадлежала горничной, но он об этом и не подозревает.
Война доставляет ему удовольствие, позволяет избежать удручающе скучной
возни со всякого рода формулярами, скрупулезной работы по составлению
графиков передвижения войск. Звуки артиллерийских выстрелов являются для
него приятным сопровождением работы, а голая, потрескивающая под колесами
земля подчеркивает значение выводимых им цифр.
Был даже такой момент, когда сама война предстала перед ним в ярком
свете, когда он понял ее сущность.
Вместе со своим начальником в чине полковника, шофером-рядовым и двумя
другими офицерами он отправляется в инспекционную поездку на фронт. Поездка
носит характер пикника, они берут с собой бутерброды и горячий кофе в
термосах. Правда, захватывают с собой и консервы, хотя и не знают,
пригодятся ли они. Они едут на автомашине по тыловым дорогам к фронту.
Автомашина подпрыгивает на выбоинах и воронках от снарядов, разбрызгивает
грязь.
Примерно в течение часа они едут по опустошенной равнине. Серое
вечернее небо озаряется только вспышками артиллерийских выстрелов и тусклыми
мигающими огнями сигнальных ракет, подобных вспышкам молнии в знойный летний
вечер. Они подъезжают к гряде невысоких холмов, едва скрывающих из виду
горизонт, останавливаются здесь, примерно в миле от границы, а потом
медленно идут по ходу сообщения, который после утреннего дождя на полфута
заполнен водой. На подходе ко второй линии траншей ход сообщения принимает
зигзагообразную форму и становится глубже. Каждые сто ярдов Каммингс
поднимается на бруствер и осторожно вглядывается в туманную даль ничейной
земли.
В траншеях вторых эшелонов они останавливаются, располагаются в
блиндаже с бетонными перекрытиями и почтительно слушают разговор между своим
полковником и командиром полка, обороняющего этот участок фронта. Командир
полка пришел сюда из-за предстоящего наступления. За час до темноты
артиллерия начинает обстрел позиций противника, снаряды ложатся все ближе и
ближе к вражеским окопам, и наконец последние пятнадцать минут огонь
сосредоточивается на этих окопах. Немецкая артиллерия открывает ответный
огонь, и с интервалом в несколько минут шальные снаряды рвутся неподалеку от
наблюдательного пункта, где находится Каммингс. Заговорили минометы, гул
выстрелов усиливается, заполняет все вокруг, так что людям, чтобы услышать
друг друга, приходится кричать.
"Время! Вон они пошли!" - кричит кто-то.
Каммингс поднимает бинокль к глазам, смотрит через щель в бетонной
стене. В сумерках люди, выпачканные в грязи, выглядят серебристыми тенями на
серебристо-серой равнине. Снова начинается дождь. Люди с трудом двигаются
вперед, после каждой перебежки падают прямо в грязь, пятясь назад, сползая
на животе по свинцово-серой жиже. Немцы насторожились, отвечают бешеным
огнем. Участились вспышки и звуки выстрелов с их стороны, и наконец огонь
становится таким яростным, что у Каммингса притупляются чувства - он
воспринимает эти вспышки только как ориентир, к которому стремится
наступающая по равнине пехота.
Люди двигаются медленно, нагнувшись вперед, как бы преодолевая силу
встречного ветра. Каммингс поражен медлительностью происходящего, какими-то
сонливыми движениями людей при перебежках. Казалось, атака развивается без
всякого плана, а люди действуют совершенно произвольно, перемещаясь, будто
плавающие в бассейне листья, потревоженные брошенным камнем. И все же общее
движение вперед было заметно. Все муравьи в конечном итогe всегда ползут в
одном направлешш.
Каммингс видит через бинокль, как один солдат сначала бежит вперед,
потом падает, встает и снова бежит. Это все равно что наблюдать за толпой с
высоты многоэтажного дома или выделять взором одного щенка из общей массы
постоянно передвигающихся щенят в витрине зоологического магазина. То, что
движущаяся масса людей состоит из подразделений, воспринимается с трудом.
Солдат падает, вздрагивает, лежа в грязи, и Каммингс переводит свой
бинокль на другого.
"Они в немецких траншеях!" - кричит кто-то.
Каммингс бросает быстрый взгляд вверх, видит, как несколько солдат,
выставив штыки вперед, прыгают через бруствер окопа.
Солдаты похожи на разбегающихся с шестом наперевес прыгунов. Кажется,
что они двигаются медленно, и Каммингса удивляет, почему так мало солдат
следует за храбрецами. У него на языке вопрос: где же остальные? Но в это
время раздается радостный возглас командира полка: "Они захватили траншею!
Молодцы! Они захватили траншею!" У командира в руках телефонная трубка, он
быстро выкрикивает какие-то приказы.
Немецкая артиллерия начинает обстрел только что занятой траншеи.
Колонны солдат медленно двигаются в сумерках по поглощенному тишиной полю,
обходя тела убитых и струйкой вливаясь в немецкие траншеи. Почти совсем
темно; на востоке, где горит какое-то здание, небо приобрело розоватый
оттенок.
Каммингсу уже ничего не видно в бинокль, он убирает его и в изумлении
молча смотрит вперед на поле боя. Оно кажется ему нетронутым, необычным,
таким, какой он представляет себе поверхность луны. В воронках блестит вода,
на ее слегка рябой поверхности длинные тени от трупов убитых.
- Ну как? - спрашивает его полковник.
- Это было...
Он не может найти слов. Слишком грандиозное, слишком потрясающее
зрелище. Длинные, сухие описания боев, которые он читал в учебниках, теперь
всплывают у него в памяти, но его мысли...
он сейчас способен думать только о человеке, отдавшем приказ на
наступление. Он вызывает у него восхищение. Какая воля! Какая
ответственность! (Не находя более красочного слова, он использует военную
терминологию.)
Сколько людей, и кто-то командует ими, отдает им приказы, решает их
судьбу. В темноте он растерянно смотрит на поле боя, пораженный зрелищем,
равного которому ему никогда раньше не приходилось видеть.
"На что только способен человек... Командовать всем этим!"
У Каммингса перехватывает дыхание от нахлынувших на него чувств.
Каммингс возвращается с фронта капитаном (временное звание), его
повышают и снижают в звании в одном приказе, ему присваивают звание первого
лейтенанта (постоянное звание). Затем - женитьба на Маргарет при молчаливой
оппозиции ее родителей, короткий медовый месяц, и они поселяются в одном из
армейских гарнизонных городков, приятно проводят время на вечеринках и на
субботних танцах в офицерском клубе.
Какое-то время их супружеские отношения причудливы.
Он должен покорить ее, выпить ее до дна, готов растерзать ее на части и
поглотить без остатка.
В течение месяца или двух этот лейтмотив ослаблен их обоюдной
неопытностью, непривычкой к интимностям, но вскоре это проходит.
И полгода, почти год их супружеская жизнь течет бурно и напряженно,
доходит до того, что он, обессиленный, рыдает у нее на груди.
- Ты любишь меня? Ты моя? Люби меня.
- Да, да.
- Я разорву тебя, я тебя съем. Ты будешь вся моя, вся, вся...
Он и сам удивляется тем словам, которые произносит в эти минуты.
Маргарет в полном восторге, расценивает его поведение как настоящую
любовь. Она вся цветет, ее фигура приобретает округлые очертания. Но так
продолжается недолго. Год спустя она со всей очевидностью понимает, что оп
страшный эгоист, что он борется с самим собой даже в минуты физической
близости, и что-то отмирает в ее душе. Она освободилась от власти над собой,
оставив семью, величавые улицы Бостона, оставила их только ради того, чтобы
оказаться под его еще более ужасной властью, выполнять его еще более ужасные
требования.
Они это понимают, но вслух этого не говорят. Тем не менее супружеская
жизнь Каммингсов меняется, приобретает черты легкого и лицемерного
товарищества, не имеющего прочной связующей основы. Любовные ласки
становятся редкостью, а если это и случается, то каждый из них чувствует
себя изолированным от другого. Он отступает от нее, зализывает свои раны,
старается вырваться из замкнутого круга. Общение с внешним миром приобретает
для них все большее значение.
Она увлекается хозяйством, кропотливо ведет подсчет всех плюсов и
минусов от приемов гостей и визитов в гости. Они всегда тратят часа два на
то, чтобы составить список приглашенных на ежемесячно устраиваемый прием.
Однажды они целую неделю размышляли над тем, можно ли пригласить к себе
в дом генерала, подробно разбирая все "за" и "против", и пришли к выводу,
что это было бы неэтично, могло бы повредить им, даже если бы генерал
пришел. Но несколько дней спустя капитан Каммингс снова возвращается к этому
вопросу, просыпается на следующее утро с ясным сознанием того, что в
приглашении генерала для него есть шанс, который нельзя упустить.
Они планируют все очень тщательно и выбирают субботу, когда генерал не
работает и почти наверняка не будет занят. От денщика генерала Маргарет
узнает о том, какие кушанья любит генерал.
На танцах она в течение двадцати минут разговаривает с женой генерала и
обнаруживает, что генерал знаком с одним из друзей ее отца.
Они посылают приглашение генералу, и он его принимает.
Неделя перед приемом проходит в хлопотах и волнении, на самом приеме
Каммингсы чувствуют себя напряженно. Генерал входит, останавливается у
закусочного столика, с аппетитом начинает поглощать копченую индейку,
креветки, которые Маргарет специально заказывала в Бостоне.
В итоге прием удается, и генерал добродушно улыбается Каммингсу,
довольный восемью рюмками шотландского виски, мягкой с оборками мебелью (он
ожидал увидеть более грубую), приятным, острым вкусом креветок, поглощаемых
между рюмками спиртного.
Прощаясь, он похлопывает Каммингса по плечу, целует Маргарет в щечку.
Напряженность исчезает. Младшие офицеры и их жены начинают петь. Но все
утомлены, и прием быстро заканчивается.
В тот вечер они поздравляют друг друга. Каммингс испытывает
удовлетворение.
Но Маргарет все портит. У нее удивительная способность все портить.
- Ты знаешь, Эд, я не понимаю, какой во всем этом смысл.
Следующее звание быстрее ты не получишь, а к тому времени, когда
встанет вопрос о рекомендации тебя для присвоения звания генерала, старый
хрыч окочурится. (У нее появилась привычка выражаться вульгарно.)
- Нужно позаботиться о своей репутации заранее, - быстро отвечает он.
- О, это так далеко еще. Мне кажется, что мы поступили глупо, пригласив
его. Без него было бы гораздо веселее.
- Веселее? Есть вещи поважнее, чем веселье. - Ему кажется, что он
захлопнул за собой дверь.
- Боюсь, что ты скоро станешь скучным человеком.
- Оставь меня в покое! - почти крикнул он, и она утихла, видя, что он
разъярен. В их отношениях так бывает част о, и вот опять так случилось. - Я
не знаю, что на тебя иногда находит, - бормочет он.
Есть у него и другая жизнь. Некоторое время он - завсегдатай компании
любителей выпить в офицерском клубе, играет в покер, несколько раз
завязывает связи с женщинами. Но все они - повторение Маргарет с той лишь
разницей, что заканчиваются унижением для него. Поэтому год или два спустя
он держится одиноко, посвящает себя командованию своими подразделениями.
В этом у него есть талант. Он полностью отдается делу, даже по ночам,
лежа в постели, думает о том, как лучше поступить с тем или иным
подчиненным, как эффективнее управлять людьми. Весь день он проводит со
своей ротой, руководит подразделениями, высылаемыми на работу, устраивает
постоянные смотры. Его рота - лучшее из подразделений гарнизона. Перед
казармами роты гораздо чище и прибраннее, чем у других.
По субботам утром одно отделение от каждого взвода выделяется для
прополки травы перед казармами.
Он находит лучшую пасту для чистки медной фурнитуры и отдает приказ,
обязывающий подчиненных пользоваться только этой пастой.
В ежедневных проверках чистоты отхожих мест он наиболее инициативен.
Однажды утром во время такой проверки он становится на колени, снимает
унитаз, и взвод, ответственный за уборку, получает от него разнос за то, что
в сточной трубе он обнаруживает грязь.
При каждой проверке чистоты в казарме он обязательно ходит с иголкой,
которой проверяет, нет ли пыли в трещинах ступеней на лестнице.
В соревнованиях по гимнастике, которые проводятся в гарнизонах каждое
лето, команда его роты всегда выходит победительницей.
По его приказу тренировки начинаются еще в феврале.
Пол в ротной столовой моется горячей водой после каждого приема пищи.
Инициатива в роте всегда в руках Каммингса. Однажды перед большим
субботним смотром, когда ожидалось прибытие генерала, он отдает распоряжение
старшине роты, чтобы запасные ботинки каждого солдата, обычно стоящие под
койкой, были вычищены и чтобы у них были промазаны жиром подошвы.
Рассказывали о случае, когда он брал винтовки у солдат да строевом
плацу и проверял, нет ли пыли на боевой пружине.
В роте постоянно шутили, что "старик" подумывает отдать приказ о снятии
ботинок перед входом в казарменные помещения.
По общему мнению старших офицеров, капитан Каммингс - лучший младший
офицер в гарнизоне.
Во время пребывания в гостях в семье своих родителей Маргарет
устраивают допрос.
- Ты собираешься обзаводиться детьми?
- Нет, пока не думаю, - смеясь, отвечает она. - Я боюсь, Эдвард может
заставить ребенка драить свою коляску.
- Но ведь прошло уже семь лет!
- Да, срок достаточный, но... в общем я не знаю.
- Вряд ли разумно откладывать это дело надолго.
Маргарет тяжело вздыхает.
- Мужчины - странный народ, очень странный. Их не поймешь.
- Мне всегда казалось, - вступает в разговор тетка, - что тебе лучше
было выйти замуж за известного нам человека.
- Это глупо. Эдвард будет знаменитым генералом. Все, что требуется, -
это война. И тогда я буду чувствовать себя как Жозефина.
- (Строго.) Нет необходимости дерзить, Маргарет. Я полагала, что годы
замужества сделают тебя более... женственной. Не умно было выходить замуж за
человека, о котором ты ничего не знала.
Я всегда подозревала, что ты вышла за Эдварда именно по этой причине.
(Многозначительная пауза.) Жена Тэтчера Рута уже беременна третьим ребенком.
- (Маргарет злится.) Интересно, буду ли я такой же ворчливой, как ты,
когда доживу до твоих лет.
- Боюсь, что ты всегда будешь ехидной, дорогая.
На субботних танцах в офицерском клубе Маргарет все чаще напивается
допьяна. Бывают моменты, когда ей не так уж далеко до измены мужу.
- Капитан, я вижу, вы совсем одиноки, - замечает жена одного из
офицеров.
- Да. Боюсь, что я немного старомоден. Война и... (Ее муж получил
офицерское звание после 1918 года.) Я часто сожалею, что не научился хорошо
танцевать. (Манеры, так выгодно отличающие Каммингса от остальных офицеров,
как раз на стадии становления.)
- А ваша жена хорошо танцует.
- Да...
В другом конце зала Маргарет окружена мужчинами. Она громко смеется,
опираясь рукой на руку лейтенанта. Каммингс смотрит на жену с ненавистью и
презрением.
Из словаря Вебстера: ненависть - имя сущ., сильное чувство неприязни,
недоброжелательства.
Это чувство, проскальзывающее в отношениях большинства супругов,
становится доминирующим у Каммингсов. Оно приобретает формы молчаливой
войны. Ссор нет. Взаимных оскорблений пет.
Они часто переезжают из гарнизона в гарнизон. Теперь он весь уходит в
самообразование. По ночам читает в гостиной. Так происходит пять-шесть дней
в неделю. Он старается восполнить недостаток своих знаний. Сначала он
сосредоточивается на философии, затем на политэкономии, социологии,
психологии, истории и даже литературе и искусстве. Он с жадностью поглощает
все это, и благодаря феноменальной памяти и способностям усваивать
прочитанное, преобразует полученные знания в нечто новое, свое,
удовлетворяющее его извращенное мышление.
Это прорывается в редких интеллектуальных беседах, которые случаются в
гарнизоне. "Я нахожу Фрейда стимулирующим, - говорит он. - Его идея состоит
в том, что человек - никчемная сволочь, и надо найти только способ, как
лучше им управлять".
Иногда он беседует с солдатами своей роты.
"Мне нет нужды говорить вам, насколько плохи дела. Некоторые из вас
служат в армии именно из-за этого. Но хочу отметить, что могут произойти
перемены и нам придется сыграть важную роль.
Если вы читаете газеты, то знаете, что во многих странах идет
мобилизация. Могут произойти важные перемены, и в таком случае ваш долг
повиноваться приказам правительства, которые я доведу до вас".
К 1934 году майор Каммингс начинает все больше интересоваться
международной жизнью.
"Я считаю, что Гитлер не простой выскочка, - доказывает Каммингс, - у
него есть кое-какие идеи, да и политик он неплохой. Он очень умело ведет
игру с народом Германии. Линия Зигфрида - для них это все".
1935 год знаменуется тем, что Каммингс вводит некоторое новшество в
пехотной школе в Форт-Беннинге.
В 1936 году его считают самым многообещающим старшим офицером из числа
слушателей военного колледжа в Вашингтоне. О нем начинают говорить в
вашингтонском обществе, он заводит дружеские отношения с несколькими
конгрессменами, встречается с самой важной хозяйкой вашингтонского салона.
Он чуть ли не становится советником вашингтонского общества по военным
вопросам.
Каммингс продолжает расширять связи. Сомнения, внутренние противоречия
отступают перед той сосредоточенностью, с которой он трудится. Летом 1937
года, находясь в тридцатидневном отпуске, он наносит визит брату своей жены,
который проводит свой отпуск в штате Мэн. С ним Каммингс подружился за время
своей службы в Вашингтоне.
Однажды днем в лодке происходит такой разговор.
- Ты знаешь, Эдвард, я никогда не соглашался со своей семьей, а она
всегда была против брака Маргарет с тобой. По-моему, их отсталые взгляды
вызывают сожаление, но тебе должно быть все понятно.
- Конечно, я понимаю, Мино.
- Моя сестра - чудесная женщина.
- Ты прав.
- Мне жаль, что я не знал тебя раньше, несколько лет назад.
Ты бы наверняка подошел нашему министерству. Я наблюдал за твоим
ростом, Эдвард. Мне кажется, что, если потребуется, ты сумеешь
продемонстрировать и восприимчивость и такт. Ведь ты умеешь, как никто
другой, быстро понять суть дела. Жаль, что теперь уже поздно.
- Я иногда думаю, что вполне справился бы с этим делом, - соглашается
Каммингс. - Но через год-два я стану подполковником, и тогда продвигаться
будет легче. Возможно, не скромно так говорить, но через год после этого я,
наверное, стану полковником.
- Гм... Ты знаешь французский?
- Да. Я выучил язык там, во Франции, в семнадцатом году, и еще не
забыл.
Мино потер подбородок.
- Знаешь, Эдвард, возможно, это вообще присуще правительственным
учреждениям, но в них существует множество различных мнений. Как-то недавно
я долго размышлял над тем, нельзя ли тебя послать во Францию на один
маленький поединок, конечно, как офицера. Ничего официального.
- А что же именно, Мино?
- О, ничего конкретного и особенного. Просто побеседовать с некоторыми
персонами. В министерстве есть люди, пытающиеся изменить нашу политику в
отношении Испании. Не думаю, чтобы они добились успеха, но если бы им
удалось что-нибудь, это было бы ужасно. Это было бы равносильно
предоставлению Гибралтара России. Меня беспокоит Франция. Пока французы
занимают выжидательную позицию, вряд ли мы предпримем что-нибудь сами.
- И моя задача - добиться, чтобы французы остановились на выжидательной
позиции?
- Нет, задача не столь велика. Я располагаю своего рода гарантиями -
финансовыми контрактами, которые можно использовать с целью оказания
небольшого давления там, где нужно; не следует забывать, что во Франции
можно купить любого, у каждого рыльце в пушку.
- Но отпустит ли меня начальство?
- Мы посылаем военную миссию во Францию и Италию. Я могу связаться с
этой целью с военным министерством. Мне придется дать тебе небольшой
инструктаж, но не бойся - сложного ничего нет.
- Да, все это очень интересно, - говорит Каммингс. - Своего рода
махинация... - Опустив весла, Каммингс задумывается и не заканчивает фразы.
- Нам, наверное, пора возвращаться, - говорит Мино.
Кабинет несколько меньше, чем он ожидал, в нем больше кожи, он более
неопрятный. Карта Франции покрыта карандашными пометками, угод ее загнут,
как у зачитанной книги.
- Я должен извиниться за эту обстановку, - говорит мужчина.
(У него легкий акцент, излишняя старательность в произношении.) - Когда
вы впервые упомянули о характере нашего дела, я счел нужным встретиться
здесь. Особой тайны нет, но на бирже вы привлекли бы к себе внимание. Везде
шпионы...
- Я понимаю. Встретиться с вами - дело не простое. Наш общий знакомый
предложил господина де Вернэ, но мне кажется, он слишком далеко, чтобы
решать этот вопрос.
- Вы утверждаете, что будут кредиты?
- Больше чем достаточно. Хочу только подчеркнуть, что это неофициально.
Есть устная договоренность.
- Устная? Устная?
- Договоренность с компанией "Ливей кэмикл", что она вложит свои
капиталы в те французские фирмы, которые сочтет полезными. Незаконного
ничего нет. Вполне законная сделка, но доход, по-моему, вполне достаточен,
чтобы удовлетворить "Братьев Саллевуазье" и дать вам возможность провести
любые необходимые "урегулирования".
- Договорились.
- Мне, конечно, потребуются еще некоторые подробности о том, что вы
предпримете.
- О, майор Каммингс, я гарантирую вам голоса двадцати пяти членов
палаты депутатов.
- Мне кажется, было бы лучше, если бы до голосования дело не дошло.
Есть и другие пути.
- Я считаю, что нет необходимости раскрывать вам свои пути решения
проблемы.
- Господин Саллевуазье, человек с вашими взглядами, конечно, должен
понимать, что огромные масштабы сделки, предлагаемой компанией "Ливей
кэмикл", потребуют, чтобы вы были более конкретными. Решение создать
дочернюю фирму во Франции обдумывалось давно. Вопрос в том, кто ее получит.
У меня есть полномочия при условии, что вы дадите мне необходимые финансовые
гарантии, заключить сделку с "Братьями Саллевуазье". Если вы не можете дать
мне более определенных заверений, то, к сожалению, мне придется обратиться к
кому-то другому, к кому именно - я сейчас как раз и обдумываю.
- Было бы жаль, майор Каммингс.
- Мне тоже.
Саллевуазье неловко ерзает в кресле, смотрит через узенькое оконце на
мостовую.
- Есть различные пути. Например... я дам вам гарантии, документы и
рекомендательные письма позже - у меня есть друзья в Ле Кагуляр, которые
могли бы повлиять на определенные фирмы, поскольку выполняли для них
некоторые задания в прошлом. Эти фирмы в свою очередь могли бы в случае
необходимости контролировать решения семидесяти пяти членов палаты
депутатов. - Он поднимает руку. - Я знаю, что вы предпочитаете обойтись без
голосования, но такого человека, который устроил бы это для вас, нет. Я могу
гарантировать только результаты голосования. Многие члены палаты депутатов
имеют возможность влиять на руководителей министерства. - Он делает паузу. -
Политика - вещь сложная.
- Я понимаю.
- Есть несколько радикальных социалистов, занимающих видные посты в
министерстве иностранных дел, на которых я могу повлиять. Мне известно, что
о них можно приобрести нужную информацию. Они будут послушны. Есть десяток
журналистов, несколько людей во французском банке, в моем распоряжении их
досье. Группу социалистов возглавляет профсоюзный деятель, с которым у меня
договоренность. Все эти связи могут пригодиться. Вы видите, что я не одинок.
Я могу заверить вас, что ничего не будет сделано в течение полутора лет.
Дальше - это вопрос истории, и никто не может оттягивать кризис до
бесконечности.
Их беседа длится несколько часов, они вырабатывают первые условия
своего соглашения.
Когда Саллевуазье уходит, Каммингс улыбается.
- В конечном итоге то, что мы делаем, полезно и для Франции и для
Америки.
Саллевуазье тоже улыбается.
- Конечно, майор Каммингс. Типично американское заявление, не так ли?
- Вы покажете мне досье, которые у вас есть. Завтра. Хорошо?
- Хорошо.
Месяц спустя, когда возложенная на него часть задания выполнена,
Каммингс отправляется в Италию. Там он получает телеграмму от Мишг
"Предварительные итош удовлетворительны Сработано отлично. Поздравляю".
Он разговаривает с итальянским полковником как ЧЛРН военной миссии.
- Я хотел бы, господин майор, чтобы вы поинтересовались нашей работой
по борьбе с дизентерией в ходе кампании в Африке. Мы нашли новые
профилактические меры борьбы с этой болезнью, на семьдесят три процента
эффективнее, чем прежние, - говорит полковник.
Легняя жара изнурительна. Несмотря на лекции итальянского полковника,
Каммингс страдает поносом и сильно простуживается.
Он проводит тяжелую неделю в постели, чувствует себя смертельно
усталым. Поступает письмо от Мино.
"Мне неловко портить твое хорошее настроение, вызванное успехом отлично
выполненной работы в Париже, но есть нечто такое, о чем я не могу умолчать.
Тебе известно, что Маргарет была у меня в Вашингтоне последние две недели.
Мягко выражаясь, она вела себя очень странно У нее такая пресыщенность
жизнью, которая никак не вяжется с ее возрастом. Признаюсь, мне трудно
иногда бывает поверить, чю она моя сестра. Мне жаль тебя, а то бы я попросил
ее оставить мой дом. Жаль портить тебе твой своеобразный отпуск в Риме, но,
если можно, подумай о возвращении. Повидайся с монсеньером Труффенио и
передай мой привет".
Его охватывает ненависть. Наверное, дает себя знать усталость.
"Надеюсь, она не наделает шума", - чертыхаясь, думает он. В ту ночь ему
снится страшный сон, он просыпается весь в поту. Впервые за год или два он
думает об отце, вспоминает его смерть несколько лет назад, но понемногу
волнение его затихает. После полуночи он по какому-то наитию встает с
постели и выходит на улицу, долго бродит и наконец напивается допьяна в
каком-то баре в темном переулке.
Какой-то человек маленького роста похлопывает его по плечу.
- Господин майор, пойдемте вместе домой.
Он медленно плетется за итальянцем, почти не представляя себе, куда и
зачем они идут В каком-то переулке маленький итальянец и его подручные
набрасываются на него, выгребают все содержимое карманов, а самого оставляют
на улице. Он просыпается от ярких лучей солнца в пропахшем отбросами
переулке Рима. Ему удается добраться до гостиницы, не обратив на себя
особого внимания. В номере он раздевается, принимает душ и до конца дня
лежит в постели. У него такое чувство, будто его разрывают на части.
- Должен признаться, ваше преосвященство, я долгие годы восхищаюсь
политикой католической церкви. Ваше величие - в широте ваших идей.
Кардинал склоняет голову.
- Я рад предоставить вам аудиенцию, сын мой. Вы проделали большую
работу. Я слышал о вашей деятельности против антихриста в Париже.
- Я трудился для блага своей страны. (Каммингс нисколько не смущается
произнося эти слова.)
- Это благое дело.
- Я знаю, ваше преосвященство... В последнее время я чувствую какое то
беспокойство...
- Возможно, вы готовитесь к важной перемене.
- Так мне иногда кажется... Я всегда восхищаюсь политикой вашей церкви.
Он идет через огромный двор Ватикана, долго смотрит на собор святого
Петра. Служба, на которой он только что присутствовал, растрогала его.
"Может быть, мне нужно переменить веру".
На борту лайнера по пути домой он с удовольствием читает в газете,
купленной на судне, что компания "Ливей кэмикл" начала переговоры с фирмой
"Братья Саллевуазье".
- Хорошо возвращаться домой. Надоели и любители лягушек, и итальяшки, -
говорит ему один из офицеров миссии.
- Да.
- Эта Италия - отсталая страна, хотя говорят, что Муссолини сделал
много для нее. И вес же ничего не изменилось. Католические страны, видимо,
всегда будут отсталыми.
- Вероятно.
Несколько минут его мысль работает четко. То, что произошло в переулке
в Риме, - сигнал опасности, и он должен быть осторожен в будущем. Такое не
должно повториться. "Скоро я буду полковником. Я не могу допустить, чтобы
такое повторилось".
Каммингс тяжело вздыхает:
- Я многое узнал.
- И я тоже.
Каммингс смотрит на воду, потом медленно переводит взгляд вверх, к
горизонту. Подполковник... полковник... бригадный генерал...
генерал-майор... генерал-лейтенант... полный генерал?
"Если скоро начнется война, все будет в порядке".
А потом... Политика еще важнее. После войны...
Но ему пока не следует определять своей политической позиции.
В истории возможно столько крупных поворотов. Но главным путем к власти
в Америке всегда будет антикоммунизм.
"Нужно держать ухо востро", - решает Каммингс.

ХОР

Что такое рана, стоящая миллион долларов?

Раннее утро. Уборная в кустах в конце лагеря. Брезента на крыше нет. У
боковых стенок вкопаны шесты, на которых висит по рулону туалетной бумаги,
прикрытой от дождя пустыми консервными банками.
Галлахер. В такое паршивое утро хочется даже, чтобы тебя зацепила пуля.
Уилсон. Беда в том, что нельзя знать заранее, куда она попадет.
Стэнли. Если бы можно было, я в армии не задержался бы.
Галлахер. Все равно. Нет на теле такого места, где бы рана, пусть даже
стоящая миллион долларов, не принесла бы боль.
Стэнли. Иногда мне кажется, что я согласился бы потерять ногу и на этом
кончить.
Уилсон. Если потеряешь ногу, беда будет в том, что когда пойдешь к
какой-нибудь красотке и неожиданно появится ее муж, то как же сумеешь
убежать? (Смех.)
Мартинес. Тогда, может быть, лучше остаться без руки?
Стэнли. Нет, это еще хуже. Я никогда на это не пошел бы. Кто же тебе
даст работу, если ты без руки или, не приведи господи, без двух?
Галлахер. Ха-ха! Тебя будет содержать правительство.
Мартинес. Надо получить рану, но так, чтобы не умереть, - вот в чем вся
загвоздка. Нужна только рана, а ведь тебя может и убить.
Это как повезет.
Стэнли. Вот именно. (Пауза.) Для такого, как Риджес, получить рану,
стоящую миллион долларов, значило бы остаться без головы.
(Смех.)
Галлахер. Что касается Рота и Гольдстейна, то, даже если бы они
получили рану в голову, разницы бы никто не заметил.
Стэнли. Да перестаньте вы об этом. Меня дрожь продирает.
Галлахер. Судьба на стороне армии. Нельзя рассчитывать, что отделаешься
легким ранением.
Стэнли. Я готов на ранение ноги в любое время. Подписался бы под таким
делом хоть сейчас.
Мартинес. И я. Это не так уж трудно сделать. Толио прострелили локолъ,
и он был таков.
Уилсон. Вот это да. Скажу вам, друзья, я даже забыл, как выглядит это
дерьмо - Толио. Но я никогда не забуду, что ему удалось демобилизоваться
из-за ранения в локоть.
(Они продолжают разговор.)

* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ * ЛОВУШКА И ПРИЗРАК

1

Взвод Крофта отправился в разведку во второй половине следующего дня.
За несколько часов до наступления темноты люди заняли свои места в десантном
катере. Он быстро обогнул полуостров и направился к западной оконечности
Анопопея. Волнение на море было довольно сильным. Хотя рулевой вел катер в
миле от берега, судно сильно качало, через носовую сходню то и дело
захлестывали волны, по палубе перекатывалась вода. Катер был небольшой,
похожий на те, на которых они высаживались при вторжении. Он был плохо
оснащен для такого плавания, в котором предстояло обойти почти половину
острова. Солдаты разместились на койках, укрылись плащпалатками и
приготовились к неприятному путешествию.
Лейтенант Хирн немного постоял у рулевой рубки на корме, глядя вниз, в
трюм, где разместились солдаты взвода. Он был немного утомлен; всего через
час или два после того, как Даллесон сообщил ему о назначении в
разведывательный взвод, ему передали приказание отбыть для выполнения
задания. Остаток дня ушел на проверку обмундирования и вооружения людей,
получение продуктов, изучение карт и распоряжений, отданных Даллесоиом. Он
действовал автоматически, умело, скрыв на время свое удивление и радость в
связи с переводом из штаба Каммингса.
Он закурил сигарету и снова бросил взгляд на людей, заполнивших
квадратное помещение трюма. Тринадцать человек вместе с их оружием, вещевыми
мешками, патронными лентами и ящиками втиснулись в помещение длиной тридцать
футов и шириной восемь футов. На дне трюма были расставлены армейские койки.
Утром Хирн попытался получить десантную баржу с встроенными по бортам
койками, но это оказалось невозможным. Теперь койки заполнили почти все
пространство в трюме. Солдаты сидели ни них поджав ноги, чтобы уберечься от
перекатывающейся по палубе воды.
Укрывшись плащ-палатками, солдаты вздрагивали каждый раз, когда на них
летели брызги от волн, разбивавшихся о носовую сходню.
Хирн всматривался в лица людей. Он поставил перед собой задачу сразу
запомнить фамилии подчиненных. Это, конечно, не означало знания самих
подчиненных, но необходимость составить хотя бы представление о характере
каждого из них была. Он иногда разюварпвал с некоторыми из них, шутил, но
этого было недостаточно, и он понял, что не обладает большими способностями
к такому общению. Он мог бы добиться большего путем наблюдения. Единственный
недостаток этого метода заключался в том, что процесс наблюдения был
медленным, а утром предстояло высадиться и начать выполнять задачи разведки.
А в этом деле знать людей было необходимо.
Наблюдая за лицами солдат, Хирн испытывал внутреннюю неловкость. Вот
так же, с чувством готовности к схватке, легкой вины и стыда, он проходил
мимо трущоб, чувствуя на себе враждебные взгляды людей. Конечно, ему было
трудно не отвести глаз, когда кто-нибудь из подчиненных останавливал свой
взгляд на нем. У большинства были грубые лица, взгляд пустой, чуть холодный
и далекий.
Вместе они казались неприступными и твердыми, как будто лишенными всех
излишков веса и чувств. Кожа на лицах загрубела, стала жесткой, на руках и
ногах было много следов от царапин и укусов в джунглях. Почти все перед
выходом побрились, по лица были какие-то помятые, обмундирование
непригнанным.
Хирн взглянул на Крофта, одетого в чистую рабочую форму. Тот сидел на
койке и точил нож на точильном камне, который он достал из кармана. Крофта
Хирн знал, пожалуй, лучше других, точнее говоря, он провел с ним некоторое
время утром, обсуждая поставлеыную взводу задачу. Фактически же он не знал о
Крофте ничего.
Крофт слушал его, кивал головой, поплевывал в сторону и, если
необходимо, отвечал короткими отрывистыми фразами, как будто бормоча что-то
себе под нос. Крофт, несомненно, хорошо руководил взводом, он был решителен
и умен, и Хирыу вполне резонно казалось, что тот относится к нему с
неприязнью. Хирн понимал, что их взаимоотношения будут трудными, поскольку
Крофт знал больше его, и если он, Хирн, будет неосторожен, это поймет скоро
и весь взвод. Почти с восхищением Хирн наблюдал, как Крофт точит свой нож.
Тот работал, что-то нашептывая, глядя на лезвие ножа, которое водил по
точильному камню. Было что-то застывшее в его лице, в складках сжатых губ,
сосредоточенность во взгляде. "Крофт действительно крепкий орешек", -
подумал Хири.
Катер поворачивал, наползая бортом на волны. Набежавшая волна качнула
катер, и Хирн покрепче схватился за поручень.
Хирн знал немного и сержанта Брауна. Курносый нос, веснушки и рыжеватые
волосы делали Брауна похожим на ребенка. Типичный американский солдат -
именно таких рисовали в клубах табачного дыма на рекламных рисунках. Он
очень походил на улыбающихся солдат, которых изображали в рекламных
объявлениях, только был немного меньше ростом, пополнее и посуровее. Хирн
решил, что у Брауна странное лицо. Если приглядишься, замечаешь у него следы
тропических язвочек, грустный и отчужденный взгляд, морщины на коже. Он
выглядел удивительно старым.
Но то же самое можно было сказать обо всех ветеранах. Их легко было
отличить от других. Вот, к примеру, Галлахер, который, видимо, и всегда так
выглядел, но он пробыл во взводе тоже долго. Или Мартинес, который казался
более хрупким, более чувствительным, чем остальные. Его правильное лицо было
нервным, он все время мигал, когда в то утро разговаривал с Хирном. Именно
его, казалось, можно было выбрать для рекламы первым, но все же он,
по-видимому, был хорошим человеком. Мексиканцу нужно было быть таким, чтобы
стать хорошим сержантом.
Или Уилсон и тот, которого они называли Редом. Хирн наблюдал за
Волсеном. У него было грубое лицо человека, прошедшего через многие
испытания, и эту грубость еще более оттеняла необыкновенная голубизна его
глаз. Его смех звучал надсадно и саркастически, как будто все было ему
противно и иным не могло быть. Волсен был, видимо, тем человеком, с которым
стоило поговорить, но вместе с тем он казался неприступным.
Эти люди взаимно дополняли друг друга и вместе выглядели крепче и
грубее, чем поодиночке. Когда они лежали на койках, их лица казались
единственным живым предметом в трюме. Их полевая форма была старой,
вылинявшей до бледно-зеленого цвета, а борта катера от ржавчины стали внутри
коричневыми. Ни цвета, ни движения в трюме не было, взгляд привлекали только
солдатские лица.
Хирн отбросил окурок.
Слева, не более чем в полумиле, виднелся остров. Береговая полоса была
узкой в этом месте, кокосовые деревья росли чуть ли не у самой воды. За ними
рос кустарник, густое переплетение корневищ, виноградных лоз и других
растений, деревьев и листвы. Дальше от берега виднелись высокие, прочно
осевшие на землю холмы, вершины которых терялись в покрывавших их лесах.
Очертания холмов были резкими, прерывистыми и пустынными и вместе с голыми
пятнами скал напоминали шкуру бизона, когда он линяет летом. Хирн оценил
силу сопро!ивления этого участка суши. Если рельеф в месте их высадки завтра
окажется таким же, то придется здорово попотеть, преодолевая это
препятствие. Неожиданно сама идея разведки с тыла показалась Хирну
фантастической.
До него опять донесся мерный стук двигателей катера. В разведку его
послал Каммингс, и поэтому можно было сомневаться в задаче взвода, не
доверять тем мотивам, по которым Каммингс решил выслать его. Хирну казалось
невероятным, что Каммингс перевел его на эту должность по ошибке. Не может
быть, чтобы генерал не знал, что Хирна такой перевод вполне устраивает.
А может быть, решение о его переводе исходило от Даллесона?
Хирну это показалось сомнительным. Он легко мог представить себе, как
Каммингс подсказал эту идею Даллесону. А задание на разведку, весьма
вероятно, явилось итогом размышлений генерала о переводе его, Хирна, в
разведывательный взвод.
Тем не менее посылка разведывательного взвода представлялась Хирну
расточительством. Хпрн давно понял, какую злобу мог затаить Каммингс, но не
мог представить себе, чтобы тот решился целую неделю обойтись без взвода
только по соображениям личной мести.
Он мог отомстить легче и проще. Кроме того, Каммингс был слишком
хорошим военачальником, чтобы допустить расточительность.
Возможно, он считал разведку эффективным маневром. Хирна беспокоило
только то, что генерал мог и не сознавать, почему он в действительности
принял такое решение.
Конечно, казалось маловероятным, чтобы они смогли пройти тридцать -
сорок миль по диким джунглям и горам, пройти через перевал, разведать тылы
японцев и возвратиться. Чем больше раздумывал Хирн, тем труднее казалась ему
задача. Он был неопытен, и задача, возможно, была легче, чем он считал. И
все-таки она казалась ему сомнительным предприятием.
Самолюбие Хирна было отчасти удовлетворено тем, что ему поручили
командовать взводом. Что бы ни думал Каммингс, эта должность нравилась Хирну
больше других. Он предвидел беспокойства, опасности, неизбежные
разочарования, но по крайней мере это было настоящее дело. Впервые за много
месяцев у него снова появились какие-то простые и ясные желания. Если бы он
справился с делом, если бы все обернулось, как он хотел, у него был бы
налажен контакт с людьми. Хороший взвод.
Он удивился. Это был слишком наивный, слишком идеальный подход к делу с
его стороны. А с другой стороны - смехотворный.
Хороший взвод... для чего? Чтобы действовать немного лучше в системе,
которую он презирал и внутренний механизм которой открыл перед ним Каммингс?
Действовать потому, что данным взводом командует он, что взвод - предмет его
забот? Но это типичный подход собственника. И элементы такого подхода с его
стороны налицо.
Патернализм! "Правда состоит в том, что он не готов для нового общества
Каммингса, в котором все пускается в обращение и ничто не является
собственностью", - подумал Хирн и улыбнулся.
Ладно, разобраться во всем этом он сумеет позднее. Пока же важно одно:
для него так будет лучше. Ему понравилось большинство людей во взводе,
поправилось сразу и инстинктивно, и, как это ни странно, ему захотелось
понравиться им. Пользуясь приемами, которые Хирн подсознательно перенял от
некоторых офицеров и своего собственного отца, он даже попытался дать понять
им, что он, мол, свой парень. Существовал определенный метод установления
дружеских отношений, которым легко пользоваться в отношениях с американцами.
Можно было прикинуться другом и оставаться в глубине души сволочью. Хирну
хотелось пойти даже немного дальше.
Зачем все это нужно? Чтобы доказать что-то Каммингсу? Хирн задумался
ненадолго, а затем решил, что все это чепуха. К черту самоанализ. Раздумья
никогда не приносят пользы, если у тебя нет глубоких знаний, а он, Хирп,
находился во взводе слишком короткое время, чтобы делать какие-то выводы.
Прямо под ним, лежа на двух соседних койках, разговаривали между собой
Ред и Уилсон. Хирн спустился вниз в трюм.
Он кивнул Уилсону.
- Ну как твои ребята? - спросил он. Примерно час назад под общий смех
Уилсон взобрался на борт катера и уселся там на корточки по большой
надобности.
- Неплохо, лейтенант, - тяжело вздохнув, ответил Уилсон. - Буду
благодарить бога, если завтра у меня все обойдется.
- Нет такой болячки, от которой не избавил бы галлон болеутоляющего
средства, - пробормотал Волсен.
Уилеон покачал головой, добродушное выражение его сменилось
озабоченностью, явно не соответствовавшей нежным чертам его лица.
- Надеюсь, что тот дурак доктор окажется не прав и мне не придется
оперироваться.
- А что с тобой? - спросил Хирн.
- Болит до чертиков внутри, лейтенант. У меня там скопился гной, и
доктор сказал, что придется оперировать. - Уилсон снова покачал головой. - Я
никак не пойму, - тяжело вздохнув, продолжал он, - мною раз я подхватывал
триппер и вылечивался. Ведь его вылечить - раз плюнуть.
Катер закачался на волнах, и Уилсон закусил губу от внезапной боли.
Ред закурил сигарету.
- Ты веришь этим мясникам?.. - Он сплюнул за борт, посмотрел, как
плевок мгновенно исчез в пене забортной струи. - Врачи только и знают давать
пилюли да хлопать тебя по плечу для успокоения, а когда попадают в армию, то
у них и вовсе остаются только пилюли.
Хирн засмеялся.
- Это ты, Волсен, по своему опыту судишь? - спросил он.
Ред ничего не ответил. Снова тяжело вздохнув, Уилсон произнес:
- Плохо, черт возьми, что нас послали сегодня. Когда требуется что-то
делать, я всегда готов. Назначайте меня в наряд, посылайте в разведку - это
не имеет значения, только не хочется болеть, как сегодня.
- Ничего, поправишься, - подбодрил его Хирн.
- Надеюсь, лейтенант, - согласился Уилсон. - Я по натуре не лентяй,
любой скажет, что я работаю, а не валяю дурака, но в последнее время эта
болячка заставляет меня думать, что я никуда не годен, не могу делать того,
что делал раньше. - В такт словам Уилсон махал рукой, и Хирн заметил в лучах
солнца рыжеватые волосы на запястье. - Может, в последнюю неделю я и
вынужден был немного повалять дурака, так что Крофт меня совсем заел. Тяжело
сознавать, что друг, с которым прослужил в одном взводе два года, считает,
что ты увиливаешь от работы.
- Успокойся, Уилсон, - пробормотал Ред. - Я скажу этому заразе
рулевому, чтобы поаккуратнее вел катер по волнам. - Рулевой катера был одним
из солдат саперной роты. - Я скажу ему, чтобы он высадил тебя поаккуратнее.
- В голосе Реда прозвучал сарказм, даже какое-то, презрение.
До Хирна дошло, что Волсен не сказал ему ни слова за все время его
разговора с людьми. А почему Уилсон рассказывает ему, Хирну, все это? Для
оправдания? Хирн этого не думал. Все время, пока Уилсон говорил, его голос
звучал как-то абстрактно, будто он сам себе объяснял что-то. Уилсон вел себя
так, будто Хирна и не было рядом, а Волсен, казалось, презирал его.
Ну и черт с ними. Нечего им навязываться. Хирн потянулся и зевнул, а
потом сказал:
- Спокойнее, ребята.
- Хорошо, лейтенант, - пробормотал Уилсон.
Ред ничего не сказал. Он устремил свой сердитый и раздраженный взгляд
на Хирна, снова взбиравшегося по трапу в рулевую рубку.
Крофт кончил точить нож и, пока Хирн и Уилсон разговаривали, прошел к
укрытому месту у носовой сходни. Стэнли, поняв, что там можно лучше
укрыться, последовал за ним. Действительно здесь было намного удобнее: хотя
днищевая обшивка намокла, борт в носовой части был повыше, брызги
скатывались к корме, и луж не было.
Стэнли без умолку болтал:
- За каким хреном они приставили к нам офицера. По-моему, никто лучше
тебя не справится со взводом. Они должны были бы произвести тебя в офицеры,
а не посылать к нам этого новоиспеченного лейтенанта.
Крофт пожал плечами. Назначение Хирна возмутило его гораздо больше, чем
он предполагал. Он командовал взводом так долго, что теперь ему было трудно
привыкнуть к мысли, что над ним есть начальник. В тот день, когда появился
Хирн, Крофт несколько раз, прежде чем отдать приказ, был вынужден напоминать
себе, что он уже не командир.
Хирн был его врагом. Это не было чем-то осознанным до конца, но именно
такое отношение к Хирну чувствовалось во всем, что делал Крофт. Почему-то он
поставил в вину самому Хирну тот факт, что его назначили в разведывательный
взвод, и инстинктивно презирал его за это. Положение осложнялось еще и тем,
что Крофт не мог признаться себе в своей враждебности к лейтенанту, ибо
слишком долго воспитывался в армии в духе подчинения старшим. Да и как он
мог бы изменить положение? "Если ты ничего не можешь сделать, молчи" - это
был один из его немногих девизов.
Он не ответил Стэнли, но внутренне испытывал удовольствие от его слов.
- Мне кажется, я знаю человеческую натуру, - сказал Стэнли, - и могу
дать голову на отсечение: было бы несравненно лучше, если бы взводом
командовал ты, а не какой-то сопляк, которого нам навязали.
Крофт сплюнул. "Стэнли хитрец и подхалим, - подумал он. - Но если
человек во всех других отношениях ничего, то это не страшно".
- Может быть, - согласился он.
- Возьми, к примеру, это наше задание. Дело это трудное, и нам нужен
опытный человек.
- А что ты сам, лично, думаешь об этом задании? - спросил Крофт и
резким движением нагнулся, чтобы не попасть под лавину брызг.
Стэнли понял, что Крофту нужен положительный, а не отрицательный ответ.
Но он знал, что отвечать нужно осторожно. Если проявить энтузиазм, Крофт не
поверит, поскольку никто во взводе не радовался заданию. Стэнли провел
пальцем по усам, которые все еще были жиденькими и неровными, несмотря на
уделяемое им внимание.
- Не знаю. Кто-то должен был пойти, а раз так, то почему бы и не мы? По
правде говоря, Сэм, - решил соврать Стэнли, - хотя это и похоже на
хвастовство, но я не сожалею о том, что это дело поручили нам. Без дела
устаешь, хочется потрудиться.
Крофт погладил подбородок.
- Ты в самом деле так считаешь?
- Ага. Конечно, я не всякому сказал бы это, но это как раз то, что я
думаю о задании.
Не без намерения Стэнли коснулся больного места Крофта. После целого
месяца хозяйственных работ и несения караульной службы Крофт горел желанием
участвовать в каких-нибудь активных действиях. Он согласен был на любое
трудное разведывательное задание. А это... Замысел этого задания произвел на
него сильное впечатление. Хотя Крофт этого и не показывал, он сгорал от
нетерпения. Самая нудная часть задания заключалась в этих вот часах на
катере. Всю вторую половину дня Крофт обдумывал различные маршруты движения,
пытался представить характер местности в районе действий взвода. Хорошей
карты глубинных районов острова в штабе не было, он видел лишь составленную
на основе аэрофотоснимков, но хорошо запомнил ее.
Теперь, когда ему напомнили, что командовать взводом и руководить
действиями людей будет не он, Крофт снова почувствовал возмущение.
- Ну ладно, - сказал он. - Скажу тебе, генерал Каммингс очень неплохо
все это задумал.
Стэнли согласно кивнул:
- Ребята все время обсуждают, как выполнить задание получше, но самое
главное и трудное было, конечно, все это придумать и рассчитать.
- Да, конечно, - сказал Крофт. Он перевел взгляд на беседовавших
Уилсона и Хирна и, почувствовав какую-то ревность, подтолкнул локтем Стэнли:
- Посмотри.
Подсознательно Стэнли скопировал манеру речи Крофта.
- Думаешь, что Уилсон подлизывается?
Крофт тихо и холодно засмеялся.
- Черт его знает. Последнее время он все увиливает от работы.
- Интересно, он действительно болен или просто притворяется? - спросил
Стэнли с ноткой сомнения.
Крофт покачал головой.
- Верить Уилсону нельзя.
- И мне так всегда казалось.
Стэнли был доволен. Браун говорил, что никто не может ужиться с
Крофтом. Он просто не знал, как этого добиться. Крофт не такой уж плохой
парень, только к нему нужно найти подход. Неплохо иметь дружеские отношения
с сержантом, который старше тебя по должности.
И все же Стэнли чувствовал себя очень напряженно все время, пока
разговаривал с Крофтом. В первые недели своего пребывания во взводе он вел
себя так с Брауном, теперь - с Крофтом. Стэнли никогда не говорил с ним без
цели. Однако это был автоматический процесс. Он не делал этого сознательно.
Чем плохо согласиться с Крофтом? В данный момент он сам верил в то, что
говорил. Его мозг срабатывал с такой быстротой, что он иногда сам удивлялся
своим словам.
- Да, Уилсон странный парень, - пробормотал он.
- Ага.
На мгновение настроение у Стэнли упало. Может быть, потому, что дружбу
с Крофтом он начал завязывать слишком поздно. Что это могло ему дать теперь,
когда во взвод пришел лейтенант? Одной из причин, почему он отрицательно
отнесся к Хирну, была надежда занять место Крофта после производства того в
офицеры. Он не мог представить себе Мартинеса или Брауна в качестве
взводного сержанта. Его устремление было туманным и не составляло его
конечной цели. У Стэнли вообще не было какой-либо одной цели. Его мечты
всегда были туманны.
Крофт и Стэнли, разговаривая, и в самом деле ощущали что-то общее,
какое-то сходство во взглядах, и это влекло их друг к другу.
Крофт успел привязаться к Стэнли. "Этот парень не так плох", - думал
он.
Палуба вздрагивала от удара катера о волны. Солнце почти село, на небе
сгущались облака. Дул прохладный ветерок, Крофт и Стэнли встали поближе друг
к другу, чтобы прикурить.
Галлахер перешел в нос катера. Он молча встал рядом с Крофтом и Стэнли.
Его худое угловатое тело слегка дрожало. Они прислушивались к шуршанию воды
у борта катера.
- То жарко, то холодно, - пробормотал Галлахер.
Стэнли улыбнулся ему. Он считал, что с Галлахером надо быть тактичным -
ведь у него умерла жена, и это сделало его раздражительным. Вообще же
Галлахер вызывал у него неприязнь, злил его, потому что рядом с ним он
чувствовал себя неловко.
- Как чувствуешь себя, дружище? - тем не менее спросил Стэнли.
- Хорошо.
На самом деле Галлахер пребывал в угнетенном состоянии духа.
Серое небо еще более усугубляло его скорбное настроение. После смерти
Мэри он стал необыкновенно чувствителен к капризам погоды, все время
находршся в меланхолии, того и гляди заплачет.
- Да, да. Все хорошо, - повторил Галлахер. Сочувствие Стэнли вызвало у
него раздражение, он понимал его фальшь. Галлахер стал теперь более
проницательным.
Он задумался, зачем он подошел к ним, и хотел было вернуться к своей
койке, но здесь было теплее. Палубный настил в носовой части скрипел,
Галлахер недовольно проворчал:
- Долго еще они будут мариновать нас здесь?
После небольшой паузы Крофт и Стэнли снова заговорили о задании на
разведку, Галлахеру этот разговор был неприятен.
- Нам крупно повезет, если мы выберемся из этого дела живыми, - резко
сказал он.
Разговор о задании пугал его. Он снова представил себя убитым и лежащим
на поле боя. В спине вдруг сильно заныло. Ему все еще виделся мертвый
японский солдат, убитый Крофтом и лежавший в молоденькой зелени.
Стэнли не обращал на Галлахера никакого внимания.
- Как ты считаешь, что делать, если мы не пробьемся через перевал? -
спросил он Крофта. "Это важно знать", - подумалось ему. Вдруг он станет
командиром взвода? Все может быть. В его воображении возникали разные
картины, но он заставил себя не думать о том, кто, может быть, погибнет, а
кто останется в живых.
- На войне, если нельзя что-то сделать одним способом, надо всегда
иметь наготове другой, - ответил Крофт, как бы советуя. Он сам удивился
своим словам, ибо почти никогда не давал советов.
- Так что бы ты сделал? Стал бы проходить через гору?
- Я не командир. Командует лейтенант.
Стэнли состроил гримасу. Находясь рядом с Крофтом, он всегда чувствовал
себя менее опытным и не пытался этого скрывать. Не задумываясь над этим, он
полагал, что Крофт станет лучше относиться к нему, если он не будет слишком
самоуверенным.
- Если бы я комэндоЕал взводом, то поступил бы именно так, - добавил
Крофт.
Галлахер слушал их невнимательно и почти не различал слов.
Их разговор о задании раздражал его. Будучи мнительным, он старался не
нарушать определенных табу и боялся говорить о бое. Настроение у него было
все еще подавленным, он представлял себе действия взвода как страшное
испытание физических и душевных:
сил. Ему опять стало жалко самого себя, и на глазах у него навернулись
слезы. Чтобы не расплакаться, он со злостью сказал Стэнли:
- Ты все чего-то ждешь от этого? Скажи спасибо, если голова останется
цела.
На этот раз они не могли оставить слова Галлахера без внимания. Стэнли
вспомнил о том, как совершенно случайно был ранен Минетта, и снова
почувствовал испытанный им тогда страх. Его уверенность была поколеблена.
- Ты слишком много треплешься, - сказал он Галлахеру.
- Не твое собачье дело.
Стэнли угрожающе шагнул к Галлахеру, но тут же остановился.
Тот был намного меньше его, и драка с ним не принесла бы славы Стэнли.
Он понимал, что такая драка равносильна схватке с калекой.
- Послушай, Галлахер. Я переломлю тебя пополам, - сказал он.
Стэнли не сознавал этого, но именно так выразился Ред в то утро, когда
они высаживались на побережье.
Галлахер не шевельнулся. Он боялся Стэнли.
Крофт с безразличным видом наблюдал за ними. Его тоже возмутили
замечания Галлахера. Он никогда не забывал о стремительном броске японцев
через речушку, и иногда ему снилось, как на него, беспомощно лежащего на
камнях, обрушивается огромная волна воды. Он никогда не связывал этот сон с
ночным боем, но догадывался, что он свидетельствует о его скрытой слабости.
Галлахер действовал ему на нервы. Крофт на миг представил себе свою смерть.
"Думать об этом - глупо", - решил он, но не смог сразу отделаться от
этой мысли. Крофт всегда воспринимал смерть других как какую-то
закономерность. Когда во взводе или роте кого-нибудь убивало, он испытывал
своеобразное суровое и спокойное удовлетворение, считая это неизбежным.
Сейчас ему показалось, что колесо может наехать на него. Крофт никогда не
был таким слепым пессимистом или фаталистом, как Ред или Браун. Он не верил,
что, чем дольше человек участвует в боях, тем меньше остается у него шансов
выжить. Крофт просто считал, что судьба сама распоряжается - быть человеку
убитым или нет, но почему-то всегда автоматически исключал себя из числа
тех, кто может оказаться под ударом судьбы. Сейчас он взглянул на вещи
иначе.
Драка так и не состоялась. Стэнли и Галлахер молча стояли у носовой
сходни, ощущая под тонкой железной палубой зловещую мощь океана. Подошел
Ред. Стэнли и Крофт снова заговорили о разведывательном задании. Реда этот
разговор тоже возмущал. У него побаливала спина, и это выводило его из себя.
Нудная беспорядочная пачка на волне, теснота на катере из-за коек и людей,
даже просто голос Стэнли - все злило его.
- Знаешь, - доверительно говорил Стэнли Крофту, - я не хочу сказать,
что рад этому заданию, но зато у нас будет опыт. У меня самое низшее
унтер-офицерское звание, но я понимаю свой воинский долг, и мне необходим
опыт, чтобы научиться успешно его выполнять.
Эта напыщенная речь Стэнли разозлила Реда, и он презрительно фыркнул.
- Смотри в оба, - сказал Крофт. - Большинство солдат во взводе, как
овцы, смотрят только в землю.
Ред тяжело вздохнул. Он презирал Стэнли за карьеризм, но в то же время
чуть-чуть завидовал ему. Он представлял себе, как тот с течением времени
поднимется по служебной лестнице, но разве в этом счастье? "Любому из нас
нужно для счастья одно - не оказаться в числе убитых. Зачем мне быть
сержантом? - спрашивал он себя. - Если в твоем взводе кого-то убивают, ты
никогда не можешь отделаться от мысли об этом. Не хочу ни от кого получать
приказы и не хочу, чтобы кто-нибудь давал мне их. - Он посмотрел на
стоявшего на корме Хирна и почувствовал, как глухая злоба подступает к
самому горлу. - Черт бы побрал этих офицеров! Кучка студентов, думающих, что
они идут на футбольный матч. Этот сопляк рад такому заданию".
Стэнли был смешон ему, вызывал в нем иронические чувства.
И это прорвалось.
- Эй, Стэнли! Ты думаешь, тебе дадут "Серебряную звезду"?
Стэнли посмотрел на него озлобленно:
- Заткнись, Ред.
- Подожди, подожди, сынок, - не унимался Ред. Он громко рассмеялся и
повернулся к Галлахеру: - Ему дадут "Пурпурную дырку".
- Слушай, ты! - сердито сказал Стэнли, стараясь, чтобы в юлосе звучала
угроза. Он знал, что Крофт наблюдает за ним.
- А-а-а, - фыркнул Ред. Ему вовсе не хотелось вступать в драку. Даже
когда боль в спине утихала, он все равно чувствовал себя слабым и вялым.
Неожиданно ему пришло в голову, что за несколько месяцев, проведенных на
Анопопее, он и Стэнли во многом изменились. Стоили пополнел, стал более
самоуверенным. Ред же исегда чувствовал усталость и заметно похудел. И
все-таки из гордости он сказал: - Ты откусываешь кусок, который не можешь
проглотить, Стэнли.
- Ты что, в одной компании с Галлахером?
Галлахера снова охватил страх. Он не хотел ввязываться. Все последнее
время он был замкнут и пассивен. Даже периодические вспышки гнева не
выводили его из состояния пассивности. И все же сейчас он не мог отступить.
Ред был одним из лучших его друзей.
- Реду ни к чему моя компания, - пробормотал он.
- Вы, наверное, думаете, что сильнее меня, потому что пробыли в армии
немного дольше, - сказал Стэнли.
- Возможно, - ответил Галлахер.
Стэнли понимал, что должен дать отпор Реду, чтобы не потерять уважение
Крофта, но чувствовал, что не может этого сделать. Насмешка Реда снова
повергла Стэнли в состояние неуверенности. Он вдруг понял, что его пугает
даже мысль о бое. Глубоко вздохнув, он сказал:
- Сейчас не время, Ред. Но когда мы вернемся...
- Ладно. Пошли мне тогда письмецо.
Стэнли стиснул зубы, но слов для ответа не нашел. Он перевел взгляд на
Крофта, но тот был безучастен.
- Я хотел бы, чтобы вы, ребята, попали в мое отделение, - сказал он
Реду и Галлахеру. Те громко засмеялись.
Крофт разозлился. Ему хотелось увидеть драку, но он понимал, что это
было бы плохо для взвода. Стэнли ему не понравился. Сержанту следует знать,
как держать в узде рядовых. Крофт сплюнул за борт.
- В чем же дело? Уже все закончилось? - спросил он холодно.
Бесцельный разговор раздражал его.
Все замолчали, снова наступила тишина. Напряжение спало, как падает
намокший лист бумаги под тяжестью своего веса. Все, кроме Крофта, втайне
почувствовали облегчение. Однако мысли о том, что их ждет впереди, навевали
уныние. Каждый погрузился в свои собственные переживания.
Вдали виднелась возвышавшаяся над островом гора Анака. В наступающих
сумерках она была похожа на огромного серого слона, вздыбившегося на
передних ногах. Гора почему-то казалась мудрой и мощной, а ее огромные
размеры внушали страх. Галлахер зачарованно смотрел на нее, захваченный
невыразимой красотой зрелища.
Даже Крофт был взволнован. Гора притягивала его. Ему никогда раньше не
доводилось видеть ее вот так, во всей красе. Ее скрывали поросшие густой
растительностью утесы горного хребта Ватамаи.
Сейчас Крофт внимательно разглядывал ее вместе со всеми отрогами,
испытывая безотчетное желание взобраться на ее вершину.
А Реду было только тоскливо. Слова Крофга глубоко задели его.
Вид горы почти не вызывал у него никаких особых эмоций. Но стоило ему
отвернуться, как им овладевал страх, тот самый страх, который рано или
поздно испытали сегодня все солдаты взвода. Как и другие, Ред думал, не
станет ли эта разведывательная вылазка такой, в которой счастье изменит ему.
Гольдстейн и Мартинес разговаривали об Америке. Случайно их койки
оказались рядом, и они всю вторую половину дня пролежали, укрывшись плащами.
Гольдстейн чувствовал себя почти счастливым.
Он никогда раньше особенно не дружил с Мартинесом, а теперь они болтали
уже несколько часов, и их взаимное доверие росло. Гольдстейн всегда бывал
необыкновенно доволен, когда ему удавалось с кем-то подружиться. Он был
очень доверчив. Одной из главных причин его жалкого положения во взводе
являлся тот факт, что дружеские отношения с другими солдатами, как правило,
были недолговечными. Те, с кем он подолгу дружески и серьезно разговаривал,
или оскорбляли его, или не обращали на него внимания уже на следующий день
после разговора. Гольдстейп не мог понять этого. Он делил людей на две
категории: друзья и недрузья. Он не мог постичь никаких вариаций или
отступлений от этого. Он был несчастлив от того, что постоянно чувствовал,
что друзья изменяют ему.
И все же он никогда по-настоящему не отчаивался. По натуре он был
активным и весьма положительным человеком. Если его чувства больно задевали,
если еще один друг оказывался ненадежным, Гольдстейн болезненно переживал,
но в конце концов оправлялся и шел своим путем дальше. Неудачи в
установлении дружеских отношений во взводе заставили его быть более хитрым,
более осторожным во всем, что он говорил или делал. И все же природная
доброта и сердечность мешали Гольдстейну выработать какие-то средства
защиты. При первом намеке на дружбу он готов был позабыть свои прошлые
неудачи и печали и ответить на нее со всей искренностью и теплотой. Сейчас
ему казалось, что он вполне понимает и знает Мартинеса. Если бы его
спросили, он заявил бы, что Мартинес - прекрасный парень. Молчаливый, но
хороший парень.
Очень демократичен для сержанта.
- Знаешь, в Америке, - говорил Мартинес, - человеку предоставлены очень
большие возможности.
- О, да! - Гольдстейн закивал головой в знак согласия. - Я собираюсь
завести собственное дело. Я много размышлял над этим и понял, что человек
должен что-то придумать и сделать, если хочет чего-то добиться. Можно многое
сказать об устойчивых заработках и обеспечении, но я предпочитаю быть сам
себе хозяином.
Мартинес согласно кивнул.
- Когда имеешь собственное дело, можно немало заработать, да? - спросил
он.
- Иногда удается.
Мартинес задумался. Деньги. Ладони его рук слегка вспотели.
Он вспомнил об одном владельце публичного дома по имени Исидро
Джуанинес, который приводил его в изумление, еще когда Мартинес был совсем
ребенком. Он вспомнил, как Исидро держал в руках толстую пачку долларовых
банкнотов.
- После войны я, может быть, демобилизуюсь.
- Конечно, тебе это нужно сделать, - сказал Гольдстейн. - Ты ведь умный
человек, и на тебя можно положиться.
Мартинес вздохнул.
- Но... - Он не знал, как выразить свою мысль. Мартинес всегда
стеснялся упоминать о том, что он мексиканец, и считал дурным тоном говорить
об этом. Вдруг собеседник увидит в этом намек на то, что его винят в
отсутствии хорошей работы для него, Мартинеса? Кроме того, Мартинесу всегда
хотелось надеяться, что ею примут за настоящего испанца. - Но у меня нет
образования.
Гольдстейн соболезнующе покачал головой.
- Да, это препятствие. Мне тоже хотелось окончить колледж, отсутствие
диплома всегда сказывается. Но для бизнеса прежде всего нужна смекалка. Я
лично считаю, что бизнес основан на честности и порядочности. Все великие
люди добились своего положения благодаря этим качествам.
Мартинес согласно кивнул. Он подумал о том, сколько нужно места очень
богатому человеку, чтобы хранить свои деньги. Он представил себе богатый
хардероб, разнообразные кремы для чистки обуви, галс!уки ручной работы,
много изящных и обаятельных блондинок.
- Богатый человек может позволить себе что угодно! - восхищенно
произнес Мартинес.
- Будь я богатым, я помогал бы другим. И... мне лично много не нужно:
достаток, хороший дом и небольшие сбережения. Ты Нью-Йорк знаешь?
- Нет.
- Лично я предпочел бы жить в пригороде, - сказал Гольдстейн, покачивая
головой. - Там отлично, хорошие люди, культурные, воспитанные. Я не хотел
бы, чтобы мой сын рос в таких условиях, как я.
Мартинес глубокомысленно кивнул. У него никогда не было определенных
убеждений или стремлений, и он всегда чувствовал себя неловко, когда
разговаривал с человеком, у которого была какая-то система взглядов и
какие-то определенные планы.
- Америка - хорошая страна, - произнес он искренне, охваченный вспышкой
подлинного патриотизма. Впервые за многие годы оп снова подумал о том, что
хотел бы стать летчиком, но тут же устыдился этого. - В школе я научился
хорошо читать, - сказал он. - Учитель считал меня способным.
- Я уверен, что так и было, - убежденно ответил Гольдстейн.
Волнение на море уменьшилось, и брызги попадали на палубу реже.
Мартинес обвел взглядом помещение катера, прислушался к гулу голосов вокруг
и, пожав плечами, сказал:
- Долго мы путешествуем.
Галлахер вернулся к своей койке рядом с койкой Мартинеса и молча лег.
Гольдстейн чувствовал себя неловко. Он не разговаривал с Галлахером уже
более месяца.
- Удивительно, что никого не укачало, - произнес наконец Гольдстейн. -
Эти катера не очень-то удобны для путешествий.
- А Рот и Вайман? Их ведь укачало, - сказал Мартинес.
Гольдстейн горделиво повел плечами.
- А мне ничего. Я привык к морю. У моего друга на ЛонгАйленде была
парусная шлюпка, и летом мы с ним часто выходили в море. Мне это очень
нравилось. - Он вспомнил о заливе и об окружавших его белых песчаных дюпах.
- Там было очень красиво.
Знаешь, по красоте местности Америка превосходит все страны.
- Чего ты хвалишься, братец? - неожиданно хмуро произнес Галлахер.
Гольдстейн решил, что, видимо, такова уж манера вести разговор у этого
человека. Ничего плохого он сказать этим не хотел.
- А ты, Галлахер, когда-нибудь плавал на парусных шлюпках? - спросил
Гольдстейн мягко.
Галлахер приподнялся на локте.
- Я иногда выходил на каноэ по реке Чарльз неподалеку от Еест
Роксберри. Мы катались с женой. - Он сначала произнес эту фразу, а потом
подумал, что зря это сделал. Выражение его лица сразу же изменилось, стало
скорбным.
- Прости, - тихо сказал Гольдстейн.
- Ничего. - Галлахер почувствовал легкое раздражение от того, что ему
посочувствовал еврей. - Ничего, ничего, - добавил он рассеянно. - У тебя
ведь есть сын, а? - неожиданно спросил он.
Гольдстейн кивнул и с готовностью ответил:
- Да. Ему сейчас три года. Вот посмотри фотокарточку. - Гольдстейн не
без труда повернулся на койке и достал из заднего кармана брюк бумажник. -
Это не очень хороший снимок, - извиняющимся тоном сказал он. - А на самом
деле он один из самых хорошеньких ребятишек, каких только можно себе
представить.
Дома у нас есть большой снимок, его сделал фотограф-профессионал.
Лучшего снимка я не видел. За него можно было бы дать приз.
Галлахер внимательно посмотрел на снимок.
- Да, красивый парнишка. - Он был немного потрясен, ему стало неловко.
Галлахер снова взглянул ыа снимок и тяжело вздохнул. В письме домой после
смерти Мэри он просил прислать ему фотокарточку ребенка. С тех пор он с
нетерпением ожидал получения этого снимка, ставшего для него жизненной
необходимостью.
Он точно не знал, но предполагал, что на снимке увидит сына. - Да,
действительно красивый парнишка, - сказал он грубовато и, преодолевая
смущение, спросил: - А каково это - иметь ребенка?
Гольдстейн чуть задумался, как бы стараясь дать наиболее точный ответ.
- О, это - много... радостей. - Он чуть было не сказал "радостей"
по-еврейски. - Но и хлопот порядочно, конечно. Приходится много заботиться о
них, и материальные трудности бывают.
- Само собой, - кивнул Галлахер.
Гольдстейн продолжал говорить. Он чувствовал некоторое смущение,
поскольку Галлахер был тем человеком во взводе, которого он больше всех не
любил. Теплота и дружественность, которую он испытывал по отношению к нему
сейчас, приводили его в замешательство.
Говоря о своей семье, Гольдстейн чувствовал разлуку и одиночество. Он
припомнил идиллические картины семейной жизни. Ночь, кмда он и жена, лежа в
постели, прислушивались к посапыванию сына.
- Дети - это то, ради чего стоит жить, - сказал он искренне.
До Мартинеса вдруг дошло, что ведь и он отец. Впервые за многие годы он
вспомнил про беременность Розалн, и его передернуло при этом воспоминании.
Уже семь лет? А можетг восемь? Он потерял счет. "Черт побери", - выругался
он про себя. С тех пор как он распутался с этой девицей, он помнил ее только
как источник хлопот и забот.
Сознание, что у него есть ребенок, тешило его тщеславие! "Черт возьми,
значит, у меня все в лучшем виде, - сказал он про себя. Ему стало смешно. -
Мараинес делает ребенка и сбегает". Он радовался своей мужской силе и
привлекательности. То обстоятельство, что ребенок был рожден вне брака,
только льстило его самолюбию.
К Гольдстейну он относился терпимо, чувствовал к нему некоторую
привязанность. До этого вечера он немного побаивался его и даже стеснялся.
Однажды они поспоршш, и Гольдстейн не согласился с ним. Когда случалось так,
что с ним не соглашались, Мартинес вел себя как напуганный ученик, которому
учитель делает выговор.
Он никогда не чувствовал себя свободно из-за того, что был сержантом.
Поэтому сейчас он буквально купался в теплых словах Гольдстейна. Он уже
больше не считал, что Гольдстейн презирает ею после того спора. "Гольдстейн
неплохой парень", - подумал Мартинес.
Он снова вспомнил, что находится на слехка покачивающемся и медленно
идущем навстречу волнам катере. Стало почти совсем темно. Мартинес зевнул и,
свернувшись калачиком, поглубже забрался под плащ. Ему захотелось есть, и он
стал лениво размышлять, открыть банку с пайком или полежать спокойно. Мысль
о предстоящих действиях в разведке испугала его и прогнала сонливость.
"Не надо думать об этом, не надо думать", - повторял он про себя.
Неожиданно он осознал, что Галлахер и Гольдстейн прекратили разговор.
Он взглянул наверх и увидел, что почти все стоят на своих койках или,
уцепившись руками за борт, смотрят куда-то направо, в сторону.
- Что там? - спросил Галлахер.
- Наверное, закат, - ответил Гольдстейн.
- Закат? - Мартинес взглянул на небо. Оно было почти совсем темным,
покрытым свинцовыми дождевыми тучами. - Где закат? - Он встал, оперся ногами
на боковые стойки койки и посмотрел на запад.
По густоте красок закат был прекрасен и величествен - такое зрелище
можно наблюдать только в тропиках. Небо, кроме узкой полоски у горизонта,
было черным - надвигалась дождевая туча.
Солнце скрылось за горизонтом, оставив после себя яркий свет в том
месте, где небо встречалось с морем. Отраженные водой лучи образовали
красочный веер, похожий на подкову бухты, необычной бухты, расцвеченной
ярким спектром оранжевых, желто-золотых и яркозеленых тонов. Над самым
горизонтом тянулась узкая лента ярко-красных облаков, похожих на толстые
колбаски. Казалось, что там у горизонта находится какой-то сказочный остров,
такой, какой люди никогда не сумели бы даже вообразить.
Это была библейская обетованная земля, с золотыми песками,
виноградниками и цветущими деревьями. Люди смотрели на нее как зачарованные.
Остров казался им раем или, может быть, владением какого-то восточного
монарха, он манил и будоражил.
Это продолжалось недолго. Постепенно чарующее видение начало исчезать в
ночи. Золоиле пески померкли, стали серо-зелеными, потом совсем потемнели.
Остров погрузился в воду, ночь смыла розовые лавандовые холмы. Вскоре
остался один серо-черный океан, темное небо и мерный шум свинцовых с сединой
волн. Черный мертвый океан был холоден, нес на себе печать ужаса и смерти.
Люди чувствовали, как он нагоняет на них страх. Он словно готов был
поглотить их. Они вернулись к своим койкам, стали устраиваться на ночь, и
долго еще не могли успокоиться.
Пошел дождь. Катер врезался во тьму, идя всего в сотне ярдов от берега.
Над людьми навис страх перед предстоящими действиями на берегу. О борта
катера мрачно бились волны.

2

Взвод высадился рано утром на южном берегу Анопопея. Дождь прекратился
еще ночью, и утро было свежим и прохладным, солнце заливало пляж. Люди
толкались несколько минут на песке, наблюдая, как катер отходит от берега,
направляясь в обратный путь.
Пять минут спустя катер уже был в полумиле от берега, но расстояние
казалось значительно меньше. Солдаты разведывательного взвода смотрели вслед
удаляющемуся катеру и завидовали экипажу, который к ночи вернется на бивак и
сможет получить горячую пищу.
"Вот бы такую работу", - подумал Минетта.
Мысль о том, что они теперь на пеисследованном побережье, мало кого
беспокоила. Джунгли позади выглядели в общем знакомыми. Берег, покрытый
мелкими ракушками, был пуст. Солдаты разбрелись по всему участку, курили и
смеялись в ожидании начала перехода, довольные тем, что можно просушить
одежду на солнце.
Хирн находился в некотором напряжении. Через несколько минут предстояло
отправиться в путь протяженностью сорок миль по незнакомой местности, из них
последние десять миль - по тылам японцев. Хирн и Крофт изучали изготовленную
по аэрофотоснимкам карту, разложив ее на песке. Показывая на карту, Хирн
предложил:
- Мне кажется, сержант, лучше всего пока пойти вверх вот по этой реке.
- Он указал на устье ручья, вытекавшего из джунглей в нескольких сотнях
ярдов от места высадки. - А потом пойдем через джунгли.
- Другого пути нет, насколько я могу судить, - ответил Крофт.
Хирн был прав, и это слегка раздражало его. Он потер подбородок. - Но
потребуется значительно больше времени, чем вы предполагаете, лейтенант.
- Возможно.
Слова Крофта не очень понравились Хирну. "Он, конечно, много знает, но
сам никогда ничего не подскажет. Проклятый южанин. Он похож на Клеллана", -
подумал Хирн и постучал пальцами по карте. Он чувствовал, как под ногами уже
нагревается песок.
- По джунглям идти не больше двух миль.
Крофт недоверчиво кивнул.
- Такой карте верить нельзя. По этой речке мы, может, и выйдем куда
нужно, но полностью полагаться на это нельзя. - Он сплюнул в песок. -
Остается единственное: двинуться в путь, а там видно будет.
- Правильно, - сказал Хирн решительно. - Давайте трогаться.
Крофт взглянул на солдат.
- Эй, ребята, трогаемся!
Солдаты взвалили рюкзаки на спину и подогнали ремни так, чтобы они не
врезались в плечи. Минуту или две спустя они выстроились в колонну и с
трудом пошли по песку. Когда подошли к устью реки, Хирн приказал
остановиться.
- Разъясните взводу, куда и для чего мы идем, - сказал он Крофту.
Крофт пожал плечами и заговорил:
- Мы пойдем вверх по реке, пока можно будет идти. Вероятно, не раз
придется вымокнуть в воде. И если кому-нибудь это не нравится, пусть
выскажется сейчас, отведет душу. - Он поддернул свой рюкзак немного повыше.
- На реке японцы нам встретиться не должны, но это не значит, что можно идти
как стадо баранов и смотреть только себе под ноги. Будьте начеку. - Он
внимательно осмотрел всех солдат, изучая каждого из них, и остался доволен
тем, что никто не выдержал его взгляда. Крофт облизнулся, как бы размышляя,
что еще сказать. - Хотите что-нибудь сказать им, лейтенант?
Хирн потрогал ремень карабина.
- Да. Солдаты, - произнес он без всякого пафоса, - я не знаю вас, и вы
не знаете меня. Может быть, вы и не хотите знать меня... - Несколько человек
засмеялись, но Хирн неожиданно для всех только улыбнулся на это. - Тем не
менее я с вами, отвечаю за вас, нравится вам это или нет. Лично я счптаю,
что мы найдем общий язык.
Я постараюсь быть справедливым, но запомните, что, когда вы устанете и
будете едва волочить ноги, я прикажу идти вперед, и вы, наверное, станете
проклинать меня. Все это так, но не забывайте, что я устану так же, как и
вы, и буду ненавидеть себя, может быть, больше, чем вы. - Раздался дружный
смех, и на какой-то момент Хирн почувствовал себя оратором, который
полностью владеет слушателями. Испытываемое им от этого удовлетворение было
удивительно сильным. "Еще бы, сын Билла Хирна", - с гордостью подумал он. -
Ну хорошо, а теперь в путь.
В голове колонны шел Крофт, которого очень разозлила речь Хирна. Все в
ней было неправильно. Командиру взвода не стоило панибратствовать. Крофт не
мог уважать командира взвода, который старается понравиться своим
подчиненным. Такое поведение он считал никому не нужным.
Река посредине течения казалась глубокой, а у берегов вода едва
покрывала камни на дне. Взвод двигался колонной из четырнадцати человек.
Вскоре джунгли над ними сомкнулись сводом, а после первого поворота реки
образовали своеобразный тоннель со стенами из густой листвы и скользкой
вязкой тропой внизу. Солнечный свет едва пробивался через густые
переплетения листьев и веток, виноградных лоз и деревьев и приобретал
бархатистый зеленоватый оттенок. Лучи вихрились и метались, как это бывает,
когда они преломляются в маленьких окошечках кафедрального собора. Кругом
джунгли, темные, наполненные таинственными звуками. Запахи влажного
папоротника, гниющих растений, аромат растущей зелени били в нос и вызывали
неприятное чувство, близкое к тошноте.
- Черт побери, ну и вонь здесь, - проворчал Ред.
Они жили в джунглях так долго, что, казалось, успели привыкнуть к
запахам, но за ночь, пока плыли на катере, отвыкли.
Вскоре все взмокли от пота, хотя прошли всего несколько сот ярдов.
Вокруг ремней рюкзаков по рубашкам расползлись темные влажные пятна. От
шедших в голове колонны каждый шаг требовал необычайных усилий: джунгли
выплескивали на них всю скопившуюся на листьях влагу. Ботинки, несмотря на
влагоотталкивающее покрытие, постепенно начали промокать, брюки до колен
пропитались жидкой грязью. Рюкзаки стали казаться очень тяжелыми, руки и
спина затекали от напряжения. Каждый нес до тридцати фунтов продуктов и
постельных принадлежностей, две фляги с водой, десять обойм с патронами,
две-три гранаты, винтовку, два тесака. Общий вес груза достигал фунтов
шестидесяти на человека, то есть веса очень тяжелого чемодана. Большинство
людей почувствовали усталость после первых же сот ярдов пути. К моменту,
когда было пройдено около полумили, все ужасно устали и едва переводили
дыхание.
Вскоре река превратилась в ручей, и полоска мелководья сократилась до
узкой ленты у самого берега шириной со ступню. Они взбирались теперь на
гору. Миновали несколько водопадов. Приходилось идти не по каменистому, а по
песчаному дну, а потом и вовсе по жидкой грязи. Люди старались держаться
ближе к берегу, но очень скоро движению стала мешать растительность. Они
продвигались теперь вперед значительно медленнее.
За поворотом реки колонна остановилась - надо было осмотреть дорогу
впереди. Джунгли тут спускались к самой реке, и Крофт, поразмыслив немного,
двинулся к середине течения. В пяти ярдах от берега он остановился. Вода
доходила ему до пояса, течение было быстрым.
- Придется держаться у берега, лейтенант, - сказал он и начал
пробираться вперед по краю течения, держась руками за ветки.
Вода почти полностью скрывала его ноги. Люди с трудом двинулись вдоль
берега вслед за Крофтом. Следующие несколько сот ярдов они шли, держась за
свисавшие ветки кустов, с трудом прокладывая себе путь против течения.
Винтовки все время соскакивали с плеч, едва не падая в воду, а ноги тонули в
грязи. Рубашки стали такими же мокрыми от пота, как брюки.
Подобным образом они двигались до того места, где река снова стала шире
и глубина ее уменьшилась. Течение уже не было таким быстрым, и люди стали
продвигаться быстрее, идя по колено в воде.
После еще нескольких поворотов они вышли на широкую плоскую скалу,
которую река обходила. Здесь Хирн приказал остановиться на отдых.
Люди повалились один за другим на камень и несколько мпнут лежали молча
без движения. Хирн был слегка встревожен. Он слышал биение своего сердца,
его руки дрожали от усталости. Лежа на спине, он видел свой часто
вздымавшийся и опускавшийся живот.
"Я никуда не гожусь", - подумал он. Это была правда. Ясно, что и в
следующие два дня, особенно в первый из них, придется нелегко.
У него слишком долго не было физической нагрузки. Но этот недостаток
устранит время. Он знал свои силы.
Хирн стал уже привыкать к трудному положению человека, ведущего за
собой людей. А ведь первому всегда труднее. Сколько раз он останавливался,
услышав неожиданный шум или шорох, когда какое-нибудь насекомое стремительно
пролетало мимо него. Иногда встречались пауки величиной с грецкий орех, со
щупальцами длиной с палец. Такие вещи всегда выводят из равновесия, пугают,
особенно когда знаешь, что находишься в необитаемом месте. Каждый шаг дальше
в джунгли давался со все большим трудом.
Крофт никак не показывал своей усталости. "Этот Крофт - настоящий
мужчина, - думал Хирн. - Надо быть начеку, а то окажется, что фактически
взводом опять командует Крофт". В то же время Хирн сознавал, что Крофт знал
больше, чем он, и не соглашаться с ним было бы глупо.
Хирн сел и огляделся. Люди все еще лежали без движения, отдыхали.
Некоторые лежа переговаривались, бросали камни в воду.
Хирн взглянул на часы. Прошло пять минут с тех пор, как взвод
остановился на отдых. "Можно еще минуток десять, - подумал Хирн. - Надо дать
им как следует отдохнуть".
Переведя дух, Браун завязал разговор с Мартинесом.
- Достанется нам, черт возьми, - тяжело вздохнув, сказал он.
Мартинес согласно кивнул и произнес:
- Пять дней. Срок порядочный.
Браун понизил голос:
- Что ты думаешь об этом новом лейтенанте?
- Он ничего. - Мартинес повел плечами. - Хороший парень. - Он считал,
что следует быть осторожным в ответе. Солдаты думали, что он, Мартинес,
дружит с Крофтом, и, по их мнению, он обязательно должен был враждебно
отнестись к Хирпу. - Пожалуй только слишком уж панибратствует, - добавил
Мартинес. - Командир взвода должен быть строгим.
- Этот парень может оказаться настоящим сукиным сыном, - сказал Браун.
У него не было твердого мнения о Хирне. Брауну Крофт не особенно
нравился, он чувствовал, что и Крофт не расположен к нему, но пока у них
были довольно ровные отношения. С лейтенантом он собирался вести себя
осторожно, все делать наилучшим образом, но даже и так мог не угодить ему.
- Впрочем, он, кажется, хороший парень, - тихо сказал Браун.
Его явно беспокоило что-то. Он закурил сигарету, затянулся и
неторопливо выпустил дым. Вкус сигареты был неприятен, но он продолжал
курить. - Знаешь, Гроза Япошек, - продолжал он, - в такое время, когда
находишься в разведке, хочется быть рядовым. Эти ребята, особенно новички,
думают, что у нас легкая жизнь, что, став унтер-офицером, человек обретает
свободу. - Браун провел пальцем по одному из прыщей на лице. - Они ни черта
не знают о том, какую ответственность мы несем. Возьми, к примеру, Стэнли.
Он еще ни черта не испытал, вот и рвется вперед. Ты знаешь, я очень
гордился, когда получил сержантское звание, но не уверен, согласился бы на
это звание, если бы мне предложили его теперь.
Мартинес повел плечами. Он удивился такому рассуждению.
- Да, трудно, - неопределенно сказал он.
- Конечно трудно, - продолжал Браун. Он сорвал со свисавшей ветки лист
и стал его жевать. - Я говорю это тебе, поскольку ты все понимаешь. Ну а
если бы тебе пришлось начать все сначала, ты хотел бы быть сержантом?
- Не знаю, - ответил Мартинес, хотя у него не было сомнений на этот
счет: он согласился бы стать сержантом. Он представил три нашивки на рукаве
защитного цвета гимнастерки, и ему стало радостно и неловко.
- Ты знаешь, Гроза Япошек, что меня пугает? Нервы у меня никуда не
годятся, вот что. Мне часто кажется, что я вот-вот окончательно сдам и
ничего не смогу сделать с собой. Понимаешь?
Брауна это беспокоило уже не раз. Он получал некоторое удовлетворение
оттого, что признавался в своей слабости, как бы заблаговременно отпуская
себе грехи, чтобы, когда они случатся, спрос с него был меньше. Браун бросил
камень в воду и наблюдал, как расходятся круги по воде.
Мартинес немного презирал Брауна. Он был рад, что тот подвержен страху.
- Хуже всего не ю, что тебя самого убьют, - проговорил Браун, - тогда с
тебя спрос маленький. А вот если убьют кого-то из ребят твоего отделения, и
по твоей вине. Мысль об этом все время будет тебя мучить. Ты помнишь то
разведывательное патрулирование на Моутэми, когда убили Макферсона? Я ничего
тогда не мог сделать, но как, ты думаешь, я себя чувствовал, когда оставил
его на поле боя и ушел? - Браун нервно отбросил сшарету. - Да, быть
сержантом - невелика радость. Когда я впервые попал в армию, то мечтал о
продвижении по службе, но иногда задумывался: а стоит ли?.. Что это даст? -
Он задумался, тяжело вздохнул и продолжал: - Видимо, такова уж натура
человека, что он не может удовлетвориться званием рядового. Получить
сержантское звание, конечно, что-то значит. Это признак того, что ты чем-то
отличаешься от других. Я лично понимаю свою ответственность. Что бы ни
случилось, я знаю,, что буду стараться, нескольку мне за это платят. Если ты
стал сержантом, значит, тебе доверяют, и я не хочу никого подводить. Я не
такой человек. По-моему, это было бы низко.
- Да, нужно держаться, - согласился Мартинес.
- Точно. Что я был бы за человек, если бы получал жалованье и не
оправдывал его! Мы - выходцы из хороших районов страны, и мне бы хотелось
вернуться домой и честно смотреть в лицо соседям. Поскольку я из Канзаса,
мне этот штат нравится больше, чем Техас, а в общем, мы выходцы из двух
лучших штатов страны. Ты не должен стыдиться, Мартинес, когда говоришь, что
ты из Техаса.
- Конечно.
Мартинес был рад это слышать. Ему нравилось считать себя техасцем, но
он никогда не осмеливался хвалиться этим, побаивался чего-то. Как воспримут
белолицые его слова о том, что он, Мартинес, из Техаса? Восторг его
постепенно начал гаснуть, и ему стало не по себе.
Настроение у Мартинеса явно испортилось, и желание продолжать разговор
с Брауном пропало. Он ч го-то пробормотал и пошел к Крофту.
Браун повернулся и осмотрелся. Совсем близко от него, наверное, все
время, пока он вел разговор с Мартинесом, лежал Полак.
Сейчас глаза его были закрыты, и Браун слегка толкнул его локтем.
- Ты спишь, Полак?
- А? - Полак сел и зевнул. - Да, я, кажется, задремал. - В
действительности он не спал и слушал разговор Брауна с Мартинесом. Он любил
подслушивать и, хотя редко мог извлечь из этого какую-нибудь пользу, всегда
получал от этого удовольствие. "Это единственный способ узнать что-то о
человеке", - сказал он однажды Минетте. Он еще раз зевнул. - Я немного
вздремнул. Мы уже трогаемся?
- Наверное, через пару минут, - сказал Браун. Он чувствовал некоторое
презрение к себе со стороны Мартинеса, это немного задело его, но он
старался как-то себя успокоить. Браун вытянулся рядом с Полаком и предложил
ему сигарету.
- Нет, я курить не буду. Надо беречь дыхание, - сказал Полак. - Нам еще
долго идти.
- Да, пожалуй, ты прав, - сохласился Браун. - Знаешь, я старался, чтобы
наше отделение не посылали на патрулирование, но, возможно, это не так уж
хорошо. Сейчас ты явно не в форме.
- То, что нас не назначали в патруль, совсем не плохо. Мы ценим это, -
сказал Полак, а про себя подумал: "Какая же сволочь.
Всегда находится такой человек. Из кожи лез, чтобы стать сержантом, а
теперь, когда получил сержантские нашивки, его, видите ли, беспокоит, какого
мнения о нем подчиненные". - Я говорю точно.
Ты можешь не думать, что ребята твоего отделения не ценят то, что ты
делаешь для них. Мы знаем, что ты хороший парень.
Браун был доволен, хотя и сомневался в искренности Полака.
- Скажу тебе честно, - произнес он, - ты во взводе только пару месяцев,
и я присматриваюсь к тебе. Ты умный парень, Полак, умеешь промолчать, когда
надо.
Полак повел плечами.
- Конечно умею.
- Знаешь, какая у меня забота? Я делаю все, чтобы ребятам было хорошо.
Может, вы и не замечаете этого, но об этом даже в уставе записано, черным по
белому. Я считаю, что если позабочусь о людях, то и они позаботятся обо мне.
- Конечно. Мы всегда поддержим тебя. - Полак считал, что был бы
дураком, если бы не сказал то, что хотел от него услышать начальник.
- Сержант легко может стать подлецом по отношению к своим подчиненным,
но я предпочитаю обращаться с ребятами справедливо.
"Интересно, чего он добивается от меня", - подумал Полак, а вслух
сказал:
- Это единственно правильный путь.
- Конечно, но многие сержанты этого не понимают. Отвечать за людей -
дело трудное. Ты представить себе не можешь, сколько бывает хлопот. Это не
значит, что я не хочу этих хлопот. Если человек к чему-то стремится, он
должен стараться. Само собой ничего не делается.
- Конечно, - почесываясь, ответил Полак.
- Возьми, к примеру, Стэнли. Он достаточно хитер, когда дело касается
лично его. Ты знаешь, как он провернул одно скользкое дельце в гараже, где
работал? - Браун рассказал Полаку этот случай и закончил словами: - Это
умно, конечно, но так ведь можно попасть и в беду. Приходится переживать все
связанные с этим страхи и опасности.
- Конечно.
Полак решил, что недооценивал Стэнли. Это было нечто такое, о чем ему,
Полаку, стоило бы знать. Стэнли гораздо умнее Брауна, который закончит свою
карьеру владельцем бензиновой колонки и будет думать при этом, что он
крупный бизнесмен.
- Подъем! - раздалась команда лейтенанта.
Полак встал с недовольным видом. "Если бы у лейтенанта было в голове
все в порядке, он приказал бы вернуться к берегу и позволил нам проваляться
там до прибытия катера". Однако вслух Полак произнес другое:
- Мне давно нужно было размяться.
Браун рассмеялся.
Река по-прежнему была мелкой, и на протяжении нескольких сот ярдов идти
по ней было не так уж трудно.
Браун и Полак на ходу вяло переговаривались.
- В детстве я о многом мечтал. О детях, женитьбе и прочем таком, -
сказал Браун. - Но со временем становится ясно, что на свете не так уж много
женщин, которым можно верить.
"Такие, как Браун, обычно позволяют надевать на себя ярмо, когда
женятся, - думал Полак. - Бабе достаточно поддакивать ему, и он будет
считать, что она - это как раз то, что ему нужно".
- Нет, - продолжал Брэун, - постепенно взрослеешь, и все эти мечты
уходят. Постепенно начинаешь понимать, что верить можно немногому. - Он
говорил с чувством какого-то горького удовлетворения. - Единственная стоящая
вещь - это деньги. Когда занимаешься торговлей, видишь, какие удовольствия
может себе позволить богатый человек. Мне вспоминаются вечеринки в отеле.
Какие женщины там, как весело!
- Конечно, - согласился Полак. Он вспомнил о вечеринке, которую устроил
его хозяин Левша Риццо. Полак на мгновение закрыл глаза и вспомнил об одной
из женщин. "Да, та блондинка знала свое дело", - подумал он.
- Если я когда-нибудь вырвусь из армии, - сказал Браун, - начну
добывать деньги. Я не буду больше болтаться без дела, как прежде.
- До лучшего пока никто не додумался.
Браун взглянул на шагавшего по воде рядом с ним Полака.
"Неплохой парень, - подумал он. - Но ему не удалось получить
образование. Пожалуй, так ничего в жизни и не добьется".
- А что ты, Полак, собираешься делать? - спросил он.
Полак почувствовал снисходительность в тоне Брауна.
- Как-нибудь устроюсь, - коротко ответил он.
В памяти его вспыхнуло воспоминание о семье, на лице появилась гримаса.
"Какой недотепа был старик Полак. Всю жизнь бедствовал. Но это закаляет, -
решил он. - Такие, как Браун, много болтают. Если действительно знаешь, как
заработать, нужно уметь молчать. В Чикаго таких возможностей уйма. Это
настоящий город.
Женщины, шумная жизнь, много крупных дельцов". Река стала глубже, Полак
почувствовал, что ноги у него промокли до колен.
"Если бы я не попал в армию, то работал бы сейчас у самого Кабрицкого".
Браун почувствовал сильную усталость. Слишком влажный воздух и сильное
встречное течение истощили его силы. И опять этот непонятный страх...
- О, как я ненавижу эти проклятые рюкзаки! - сказал он.
Горная река состояла здесь из целой серии небольших водопадов.
На поворотах под напором падающей воды люди едва удерживались на ногах.
Вода была очень холодной, поэтому после каждого водопада солдаты спешили
приблизиться к берегу и немного согреться, передохнуть, держась за
спускавшиеся к реке ветки кустов и деревьев. "Давай, давай, пошли!" - кричал
в таких случаях Крофт. Высота берега достигала пяти футов, и продвигаться
вперед было очень трудно. Люди устали до изнеможения. Те, кто послабее,
начали сдавать, колыхались в воде, как тростинки, топтались на одном месте,
падали на колени под тяжестью своих рюкзаков.
У одного из водопадов дно оказалось слишком каменистым, а течение
слишком быстрым, чтобы пройти этот участок реки вброд.
Крофт и Хирн обсудили положение, а потом Крофт вместе с Брауном
взобрались на берег, с трудом протиснулись на несколько футов через густые
заросли джунглей и срубили несколько толстых винограДных лоз. Затем Крофт
связал их большими прямыми узлами и начал было прикреплять свободный конец
этой своеобразной веревки к своему поясу.
- Я закреплю ее на том берегу, лейтенант! - крикнул он Хирну.
Хирн отрицательно покачал головой. До сих пор Крофт умело вел взвод, но
в данном случае предстояло сделать нечто такое, что мог выполнить и он,
Хирн.
- Я попробую сам, сержант, - возразил он.
Крофт пожал плечами.
Хирн прикрепил веревку из лоз к поясу и направился к водопаду. Он
намеревался пройти вверх но течению и закрепить конец веревки на том берегу.
Держась за нее как за спасательный конец, солдаты смогли бы перейти водопад
вброд. Однако задача оказалась труднее, чем предполагал Хирн. Он оставил
свой рюкзак и карабин Крофту, но и без них форсировать водопад оказалось
нелегко. Хирн с трудом перескакивал с одного скользкого камня на другой,
несколько раз падал и сильно ушибал колени; один раз погрузился в воду с
головой, ударился плечом о камень и вынырнул с искаженным от боли лицом. Он
едва не потерял сознание. Добравшись наконец до противоположного берега,
Хирн с полминуты не двигался, откашливаясь и сплевывая попавшую в нос и рот
воду. Потом встал, зацепил лозу за ствол дерева, в то время как Браун
привязал другой конец к корням толстого кустарника.
Крофт перебрался на другой берег первым, перенеся помимо своего
имущества рюкзак и карабин Хирна. Постепенно, один за другим, солдаты,
держась за лозу, перешли на другой берег реки.
После десятиминутного отдыха марш возобновился. Река стала уже. В
некоторых местах расстояние между берегами не превышало пяти ярдов, а
джунгли подходили так близко к берегу, что шедшие по реке солдаты цеплялись
за спускавшиеся ветки. Путь через водопады так вымотал людей, что
большинство из них едва передвигали ноги. На русле реки стали появляться
притоки. Через каждые сто ярдов в нее вливался то один, то другой ручей.
Крофт каждый раз останавливался, осматривал ручей, а потом продолжал идти
вперед.
После того как он сам, лично, наладил переправу у водопада, Хирн с
удовольствием позволил Крофту снова вести взвод. Он шел позади вместе с
солдатами, не совсем еще оправившись после испытаний у бурного водопада.
Вскоре они подошли к месту, где река делилась на два рукава.
Крофт остановился и задумался. В джунглях, где не было видно солнца,
никто, кроме него и Мартинеса, не мог сказать, в каком направлении они
двигаются. Крофт еще раньше заметил, что крупные деревья растут с наклоном к
северо-западу. Он зафиксировал это направление по компасу и решил, что
деревья наклонил ураган, когда они были еще молодыми. Крофт принял это за
надежный ориентир, и все утро, пока они двигались вверх по реке,
контролировал направление движения по деревьям. По его мнению, джунгли
вскоре дол ж ил были кончиться. Они уже прошли больше трех миль, а река
почти на всем этом пути тянулась в сторону гор. Но в этом месте разобраться,
по какому из рукавов следует идти дальше, было невозможно. Оба рукава
уходили в джунгли под каким-то углом, и вполне возможно, что их русла шли
много миль по джунглям параллельно горному хребту. Крофт поговорил о чем-то
с Мартинесом, и тот, выбрав высокое дерево у реки, начал взбираться по нему
вверх.
Опираясь на ветви дерева ногами и держась руками за окружавшие его
виноградные лозы, Мартинес медленно поднимался все выше и выше. Добравшись
до верхних ветвей, он устроился поудобнее и осмотрел местность вокруг.
Джунгли под ним расстилались зеленым бархатным ковром. Реки видно не было,
но пе больше чем в полумиле от него джунгли резко кончались и сменялись
рядом голых желтых холмов, уходивших к подножию горы Анака. Мартинес вытащил
компас и определил направление. Сознание того, что он выполняет привычные
для себя обязанности, давало ему огромное удовлетворение.
Мартинес спустился с дерева и подошел к лейтенанту и Крофту.
- Нужно идти сюда, - сказал он, указывая на один из рукавов реки. -
Двести - триста ярдов, а потом будем прорубаться через джунгли. Реки там уже
нет. - Он показал в сторону открытой местности, которую видел с дерева.
- Отлично, Гроза Япошек, - сказал Крофт. Он был доволен.
То, что доложил Мартинес, не удивило ею.
Взвод снова тронулся в путь. Выбранный Мартинесом рукав реки был очень
узким. Джунгли почти полностью укрыли его. Не пройдя и четверти мили, Крофт
решил прорубать тропу через джунгли. Русло снова поворачивало к океану, и
идти дальше вдоль реки не было смысла.
- Для прорубки тропы через джунгли я хочу разделить взвод на группы, -
сказал Крофт Хирну. - Вы и я не в счет, нам и без этого хватит дел.
Хирн с трудом переводил дух. Он не имел никакого понятия о том, что
обычно делается в таких случаях, и слишком устал, чтобы вмешиваться.
- Делайте так, как считаете нужным, сержант, - сказал он.
Потом Хирн засомневался - не слишком ли это просто - возложить всю
тяжесть принятия решений на Крофта?
Крофт определил направление движения с помощью компаса и выбрал в
качестве ориентира дерево, росшее среди кустов примерно в пятидесяти ярдах
от стоянки. Он подозвал солдат взвода к себе и разделил их на три группы по
четыре человека в каждой.
- Нам нужно прорубить тропу через джунгли, - сказал Крофт. - Сначала
держитесь направления примерно десять ярдов левее вон того дерева. Каждая
группа работает пять минут, а потом десять минут отдыхает. Незачем тратить
на это весь день, поэтому не стоит валять дурака. Перед началом отдохните
десять минут, а потом ты, Браун, начнешь со своей группой.
Им предстояло проложить путь протяженностью около четверти мили через
густые заросли кустарника, виноградных лоз, бамбука и других деревьев. Это
была медленная, нудная работа. Двое работали рядом, рубя растительность
тесаками и придавливая ее ногами.
Они продвигались вперед таким образом не более двух ярдов в минуту.
Чтобы пройти вверх по реке, потребовалось три часа, а к полудню, после двух
часов работы в джунглях, они прибавили к пройденному пути только пару сотен
ярдов. Но это их мало беспокоило. Каждый должен был работать только две-три
минуты в течение четверти часа, и вполне успевал отдохнуть. Те, кто не
работал, лежали прямо на проложенной тропе, шутили. То, что они сумели
пройти этот путь, радовало их. Дальше по открытому плато, казалось, идти
будет совсем легко. Пробираясь по реке, они уже отчаялись, а сейчас,
справившись с задачей, радовались и гордились собой, и некоторые из них
впервые поверили в успешное выполнение разведывательного задания.
Однако Рот и Минетта были измучены до предела. Минетта еще не окреп как
следует после недели, проведенной в госпитале, а Рот никогда не отличался
физичегкод силой. Долгий марш вверх по реке здорово их вымотал. Отдохнуть в
течение десятиминутных перерывов они не успевали, и пробивка тропы стала для
них подлинной пыткой. После трех-четырех взмахов тесаком Рот уже был не в
состоянии поднять руку. Тесак казался тяжелым, как топор. Рот поднимал его
двумя руками и слабо опускал на виноградную лозу.
Каждые полминуты тесак выскальзывал из ею потных бесчувственных пальцев
и падал на землю.
У Минетты образовались мозоли на руках, ручка тесака врезалась в
ладонь, пот попадал в раны. Минетта яростно и неуклюже рубил кустарник,
злился на то, что тот не поддается, часто прекращал работу, стараясь
отдышаться, и разражался бранью. Он и Рот работали рядом. От усталости они
часто толкали друг друга, и Минетта в раздражении громко ругался. В этот
момент они ненавидели друг друга, как ненавидели джунгли, поставленную
взводу задачу и Крофта. Минетту особенно раздражало то, что Крофт не
работал.
"Крофту легко приказывать, сам-то он ничего не делает. Не видно, чтобы
он очень утруждал себя, - ворчал Минетта. - Если бы я был взводным, то не
обращался бы так с ребятами. Я был бы рядом с ними, работал вместе".
Риджес и Гольдстейн находились в пяти ярдах позади них. Эти четверо
составляли одну из групп и должны были делить между собой пятиминутную
рабочую смену. Однако по истечении часа или двух Гольдстейн и Риджес уже
работали три, а потом и четыре минуты из пяти. Наблюдая, как Минетта и Рот
неуклюже работают своими тесаками, Риджес злился.
- Черт бы вас побрал, неужели вы, городские, никогда не научитесь
пользоваться этим маленьким ножичком?
Тяжело дышавшие, озлобленные, они не отвечали. Это еще больше выводило
Риджеса из себя. Он всегда остро чувствовал несправедливость по отношению к
другим и к себе самому и считал неправильным, что Гольдстейну и ему
приходилось работать больше другой пары.
- Я проделал такую же работу, как и вы, - не унимался он, - прошел
такой же путь по реке, как и вы. Почему мы с Гольдстейном должны работать за
вас?
- Замолчи! - прикрикнул на него Минетта.
К ним подошел Крофт.
- В чем дело? - спросил он строго.
- Да так, пустяки, - ответил Риджес после короткой паузы. - Мы просто
разговаривали. - Хотя он был зол на Минетту и Рота, жаловаться Крофту он не
собирался. Все они были в одной группе, и Риджесу казалось гнусностью
жаловаться на человека, работающего вместе с ним. - У нас все в порядке, -
повторил он.
- Послушай, Минетта, - зло произнес Крофт. - Ты и Рот - главные
разгильдяи во взводе. Хватит вам выезжать за счет других. - Его голос,
холодный и строшй, подействовал как спичка, поднесенная к хворосту.
Минетта, когда его больно задевали, становился очень дерзким.
Он отбросил свой тесак в сторону и повернулся к Крофту.
- Я не вижу, чтобы ты сам работал. Тебе легко... - Он почемуто сбился и
лишь повторил: - Не вижу, чтобы ты сам работал.
"Ах ты нью-йоркский пройдоха", - подумал Крофт и злобно посмотрел на
Минетту.
- В следующий раз,,когда мы подойдем к реке, переносить вещи лейтенанта
будешь ты, и после этого ты не будешь работать.
Он был зол на себя даже за то, что ответил Минетте, и отвернулся. Он
освободил себя от работы по пробивке тропы, считая, что, как взводный
сержант, должен сохранять свои силы. Хирн удивил его при переходе через
водопад. Когда Крофт последовал за ним, держась за лозу, то понял, каких
усилий это стоило Хирну. Это встревожило Крофта. Он понимал, что пока еще
командует взводом, но когда Хирн наберется опыта, то, вероятно, станет
распоряжаться сам.
Крофт не хотел признаваться самому себе во всем этом. Как солдат, он
понимал, что его отрицательное отношение к Хирну - дело опасное. Он понимал
также, что его доводы во многих случаях неубедительны. Он редко задавался
вопросом, почему поступал так или иначе, и теперь не мог найти никакого
объяснения. Это привело его в бешенство. Он снова подошел к Минетте и зло
уставился на него.
- Ты перестанешь скулить?
Минетта струхнул. Он смотрел на Крофта, пока мог, потом опустил глаза.
- А, ладно, - сказал он Роту.
Они подобрали тесаки и снова приступили к работе. Крофт наблюдал за
ними несколько секунд, потом повернулся и ушел по только что проложенной
тропе.
Рот чувствовал себя виноватым в происшедшем. Его опять начало мучить
сознание своей беспомощности. "Я ни на что не способен" - подумал он. После
первого же удара тесак опять выпал у него из рук. "О, черт!" Расстроенный,
он наклонился и поднял его. - Можешь отдохнуть, - сказал, обращаясь к Роту,
Риджес.
Он подобрал один из упавших тесаков и стал работать рядом с
Гольдстейном. Когда Риджес бесстрастными, ровными движениями рубил кусты,
его широкая и короткая фигура теряла обычную неуклюжесть, становилась даже
гибкой. Со стороны он казался каким-то зверем, устраивающим себе жилище. Он
гордился своей силой. Когда его крепкие мышцы напрягались и расслаблялись и
пот струился по спине, он чувствовал себя счастливым, полностью отдавался
работе, вдыхая здоровый запах своего тела.
Гольдстейп тоже находил работу сносной и испытывал удовольствие от
уверенных движений своих рук и ног, но это удовольствие не было таким
простым и цельным. Оно затуманивалось предубежденностью Гольдстейпа против
физического труда. "Это единственный вид работы, который мне всегда
достается", - с сожалением подумал он. Он торговал газетами, работал на
складе, был сварщиком, и его всегда мучило сознание, что у него ни разу не
было занятия, позволявшего не пачка!ь рук. Эта предубежденность была очень
глубокой, вскормленной воспоминаниями и мечтами детства. Работая так же
упорно, как Риджес, он все время колебался в своих чувствах, между
удовольствием и неудовольствием. "Эта работа для Риджеса, - рассуждал
Гольдстейн. - Он фермер, а мне бы надо всетаки что-нибудь другое. - Ему
стало жаль себя. - Если бы у меня было образование, я бы нашел для себя
занятие получше".
Он все еще мучился сомнениями, когда их сменила другая группа.
Гольдстейн вернулся по тропе к тому месту, где оставил винтовку и рюкзак,
сел и задумался. "Ах, сколько бы я мог сделать!" Без всякой очевидной
причины он погрузился в меланхолию. Глубокое и беспредельное чувство грусти
завладело им. Ему было жаль себя, жаль всех окружающих его людей. "Да,
трудно, трудно", - подумал он. Он не смог бы объяснить, почему так считает,
для него это было простой истиной.
Гольдстейн не удивлялся этому своему настроению. Он привык к нему, оно
доставляло ему своеобразное удовольствие; несколько дней подряд он бывал
весел, все ему нравились, любое задание приносило радость, и вдруг почти
необъяснимо все теряло смысл, его охватывала какая-то непонятная волна
грусти, поднимавшаяся из глубин его существа.
Сейчас он был в глубоком унынии. "Что все это значит? Зачем мы
родились, зачем работаем? Человек рождается и умирает, и это все? - Он
покачал головой. - Boт семья Левиных. Их сын подавал большие надежды,
получал стипендию в Колумбийском университете и вдруг погиб в автомобильной
катастрофе. Почему? За что? Левины так много работали, чтобы дать сыну
образование. - И хотя Гольдстейн не был близким знакомым семьи Левиных, ему
захотелось плакать. - Почему все так устроено?" Другие печали, маленькие и
большие, накатывались на него волна за волной. Он вспомнил время, когда их
семья жила бедно, и как мать потеряла тогда пару перчаток, которыми очень
дорожила. "Ох! - вздохнул он при этом воспоминании. - Как тяжело!" Его мысли
были сейчас далеко от взвода, от поставленной ему задачи. "Даже Крофт, что
он будет иметь за все это? Человек рождается и умирает..." Гольдстейн снова
покачал головой.
Мпнетта сидел рядом с ним.
- Что с тобой? - резко спросил он, не показывая своего сочувствия
Гольдстейну, поскольку тот был партнером Риджеса.
- Не знаю, - тяжело вздохнув, ответил Гольдстейн. - Я просто задумался.
Минетта устремил взгляд вдоль коридора, который они проложили в
джунглях. Коридор был относительно прямым на протяжении почти ста ярдов, а
потом шел в обход дерева. По всей его длине лежали или сидели на своих
рюкзаках солдаты взвода. За спиной Минетта слышал размеренные удары тесаков.
Этот звук испортил ему настроение, он переменил позу, почувствовав, что
брюки сзади промокли.
- Единственное, что можно делать в армии, это сидеть и думать, - сказал
Минетта.
- Иногда лучше этого не делать, - ответил Гольдстейн, пожимая плечами.
- Я лично такой человек, что мне лучше не задумываться.
- И я тоже.
Минетта понял, что Гольдстейн уже забыл, как плохо работали он и Рот, и
это вызвало у него добрые чувства к Гольдстейну. "Этот парень не помнит
зла". И тут же Минетта вспомнил о ссоре с Крофтом. Злость, охватившая его в
ют момент, теперь уже прошла, и он сейчас раздумывал над последствиями
ссоры.
- Сволочь этот Крофт! - сказал он вслух.
- Крофт! - с ненавистью произнес Гольдстейн и беспокойно огляделся. -
Когда к нам пришел этот лейтенант, я думал, все пойдет иначе. Он мне
показался хорошим парнем. - Гольдстейн вдруг понял, как много надежд у него
родилось в связи с тем, что Крофт уже не командовал взводом.
- Ничего он не изменит, - сказал Минетта. - Я не доверяю офицерам. Они
всегда заодно с такими, как Крофт.
- Но он должен взять командование в свои руки, - сказал Гольдстейн. -
Для таких, как Крофт, мы просто мусор.
- Он такими нас и считает, - согласился Минетта. В нем опять заговорила
гордость. - Я его не боюсь и сказал ему, что думал. Ты же видел.
"Это должен был сделать я", - подумал Гольдстейн. Он был явно огорчен.
Почему он никогда не мог сказать другим, что он о них думает? - У меня
слишком мягкий характер, - сказал оп вслух.
- Может быть, - заметил Минетта. - Но нельзя позволять садиться себе на
шею. Нужно вовремя поставить нахала на место.
Когда я был в госпитале, врач пытался нагнать на меня страху, но я
отшил его. - Минетта сам верил в то, что говорил.
- Хорошо, когда ты можешь так, - сказал Гольдстейн с завистью.
- Конечно.
Минетта был доволен. Боль в руках стала затихать, силы потихоньку
начали возвращаться. "Гольдстейн неплохой парень. Думающий", - решил он.
- Знаешь, я раньше жил весело, ходил на танцы, любил девчонок. На всех
вечеринках был заводилой. Ты бы видел меня. Но на самом деле я не такой.
Даже во время свидания с Рози мы часто говорили о серьезных вещах. О чем
только мы ни говорили. Такой уж я человек: люблю пофилософствовать. - Он
впервые подумал так о себе, и эта оценка самого себя ему поправилась. -
Большинство ребят, вернувшись домой, снова займутся гем же, что делали и
раньше. Просто гулять будут вовсю. Но мы не такие, а?
Любовь к дискуссиям вывела Гольдстейна из меланхолического состояния.
- Я расскажу тебе кое-что, о чем часто задумывался. Хочешь? - Скорбные
морщины, тянувшиеся от носа к уголкам рта, стали глубже, заметнее, когда он
пачал говорить. - Знаешь, возможно, мы были бы счастливы, если бы не
размышляли так много. Может быть, лучше просто жить и давать жить другим.
- Я тоже думал об этом, - сказал Минетта. Странные, неясные мысли
вызвали в нем беспокойство. Он почувствовал себя на краю глубокой пропасти.
- Иногда я задумываюсь над тем, что происходит. В госпитале среди ночи умер
один парень. Иногда я думаю о нем.
- Это ужасно, - сказал Гольдстейп. - Он умер, и никого рядом с ним не
было. - Гольдстейн сочувственно вздохнул, и почему-то вдруг у него на глазах
навернулись слезы.
Минетта удивленно взглянул на него.
- Ты что? В чем дело?
- Не знаю. Просто грустно. У него, наверно, была жена, родители...
Минетта кивнул.
- Смешные вы, евреи! У вас больше жалости к себе и к другим, чем обычно
бывает у людей.
Рот, лежавший рядом с ним, до сих пор молчал, но сейчас вступил в
разговор.
- Это не всегда так.
- Что ты хочешь этим сказать? - резко спросил Минетта. Рот разозлил его
- напомнил, что через несколько минут придется возобновить работу. Это
усилило в нем скрытое чувство страха перед тем, что Крофт будет наблюдать за
ними. - Кто просил тебя вмешиваться в наш разговор?
- Я думаю, что твое заявление не имеет оснований, - Резкое замечание
Минетты настроило Рота на такой же тон. "Двадцатилетний мальчишка, - подумал
он, - а считает, что уже все знает". Он покачал головой и, растягивая слова,
важно произнес: - Это серьезный вопрос. Твое заявление... - Не найдя нужных
слов, он медленно провел рукою перед собой.
Минетта был уверен в своих словах. Вмешательство Рота подлило масла в
огонь.
- Кто, по-твоему, прав, Гольдстейн? Я или этот предприниматель?
Гольдстейн невольно усмехнулся. Он немного симпатизировал Роту,
особенно когда тот не находился рядом, но из-за его медлительности и
ненужной торжественности во всем, что он говорил, ждать, когда он закончит
наконец фразу, было не очень приятно. Кроме того, вывод, сделанный Минеттой,
импонировал Гольдстейну.
- Не знаю, мне показалось, что в сказанном тобой - большая доля правды.
Рот горько усмехнулся. "Ничего удивительного в этом нет, - подумал он.
- Всегда все против меня". Во время работы его злила ловкость, с которой
орудовал Гольдстейн. Ему это казалось в какойто мере предательством. Сейчас
Гольдстейн согласился с Минеттой, и это не удивило Рота.
- Его заявление не имеет никаких оснований, - повторил он.
- И это все, что ты можешь сказать? "Никаких оснований", - передразнил
его Минетта.
- Ну хорошо. Возьмем меня. - Рот не обратил внимания на сарказм
Минетты. - Я еврей, но я не религиозен. Возможно, что я в этой области знаю
меньше тебя, Минетта. Но кто ты такой, чтобы говорить о моих чувствах? Я
никогда не замечал чего-то особенного в евреях. Я считаю себя американцем.
Гольдстейн пожал плечами.
- Ты что же, стыдишься? - спросил он мягко.
Рот раздраженно фыркнул:
- Таких вопросов я не люблю.
- Послушай. Рот, - сказал Гольдстейн, - почему ты думаешь, что Крофт и
Браун не любят тебя? Не ты в этом виноват, а твоя религия, хотя она и чужда
тебе лично. - И все же у Гольдстейна не было уверенности, что дело обстоит
именно так. Рот был неприятен ему. Он сожалел, что Рот еврей, боялся, что
тот создаст плохое мнение о евреях вообще.
Рот болезненно переносил нелюбовь Крофта и Брауна к себе.
Он знал об их отношении, но ему больно было слышать об этом от других.
- Я бы этого не сказал, - возразил он Гольдстейну. - Религия здесь ни
при чем, - Он совершенно запутался в своих мыслях. Ему было легче поверить,
что причина антипатии к нему заключается в религиозных убеждениях. Ему
захотелось сомкнуть руки над головой, поджать колени, не слышать больше
надоедливых споров, непрекращающихся ударов тесаков и покончить с этой
изнурительной, бесконечной работой. Вдруг джунгли стали ему казаться
убежищем от всех бед, от всего, что еще предстоит вынести. Ему захотелось
спрятаться в них, уйти от людей. - А в общем не знаю, - сказал он, явно
желая прекратить спор.
Все умолкли и, лежа на спине, предались размышлениям. Минетта думал об
Италии, где он еще ребенком побывал с родителями.
В памяти сохранилось немногое. Он помнил городок, где родился отец, и
немного Неаполь, а все остальное представлялось как-то смутно.
В городке, на родине отца, дома располагались по склону холма, образуя
лабиринт узких переулков и пыльных дворов. У подножия холма, журча по
камням, стремительно убегал в долину небольшой горный ручей. По утрам к
ручью приходили женщины с корзинами белья и стирали его на плоских камнях.
После полудня из городка к ручью спускались ребята и, набрав воды,
поднимались с ней по склону холма. Они двигались медленно. Видно было, как
под тяжестью поши сгибались их тонкие загорелые ноги.
Вот и все подробности, которые Минетта мог припомнить, но воспоминания
взволновали его. Он редко думал об этом городке, почти совсем разучился
говорить по-итальянски, но когда начинал размышлять, вспоминал, как жарко
грело солнце на открытых местах улиц, запах навоза в полях, окружавших
городок.
Сейчас, впервые за многие месяцы, он всерьез подумал о войне в Италии,
о том, разрушен ли городок бомбардировками. Это показалось ему невозможным.
Маленькие домики из огнеупорного камня должны сохраняться вечно. И все же...
Настроение у него испортилось. Он редко думал о возвращении в этот городок,
но сейчас ему больше всего захотелось именно этого. "Боже мой, такой городок
- и, наверное, разрушен". Перед ним встала страшная картина:
развалины домов, трупы на дороге, непрерывный грохот артиллерии.
"Все разрушается в этом мире". Масштабы представленной картины были
грандиозны. Постепенно в своих думах Минетта перенесся обратно к камню, на
котором сидел, и снова почувствовал физическую усталость. "Мир так велик,
что теряешься в нем. И всегда тобой кто-то командует".
И опять он представил себе разрушенный городок, руины, похожие на
поднятые руки убитых. Это потрясло его. Он устыдился, как будто рисовал себе
сцены смерти родителей, и попытался отбросить эти мысли. Картины опустошений
привели его в замешательство. Снова ему показалось невозможным, что женщины
больше не станут стирать белье на камнях. Минетта покачал головой.
"Ох, этот проклятый Муссолини!" Он начал сбиваться с мыслей.
Отец всегда говорил ему, что Муссолини принес стране процветание, и он
тогда поверил этому. Он вспомнил, как отец спорил со своими братьями. "Они
были настолько бедны, что нуждались в вожде", - подумал Минетта сейчас и
вспомнил одного из племянников отца, который занимал видный пост в Риме и
маршировал с армией Муссолини в 1922 году. В течение всего своего детства
Минетта слышал рассказы об этих днях. "Все молодые парни, патриоты, вступили
в армию Муссолини в двадцать втором", - говорил ему отец, и он, Минетта,
мечтал маршировать вместе с ними, быть героем.
Рядом завозился Гольдстейн.
- Вставай, опять наша очередь.
Минетта вскочил на ноги.
- Какого черта не дают отдохнуть как следует? Ведь только что сели. -
Он взглянул на Риджеса, который уже шел по узкой тропе в джунгли.
- Давай, Минетта, - позвал Риджес. - Пора за работу. - Не дожидаясь
ответа, он зашагал вперед, чтобы сменить работавшую группу.
Риджес был раздосадован. Пока отдыхал, он раздумывал, не почистить ли
винтовку, и решил, что ему не удастся сделать это как следует за десять
минут. Это нервировало его. Винтовка была сырая и грязная и наверняка
заржавеет, если ее не почистить.
"Черт побери, - подумал он, - у солдата нет времени, чтобы сделать
одно, а его уже заставляют делать другое". Он возмутился глупыми армейскими
порядками, хотя понимал, что и сам виноват - плохо заботился о ценном
имуществе. "Правительство вручило мне винтовку, считая, что я буду ухаживать
за ней. А я этого не делаю.
Винтовка, наверно, стоит сотню долларов, - думал Риджес. Для него это
была крупная сумма. - Надо обязательно почистить ее.
Но если у меня не будет времени?" Решить эту задачу ему было не по
силам. Он тяжело вздохнул, взял тесак и начал рубить. Через несколько секунд
к нему присоединился Гольдстейн.
Взвод достиг конца джунглей после пяти часов работы. У границы джунглей
протекала еще одна река, а за ней, на противоположном берегу, виднелась
тянувшаяся на север гряда холмов, покрытых высокой травой и мелким
кустарником. Солнце светило ослепительно ярко, небосвод был чист. Люди,
привыкшие к мраку джунглей, щурились; огромные открытые пространства
порождали в них неуверенность и страх.

МАШИНА ВРЕМЕНИ

ДЖО ГОЛЬДСТЕЙН

Бруклин - убежище среди скал

Это был молодой человек лет двадцати семи с необычайно белокурыми
волосами. Не будь на его лице морщин у носа и в уголках губ, он выглядел бы
совсем мальчишкой. Говорил он очень убежденно, но немного торопился, как
будто опасался, что его вот-вот перебьют.
Кондитерская лавка - небольшая и грязная, как и все лавки на этой
мощенной булыжником улице. Когда идет дождь, булыжник отмывается дочиста и
блестит.
Лавка расположена в конце улицы. Это небольшое заведение.
Оконные рамы покрыты жирной пылью. Из-под краски проступает ржавчина.
Одна из рам откидывается и превращается в прилавок, с которого люди покупают
товары, не заходя в лавку. Рамы в трещинах, проникающая через них пыль
садится на сладости. Внутри - небольшой мраморный прилавок, проход шириной
два фута для покупателей. На полу старый покоробившийся линолеум. Летом он
становится липким, смола пристает к обуви. На прилавке два больших
стеклянных кувшина с металлическими крышками и длинным ковшом с согнутой
ручкой для разливания вишневого и апельсинового сиропа. (Кока-кола еще не в
моде.) Между ними на деревянной доске светло-коричневый влажный кубик халвы.
Мухи ленивы, ничего не боятся, и прогнать их бывает нелегко.
Совершенно невозможно содержать лавку в чистоте. Госпожа Гольдстейн,
мать Джо, - работящая женщина. Каждое утро и вечер она подметает в лавке,
моет прилавок, смахивает пыль со сладостей, драит пол, но грязь въелась в
каждую щель лавки, дома, который стоит напротив, и улицы за ним, грязь
заполнила все поры и клетки всего живого и неживого. Чистоты в лавке быть не
может, с каждой неделей она становится все грязнее, кажется, что она
впитывает в себя всю уличную грязь.
Старик Моше Сефардник сидит в дальнем углу лавки на раскладном стуле.
Для него никогда не находится дела, да и стар он для какой-нибудь работы.
Моше никогда не мог понять Америки.
Она слишком велика, слишком быстро мчится в этой стране жизнь, а люди
все время находятся во власти какого-то безумного потока.
Одни соседи богатеют, перебираются из Ист-Сайда в Бруклин, Бронкс и в
верхнюю часть Вест-Сайда. Другие теряют свои небольшие лавки, переезжают в
еще более отдаленные кварталы, туда, где стоят бараки, или уезжают из города
в периферийные районы страны. Старик сам был когда-то разносчиком. Весной,
перед первой мировой войной, он носил свои товары в ящике за спиной, бродил
по грязным дорогам городков штата Нью-Джерси, торгуя ножницами, нитками,
иголками.
Моше никогда не понимал происходящего. Ему за шестьдесят, но он
преждевременно состарился; теперь он торчит в заднем углу крошечной лавки, а
мысли его блуждают по бесконечным страницам Талмуда.
Его семилетний внук Джо возвращается домой из школы заплаканный, с
ссадиной на щеке.
- Мама, они избили меня, они избили меня, назвали меня жидом!
- Кто? Кто это сделал?
- Итальянские мальчишки. Их там целая банда. Они избили меня.
Старик слышит голос мальчика, и ход его мыслей меняется.
"Итальянцы... - Он нервно поводит плечами. - Ненадежный народ.
Во времена инквизиции они разрешали евреям селиться в Генуе, а вот в
Неаполе..."
Старик передергивает плечами, наблюдает за тем, как мать смывает кровь
с лица мальчика, накладывает пластырь на ссадину.
- Джо, - зовет он дребезжащим голосом - Что, дедушка?
- Как они тебя обозвали?
- Жидом.
Дед опять передергивает плечами. В нем вспыхивает застарелая злость. Он
рассматривает неоформившуюся фигуру мальчика, его светлые волосы. "В Америке
даже евреи не выглядят евреями.
Блондин". Старик собирается с мыслями и начинает говорить на
новоеврейском языке:
- Они побили тебя потому, что ты еврей. Ты знаешь, что такое еврей?
- Да.
Деда охватывает волна теплых чувств к внуку. Мальчик так красив, так
хорош. Сам дед уже стар и скоро умрет, но внук слишком молод, чтобы понять
его. А он мог бы многому научить мальчика.
- Что такое евреи - вопрос трудный, - говорит дед. - Это уже не раса и
даже не религия. Возможно, они никогда не станут нацией. Я считаю, что еврей
является евреем потому, что он страдает. Все евреи страдают.
- Почему?
Старик не знает, что сказать, но ребенку всегда нужно отвечать на
вопрос. Дед приподнимается на стуле, сосредоточивается и говорит, но без
уверенности в голосе:
- Мы гонимый народ, нас всюду преследуют. Мы всегда идем от беды к
беде. И это делает нас сильнее и слабее других людей, заставляет нас любить
и ненавидеть таких же евреев бЪльше, чем других людей. Мы страдали так
много, что научились быть стойкими и будем стойкими всегда.
Мальчик почти ничего не понимает, но он слышит слова деда, и они
оседают в его памяти, чтобы проявиться позже. "Страдать" - вот единственное
слово, которое доходит до него сейчас. Он уже позабыл про стыд и страх,
вызванный избиением, ощупывает пластырь, как бы решая, не пора ли
отправиться поиграть.
Бедняки, как правило, много перемещаются. Новые дела, новая работа,
новые места жительства, новые мечты, которые обязательно разлетаются в прах.
Кондитерская лавка на Ист-Сайде прогорает, потом прогорает еще одна и
еще. Переселение в Бронкс, назад в Манхэттен, в Бруклин. Дед умирает, и мать
с Джо остаются одни. Наконец они оседают в Браунсвилле, по-прежнему содержат
кондитерскую лавку с таким окном, в котором рама, откидываясь, превращается
в прилавок, с такой же пылью на сладостях.
В восемь - десять лет Джо встает в пять утра, продает газеты и сигареты
идущим на работу, а в половине восьмого отправляется в школу. Из школы он
возвращается в лавку и сидит там до тех пор, пока пора спать. А мать
проводит в лавке почти весь день.
Годы проходят медленна, в работе и одиночестве. Он странный мальчик,
взрослый не по годам, так говорят матери родственники.
Он услужлив, честен в торговле, но в нем не чувствуется задатков
крупного дельца. Для него вся жизнь в работе и в тех близких отношениях с
матерью, которые обычно складываются у людей, долгие годы работающих вместе.
У него есть свои мечты. Во время учебы в средней школе он носится с
неосуществимой мечтой о колледже, о том, чтобы стать инженером или даже
ученым. В свободное время, которого у него не так много, он читает
техническую литературу, мечтает раз и навсегда разделаться с кондитерской
лавкой. Но в конечном итоге идет работать клерком на склад, а мать нанимает
мальчика для выполнения тех обязанностей, которые раньше лежали на ее сыне.
У него почти нет знакомых, друзей. Его речь резко отличается от того,
как говорят люди, с которыми ему приходится работать, от языка немногих
знакомых ему по кварталу ребят. У него в речи почти ничего нет от
грубоватого бруклинского говора. Он говорит почти как мать, строго, по
правилам грамматики, с легким акцентом, с удовольствием пользуясь
литературными оборотами.
А когда по вечерам он сидит на ступеньках дома и болтает с ребятами, с
которыми вместе вырос, за игрой которых в бейсбол и регби на улице наблюдал
многие годы, между ними видна существенная разница.
- Посмотри на нее, - говорит Мэррей.
- Хороша, - замечает Бенни.
Джо стыдливо улыбается, сидя среди десятка парней на ступеньках
крыльца, смотрит на листву бруклинских деревьев, шелестящую у него над
головой в самодовольно-сытом ритме.
- У нее богатый отец, - говорит Ризел.
- Женись на ней.
Двумя ступеньками ниже парни ведут спор о бейсболе.
- Что ты хочешь сказать? Давай поспорим! В тот день я выиграл бы
шестнадцать долларов, если бы победила бруклинская команда. Я ставил два
против пяти, а Хэк Уилсон - три против четырех, что бруклинцы выиграют. Но
они проиграли "Кабсам"
семь - два, и я проиграл тоже. Какое же пари ты хочешь держать со мной?
От глупой искусственной улыбки мускулы на лице Гольдстейна устали.
Мэррей толкает его в бок.
- А почему ты не пошел с нами на двойной матч "Гигантов"?
- Не знаю. Я как-то никогда особенно не увлекался бейсболом.
Еще одна девушка проходит мимо в бруклинских сумерках, и любитель
покривляться Ризел устремляется за ней, изображая из себя обязьяну. "Уии", -
свистит он. А ее каблуки выбивают кокетливые трели брачной песни птиц.
"Хороша пышечка".
- Ты не состоишь членом "Пантер", Джо? - спрашивает девушка, сидящая
рядом с ним на вечеринке.
- Нет, но я знаю всех их. Хорошие ребята, - отвечает он.
В девятнадцать лет, уже окончив школу, он отращивает светлые усы, но
ничего хорошего из этого не получается.
- Я слышала, что Лэрри женится.
- И Эвелин тоже, - отвечает Джо.
- Да, она выходит замуж за адвоката.
В середине подвала на расчищенном пространстве молодежь танцует
стильный танец; спины молодых людей изогнуты, плечи двигаются вызывающе.
- Ты танцуешь, Джо?
- Нет. - Вспышка злости на остальных. У них есть время танцевать, время
учиться на адвокатов, хорошо одеваться. Вспышка быстро проходит, но он
чувствует себя неловко.
- Извини меня, Люсиль, - говорит он, обращаясь к хозяйке вечеринки, -
мне нужно идти, я должен рано вставать завтра.
Передай мои глубокие извинения своей маме.
И снова в половине одиннадцатого он уже дома. Он сидит за стареньким
кухонным столом, пьет с матерью горячий чай. И снова у него грустное
настроение.
- В чем дело, Джо?
- Так, ничего. - Она знает, в чем дело, и это для него невыносимо. -
Завтра у меня много работы, - говорит он.
- На обувной фабрике тебя должны бы больше ценить за то, что ты
делаешь.
Он отрыгает коробку от пола, подставляет под нее колено, резким
движением поднимает ее вверх и ставит на ряд других коробок на высоте семи
футов. Рядом с ним то же самое безуспешно пытается проделать новичок.
- Давай я тебе покажу, - говорит Джо. - Ты должен преодолеть инерцию,
поднять коробку одним взмахом. Очень важно уметь поднимать такие вещи, иначе
надорвешься или еще какую-нибудь травму получишь. Я все это изучил. - Его
сильные мышцы лишь слегка напрягаются, когда он поднимает и ставит на место
еще одну коробку. - Ты научишься, - говорит он весело. - В этой работе есть
много, чему нужно учиться.
Он одинок. Скучное это дело - листать ежегодные каталоги
Маееачусетского технологического института, Шеффилдской инженерной школы,
Нью-Йоркского университета и так далее.
Но вот наконец вечеринка, знакомство с девушкой, разговор с которой
доставляет ему удовольствие. Она брюнетка, небольшого роста, говорит мягко,
застенчиво, у нее симпатичная родинка на подбородке (о том. что эта родинка
симпатична, девушка хорошо знает). Она моложе его на год-два, только что
закончила школу, хочет стать актрисой пли поэтессой. Девушка заставляет Джо
слушать симфонии Чайковского (пятая симфония - ее любимое произведение), она
читает Томаса Вулфа "Оглянись на свой дом, ангел", работает продавщицей в
магазине женской одежды.
- О, у меня в общем неплохая работа, - говорит она, - но девушки не
самого высокого класса. И кроме того, ничего, чем можно было бы гордиться.
Мне бы хотелось заняться чем-то другим.
- И мне, - говорит он.
- Тебе обязательно надо, Джо. Ты такой воспитанный парень.
Насколько я могу судить, только мы с тобой и являемся рассудительными
людьми.
Они смеются, и смех у них выводит удивительно интимный.
Они подолгу беседовали, сидя на подушках софы в гостиной "ее дома. В
абстрактной, отвлеченной форме говорили о том, что лучше для женщины - выйти
замуж или заняться карьерой. Конечно, их эта проблема не касалась. Они -
философы, рассуждающие о жизни.
Только после помолвки Натали стала говорить об их перспективах на
будущее.
- О, дорогой, я не собираюсь пилить тебя, но нам нельзя пожениться при
нынешнем твоем заработке. В конце концов ты же не захочешь, чтобы мы жили в
доме, где нет горячей воды. Женщина всегда хочет уюта, хочет иметь приличный
дом. Это очень важно, Джо.
- Я понимаю, дорогая Натали, что ты хочешь сказать, но все не так-то
легко. Идут разговоры о расширении производства, но, кто знает, может быть,
снова начнется депрессия.
- Джо, такие разговоры не к лицу тебе. Я ведь и полюбила тебя как раз
за то, что ты сильный, полный оптимизма.
- Нет, это ты сделала меня таким. - Некоторое время он сидит молча. -
Впрочем, конечно, у меня есть одна идея. Хочу заняться сваркой. Это, правда,
не совсем новая область деятельности. Пластмассы и телевидение, конечно,
обещают больше, но в этих областях зарабатывать пока еще невозможно, да и
образования для этого у меня недостаточно. Я не могу не считаться с этим.
- То, что ты говоришь, неплохо, Джо, - соглашается она. - Это не бог
знает какая профессия, но, может быть, через пару лет ты станешь владельцем
магазинчика.
- Мастерской, - поправляет он.
- Мастерская, мастерская... Тут, пожалуй, нечего стыдиться.
Ты станешь... станешь тогда бизнесменом.
Все обсудив, они решают, что ему необходимо пройти курс обучения в
годичной вечерней школе, чтобы получить квалификацию..
Но у него сразу портится настроение.
- Я не смогу видеть тебя так часто, как раньше, - говорит он. - Может
быть, только пару вечеров в неделю. Не знаю, хорошо ли это.
- Нет, Джо, ты не понимаешь меня. Если я решила, значит, решила. Я могу
подождать. Обо мне не беспокойся. - Она нежно,, весело смеется.
Для него начинается тяжелый год. Он работает по сорок четыре часа в
неделю на складе. Вечером, быстро поужинав, отправляется в школу и,
преодолевая сонливость, занимается в классе или в мастерских. Домой
возвращается в полночь и ложится спать, чтобы успеть до утра отдохнуть. По
вечерам во вторник и четверг он после занятий встречается с Натали, остается
у нее до двух, трех часов ночи, к неудовольствию ее родителей и своей
матери.
С матерью у него на этой почве возникают ссоры.
- Джо, я ничего не имею против нее. Возможно, она неплохая девушка, но
тебе нельзя сейчас жениться. Ради этой самой девушки я не хочу, чтобы вы
поженились. Она не захочет жить кое-как.
- Ты ее не понимаешь, недооцениваешь. Она знает, что нам предстоит. Мы
все обдумали.
- Вы дети.
- Послушай, мама. Мне уже двадцать один год. Я всегда был хорошим
сыном. Я много работаю и вправе рассчитывать хотя бы на небольшое счастье.
- Джо, ты говоришь так, будто я упрекаю тебя в чем-то. Конечно, ты
хороший сын. Я желаю тебе самого большого счастья на свете. Но ты портишь
свое здоровье, поздно возвращаешься домой и собираешься возложить на себя
слишком большое бремя. Пойми меня, я желаю тебе только счастья. Я буду рада
твоему браку, когда придет время, и надеюсь, что твоя жена будет достойна
тебя.
- Но это я не достоин Натали.
- Глупости. Нет ничего такого, что могло бы быть слишком хорошим для
тебя.
- Мама, придется тебе все-таки смириться. Я женюсь.
- Впереди еще полгода учебы, - говорит мать, пожимая плечами. - Потом
тебе еще предстоит найти работу по специальности.
Я хочу только, чтобы ты имел в виду все это, а когда придет время, мы
решим, что делать.
- Но я все уже решил, и вопроса никакого тут нет. Ты так меня
расстраиваешь, мама.
Она умолкает, и в течение нескольких минут они едят, не произнося ни
слова. Однако оба они взволнованы, поглощены новыми доводами, которые им
страшно приводить друг другу из-за опасения снова начать спор. Наконец она,
тяжело вздохнув и взглянув на сына, говорит:
- Джо, ты не должен ничего рассказывать Натали о том, что я говорила. У
меня нет ничего против нее, ты же знаешь.
Он заканчивает школу сварщиков, находит работу, где получает двадцать
пять долларов в неделю. Они женятся. Свадебные подарки составляют сумму
около четырехсот долларов. Этого хватает, чтобы приобрести спальный
гарнитур, диван и два кресла для гостиной.
К этому они прибавляют несколько картин. Его мать дала им этажерку для
безделушек, чашки и блюдца. Они очень, очень счастливы, уютно устроены и
полностью поглощены друг другом. К концу первого года их совместной жизни
Джо зарабатывает уже тридцать пять долларов в неделю. Они вращаются в
привычном кругу друзей и родственников. Джо становится неплохим игроком в
бридж. Ссоры у них бывают нечасто и быстро затихают, а память о них тут же
тонет в приятных и милых банальностях, составляющих их жизнь.
Раз или два в их отношениях возникает напряженность. Выясняется, что
Джо очень страстен, а сознание того, что она реже отзывается на его порывы,
чем ему хотелось бы, вызывает у него горькие чувства. Нельзя сказать, что их
супружеская жизнь - полное фиаско или что они ведут много разговоров на эту
тему, но все же он иногда взрывается. Он не может понять ее неожиданной
холодности. Перед замужеством она была очень страстной в в своих ласках.
После рождения сына появляются другие заботы. Он зарабатьгвает сорок
долларов в неделю и по уикэндам работает продавцом фруктовой воды в
аптекарском магазине. При родах Натали пришлось сделать кесарево сечение, и,
чтобы заплатить врачу, они залезли в долги. Натали полностью отдалась уходу
за ребенком, склонна оставаться дома неделю за неделей. Вечерами в нем часто
вспыхивает желание, но он сдерживает свою страсть и спит беспокойно.
И все же отдельные горести им нипочем, не влекут за собой опасности.
Жизнь наполнена заботами о ребенке, покупкой и заменой мебели, разговорами о
страховых полисах, которые они в конце концов приобретают.
Постепенно хозяйство их растет, они становятся обеспеченнее, жертвуют
деньги благотворительным организациям для оказания помощи беженцам. Они
искренни и доброжелательны и пользуются любовью окружающих. Сын растет,
начинает говорить и доставляет им немалое удовольствие.
Начинается война. Заработок Джо возрастает вдвое благодаря сверхурочным
и продвижению по службе. Дважды Джо вызывают в призывную комиссию, но оба
раза дают отсрочку. В 1943 году, когда стали призывать мужчин, в семье
которых есть дети, его снова вызывают, и он отказывается от брони, хотя и
имеет на нее право как работающий на военном предприятии. Он чувствует себя
виноватым в привычной обстановке своего дома, ему неловко ходить по улицам в
гражданской одежде. Более того, у него появляются определенные убеждения,
время от времени он читает газету "Пост меридиэм", хотя, по его словам,
новости только расстраивают его.
Ему удается уладить все с Натали, и его призывают, несмотря на протесты
администрации предприятия, на котором он работает.
На призывном пункте, куда он явился рано утром, Джо разговаривает с
таким же, как он, отцом семейства, дородным парнем с усами.
- Я сказал своей жене, чтобы она не провожала меня. Не стоит ей здесь
расстраиваться.
- Мне пришлось нелегко, - говорит парень, - пока я все уладил.
Несколько минут спустя они обнаруживают, что у них есть общие знакомые.
- Конечно, - говорит новый друг, - я знаю Мэнни Сильвера.
Прекрасный парень. Мы подружились, когда были у Гроссингера два года
назад, но его друзья слишком большие модники для меня.
У него хорошая жена, но ей нужно следить за своей фигурой.
Я помню, когда они поженились, то первое время буквально не отходили
друг от друга ни на шаг. Но ведь нужно же где-то бывать, встречаться с
людьми. Для семейных людей плохо все время быть одним.
И вот теперь со всем этим пора расстаться.
И хоть иногда бывало одиноко, пусто, но все же была пристань.
И были друзья, люди, которых ты понимаешь с полуслова. Армия, чужой мир
бараков и биваков, должна стать для Гольдстейыа новым этапом, новым
пристанищем.
В страданиях отмирают старые привычки, подобно тому, как осенью слетают
с деревьев листья, и ему кажется, что он становится обнаженным. Он ищет
чего-то, размышляет всеми клеточками своего мозга, в его сознании всплывают
унаследованные от деда ощущения, которые так долго заслонялись мнимым
благополучием бруклинских улиц.
("Мы - гонимый народ, нас всюду преследуют. Мы всегда идем от беды к
беде. Мы никому не нужны в этой чужой стране. Мы рождены страдать".)
И хотя ему сейчас трудно, и мысли его вращаются вокруг дома, родного
очага, Гольдстейн держится на ногах крепко.
Он идет навстречу ветру.

3

Взвод форсировал реку и собрался на противоположном берегу.
Следов проложенной им через джунгли тропы почти не было заметно.
Последние двадцать ярдов, когда стали видны холмы, люди почти перестали
рубить кусты, проползали на животе прямо по траве. Если бы теперь здесь
появился японский патруль, он, вероятно, не заметил бы проложенной тропы.
Хирн обратился ко взводу:
- Сейчас три часа. Нам предстоит пройти еще порядочное расстояние. Мне
бы хотелось пройти по крайней мере миль десять до наступления темноты. -
Среди солдат послышался ропот. - Ну, шутлики, вы чем-то недовольны?
- Пощадите, лейтенант! - выкрикнул Минетта.
- Если мы не пройдем этот путь сегодня, придется пройти завтра, -
сказал Хирн. Он был чуть раздражен. - У вас есть что-нибудь сказать им,
сержант?
- Да, сэр, - сказал Крофт, пристально глядя на солдат и ощупывая
промокший от пота воротник гимнастерки.
- Я хочу, чтобы вы запомнили, где проложена тропа. Ориентиром могут
служить вон те три камня или вон то старое наклонившееся дерево. Если
кто-нибудь из вас отстанет, запомните, как выглядят эти холмы. Двигаясь на
юг, выходите к реке и будете знать, куда повернуть, направо или налево. - Он
помолчал, поправил гранату у пояса. - Теперь мы пойдем по открытой
местности, и вы должны соблюдать порядок, какой предписан для
разведывательной группы. Не кричать, не собираться в кучу и держать ухо
востро. Гребень холмов преодолевать быстро и без шума. Если будете идти как
стадо баранов, нарветесь на засаду. - Он погладил подбородок. - Не знаю,
пройдем мы десять миль или две, заранее сказать нельзя, но как бы то ни было
отправимся мы сейчас.
Послышался глухой ропот, и Хирн слегка покраснел. Крофт фактически свел
на нет его распоряжение.
- Ну ладно. В путь, - резко сказал он.
Они двинулись вперед длинной нестройной колонной, устало переставляя
ноги. Тропическое солнце обжигало их, его лучи отражались от каждого стебля
травы, слепили людей. Из-за жары все сильно потели. Гимнастерки, которые
намокли от брызг на катере, не просыхали почти сутки, и материя прилипала к
телу. Капельки пота скатывались на глаза, разъедали слизистую оболочку,
легкий головной убор не спасал от палящих лучей солнца, высокая трава
хлестала по лицу, а бесконечный подъем в гору изматывал силы.
На крутых подъемах сердце билось учащенно, слышались усталые вздохи,
лицо обжигал раскаленный воздух. Царило напряженное молчание. Пока
разведчики шли через джунгли, они не думали о японцах. Все их внимание
уходило на борьбу с густой растительностью и преодоление стремительного
течения реки. Мысль о возможной засаде и в голову не приходила. Теперь, на
открытой местности, они помимо усталости чувствовали страх.
Мартинес вел колонну строго по прямой через поле. Большую часть пути
высокая трава мешала ему ориентироваться на местности, но он то и дело
поглядывал на солнце и ни разу не усомнился в правильности направления.
Взводу потребовалось только двадцать минут, чтобы пересечь долину. После
короткого отдыха солдаты снова начали карабкаться на холмы. Здесь высокая
трава была кстати: они держались за нее, поднимаясь на гору или спускаясь по
склонам холмов. Солнце продолжало нещадно палить.
Первый страх перед тем, что противник наблюдает за их движением, скоро
пропал, его поглотили физические испытания марша, однако новый и более
глубокий ужас начал овладевать людьми.
Огромные просторы, лежащие впереди, царящее вокруг молчание - все это
заставило их остро почувствовать, что местность эта абсолютно не
исследована, что они - первооткрыватели. Им припомнился слух о том, что в
этой части острова когда-то жили аборигены и десятки лет назад вымерли от
эпидемии сыпного тифа. Немногие уцелевшие переселились на другой остров. До
сих пор они не думали о местных жителях, если не считать того, что им не
хватало их помощи как рабочей силы. Мартинес вел колонну таким темпом, будто
их преследовали. Мысль о том, что здесь жили люди и вымерли, пугала его
больше, чем других. Ему казалось кощунственным идти по этой пустой земле,
нарушать давно царящий здесь покой.
Крофт воспринимал это иначе. Местность была ему незнакома, и мысль о
том, что здесь долгое время не ступала нога человека, даже вдохновляла его.
Земля всегда тянула его к себе. Он на память знал каждую пядь той земли, на
которой находилась ферма его отца, а эта земля привлекала его своей
неизведанностью. Каждый новый вид, открывавшийся с каждого нового холма,
доставлял ему огромное удовольствие. Здесь все принадлежало ему, вся земля,
которую он разведывал со своим взводом.
Неожиданно он вспомнил о .Хирне и покачал юловой. Крофт был похож на
резвою коня, не привыкшего к узде, которая напоминала ему, что он больше не
свободен. Он повернулся и сказал Реду, шедшему за ним:
- Передай по цепочке - пусть поторапливаются.
Приказ передали по колонне, и люди устремились вперед еще быстрее. По
мере того как они удалялись от джунглей, страх возрастал, каждый холм
становился еще одним препятствием для возвращения. Они шли три часа подряд с
небольшими остановками, подгоняемые тишиной. В сумерки, когда они
остановились на ночной привал, даже самые сильные во взводе были вымотаны, а
слабые находились на грани полного изнеможения.
Взвод расположился в ложбине поблизости от вершины холма, и прежде, чем
стемнело, Хирн и Крофт обошли бивак кругом, чтобы определить, где выставить
сторожевые посты. Поднявшись на вершину холма, возвышавшуюся на тридцать
ярдов над биваком, Хирн и Крофт наметили путь взвода на следующий день.
Впервые после того как они вошли в джунгли, снова стала видна гора Анака.
Сейчас она была ближе, чем когда-либо раньше, хотя до ее вершины,
должно быть, не менее двадцати миль. Внизу простиралась долина, далее
тянулись желтые холмы, переходившие в светло-бурые, бурые и серо-голубые
скалистые образования. Вечером над холмами стояла дымка, закрывавшая
местность к западу от горы Анака, куда предстояло идти. Даже гора была влдна
плохо. Над ее вершиной в дымке ползли легкие бесформенные облака.
Крофт взял бинокль и стал осматривать местность. Гора выглядела как
скалистый берег, а темнеющее небо казалось океаном, катящим свои пенистые
волны к берегу. В бинокль картина казалась необыкновенно волнующей, она
полностью захватила Крофта. Гора, облака и небо казались огромнее и чище,
чем любой океан и берег, которые ему когда-либо приходилось видеть. Крофт с
трепетом подумал, что к следующей ночи они могли бы достичь вершины горы.
И снова его охватил какой-то первозданный восторг. Он не мог сказать
почему, но гора дразнила его, манила к себе, как будто была готова ответить
на какие-то смутные его желания. Она была так чиста, так строга...
Со злостью и отчаянием Крофт вдруг вспомнил, что они не будут
подниматься на гору. Если следующий день пройдет без происшествий, они
пересекут перевал к ночи, и ему так и не придется побывать на вершине. С
разочарованием он передал бинокль лейтенанту.
Хирн очень устал. Марш он кое-как выдержал и даже находил в себе силы
идти дальше, и все-таки тело требовало отдыха. Он хмурился, а когда увидел в
бинокль гору, встревожился не на шутку.
Гора была слишком большой, слишком, как ему казалось, могучей.
Он пришел в странное волнение, когда увидел, как облако окутывает
вершину. Он представил себе океан, наступающий на скалистый берег, и помимо
своей воли прислушался, как будто мог услышать звук какой-то титанической
борьбы.
Из-за далекого горизонта действительно доносились звуки, похожие на
прибой или на приглушенные раскаты грома.
- Слышишь? - сказал Хирн, коснувшись руки Крофта.
- Это артиллерия, лейтенант. Звук доносился с другой стороны горы.
Видно, там идет бой.
- Ты прав, - согласился Хирн. Снова наступило молчание. Хирн передал
бинокль Крофту. - Хочешь еще раз взглянуть? - спросил он.
- Не возражаю. - Крофт снова приложил бинокль к глазам.
Хирн внимательно наблюдал за ним. Лицо Крофта выражало что-то такое,
чему Хирн не мог дать четкого определения, но от этого выражения у него по
спине вдруг пробежали мурашки. Крофт казался в этот момент каким-то
одухотворенным, его тонкие губы были слегка приоткрыты, ноздри раздуты.
Хирну представилось, что он смотрит не на лицо Крофта, а заглядывает в
какую-то бездну, в пропасть. Он отвернулся и взглянул на свои руки. "Крофту
верить нельзя". Эта простая мысль как-то успокоила его. Он последний раз
взглянул на облака и гору. Их вид вызвал в нем еще большее беспокойство.
Гора была огромной, на нее волна за волной наползала темнеющая туманная
дымка. Казалось, что это берег, на который вот-вот выбросятся большие
корабли и, разбившись, потонут несколько минут спустя.
Крофт вернул бинокль, и Хирн спрятал его в футляр.
- Пошли. Посты нужно выставить, пока не стемнело, - сказал Хирн.
Они молча спустились по склону холма и направились в ложбину, где
остался взвод.

ХОР

СМЕНА

В ложбине, лежа бок о бок

Браун. Послушай, перед выходом сюда я слышал, будто на следующей неделе
прибывает смена; на этот раз на долю штабной роты придется десять человек.
Ред (ворчливо). Они отправят ординарцев.
Минетта. Как тебе это нравится? У нас не хватает людей, а они держат
там дюжину денщиков для офицеров.
Полак. Ты ведь не хотел бы стать ординарцем?
Минетта. Конечно нет. Я себя уважаю.
Браун. Я не шучу, Ред. Может быть, нам с тобой повезет.
Ред. Сколько сменилось прошлый месяц?
Мартинес. Один, а еще месяц назад - двое.
Ред. Да. По одному человеку на роту. В штабной роте сто человек,
прослуживших полтора года. Не унывай, Браун, тебе осталось подождать всего
сотню месяцев.
Минетта. Эх, ну и собачья жизнь!
Браун. Тебе что, Минетта; ты за океаном еще так мало, что не успел даже
загореть.
Минетта. Если вам не удается вырваться отсюда, то мне и подавно не
удастся, даже когда отслужу полтора года. Это как приговор.
Браун (задумчиво). Знаете, так всегда получается, когда выслужишь срок.
Помните Шонесси? Он должен был отправиться домой в порядке смены, уже был
приказ, но его послали в патруль, и конец ему.
Ред. Конечно, именно поэтому его и выбрали. В общем, дружище, не
удастся тебе вырваться из армии, и никому из нас не удастся.
Полак. Если бы я прослужил полтора года, то сумел бы добиться смены.
Нужно только подвалить к Мантелли и к этому толстяку первому сержанту.
Выиграй немного в покер, дай им двадцать - тридцать фунтов и скажи: "Вот на
сигару, сменную сигару!" Вот как надо действовать.
Браун. Ей богу, Ред, Полак, может быть, и прав. Помните, как выбрали
Сандерса. Вряд ли кто мог за него походатайствовать, но он весь год лебезил
перед Мантелли.
Ред. Не пытайся этого делать, Браун. Начнешь подлизываться к Мантелли,
и ему это так понравится, что будет невмоготу с тобой расстаться.
Минетта. Что же это такое? Впрочем, в армии все так: одной рукой дают,
другой отбирают. Я просто в недоумении.
Полак. Ты умнеешь, Минетта.
Браун (вздохнув). Противно это все. (Поворачивается на другой бок.)
Спокойной ночи.
Ред (лежит на спине, смотрит на усыпанное звездами небо).
Смена производится не для возвращения людей домой, а для задержки их на
фронте.
Минетта. Конечно. Спокойной ночи.
"Спокойной ночи, спокойной ночи", - слышится в ответ.
Солдаты спят, охраняемые холмами и нерушимым молчанием ночи.

4

Взвод провел беспокойную ночь в ложбине. Все слишком устали, чтобы
спать спокойно, да и холодно было под одними одеялами.
Когда подходило время заступать в караул, солдат карабкался на вершину
холма и устремлял свой взгляд вниз, на зеленую долину.
В лунном свете все выглядело холодным, серебристым, а холмы казались
мрачными. Люди, расположившиеся на отдых в ложбино позади караульного,
казалось, не имели к нему никакого отношения.
Караульный чувствовал себя одиноким, совершенно одиноким, словно
находился среди долин и кратеров луны. Кругом, казалось, все замерло и
одновременно все как будто жило. Дул слабый и как бы размышлявший о чем-то
ветерок, шелестела стелившаяся волнами трава. Стояла напряженная,
наполненная ожиданием чего-то ночная тишина.
На рассвете они сложили одеяла, уложили имущество в рюкзаки и
позавтракали, медленно и без всякого удовольствия пережевывая холодную
консервированную ветчину с яйцами и квадратные крекеры из непросеянной
пшеницы. Мышцы еще не успели отдохнуть, а одежда - высохнуть от вчерашнего
пота. Те, кто был постарше, мечтали о жарком солнце - им казалось, что все
тепло ушло из их тела. У Реда опять болели почки, Рота изводила
ревматическая боль в правом плече, а Уилсон страдал от спазмы желудочного
расстройства после приема пищи. Все они находились в пассивном, подавленном
состоянии и старались не думать о предстоящем марше.
Крофт и Хирн снова удалились на вершину холма и обсуждали предстоящий
переход. Ранним утром долина все еще была подернута дымкой, а гор и
перевалов вообще не было видно. Они перевели взгляд на север, на горный
хребет Ватамаи. Он тянулся до самого горизонта, подобно облачному валу в
легкой дымке, поднимался круто до самой верхней своей точки - горы Анака, а
затем, слева от нее, перед тем как снова начать подниматься, резко
обрывался, с головокружительной крутизной переходя в перевал.
- Наверняка японцы держат этот перевал под наблюдением, - заметил
Крофт.
Хирн вздрогнул.
- У них, очевидно, немало хлопот и без этого. Перевал ведь довольно
далеко позади их оборонительных рубежей.
Дымка постепенно рассеивалась. Крофт продолжал осматривать местность в
бинокль.
- Я бы не сказал этого, лейтенант. Перевал настолько узкий, что, если
нужно, его вполне можно перекрыть силами взвода. - Он сплюнул. - Конечно,
это надо еще выяснить.
Солнце уже начало очерчивать контуры окрестных холмов. Тени в ложбинах
и зарослях становились бледнее.
- Ну, нам ничего другого не остается, - пробормотал Хирн. Он уже
чувствовал антипатию, возникшую между ним и Крофтом. - Если нам повезет, то
к вечеру мы расположимся биваком позади японских боевых порядков, а завтра
начнем разведывать их тылы.
Крофт сомневался в этом. Интуиция и опыт подсказывали ему, что перевал
опасен и что попытка преодолеть его может оказаться тщетной, однако другого
выхода не было. Они могли бы взобраться на гору Анака, но Хирн и слышать не
захочет об этом. Крофт снова сплюнул.
- Думаю, что делать больше нечего, - сказал он.
Он не чувствовал особого беспокойства. Чем больше он глядел на гору...
- Пошли, - сказал Хирн.
Они спустились к солдатам в ложбину, надели рюкзаки и тронулись в путь.
Хирн чередовался с Брауном и Крофтом в роли ведущего. Мартинес почти все
время шел в тридцати - сорока ярдах впереди, выполняя роль разведчика.
Покрытая ночной росой трава была мокрой, и люди часто оступались, когда
приходилось спускаться по склонам холмов, и очень уставали, когда взбирались
вверх.
Хирн, однако, чувствовал себя хорошо. После вчерашнего перехода тело
его как будто окрепло, налилось новыми силами. Он проснулся с одеревеневшими
мускулами и болью в плечах, но в целом отдохнувшим и бодрым. Этим утром он
чувствовал твердость и большой запас энергии в себе. Когда они пересекали
первую горную гряду, он подтянул рюкзак повыше на свои широкие плечи и с
удовольствием подставил лицо солнцу. От травы и других растений исходил
аромат и свежее благоухание раннего утра.
- Ну, парни, давайте возьмем эту высоту! - подбадривал он солдат, когда
они проходили мимо. Он вышел из головы колонны и переходил от одного к
другому, замедляя или ускоряя шаг, чтобы идти вровень с ними.
- Как дела сегодня, Вайман? Как чувствуешь себя, лучше?
Вайман кивнул.
- Да, сэр. А вчера совсем выдохся.
- Нам всем, черт возьми, было нелегко. Сегодня будет лучше, - сказал
Хирн, похлопывая Ваймана по плечу. Потом он перешел к Риджесу.
- Вот земли-то сколько, да, дружище?
- Да, лейтенант, земли здесь хоть отбавляй, - ухмыльнулся Риджес.
Некоторое время Хирн шел рядом с Уилсоном и пошучивал над ним:
- Ну как, все удобряешь землю?
- Ага, у меня вышел из строя клапан, вот теперь и не могу никак
удержаться.
Хирн ткнул его в бок.
- На следующем привале вырежем для тебя затычку, - весело сказал он.
Было легко и радостно. Едва ли Хирн сознавал, почему это так, но
сегодня ему все доставляло огромное наслаждение. Он воздерживался сейчас от
каких бы то ни было решений и почти не задумывался над трудностями
выполнения поставленной взводу задачи. Им, наверное, сегодня повезет, а
завтра к вечеру они будут готовы начать обратный путь. Через несколько дней
задание на разведку будет выполнено, и они возвратятся на бивак.
Он вспомнил о Каммингсе, почувствовал к нему острую ненависть, и у него
вдруг появилось желание, чтобы этот переход никогда не кончался. Настроение
сразу испортилось. Какими бы ни были результаты выполнения их задачи, в
любом случае выиграет Каммингс.
К черту все это. Начинаешь что-то анализировать, доходишь до самого
конца и обнаруживаешь, что дело плохо. Главное, чтобы продолжать ставить
одну ногу впереди другой.
- О'кей, ребята, идем дальше, - сказал он спокойно. Солдаты шли мимо
него цепочкой по склону. - Шире шаг.
Хирна волновали и другие проблемы. Например, Крофт. Как никогда прежде,
ему необходимо наблюдать за всем, все запоминать, научиться в течение этих
нескольких дней тому, что Крофт постигал на протяжении месяцев и годов.
Сейчас он был командиром в условиях весьма шаткого равновесия. Крофт всегда
мог так или иначе это равновесие нарушить.
Хирн продолжал разговаривать с солдатами, когда они проходили мимо, но
солнце стало пригревать сильнее, и все снова почувствовали усталость и
начали нервничать. И в его обращениях к людям появилось что-то
искусственное, вымученное.
- Ну как дела, Полак?
- Веселого мало. - нехотя отвечал тот и продолжал путь молча.
У солдат существовало против него какое-то предубеждение. Они были
осторожны, даже, может быть, недоверчивы. Он был офицером, и инстинктивно
они соблюдали осмотрительность. Но Хирн видел в этом и кое-что другое. Крофт
находился с ними так давно, имел такой всесторонний контроль над взводом,
что они не могли даже представить себе, чтобы Крофт больше не командовал
ими. Они боялись проявлять по отношению к Хирну симпатию, так как опасались,
что Крофт запомнит это до той поры, пока вновь не утвердится в правах
командира. Все дело заключалось в том, чтобы заставить их понять, что он,
Хирн, будет со взводом постоянно. Однако это потребует времени. Если бы
только он пробыл с ними хотя бы неделю на биваке или провернул несколько
небольших патрульных операций до этого задания. Хирн пожал плечами и вытер
пот со лба. Солнце припекало еще сильнее.
А путь становился все круче. Целое утро люди шли по высокой траве,
медленно взбирались на возвышения, устало тащились через долины, с трудом
преодолевали холмы в обход. Они уже устали, дыхание участилось, лица
загорели и обветрились. Теперь уже никто не разговаривал, двигались цепочкой
в мрачном настроении.
Солнце закрыли тучи, начался дождь. Сначала это было приятно:
дождь казался прохладным, повеял ветерок, однако вскоре земля раскисла
и к ботинкам стала прилипать грязь. Все промокли и шли с поникшей головой,
опустив винтовки дульным срезом вниз, чтобы предохранить их от дождя; люди
напоминали какие-то увядшие цветы. Все вокруг выглядело унылым.
Местность изменилась, появилось больше валунов. Холмы стали круче,
некоторые из них были покрыты кустарником высотой до пояса и какими-то
растениями с плоскими листьями. Впервые со времени выхода из джунглей на
пути им встретилась рощица.
Дождь прекратился, и опять начало палить солнце, теперь оно стояло в
зените, был полдень. Взвод остановился в небольшой рощице, солдаты сбросили
рюкзаки и съели еще по одному пайку. Уилсон с отвращением принялся за галеты
и сыр.
- Я слышал, что это вызывает у человека запор, - сказал он Реду.
- Ну что же, кое для кого это не так плохо.
Уилсон засмеялся. Всю первую половину дня его мучил понос, болела спина
и кололо в паху. Он не мог понять, почему организм так подвел его. Он всегда
испытывал гордость от того, что может все то, что могут другие, а сейчас он
с трудом тащился в хвосте колонны, цепляясь за траву, напрягая все свои
силы, чтобы преодолеть самые незначительные холмики. Спазмы заставляли его
сгибаться почти вдвое, он сильно потел, рюкзак давил на плечи подобно
бетонной балке.
Уилсон вздохнул.
- Поверь, Ред, у меня внутри словно все разрывается. Вернусь, придется
делать операцию. Без этого я ни к чему не буду годен.
- Да?
- Правда, Ред. Я ведь задерживаю весь взвод.
Ред громко рассмеялся.
- А ты что, думаешь, мы уж очень спешим?
- Да нет, но меня это очень беспокоит. Что если мы нарвемся на
кого-нибудь, когда будем пересекать перевал? Видишь ли, я совсем забыл, как
чувствует себя человек, которого не мучает понос.
Ред засмеялся.
- А-а, брось, смотри на это дело проще, вот и все.
Ему не хотелось слишком уж вникать во все эти переживания Уилсона. "Я
ведь ничего не могу поделать", - уверял он себя. Они продолжали есть молча.
Через несколько минут Хирн дал команду продолжать движение. Взвод
выбрался из рощицы и с трудом потащился по солнцепеку. Хотя дождь
прекратился, земля еще не просохла, от нее поднимались испарения. Люди
двигались согнувшись. Перед ними простиралась необъятная холмистая
местность. Они растянулись почти на сотню ярдов и медленно пробирались через
густую траву, поглощенные каждый своими болями и недомоганиями. Подошвы ног
горели, а колени дрожали от усталости.
Вокруг в полуденной жаре сверкали вершины холмов, царило сплошное
сонливое молчание. Слышалось только непрерывное жужжание насекомых, и это
доставляло известную радость. Крофт, Риджес и даже Уилсон вспоминали о
фермерских участках во время летнего зноя, о тихих и щедрых просторах с
порхающими на фоне голубого неба бабочками. Они медленно, лениво перебирали
воспоминания, словно двигались по проселочной дороге, а перед ними
расстилались плодородные поля, и они вдыхали застоявшуюся влажность
растительной силы земли после дождя, стойкий запах вспаханного поля и
конского пота.
Все вокруг, казалось, затопили слепящий солнечный свет и жара.
Около часа двигались все время в гору, а затем остановились у ручья,
чтобы наполнить фляги. После пятнадцатиминутного отдыха вновь двинулись в
путь. Одежда на людях промокала по крайней мере десяток раз: от океанских
брызг при переходе на катере, от воды при форсировании рек, от пота, от
влажной земли на привалах, и всегда, когда одежда высыхала, на ней
оставались следы. Рубашки были в белых пятнах от выступившей соли, а под
мышками и на поясе ткань уже начала разрушаться. На теле у большинства были
ссадины, волдыри и солнечные ожоги; некоторые стерли ноги и начали хромать,
но все эти помехи казались незначительными, на них почти не обращали
внимания в тяжелом оцепенении от постоянного движения, солнечного перегрева;
усталость сковывала все мышцы тела, вызывала тяжелую апатию ко всему. Люди
ощущали во рту кислый привкус от перенапряжения, с трудом переставляли
натруженные ноги, но в конце концов перестали воспринимать собственное
недомогание. Они продолжали идти, не думая о том, куда идут; двигались, тупо
и уныло покачиваясь из стороны в сторону.
На них давила тяжесть рюкзаков, но они воспринимали эти рюкзаки как
часть своего тела, как помещенный где-то внутри них большой камень.
Кустарник становился выше, почти по грудь. Колючки задевали за
винтовки, цеплялись за одежду. Люди продирались сквозь кустарник, пока
облепившие одежду колючки не вынуждали их останавливаться; они отдирали
колючки и вновь устремлялись вперед. Они ни о чем не думали, кроме сотни
футов земли впереди; они даже не смотрели на вершину холма, на который
взбирались.
В полдень устроили продолжительный привал в тени от скал.
Трещали кузнечики, лениво летали насекомые, и время, казалось, ползло
очень медленно. Разбитые усталостью люди начали подремывать. У Хирна не было
ни малейшего желания шевелиться, однако привал слишком затягивался. Он
медленно встал, закрепил свой рюкзак и скомандовал:
- Подъем!
Никакой реакции, и это вызвало у него приступ возмущения.
Крофта они послушались бы быстро.
- Вставайте, вставайте. Надо идти. Нельзя сидеть здесь целый день, -
сказал он строгим и официальным тоном.
Солдаты начали медленно, нехотя подниматься. Он слышал, как они
чертыхались и почувствовал в них мрачное сопротивление.
Его нервы были взвинчены больше, чем он сам мог предполагать.
- Прекратите разговоры и пошевеливайтесь, - услышал он свой собственный
голос. Вдруг он понял, что очень устал от этих обязанностей командира.
- Вот сукин сын, - пробормотал кто-то.
Это задело его, но он подавил негодование. Их поступки были вполне
понятны. Они устали и хотели сорвать на ком-нибудь злость.
Независимо от того, что он сделал на самом деле, рано или поздно они
возненавидят его. Попытки как-то подействовать на них в конце концов только
запугают и вызовут у них раздражение. Крофта они послушались бы, потому что
Крофт разжигал в них ненависть, вдохновлял это чувство, но сам был выше его
и в свою очередь добивался подчинения. Понимание этого подавляло Хирна.
- Впереди у нас еще долгий путь, - сказал он более спокойным тоном.
Они продолжали тащиться вперед. Гора Анака была теперь значительно
ближе. Всякий раз с вершины очередного холма виднелись высокие обрывистые
стены на обеих сторонах перевала, они могли даже различать отдельные деревья
среди зарослей на ее склонах.
Местность и даже воздух изменились. Стало прохладнее, воздух заметно
разреженнее, и его едва хватало при учащенном дыхании.
Подступов к перевалу достигли в три часа. Крофт поднялся на вершину
последнего холма и, укрывшись за кустом, осмотрел местность, раскинувшуюся
перед ними. Внизу под склоном холма приблизительно на четверть мили
простиралась долина с островком высокой травы, окруженным горным кряжем
спереди и холмами слева и справа. За долиной через горную цепь узким
скалистым ущельем, извивавшимся между отвесными каменистыми склонами, шел
перевал. Дно дефиле было скрыто густой листвой, и здесь могло укрыться любое
количество людей.
Крофт осмотрел несколько холмов, возвышавшихся на открытых участках
перевала, внимательно вглядываясь в окружавшие их джунгли. Он испытал
внутреннее удовлетворение от того, что забрался так далеко. "Мы прошли
чертовски большой путь", - подумал он. В повисшей над холмами тишине он
различал время от времени доносившиеся с другой стороны горного хребта
приглушенные артиллерийские залпы.
К нему подошел и расположился рядом Мартинес.
- Все в порядке, Гроза Япошек, - прошептал Крофт. - Нам нужно держаться
вблизи холмов, окружающих долину. Если у входа на перевал кто-нибудь есть и
если мы пойдем через поле, то нас наверняка обнаружат.
Мартинес кивнул, переполз через вершину холма и повернул направо, чтобы
обойти долину. Крофт сделал жест рукой остальной части взвода, чтобы
следовали за ним, и начал спускаться с холма.
Люди двигались очень медленно, маскируясь в высокой траве.
Мартинес проходил ярдов тридцать и останавливался, прежде чем снова
идти вперед. Осторожность, с которой он продвигался, передалась другим, хотя
никому ничего не приказывали. Солдаты стряхнули с себя усталость, вернули
исчезнувшую было способность воспринимать окружающее и до некоторой степени
даже восстановили контроль над своими движениями. Они шли осторожно, высоко
поднимая ноги и ставя их твердо, чтобы не производить шума. Все чутко
слушали царившую в долине тишину, вздрагивали от неожиданного шума и
замирали каждый раз, когда раздавалось стрекотание насекомых. Напряжение
возрастало. Они ждали, что вот-вот что-то произойдет. Во рту у всех
пересохло, в груди раздавались тяжелые удары сердца.
До подступов к перевалу с того места, откуда Крофт вел наблюдение за
долиной, было всего несколько сот ярдов, однако путь, которым вел колонну
Мартинес, составил больше полумили. На обход кружным путем потребовалось
довольно много времени, около получаса, и настороженность у людей
уменьшилась. Шедшим в хвосте колонны приходилось на несколько минут
задерживаться, а потом почти бежать, чтобы догнать головную группу взвода.
Это утомляло и раздражало. Люди вновь почувствовали, как они измучены, как
болит спина, ноги. Они то и дело ненадолго останавливались в полусогнутом
положении, а рюкзаки продолжали неимоверно давить на плечи, и стоять так
оказывалось еще хуже, чем двигаться.
Пот заливал глаза, вызывал слезы. Они опять начали терять контроль над
собой. Некоторые стали открыто ворчать, Во время одной из остановок Уилсон
задержался по причине естественной надобности; взвод начал движение, а он
еще был занят своим делом, и это привело к некоторому замешательству.
Замыкающие начали шепотом передавать по цепочке просьбу, чтобы головная
группа остановилась, и около минуты люди вынужденно передвигались
взад-вперед и шептались друг с другом. Когда Уилсон сделал свое дело, взвод
двинулся дальше, но дисциплина так и не восстановилась.
Хотя никто не говорил в полный голос, общий шум, складывавшийся из
отдельных шушуканий и несоблюдения осторожности в процессе движения, в целом
превышал необходимый предел. Временами Крофт давал сигнал рукой соблюдать
тишину, но это мало помогало.
Они дошли до скал у подножия горы Анака и взяли левее, двигаясь к
перевалу от укрытия к укрытию. Вскоре они подошли к месту, лишенному
естественных укрытий. Это было открытое поле - начало обширной долины,
простиравшейся на сотню ярдов до первой седловины в перевале. Ничего не
оставалось делать, как пересечь это пространство. Хирн и Крофт присели за
уступом отрога и стали обсуждать, что делать дальше.
- Нам необходимо разделиться на два отделения, лейтенант, и когда одно
будет пересекать открытое пространство, другое обеспечит ему прикрытие, -
сказал Крофт.
- Думаю, что это правильно, - согласился Хирн. Несмотря на всю
напряженность обстановки, было очень приятно сидеть на у(Гтупе скалы,
впитывая всеми порами солнечное тепло. Он глубоко вздохнул. - Так мы и
сделаем. Когда первое отделение достигнет перевала, за ним последует второе.
- Ага. - Крофт потер подбородок и бросил испытующий взгляд на
лейтенанта. - Я поведу первое отделение, ладно, лейтенант?
"Нет, - решил Хирн, - как раз здесь мне надо проявить настойчивость".
- Я сам поведу его, сержант. А вы меня прикроете.
- Но... Хорошо, лейтенант. - На мгновение Крофт замолчал. - Вам лучше
взять отделение Мартинеса - у него в большинстве опытные солдаты.
Хирн кивнул. Он заметил на лице Крофта выражение удивления и
разочарования, и это доставило ему удовольствие. Но тут же Хирн почувствовал
недовольство собой: он вел себя как мальчишка.
Он сделал жест Мартинесу и поднял вверх один палец, показывая, что ему
нужно первое отделение. Через одну-две минуты солдаты собрались вокруг него.
Хирн почувствовал какой-то комок в горле; когда он говорил, его голос звучал
хрипло и скорее напоминал шепот.
- Мы должны пройти вон к той роще, а второе отделение будет прикрывать
нас. Мне незачем напоминать вам о необходимости быть начеку. - Он потрогал
лоб, как будто забыл и хотел вспомнить что-то. - Держите дистанцию между
собой по крайней мере в пять ярдов. - Кое-кто из солдат кивнул в знак
согласия.
Хирн встал, перебрался через уступ скалы и начал двигаться по открытому
полю в направлении к зелени, скрывавшей вход на перевал. Позади, слева и
справа он слышал шаги солдат отделения.
Непроизвольно он взял винтовку наперевес. Поле, окаймленное с одной
стороны скалами, а с другой высокой травой, было в сотню ярдов длиной и
около тридцати ярдов шириной. Оно было слегка покато и покрыто отдельными
небольшими камечистыми бугорками.
От камней и стволов винтовок отражались ослепительные лучи солнца.
Стояла абсолютная тишина, как будто навевавшая на все вокруг сонливую
дремоту.
Натруженными, сбитыми подушечками пальцев ног Хирн чувствовал каждый
свой шаг, но ему казалось, что это происходит не с ним. Винтовка у него в
руках почему-то была скользкой. Внутреннее напряжение давало себя знать при
любом неожиданном звуке:
кто-то зацепил ногой за камень или просто шаркнул ею. Он перевел
дыхание и, обернувшись, бросил взгляд на солдат отделения. Все его чувства
были крайне обострены. Помимо всего прочего, он втайне испытывал радостное
возбуждение.
На какой-то момент Хирну показалось, что в листве рощи кто-то
задвигался. Он сразу же остановился. До рощи оставалось ярдов пять - десять.
Ничего не увидев, он сделал знак продолжать движение, и солдаты последовали
за ним.
Дзиинь!
Пуля рикошетом отскочила от камня и со свистом полетела в сторону. Роща
наполнилась треском винтовочных выстрелов, и солдаты отделения склонились к
земле подобно хлебам во время шквала. Хирн бросился на землю позади камня.
Обернувшись назад, он увидел, как солдаты, ругаясь и крича что-то друг
другу, ползли к укрытиям.
Винтовочный огонь продолжался, непрерывный, ужасающий, с нарастающим
темпом. Треск выстрелов напоминал звуки лесного пожара, а дзиньканье
пролетающих над головой пуль - жужжание насекомых; сверкнув при ударе о
камень, они с нарастающим воем летели под аккомпанемент леденящего душу
звука рвущегося металла.
Бии-йоувввв! Бии-йоувввв! Тии-йююююнг!
Солдаты лежали под прикрытием валунов, дрожащие, беспомощные, боясь
поднять голову. Позади них из-за скалы, после некоторой паузы, Крофт и его
отделение открыли огонь по роще с противоположной стороны поля. Обрывистые
склоны скал отражали звуки и отбрасывали их обратно в долину, и здесь
начался потрясающий хаос звуков, одно эхо сталкивалось с другим подобно
разным струям в одном потоке, звуки хлестали по ушам, почти оглушали.
Хирн лежал плашмя позади камня, его конечности сводила судорога, глаза
заливал пот. Он видел только прожилки гранита и поверхность камня, тупо
воспринимая их глазами и не осознавая ничего. Все внутри него, казалось,
оборвалось. Самым сильным было желание прикрыть голову руками и дождаться
окончания перестрелки.
Он услышал какие-то звуки и с тупым изумлением понял, что это он сам
издает их, что они срываются с его губ. Помимо откровенного страха он
чувствовал все усиливавшееся отвращение к самому себе. Хирн просто не верил
тому, что происходило с ним. Он никогда прежде не был в боевой обстановке,
но вести себя подобным образом...
Дзиинь!
Кусочки камня и каменная пыль осыпали ему шею, вызвав легкий зуд.
Винтовочный огонь был яростным, можно сказать даже злобным. Казалось, весь
огонь был сосредоточен на нем, и каждый раз, когда пуля пролетала мимо, он
непроизвольно вздрагивал. Пот непрерывно капал с подбородка, кончика носа, с
бровей на глаза.
Перестрелка длилась всего пятнадцать или двадцать секунд, а он был
насквозь мокрым. Ему казалось, что какой-то стальной обруч сжал его ключицы,
перехватил дыхание. Сердце билось, как кулак о стену. В течение нескольких
секунд все его мысли были сосредоточены на том, чтобы не наложить в штаны.
Он почувствовал прилив крови к голове от одний мысли об этом. Нет! Нет!
Пули свистели вокруг с невыносимым шуршащим звуком.
Он должен вывести всех отсюда! Но руки не слушались его, они все еще
прикрывали голову, он вздрагивал каждый раз, когда пуля рикошетировала от
камня. Он слышал, как солдаты позади кричали друг другу бессвязные слова.
Откуда этот страх? Оп должен подавить его. Что с ним произошло? Просто
невероятно, трудно поверить. Со стыдом и страхом он вспомнил на мгновение
окурок Каммингса, за которым он нагнулся, чтобы поднять его. Ему казалось,
что он слышит все: хриплое дыхание солдат, укрывшихся за камнями, крики
японцев в роще, даже шелест травы и треск кузнечиков в долине. Позади
отделение Крофта все еще вело огонь. Он еще плотнее прижался к земле за
камнем, когда несколько японских пуль ударили о камень и отскочили в
сторону. Осколки и пыль обожгли ему шею.
Почему же Крофт ничего не предпринимает? Внезапно он понял, что ждет,
когда Крофт возьмет инициативу на себя и подаст громким голосом команду,
которая выведет его отсюда. Все в нем возмутилось. Он завел свой карабин за
край камня и нажал на спусковой крючок.
Однако выстрела не последовало: спусковой механизм стоял на
предохранителе. Эта ошибка привела его в бешенство. Не вполне отдавая себе
отчет в своих действиях, Хирн встал, нажал на предохранитель и сделал три
или четыре выстрела по роще.
- Назад, назад! - крикнул он. - Встать!.. Назад!
Ошеломленный, он услышал, что дричит неистовым пронзительным голосом.
- Встать! Бегом назад!
Вокруг свистели пули, но теперь, когда он стоял, они, казалось, не
имели значения.
- Отойти ко второму отделению! - крикнул он еще раз, перебегая от камня
к камню. Его голос жил отдельно от него самого.
Он повернулся и сделал еще пять выстрелов - с быстротой, на которую
только был способен, и остановился в ожидании, онемевший, неподвижный.
- Встать! Открыть огонь! Залп по ним!
Некоторые солдаты встали и открыли огонь. Приведенные в замешательство,
японцы в роще несколько секунд молчали.
- Бегом назад! - скомандовал Хирн.
Солдаты отделения поднялись на ноги, бросая на него безмолвные взгляды,
и побежали назад к уступу скалы. Они поворачивались к роще, делали по
нескольку выстрелов, отбегали на двадцать "ярдов, останавливались, чтобы
снова открыть огонь; отходили в беспорядке подобно стаду, в ярости и страхе.
Японцы в роще снова открыли огонь, но солдаты отделения не обращали на него
внимания.
Все они словно обезумели. Перебегая от камня к камню, они думали только
об одном: скорее достичь спасительного укрытия позади скалы, которую только
что оставили.
Один за другим, задыхаясь и негодуя на усталость, они преодолели
последний уступ скалы и укрылись за ней; ото всех несло потом. Хирн был
одним из последних. Он свалился на землю, потом встал на колени. Браун,
Стэнли, Рот, Минетта и Полак продолжали вести огонь, а Крофт помог Хирну
встать на ноги.
- Все вернулись? - спросил Хирн, тяжело дыша.
Крофт быстро посмотрел вокруг.
- Кажется, все на месте, - ответил он, сплюнув. - Пошли, лейтенант. Нам
нужно выбираться отсюда, они наверняка начнут искать нас.
- Все здесь? - закричал Ред.
На его щеке виднелась длинная ссадина, а сам он был весь в пыли. Пот
проступал сквозь этот слой пыли и тек, как текут слезы по грязному лицу.
Солдаты собрались за скалой, разгоряченно и сердито перекликаясь друг с
другом.
- Что, пропал кто-нибудь? - громко крикнул Галлахер.
- Все здесь, - ответил ему кто-то.
В роще на той стороне долины стояла тишина. Лишь изредка с шуршанием и
свистом над ними пролетали одна, две пули.
- Надо уходить отсюда, - предложил кто-то.
Крофт приподнялся над вершиной скалы, осмотрел поле, но ничего не
заметил. Когда из рощи на противоположной стороне долины послышались
выстрелы, он быстро укрылся за скалой.
- Ну как, отступаем, лейтенант?
Некоторое время Хирн был не в состоянии сосредоточиться.
Он все еще не мог прийти в себя и успокоиться, ему не верилось, что они
благополучно возвратились и временно в безопасности.
В нем все кипело. Он хотел гнать солдат еще сотню ярдов, и еще, и еще,
выкрикивая команды, бушуя от ярости. Он потер лоб, но думать не мог -
слишком сильна была встряска.
- Хорошо, отступаем, - ответил он наконец.
Такого приятного возбуждения и подъема Хирн никогда еще не переживал.
Взвод начал отходить от скалы, держась вблизи отвесных скал горы Анака.
Они шли быстро, почти бежали, задние теснили передних. Им предстояло
преодолеть небольшой холм, на котором их могли увидеть из рощи, но до нее
было теперь несколько сот ярдов.
Когда они поочередно быстро пробегали по вершине холма, из рощи
раздалось несколько выстрелов. В течение двадцати минут они двигались то
шагом, то бегом, шли все дальше и дальше на восток, параллельно подножию
горы. Они прошли уже более мили, и от входа на перевал их отделяли
многочисленные холмы. Наконец они остановились. Хирн, следуя примеру Крофта,
выбрал для отдыха выемку недалеко от вершины холма и выставил четырех
часовых на подступах. Они находились здесь уже десять минут, прежде чем
обнаружили, что Уилсона с ними нет.

5


Назад Вперед

5

Страница - 2 из 8


РОБЕРТ ХИРН

Протухшее чрево

Верзила с копной черных волос и крупным неподвижным лицом.
Его невозмутимые карие глаза холодно поблескивали над слегка
крючковатым, коротким и тупым носом. Большой рот с тонкими губами был
маловыразительным и образовывал своеобразный уступ над плотной массой
подбородка. Говорил он довольно неожиданным для такого рослого человека
тонким пронзительным голосом с заметной высокомерной окраской. Ему нравились
очень немногие люди - большинство с беспокойством ощущало это после первых
минут разговора.
Центр всей жизни - город, резко бьющий по чувствам.
Со всех сторон к нему ведут тысячи дорог. Горы переходят в холмы,
сглаживаются в равнины, простирающиеся величественно, покрытые мягкими
складками и морщинами. Никто еще по-настоящему не охватил все это своим
взором - необъятную равнину Америки, остроконечные вершины, предгорья,
огромный город и ведущие к нему стальные пути - связующие звенья.
Бесконечные интриги, дым сигар, смрад кокса, карболка и вонь надземки,
безумная тяга к непрерывному движению, что-то похожее на разворошенный
муравейник, бесчисленные планы обогащения, вынашиваемые людьми, чья
значимость не выходит за пределы улицы или кафе. Главное из всех ощущений -
это ощущение данного момента. Историю здесь вспоминают, пожимая плечами:
даже ее величайшие события не сравнить с нынешними.
Безмерный эгоцентризм городских жителей.
Как представить себе свою собственную смерть, свой удельный вес в этом
необъятном мире, созданном человеческими руками, свое место в жизни,
протекающей на фоне этих мраморных склепов и кирпичных громад и на
раскаленных, как печи, улицах, ведущих к рыночным площадям? Всегда почему-то
считаешь, что мир исчезнет, как только ты умрешь. А на самом деле он станет
еще более напряженным, более неистовым, более ухабистым, чем когда бы то ни
было.
Вокруг города, поднявшегося как гриб, растут в перегное маленькие
грибочки - пригороды.
- С тех пор как мы построили это последнее крыло, у нас стало двадцать
две комнаты. Не знаю, за каким чертом они нам понадобились, - кричит Билл
Хирн, - но Айне никогда и ничего не докажешь, она считает, что комнаты ей
нужны, и мы построили их.
- Да ну же, Билл, - говорит Айна. (Хорошенькая женщина, которая
выглядит моложе и стройнее, чем полагается матери двенадцатилетнего сына. Не
красавица, однако. У нее тонкие стерильные губы, зубы чуть выдаются вперед.
Полные женщины - редкость на Среднем Западе.)
- А что? Я человек простой, - говорит Билл Хирн, - без претензий, я
вырос на старой зачуханной ферме и ни капли не стыжусь этого. По-моему,
человеку нужна скромная гостиная или столовая, пара спален, кухня, ну, может
быть, еще комната для игр на первом этаже, и хватит. Согласны со мной,
миссис Джад?
(Миссис Джад пополнее, помягче, более инертна.)
- По-моему, тоже, мистер Хирн. Мистеру Джаду и мне очень нравится наше
жилье в Олден Парк Мэнер. Небольшую квартиру легче держать в порядке.
- Хорошенькое местечко этот Джерментаун. Нам нужно съездить туда
навестить Джадов, Айна.
- В любое время. Я покажу вам все достопримечательности, - говорит
мистер Джад.
Наступает молчание, все едят, стараясь не звякать приборами.
- Там прекрасный вид, - замечает миссис Джад.
- Здесь единственное место, где можно укрыться от жары в Чикаго, -
говорит Айна. - Мы так отстаем от Нью-Йорка. Почему не догадались построить
сад на крыше этого отеля. Еще только май, а там жарко. Я не могу дождаться,
когда мы уедем в Шарлевуа.
(Произносит: Чоливейол.)
- Мичиган - вот зеленый штат, - говорит Билл Хирн.
Вновь наступает молчание, миссис Джад поворачивается к Роберту Хирну и
говорит:
- Ты такой большой мальчик для своих двенадцати лет, Бобби.
Я думала, ты старше.
- Нет, мэм, мне только двенадцать. - Он неловко отклоняет голову, пока
официант ставит перед ним жаркое из утки.
- Не обращайте внимания на Бобби, он немного застенчив, - громко
говорит Билл Хирн. - Вот уж не в деда пошел.
Билл Хирн приглаживает свои редкие волосы с темени на плешь.
Между округлыми блестящими от пота щеками его маленький красный нос
походит на кнопку.
- Когда мы выезжали в Голливуд, - говорит миссис Хирн, - один из
помощников директора показал нам студию Парамаунт.
Еврей, но славный парень. Он рассказывал нам о кинозвездах всякие
сплетни.
- А правда, что Мона Вагинус шлюха? - спрашивает миссис Джад.
- О, ужасная шлюха, - шепчет миссис Хирн, оглядываясь на Бобби, - судя
по тому, что о ней говорят. Теперь у нее мало надежд на будущее, ведь сейчас
выпускают только звуковые кинокартины.
- Здесь не место говорить о делах, мистер Джад из Бадда, - говорит
Хирн, хихикая. - Вас все так называют - "мистер Джад из Вадда". Я думаю:
чтобы делать бизнес, надо заниматься бизнесом, и, как ни странно, я
занимаюсь как раз этим, поэтому все дело лишь в том, чтобы договориться о
цене. Имеется еще одно обстоятельство, скоро появится машина Томпсона, и,
если вмешаются реформаторы, придется с ними сотрудничать, а не то нас
заставят поливать духами унитазы в фабричных туалетах или еще что-нибудь
такое. Поэтому мне нужно быть поосторожнее с обязательствами.
Я ожидаю спада деловой активности, так как наша экономика перенапряжена
и ваши цены в Бадде нисколько не облегчают мое положение.
- Мистер Джад и я собираемся поехать в Париж.
Перед ними ставят причудливый бисквит и тающий лед.
- Знаете что, хотите завтра поехать со мной посмотреть автогонки в
Индианаполисе? - спрашивает Билл Хирн.
- Бедняжка Роберт, он засыпает, - говорит Айпа, подталкивая его локтем.
- Боже, как жарко, - говорит миссис Джад.
Айна протягивает руку и включает ночник.
- Билл, зачем ты спрашивал у Джадов, где находится Маунт Холиоук? Если
ты не знаешь чего-нибудь, не задавай так много вопросов.
- Ну и что, если их дочь учится в этом колледже? Не боюсь я этих
проклятых Джадов. Знаешь что я скажу тебе, Айна, это вращение в обществе не
производит на меня никакого впечатления, потому что в жизни имеют значение
только деньги. Дочери, о которой нужно было бы заботиться, у нас нет, а
Роберт весь ушел в чтение своих книжек. Что-то не видно, чтобы он приобрел
вкус к светской жизни, да и не приобретет, поскольку ты никогда не бываешь в
этом проклятом доме и мать ему заменяет черномазая кухарка.
- Билл, не смей говорить со мной таким тоном!
- Хорошо, Айна, я знаю - черного кобеля не отмоешь добела.
У меня мой бизнес, а у тебя твоя светская жизнь, и оба мы должны быть
довольны. Сдается мне, ты могла бы уделять немного больше времени Роберту,
потому что ребенок уже большой и здоровый; он как сонная рыба, никакой жизни
в нем нет.
- Этим летом он поживет в молодежном лагере на открытом воздухе, а
осенью мы отдадим его в закрытую школу.
- Все дело в том, что нам следовало бы завести еще одного ребенка или
даже целую кучу детей.
- Не говори мне об этом, Билл. - Айна устраивается поудобнее под
одеялом.
- Да, от тебя этого не дождешься, это точно.
- Билл!
- А теперь, друзья, - говорит воспитатель, - если вы хорошие товарищи,
вы мне поможете. Если вы прямые и честные люди, вы выполните свой долг. Кто
из вас оставил свою постель неубранной сегодня утром?
Все молчат.
- Это ты, Хирн, не так ли?
- Да.
Воспитатель вздыхает.
- Друзья, из-за Роберта я собираюсь поставить всей вашей палатке
неудовлетворительную оценку по поведению.
- Хорошо, но я не понимаю, почему нужно стелить постель, если вечером
ее все равно придется разбирать?
Мальчики зафыркали.
- В чем дело, Хирн, почему ты такой недисциплинированный, как же тебя
воспитывали, если ты не считаешь нужным стелить постель? И почему ты не
поступил как мужчина и не признался сразу, что ты виноват?
- Оставьте меня в покое.
- Еще одно замечание за плохое поведение, - говорит воспитатель. -
Друзья, вы должны научить Роберта хорошо вести себя.
Но в тот же день на матче боксерских команд Роберт заслуживает снятия
всех замечаний. Он неуклюже прыгает вокруг другого мальчика, отчаянно
размахивает кулаками, руки у него устали от тяжелых перчаток.
Его отец приехал на целый день повидаться с ним.
- Вздуй его! Дай ему, Роберт, по голове, в живот! Всыпь ему!
Мальчишка, боксирующий с ним, наносит удар в лицо, и на мгновение Хирн
останавливается, опускает руки в перчатках, трогает разбитый нос. Другой
удар перчатки отдается звоном в ухе.
- Не сдавайся, Бобби! - кричит ему отец.
Неточный удар - перчатка проходит мимо головы, предплечьем противник
ударяет ему в лицо. Хирн готов заплакать.
- Бей в живот, Роберт!
Хирн возбужденно поворачивается, лихорадочно колотит руками.
Противник натыкается на удар, в изумлении присаживается, затем медленно
поднимается. Роберт продолжает молотить его, и мальчишка снова падает. Судья
прекращает бой.
- Бобби Хирн победил техническим нокаутом! - кричит он и засчитывает
четыре очка "синим".
Мальчишки шумят. Билл Хирн крепко, по-медвежьи обнимает сына, когда тот
перелезает через канаты установленного на траве ринга.
- Ох и дал же ты ему, Бобби! Я говорил тебе, бей его в живот.
Вот как надо драться, детка. Черт побери, я научу тебя всему этому, ты
не боишься драки, в тебе есть наша закваска.
Роберт выскальзывает из объятий.
- Пусти меня, папа, пусти, я пойду! - И убегает по зеленой лужайке в
свою палатку, стараясь не расплакаться.
Летние каникулы в Шарлевуа, разрастающийся дом в пригороде Чикаго,
длинные зеленые аллеи и тихие пляжи, площадки для игры в крокет и теннисные
корты; здесь есть все атрибуты богатства и комфорта. Хирн воспринимает их
как должное и лишь позже начинает что-то понимать. Шесть лет в закрытой
школе в Филдмонте; там много ребят, плохие отметки за поведение; изредка ему
читают проповедь, рассчитанную на пай-мальчиков.
Не богохульствуй, не лги, не обманывай.
Не ругайся. Ходи в церковь.
В его жизни незримо присутствует Билл Хирн с его громким голосом и
мясистыми ладонями, как-то странно сочетающийся с назойливыми, с дальним
прицелом советами Айны Хирн.
"Бобби, почему ты не приглашаешь Элизабет Перкинс в школу на танцы для
младших классов?"
Через неделю после окончания закрытой школы в Филдмонте в компании
нескольких сверстников, окончивших школу вместе с ним, Роберт отправляется
на пирушку в затерявшуюся в лесу хижину, принадлежащую отцу одного из его
друзей. Двухэтажную хижину с баром.
Ночью они сидят кружком в одной из спален второго этажа, передавая
бутылку друг другу после робкого глотка.
- Если бы мой старик знал!
- К черту твоего старика!
Все они шокированы. Это сказал Карсонс, его отец покончил самоубийством
в 1930 году. Карсонса можно простить.
- Ну, за прощание с Филдмонтом и нашей доброй школой, много мы провели
в ней дней.
- Это правда.
- Декан неплохой человек, но я никогда не мог раскусить его.
А какая у него интересная жена!
- За здоровье жены. Я слышал, что она уходила от него в прошлом году.
- Э, нет.
Бутылка идет по кругу второй, затем третий раз.
- В общем, там было неплохо, но все-таки хорошо, что мы закончили. Мне
бы хотелось попасть вместе с вами, ребята, в Йельский университет.
В углу комнаты капитан футбольной команды прошлогоднего состава
склонился к уху Хирна:
- Я хотел бы вернуться сюда этой осенью и посмотреть, какую команду мы
составим из старшеклассников! Запомни мои слова, Хаскелл через четыре года
будет в сборной Америки. Раз мы об этом заговорили, Боб, я хотел бы дать
тебе совет, ведь я долгое время следил за тобой: ты мало стараешься, не
стремишься вырваться вперед, а ты мог бы стать во главе команды, ведь ты
сильный и способный, но ты этого не хочешь, и это плохо; надо выкладывать
себя всего.
- Сунь голову в ведро со льдом.
- Хирн окосел! - кричит капитан.
- Посмотри на беднягу Хирна. Держу пари - его отшила Аделаида.
- Страстная девчонка, трется со всеми по углам. Бьюсь об заклад, она
доставила Лентри немало хлопот, до того как он поступил в Принстон.
- Э-э, братьев это не беспокоит, я убежден в этом. У меня самого есть
сестра, она не трегся по углам, но я не волновался бы, если бы она и делала
это.
- Ты говоришь так только потому, что она этого не делает, а если бы
делала... Фу ты, виски ударило мне в голову... Кто пьяный?
Буль-буль-буль... Это Хирн, стоя посреди комнаты, вливает в себя виски
из горлышка бутылки.
- Я сукин сын. Знаете что, ребята, кладите-ка все карты на стол.
- Слушайте, он что, свихнулся?
- Посмотрим, хватит ли у меня смелости прыгнуть из окна! - кричит Хирн.
- Смотрите, что я сейчас сделаю! - Потный, с покрасневшим от возбуждения
лицом, он отталкивает одного из ребят в сторону, распахивает настежь окно и,
шатаясь, становится на подоконник. - Сейчас прыгну!
- Остановите его!
- Гиииииииии! - Хирн исчезает в темноте ночи. Слышится глухой звук
упавшего тела, треск кустов. Все в ужасе бросаются к окну.
- Как ты там, Хирн? Все в порядке? Где ты, Хирн?
- Филдмонт, Филдмонт превыше всего! - орет в ответ Хирн.
Он лежит в темноте на земле и хохочет, слишком пьяный, чтобы
чувствовать боль.
- Что за странный парень, этот Хирн, - говорят ребята.T А помните, как
в прошлом году он надрался?
Последнее лето перед поступлением в колледж - это вереница золотых дней
и сверкающих пляжей, волшебство электрических огней в летние вечера и
танцевальный оркестр в летнем клубе на пляже, а потом билет на самолет,
отправляющийся в романтические места, прикосновения благоухающих молоденьких
девушек, запах губной помады, аромат пудры и специфический запах кожи на
сиденьях автомобилей с откидным верхом. На небе звезды, лунный свет,
золотящий темные кроны деревьев. На шоссе лучи фар автомобилей прокладывают
серебряные туннели в листве над головой.
И у него была подружка, юная красотка, звезда этой летней колонии -
мисс Сэлли Тендекер с Лейк Шор Драйв, а с ней, само собой разумеется, -
приглашения на рождественские праздники, меховые шубки, духи и студенческие
балы под цветными матерчатыми балдахинами в залах больших отелей...
- Боб, ты так быстро гонишь, как никто из моих знакомых.
Когда-нибудь ты свернешь себе шею.
- Ага.
Он еще не боек в разговорах с женщинами и в этот момент занят
выполнением крутого поворота. Его бьюик описывает широкую дугу влево,
упрямится повороту вправо, потом медленно выходит на прямую. На какую-то
секунду его охватывает страх, затем наступает облегчение, и он продолжает
мчаться но прямому шоссе.

- Боб Хирн, ты просто сумасшедший!
- Не знаю, может быть...
- О чем ты думаешь, Боб?
Он останавливает автомобиль в стороне от дороги, поворачивается к ней и
неожиданно обрушивает на нее потоки слов:
- Не знаю, Сэлли. Иногда я думаю... нет, нет, я просто взвинчиваюсь и
не хочу ничего делать. Я поступаю в Гарвард только потому, что мой отец
сказал что-то об Йеле, а сам я ничего не знаю. В голове у меня какой-то
сумбур, я не знаю, чего хочу, но не хочу, чтобы меня кто-то подталкивал...
Она смеется.
- О, ты сумасшедший парень, Боб. Теперь ясно, почему все мы, девушки,
любим тебя.
- Ты любишь меня?
- Ха, он спрашивает! Конечно люблю, Бобби.
Она рядом с ним на сиденье, обитом кожей, ее духи чуть-чуть сильнее,
чуть-чуть крепче, чем нужно было бы для семнадцатилетней девушки. Он
чувствует, что скрывается за ее добродушным подтруниванием, с бьющимся
сердцем тянется, чтобы поцеловать ее.
Ему чудятся свидания по праздникам, по уикендам, свободным от учебы в
колледже, повторение всего, что уже было в этот летний курортный сезон,
загородные зеленые лужайки, разговоры с друзьями его отца и... помпезная
свадьба.
- Знаешь, я не могу ничего планировать, поскольку собираюсь стать
врачом. Ты же понимаешь, восемь или десять лет - это долгий срок.
- Боб Хирн, ты слишком самонадеян. Ты, вероятно, думаешь, что мне
что-нибудь надо? Ты слишком много воображаешь о себе.
Вот и все.
- Ну так вот, сынок, теперь, когда ты собираешься поступить в колледж,
я хочу потолковать с тобой кое о чем, нам ведь не часто удается поговорить
друг с другом, но, черт побери, мы с тобой друзья, по крайней мере, я всегда
так думал и теперь, когда ты уезжаешь в колледж, прошу тебя помнить, что ты
всегда можешь положиться на меня. У тебя в жизни будут женщины. Черт побери,
ты не был бы моим сыном, если бы их у тебя не было. У меня-то, конечно,
нет... с тех пор как я женился. (Патентованная ложь, на которую они оба не
обратили внимания.) Если у тебя возникнут какие-нибудь неприятности, ты
всегда можешь положиться на меня.
Черт возьми, мой старик часто говорил мне: "Если попадешь в беду с
какой-нибудь девчонкой с фермы или завода, только скажи мне".
(Дедушка Роберта был и фермером и владельцем завода.) Так вот, это
полностью относится и к тебе, Боб. Запомни: всегда легче и проще откупиться
от женщины, чем вступать с ней в какие-нибудь отношения, поэтому только дай
мне знать, пометь на конверте "лично", и все будет о'кей.
- Хорошо.
- А что касается твоего желания стать врачом, ну что ж, это неплохо,
здесь у нас масса друзей, и мы сможем создать тебе приличную практику,
перекупить ее у какого-нибудь старого шарлатана, который готов уйти на
покой.
- Я хочу заняться научными исследованиями.
- Научными исследованиями? Послушай, Бобби, любой из наших знакомых
может купить и продать целую кучу исследователей.
Ты просто подхватил где-то эту дурацкую идею и когда-нибудь одумаешься,
за это я могу поручиться. По правде говоря, я уверен, и твоя мать тоже, что
ты кончишь тем, что займешься бизнесом, то есть тем, чем тебе и следует
заниматься.
- Нет.
- Ну хорошо, я не собираюсь спорить с тобой, ты просто еще глупый
мальчишка, но ты изменишь свое мнение.
Он с трудом преодолевает трудности первых недель жизни и учебы в
колледже. В полной растерянности бредет он по университету.
Все вокруг него здесь знают больше, чем он, поэтому в нем возникает
инстинктивное противодействие им. Он смутно вспоминает свою жизнь в
пригороде большого города. Каждый легкомысленно говорит о вещах, о которых
он осмеливался думать, лишь уединившись у себя в комнате.
Его товарищ по комнате - из другого города на Среднем Западе, из другой
закрытой школы - морочит ему голову.
- Знаешь, к нам зайдет Ральф Честли, шикарный парень. Вот увидишь, ты
должен познакомиться с ним. Он прямо дельфийский оракул, чертовски хорошо
говорит, намного лучше, чем мы когданибудь сможем. Но мы с Запада - и это
работает против нас. Если бы я раньше знал то, что знаю теперь, я поехал бы
учиться в школу на восток, в Эксетер или в Андовер, хотя и они недостаточно
хороши, насколько мне стало известно. Впрочем, если нам удастся
познакомиться с хорошими ребятами, мы должны попасть в Спикерсклуб, как бы
там ни было, это не так уж трудно. В "Быстрый пуддинг" можно попасть
наверняка, а вот прорваться в Финал-клуб - это почти невозможно, хотя я
слыхал, что в последнее время там стали более демократичными.
- Я как-то не думал об этом.
- Ну что УК, теперь ты должен думать. Постепенно будешь приобщаться.
Его первое самоутверждение:
- К черту все это!
- Постой, постой, Хирн, мы с тобой неплохо ладим, поэтому не шуми на
меня, я скажу тебе, что шансы каждого могут быть подпорчены его товарищем по
комнате, поэтому не выходи из себя, понимаешь, что я имею в виду?
В течение первого года учебы у Хирна мало шансов сделать чтонибудь
выдающееся. Путь его достаточно тернист. В тормозах нет смазки, и они не
могут действовать плавно. Его засасывает текучка, своего товарища по комнате
он видит редко, проводит почти все послеобеденные часы в лаборатории и все
вечера за книгами. Он составляет себе расписание, в котором предусматривает
все, вплоть до пятнадцати минут на чтение комиксов в утреннем выпуске
воскресной газеты и времени на кино в субботу вечером. В послеобеденные часы
он записывает изменения температуры в клубе, отмечает колебания уровня
гидрометра, экспериментирует с лягушкой. С четвертой попытки ему удается
извлечь скальпелем из головы лягушки слегка поблескивающий, похожий на
тончайшую ниточку слюны нерв. Несмотря на успех опыта, он чувствует себя
подавленным.
"Действительно ли я хочу заниматься этим делом?"
На лекциях он делает все, чтобы не задремать, но побороть дремоту не в
состоянии. Голос ассистента в очках в стальной оправе на костлявом лице
доносится до его сознания, как из тумана. Глаза закрываются.
- Джентльмены, я хочу, чтобы вы обратили внимание на такой феномен, как
бурые водоросли, особенно ламинария. - Он пишет на доске: "Нероцистис
лютена, макроцистис пирофера, пелагофикус порра". - Это совсем необычные
формы морской жизни, заметьте это; у них нет ни корней, ни листьев, к ним не
доходит солнечный свет. Под водой гигантские ламинарии образуют настоящие
джунгли, где они растут без движения, получая питание из окружающей
океанской среды.
- Буржуазия в растительном царстве, - бормочет сидящий рядом студент, и
Хирн просыпается, пораженный совпадением их взглядов, как будто сосед
высказал его, Хирна, мысли.
- Только во время штормов, - говорит ассистент, - их выбрасывает на
берег; обычно они живут в густых морских джунглях, живут неподвижно,
поглощенные исключительно своим собственным питанием. Эти виды растений были
вынуждены остаться под водой, тогда как другие вышли на сушу. Их коричневая
окраска, необходимая в мрачных подводных джунглях, оказалась бы фатальной в
условиях интенсивного облучения солнцем на суше. - Ассистент поднимает
засушенную коричневую ветвь со стеблем, похожим на веревку. - Передайте ее
по рядам, господа.
Какой-то студент поднимает руку.
- Сэр, чем полезен этот вид растений?
- О, их используют для самых разных целей. Прежде всего из них делают
удобрение. Из них получают поташ.
Однако подобные эпизоды - редкое исключение. Хпрн кажется себе пустым
сосудом, который должен быть наполнен; он жаждет знаний.
Хирн медленно привыкает к окружающей обстановке, с кем-то знакомится,
начинает где-то бывать. Весной на первом году обучения он из любопытства
попадает на собрание гарвардского драматического клуба. Президент клуба
честолюбив, планы обсуждаются во всех деталях.
- - Подумайте немного и сами убедитесь, насколько это абсурдно. Нелепо
заниматься выколачиванием на барабанах этих глупых музыкальных какофоний; мы
должны расширить сферу своих интересов.
- Я знаю одну девушку в Рэдклифе, изучавшую систему Станиславского, -
говорит кто-то протяжно. - Если у нас будет приличная программа, мы сможем
пригласить ее, и она передаст нам свои знания этой системы.
- Ах, ото чудесно, давайте сыграем Чехова!
Встает стройный молодой человек в очках в роговой оправе и требует
выслушать его.
- Если мы хотим превратиться из гусеницы в бабочку, я требую, я именно
требую, чтобы мы сыграли пьесу "Восхождение Ф-6".
Все о ней говорят, но ее еще никто не поставил. Смешно не подумать об
этом, ведь эта вещь принесет нам огромную славу.
- Я не могу согласиться с вами относительно Одена и Ишервуда, Тэд, -
замечает кто-то.
Выступает плотный темноволосый студент с внушительным низким голосом.
- Я думаю, мы должны поставить Одетса, это единственный драматург в
Америке, который пишет серьезные вещи. По крайней мере, он знает
разочарования и надежды простых людей.
- Ого-го-го-го! - вопит кто-то.
- Только О'Нил и Элиот!
- Элиот и О'Нил это совсем разные люди. (Смех.)
Спорят целый час, а Хирн вслушивается в называемые имена.
Ему знакомы лишь немногие. Ибсен, Шоу и Голсуорси, но он никогда не
слыхал о Стриндберге, Гауптмане, Марло, Лопе де Вега, Вебстере, Пиранделло.
Поток имен продолжается, и он с отчаянием говорит себе, что должен больше
читать.
В конце весны первого года учебы Хирн начинает увлекаться
художественной литературой. Вновь открывает для себя Хаусмана, которым
увлекался в начальной школе, добавляет к нему таких поэтов, как Рильке,
Блейк и Стив Спендер. Ко времени отъезда домой на летние каникулы он
переключается на английскую литературу в качестве профилирующего предмета и
часто сбегает с пляжа от Сэлли Тендекер и сторонится других девушек,
просиживает ночи за сочинением коротких рассказов.
Они, конечно, довольно примитивны, но на какое-то время становятся
причиной испытываемого им подъема и вдохновения, шагом к успеху.
Возвратившись в Гарвард, Хирн посылает один рассказ на осенний конкурс в
литературный журнал. Рассказ публикуют, Хирн купается в славе - ведь он
посвящен в писатели, но все-таки освобождается от этого гипноза, не дав себе
окончательно впасть в него.
Результаты сказываются сначала медленно, затем стремительно.
Он читает все подряд, проводит массу времени в университетском музее
изобразительных искусств, вечером по пятницам ходит на симфонические
концерты, впитывает в себя приятный, полный особого значения запах старой
мебели, старых печатных изданий и солодовый аромат пустых банок из-под пива
в захламленных комнатах редакции журнала. Весной слоняется по зеленеющим
улицам Кембриджа, бродит вдоль берегов Чарльза или болтает с кем-нибудь по
вечерам у крыльца своего дома. Все это овеяно широким дыханием свободы.
Несколько раз с одним-двумя друзьями он участвует в пьянках на площади
Сколлей. Это делается не без смущения, они переодеваются в поношенные
костюмы, обходят все бары и подвальчики один за другим.
Отыскиваются бары с посыпанным опилками полом на Третьей авеню.
Если пол оказывается заблеванным, они в восторге. Они воображают себя
членами фешенебельных клубов, танцующими с кинозвездами. Потом насироение
меняется. Они напиваются, погружаются в приятную грусть поздних весенних
вечеров, свои надежды и страсти начинают рассматривать через призму
ужасающего бега времени.
- Боже, взгляните на этих людей, - говорит Хирн, - вот уж откровенно
животное существование.
- А чего ты хочешь? - замечает его друг. - Ведь они побочный продукт
общества стяжателей. Отбросы - вот кто они. Гнойники спенглеровского города
мира.
- Янсен, не выпендривайся. Что ты знаешь об обществе стяжателей? Вот я
мог бы тебе кое-что порассказать. А ты просто выпендриваешься, вот и все.
- Сам ты выпендриваешься. Все мы вынендриваемся. Паразиты.
Парниковые растения. Все дело в том, что нам надо вырваться отсюда и
присоединиться к общественному движению.
- Что, - спрашивает Хирн, - ты хочешь втянуть меня в политику?
- Я не политик, это муть, все на свете муть. - Он протестующе
отмахивается рукой.
Хирн, опершись подбородком в ладони:
- Знаешь, когда больше ничего не останется, я, может быть, стану
педиком, но только не пассивным, конечно, понимаешь. Буду столпом общества и
жить среди зеленых лужаек. Двуполым.
Никогда не скучно, и с мужчиной, и с женщиной, все тебя будет
возбуждать. Правда, замечательно?
Янсен наклоняет голову.
- Иди в военные моряки.
- Нет, спасибо. Эта случка с пулеметами не для меня. Знаешь, вся беда
американцев в том, что они не знают, как жить. У нас нет никакою
воображения, за каждым интеллектуалом скрывается Бэббит. Постой, вон та
хороша, она мпе нравится. Останови ее, Янсен.
- Мы просто неврастеники все.
- Конечно.
Некоторое время ьсе выглядит превосходно. Они ужасно мудры, все знают и
всем пресыщены, а окружающий их мир разла!ается, И только им одним это
известно. В их разговоре поминутно мелькают такие выражения, как "мировая
скорбь", "черная меланхолия", "мировоззрение".
Но не всегда все идет так гладко.
- Я выпендриваюсь, - говорит Хирн, и временами это звучит у него не
кокетством, не легким угрызением совести, а служит выражением отвращения к
себе, доставляющим чуть ли не удовольствие. Временами ему кажется, что все
можно изменить.
Он много размышляет об этом во время летних каникул, ввязывается в
схватку с отцом.
- Вот что я скажу тебе, Роберт. Я не знаю, где ты набрался всех этих
дурацких идей о профсоюзах. Неужели ты сомневаешься, что это просто банда
гангстеров? Неужели ты думаешь, что моим рабочим было бы лучше, если б они
не зависели от меня? Клянусь Христом, я вытягиваю их из нищеты. Всякие
там... рождественские премии... Почему ты не держишься в стороне, ведь ты ни
черта не понимаешь, о чем говоришь.
- Я сожалею об этом, но ты никогда не сможешь понять, что такое
патернализм.
- Может быть, я не разбираюсь в этих громких словах, но зачем же кусать
кормящую тебя руку?
- Больше тебе не надо будет этого опасаться.
- Ну что ж, ладно...
После множества таких разговоров и ссор Хирн раньше срока возвращается
в университет, нанимается посудомойщиком в ресторан и не бросает эту работу
даже после начала занятий. Предпринимаются попытки примирения. Айна в первый
раз за три года приезжает в Бостон и добивается непрочного мира. Он изредка
пишет домой, но денег брать не хочет; предпоследний год учебы заполнен
скучной работой по распространению подписки на университетские издания,
глажением и стиркой белья студентам младшего курса, случайной работой по
уикэндам и выполнением обязанностей официанта в столовой пансионата вместо
прежней работы судомойщика.
Ни одно из этих занятий ему не нравится, но он находит в них чтото для
себя, какую-то новизну ощущений и веру в собственные силы. Мысль о получении
денег от родителей никогда больше не возникает.
Он чувствует, как повзрослел за этот год, стал крепче, удивляется этому
и не находит объяснения. "Может быть, во мне проявляется отцовское
упрямство?" Происхождение наиболее ярких черт характера, преобладающих
привычек обычно необъяснимо. Он прожил восемнадцать лет в вакууме,
пресыщенный возможностями удовлетворения любых желаний, какие могут прийти в
голову юноше.
Затем он попал в новый, сокрушающий все авторитеты мир - провел два
года в колледже, духовно насыщаясь, сбрасывая скорлупу и расправляя
щупальца. Внутри него совершался процесс, которого он полностью не
осознавал. В итоге - случайная стычка с отцом, вылившаяся затем в бунт,
который не соответствовал по своей силе причине, его вызвавшей.
Старые друзья по-прежнему с ним, все еще привлекатедьные, но их обаяние
потускнело. В ходе постоянной, день за днем, тяжелой работы официантом,
библиотекарем и репетитором студентовновичков у него появилось какое-то
нетерпение. Все слова и только слова, а ведь существуют и другие реальности
- например, необходимость поддерживать диктуемый нуждой распорядок жизни.
Временами он заглядывает в редакцию журнала, мучается на немногих посещаемых
им лекциях.
- ...Число семь имеет глубокое значение для Томаса Манна.
Ганс Касторп провел семь лет на вершине горы, и, если помните, на
первые семь дней писатель обращает наибольшее внимание. Имена большинства
героев его книг состоят из семи букв: Касторп, Клавдия; даже Сеттембрини
подходит под правило, поскольку латинский корень его имени означает семерку.
Небрежные заметки, благочестивое одобрение.
- Сэр, - спрашивает Хирн, - что все это значит? Скажу откровенно, я
считаю роман напыщенным и скучным. Мне кажется, все это обыгрывание числа
"семь" представляет собой яркий пример немецкой дидактики, распространение
прихоти на все виды критической трескотни; виртуозно, возможно, но все это
не трогает меня.
Его речь вызывает некоторый переполох, даже дискуссию среди
присутствующих. Прежде чем продолжить занятия, лектор обобщил ее, но для
Хирна все ото - типичное проявление нетерпения. В предыдущем году он не
сказал бы этого.
У него даже наступает политический медовый месяц. Он читает Маркса и
Ленина, вступает в общество Джона Рида и подолгу спорит с его членами.
- Я не понимаю, как вы можете говорить все это о синдикалистах. Они
сделали много хорошего в Испании, и если нельзя добиться большего
сотрудничества между всеми составными частями...
- Хирн, вы недооцениваете связанных с этим разногласий.
Между синдикалистами и нами исторически сложился глубокий политический
антагонизм, и никогда еще не было в истории более неподходящего момента для
отвлечения масс несбыточными лозунгами и несогласованной утопией. Если вы
потрудились бы изучить историю революции, то поняли бы, что в критические
моменты марксисты слишком чувствительны, устраивают политические дебоши и
склонны к установлению крепостнических порядков с террористами во главе.
Почему вы не познакомитесь с карьерой батьки Махно в тысяча девятьсот
девятнадцатом году? А вы знаете, что даже у Кропоткина анархические эксцессы
вызвали такое отвращение, что он не занял никакой позиции во время
революции?
- Должны ли мы, в таком случае, проиграть войну в Испании?
- А что, если ее выиграют борющиеся на нашей стороне ненадежные
элементы, которые не связаны с Россией? Как вы полагаете, долго ли они
выдержат при существующем сейчас в Европе фашистском нажиме?
- Пожалуй, мне не под силу такой далекий взгляд в будущее. - Он
критически осматривает комнату обЧцежития, семерых членов общества,
растянувшихся кто на диване, кто на полу, кто на двух потертых стульях. -
Мне кажется, что следует делать то, что более выгодно в данный момент, а все
остальное обдумывать потом, позднее.
- Это буржуазная мораль, Хирн, достаточно безвредная для средних
классов, если отбросить их инертность. Проповедники же морали в
капиталистическом государстве пользуются теми же моральными принципами, но
для достижения противоположных целей.
После собрания президент общества разговаривает с ним за кружкой пива в
баре Макбрайда. Ею серьезное лицо, чем-то напоминающее сову, очень печально.
- Хирн, признаться, я приветствовал ваше вступление в общество. Я
проверил себя и понял, что это у меня остатки буржуазных предрассудков. Вы
выходец из класса, которому я все еще до некоторой степени завидую,
поскольку не мог получить полного образования; тем не менее я намерен
попросить вас выйти из общества, так как ваш уровень развития не позволяет
вам научиться у нас чему-нибудь.
- Я буржуазный интеллигент, так, что ли, Эл?
- Что правда, то правда, Роберт. Вы не принимаете ложь этой системы, но
ото неосознанное сопротивление. Вы хотите быть безупречным. Вы буржуазный
идеалист и по этой причине ненадежны.
- А не выглядит ли такое недоверие к буржуазным интеллигентам несколько
старомодным?
- Нет, Роберт. Оно основано на учении Маркса, и опыт последнего
столетия доказывает его мудрость. Если человек вступает в партию по духовным
или интеллектуальным побуждениям, он наверняка выйдет из нее, как только тот
психологический климат, который побудил его вступить, изменится. Из человека
же, пришедшего в партию потому, что экономическое неравенство унижает его
каждый день в его жизни, выходит хороший коммунист. Вы не зависите от
экономических соображений, не знаете, что такое страх, у вас совсем другое
сознание.
- Я думаю уйти, Эл. Но мы останемся друзьями независимо от этого.
- Конечно.
Они довольно неловко пожимают друг другу руки и расстаются.
"Я проверил себя и понял, чю это у меня остатки буржуазных
предрассудков". "Вот это завернул", - думает Хирн. Ему смешно, но в то же
время он чувствует легкое презрение. Проходя мимо универмага, он мельком
смотрит на свое отражение в стекле витрины, обратив внимание на свои черные
волосы и крючковатый тупой нос.
"Я больше похож на еврея, чем на отпрыска человека со Среднего Запада.
Если бы у меня были светлые волосы, Эл действительно проверил бы себя".
Да, но там было и другое. "Вы хотите быть безупречным". Возможно, это,
а может быть, и что-то другое, менее определенное.
На последнем курсе он отходит от прежних друзей, увлекается игрой в
футбол в университетской команде и, к своему удивлению, испытывает от этого
огромное удовлетворение. Одну игру он никогда не забудет. Овладевший мячом
игрок команды противника прорывает линию их обороны, но его тут же
задерживают; он стоит, беспомощно озираясь, и в этот момент Хирн атакует и
вырывает у него мяч. Он налетает на противника с такой силой, что того
уносят с поля с вывихнутым коленом, Хирн бормочет вслед:
- Как чувствуешь себя, Роннп?
- Ничего, ничего. Хорошо атаковал, Хирн.
- Извини меня, - говорит Хирн, но сам думает при этом, что извиняться
ему не за что. Был момент внезапно охватившего его злобного удовлетворения,
когда он увидел, что игрок противника беспомощно стоит, открытый для удара.
Он не испытал такого циничного удовольствия даже после того, как попал в
сборную футбольную команду университета.
В других отношениях он ведет себя так же. Он достигает недоброй славы,
соблазнив дебютантку с Де-Вулф-стрит. Он даже сближается с некоторыми
знакомыми по первому курсу, которых узнал через своего товарища по комнате,
ставшего наконец членом Спикерс-клуба. Теперь, на четвертом году, он
получает запоздалое приглашение на танцы в Бреттл Холл.
Пришедшие без дам кавалеры выстраиваются вдоль стен, болтают друг с
другом, танцуют либо с девушкой, которую они знают, либо с девушкой
приятеля. Не зная, куда деть себя от скуки, Хирн выкуривает одну или две
сигареты и приглашает маленькую блондинку, танцевавшую с высоким
светловолосым юношей - членом клуба.
Попытка завязать разговор:
- Вас зовут Бетти Карретон, да? А в какой школе вы учитесь?
- О, у мисс Люси.
- Ах вот как. - Затем он выпаливает грубость, от которой не смог
удержаться: - И мисс Люси объясняет вам, девушкам, как сохранить
девственность до замужества?
- Что вы сказали?
Все чаще и чаще прорывается у него такого рода юмор. Все эти люди,
духовно опустошенные, с гнильцой, эти элы и янсены, университетские
литературные критики и журналисты из эстетствующих салонов и современных
гостиных на тихих окраинных улицах Кембриджа, все они втайне жаждали
покрасоваться с высокомерным и скучающим видом на танцах в Бреттл Холле.
Надо выбирать: либо это, либо ехать в Испанию.
Однажды вечером он задумывается над этим. В общем, он действительно
равнодушен ко всему, что происходит в Бреттл Холле; это может быть интересно
лишь первокурснику. Для него все это пройденный этап. Школа танцев или езда
ночью в открытой машине по шоссе за Чолайв-ойл давно удовлетворили его
стремление к подобным связям. Это приманка для других - завсегдатаев
салонов, которые терзаются от зависти и из-за незримых социальных барьеров
тянутся ко всему, что приносит избыток богатства.
А что касается Испании, то в глубине души он сознает, что никогда не
думал об этом серьезно. Эта война уже при последнем издыхании, и он не
ощущает в себе никаких стремлений, которые хотелось бы утолить, отправившись
туда из-за понимания событий или сочувствия к ним.
Подошло время защиты диплома и выпуска. Он дружелюбен с родителями, но
холоден; они по-прежнему раздражают его.
- Что ты собираешься делать, Боб? Не нужна ли тебе какаянибудь помощь?
- спрашивает Билл Хирн.
- Нет. Я собираюсь направиться в Нью-Йорк. Отец Эллисона обещал мне там
работу.
- А здесь у тебя совсем недурно, Боб, - говорит Билл Хирн.
- Да, забавные четыре года. - А сам все время испытывает внутреннее
напряжение. "Уйдите отсюда, оставьте меня одного! Все вы!" Но только он уже
научился не произносить таких вещей вслух.
Для диплома, который он защитил с отличием, он выбрал тему:
"Исследование стремления к всеобъемлющему в сочинениях Германа
Мелвилла".
Он беззаботно проводит следующие два года, посмеиваясь над собой и
сознательно играя роль молодого человека, развлекающегося в Нью-Йорке.
Вначале он корректор, а затем младший редактор у Эллисона и К°. Нью-йоркский
филиал Гарварда, как он называет свою контору. У него комната с кухонькой в
районе Шестидесятых улиц восточной части города. "О, я просто мошенник от
литературы", - говорит он о себе.
- Я просто не могу передать вам, сколько мне пришлось мучиться над этой
вещью, - говорит ему писательница исторических романов. - Я так билась над
побудительными мотивами Джулии, она все ускользала от меня, но мне, кажется,
все же удалось написать ее такой, как мне хотелось. А вот Рэндолл Клэндеборн
все еще не дается мне.
- Да, мисс Хеллидел. Еще два бокала того же, официант, - Хирн
прикуривает сигарету, медленно вращаясь в кресле в отделанном кожей кабинете
ресторана. - Так что вы говорили, мисс Хеллидел?
- Как вы думаете, образ Рэндолла удачен?
- Рэндолл Клэндеборн, гм... (Кто же это такой?) Ах да, в целом,
по-моему, это удачная фигура, впрочем, может быть, стоит дать его несколько
определеннее. Мы обсудим это, когда возвратимся в контору. (После выпивки у
него будет болеть голова.) Откровенно говоря, мисс Хеллидел, ваши герои меня
нисколько не беспокоят.
Я знаю, что они вам удадутся.
- Вы так думаете, мистер Хирн? Ваше мнение так много значит для меня.
- В общем это очень удачная работа.
- А как вам нравится Джорж Эндрю Йоханессон?
- По правде говоря, мисс Хеллидел, лучше обсуждать такие вещи, имея
перед собой рукопись. Я хорошо помню героев, но что касается имен, у меня
ужасно плохая память. Это один из моих недостатков, уж извините меня.
В этих случаях все сводится к тому, чтобы медленно, одно за другим,
мысленно выдернуть все перья из ее шляпы.
А вот серьезный молодой романист. Не настолько уж он хорош, решает
Хирн.
- Ну что ж, мистер Годфри, я считаю, что вы написали чертовски хорошую
вещь. Просто позор, что издательства отнеслись к ней так безразлично...
Просто сейчас неблагоприятное время... В тридцать шестом ее, возможно,
причислили бы к классике. Если бы она вышла в двадцатые годы... Джорджу,
например, она чертовски понравилась.
- Да, да, я понимаю, но мне кажется, вы все же могли бы рискнуть. В
конце концов, это же чепуха, то, о чем вы говорите... Я понимаю, хлеб с
маслом... и вообще... но ведь смысл существования издателей в публикации
серьезных книг.
- Да, да, просто стыдно за издателей. (Хирн со скучнейшим видом
отпивает из стакана.) Знаете, если вы напишете еще одну книгу, обязательно
приносите ее нам.
Летние уикэнды.
- Вы должны непременно поговорить с Карнсом, у него тончайшее чувство
юмора. Я не хочу сказать, что он какой-то сверхособенный, но по-своему он
необычен, это совершенно очевидно, а как садовник он просто находка. Даже
местные жители считают его выдающейся личностью, особенно из-за его
ланкаширского акцента.
"Эсли бы вмэсто дождя с нэба лился суп, я стоял бы с вилкой в рукэ", -
имитирует его хозяйка дома, отпивая потихоньку из стакана.
С балкона напротив хорошо слышны сплетни:
- Просто слов не хватает сказать, какая она шлюха. Невыносимая женщина.
Когда она поехала в турне, то актера для главной роли подобрала,
руководствуясь только чисто мужскими его способностями, а когда он начал
путаться с бедной маленькой Джади, будь я проклята, если Берома не устроила
вечеринку, на которую пригласила всех, кроме маленькой Джади и самого
виновника.
В конторе в разгар дня.
- Сегодня он будет, Хирн, обязательно будет здесь, мы все приглашены.
Эллисон предложил всем нам присутствовать.
- О боже!
- Подойдите к нему после пятой или шестой рюмки. Он расскажет вам
изумительнейшие вещи. И поговорите с его женой, я имею в виду новую. Она
фантастична.
В баре с однокашниками по Гарварду.
- Хирн, ты не представляешь, что значит работать в "Космосе".
Владелец - гнусная личность, ярый фашист. Писатели у него талантливые,
вкалывают не покладая рук, боятся потерять работу, получают две сотни и
совсем не понимают, что могли бы работать так и без него. Мне просто душу
выворачивает, когда я вижу, как они вымучивают этот самый сорт чтива, на
котором он ловчит. А почему ты торчишь в этой своей лавочке?
- Так, ради смеха.
- Надеюсь, ты не пытаешься стать писателем, принявшись за дело не с
того конца?
- Нет, я не писатель, у меня для этого недостаточно зуда.
- Господи, да их миллион, с зудом. Но я не знаю ни одного бо лее или
менее стоящего.
- А кто знает?
Напиться, переспать с девочкой и как-нибудь встать утром.
- Само собой.
Теперь о женщинах.
- Я не могу объяснить тебе, почему так происходит, - говорит Хирн
как-то вечером своему приятелю. - Каждый раз, завязывая связь с женщиной, я
уже вижу, как она кончится. В каждом начале мне виден конец. Я просто
имитирую каждый раз.
- А не поговорить ли тебе с моим психиатром...
- К черту все это! Если я боюсь, что мне могут отрезать конец или
чего-нибудь еще в этом роде, то я вовсе не хочу, чтобы мне рассказывали об
этом. Это не излечение, а унижение - дэус экс махина. Вот узнаю, что именно
у меня не в порядке, и бах - я счастлив, возвращаюсь в Чикаго, пложу детей и
терроризирую десять тысяч рабочих на какой-нибудь фабрике, которую
соблаговолит дать мне мой отец. Послушай, если тебя излечат, все, что ты
прошел, все, чему научился, становится бессмысленным.
- Но если ты не пойдешь к врачу, болезнь может усилиться.
- Да, но я не чувствую себя больным. Просто во мне пустота.
Мне паплевать на все. Но я чего-то жду.
Вероятно, так оно и есть. Хирн не может дать отчет о своем состоянии
даже самому себе, да это его и не беспокоит. На протяжении месяцев он почти
ни о чем не думает серьезно. Мозг способен лишь на поверхностные реакции, на
развлечения и скуку.
С началом войны в Европе он решает поступить в канадские
военно-воздушные силы, но оказывается, что у него не в порядке зрение: он
плохо видит ночью. Он подумывает уехать из Нью-Йорка, ему кажется, что он не
может больше оставаться в нем. Иногда вечерами он в одиночестве слоняется по
Бруклину или Бронксу, садится в автобус или вагон надземной железной дороги
и едет до конечной остановки, разглядывая тихие улицы. Еще чаще по вечерам
он бродит по трущобам, смакуя особенное чувство меланхолии, вызванной,
например, видом старухи, сидящей на цементном крыльце, в тусклых глазах
которой отражаются шестьдесят, семьдесят лет, прожитых в домах, таких, как
этот, и на улицах, подобных этой. От твердого асфальта отражается печальное
глухое эхо ребячьих голосов.
Он снова включается в профсоюзное движение и с помощью приятеля
получает работу профсоюзного организатора в одном и.ч городов северной части
штата. Месяц учебы в профшколе и затем в течение зимы работа на фабрике,
вербовка рабочих в профсоюз.
И снова разочарование. После того как ему удалось привлечь в профсоюз
большинство рабочих, иосле того как организация получила общее признание,
руководство решает не объявлять забастовки.
- Хирн, ты не понимаешь, ты не имеешь права осуждать это решение, ты
просто дилетант в рабочем движении, и то, что тебе кажется простым, в
действительности далеко не так просто.
- В таком случае какой смысл организовывать профсоюз, если мы не
собираемся бастовать? Разве что для получения членских взносов.
- Послушай, я знаю тех, против кого мы боремся. Если мы начнем
забастовку, они аннулируют признание нашей организации, вышвырнут
большинство из нас и нагонят кучу штрейкбрехеров. Не забывай, что это
фабричный город.
- А мы припугнем их национальным советом по вопросам труда.
- Ну конечно. И решение в нашу пользу выйдет через восемь месяцев. А
что будут делать рабочие все это время?
- Тогда зачем было затевать этот профсоюз и морочить людям голову? В
интересах высшей политики?
- Ты недостаточно знаешь обо всем этом, для того чтобы правильно
судить. На следующий год здесь окопался бы конгресс производственных
профсоюзов, Старкли и компания, красные до мозга костей. Мы должны были
поставить им преграду; тебе кажется все очень просто: сделай то-то и
добьешься тою-то, но я скажу тебе, так дело не пойдет, вокруг этих ребят
надо создать забор.
Редакторская работа отпадает, профсоюзная тоже. Он понимает, что если
предпримет еще что-нибудь, то из этого тоже ничего не получится. Он
дилетант, болтающийся у выгребных ям. Все загажено, все фальшиво, все воняет
- только притронься. Есть ли еще чтонибудь другое, неизведанное, к чему
стоит стремиться?
Под влиянием минутного настроения он возвращается в Чикаго, чтобы
побыть несколько недель с родителями.
- Итак, Боб, довольно дурака валять, теперь ты поработал и знаешь,
легко ли все дается. Сейчас в связи с военными заказами из Европы и
укреплением нашей армии ты мог бы поработать со мной, занятие тебе найдется.
Мое дело так быстро увеличивается, что я даже не знаю всех этих проклятых
предприятий, в которых имею долю, а она становится все больше и больше. Я
говорю тебе - все изменилось с тех пор, как я был мальцом; теперь все
связано одно с другим. Знаешь ли, мне кажется, что все выходит из-под
контроля. У меня появляется странное чувство, когда я думаю, каким огромным
стало наше дело, но оно поставлено как следует, ручаюсь.
Ты мой сын, ты такой же, как я; единственная причина, по которой ты
слонялся вокруг да около, заключается в том, что не находилось достаточно
большого дела, за которое ты мог бы энергично приняться.
- Может быть. - Хирн задумался, чувствуя, как в глубине души у него
шевельнулось стремление к чему-то. - Я подумаю об Кругом все отвратительно.
А раз так, то, может быть, отвратительное по большому счету это интереснее?
На вечеринке он встречает Сэлли Тендекер (теперь Рендолф),
разговаривает с ней в уголке.
- О, конечно, Боб, теперь я окунулась в семейную жизнь. ДВОР детей, а
Дон (однокашник по начальной школе) так располнел, что ты не узнаешь его. Я
увидела тебя, и на меня нахлынули воспоминания...
Через некоторое время они вступили в связь, к которой, по существу, ни
он, ни она не стремились, и он поплыл по течению, войдя в окружавшее его
общество сначала на месяц, затем на второй.
(Несколько недель затянулись надолго.)
Странная жизнь. Почти все они женаты, имеют одного-двух детей и
гувернантку; детей видят изредка, лишь когда они спят.
Почти каждый вечер кочующая из дома в дом веселая компания, жены и
мужья вечно перепутываются, всегда навеселе. Все это делается бездумно, но
здесь больше просто тискаются, чем наставляют супругу рога.
Обычно раз в неделю или около этого разражается маленький публичный
скандал или пьяная комедия, вызывающие у Хирна глухое раздражение.
- Послушай, старина, - говорит ему Дон Рендолф, - ты и Сэлли были
большими друзьями, может быть, и до сих пор остались ими, клянусь богом, мне
это неизвестно (бросает на него пьяный укоризненный взгляд), но дело в том,
что Сэлли и я любим друг друга, у нас настоящее чувство... а я таскаюсь с
другими. Собака я... С женщиной из нашего офиса и с женой Алека Джонсона,
Биверли... ты видел, как мы возвращались в автомобиле, остановились у ее
дома. О боже, как было чудесно, но я... я собака, никакой морали, я... я...
(начинает плакать), чудесные дети... Сэлли обращается с ними как стерва. -
Он встает и неуклюже плетется по танцевальному залу, чтобы отделить Сэлли от
ее партнера.
- Перестань пить.
- Дон, дорогой, уйди.
- Рендолфы снова скандалят, - хихикает кто-то.
Хмель бросается Хирну в голову, он понимает, что опьянел.
- Ты помнишь меня, Боб, - говорит Сэлли, - какие способности у меня
были, какой талант! Я говорю тебе, ничто не может остановить меня, но Дон
невозможен, ему хотелось бы запереть меня в клетку. И боже мой, какой он
извращенный! Есть вещи, которых я не могу рассказать тебе... А какой
замкнутый, однажды мы прожили целых полтора месяца, не прикоснувшись друг к
другу. И знаешь, вдобавок он неважный бизнесмен. Мой отец не раз говорил мне
об этом. Нас связывают только дети и ничего больше, понимаешь? Ничего
больше! Я имею в виду что-то, что могло бы меня удержать.
Ах, если бы я была мужчиной! Когда у Дороти заболели зубы, мне пришлось
ехать вместе с ней к врачу, чтобы поддержать ее, а я всегда так боюсь рака,
ты не можешь представить, какое это беспокойство для женщины. Я просто
как-то не успеваю за всем. Однажды у меня был роман с лейтенантом, летчиком.
Молодой, но, право, очень милый, очень ласковый, а дочего наивный; ты просто
не представляешь, какой старой я кажусь себе. Я завидую тебе, Боб. Ах, если
бы я была мужчиной!
Хирн знает, что и это никуда не приведет его: ни Лейк Шор с его
обычаями и людьми, нагонявшими на него скуку, ни строгая обстановка деловых
контор, ни увиливание от попыток матери женить его, ни трансформация
созидательного импульса в тоннажи товаров или деловые контракты, ни взносы
на предвыборные кампании и общение с податливыми конгрессменами и
сенаторами, ни пульмановские вагоны и теннисные корты, ни прилежные занятия
гольфом, ни фешенебельные отели и запах виски и ковров в их номерах. Все это
приносит примитивное удовлетворение, но на пути к этому он познал слишком
много другого.
Снова Нью-Йорк и работа - подготовка материалов для радио, но все это
временно, и он сознает это. Довольно равнодушно, без всяких высоких помыслов
он участвует в кампании по сбору посылок для Англии и следит за газетными
заголовками о наступлении на Москву, подумывает - не очень серьезно - о
вступлении в компартию. Временами по ночам он отбрасывает одеяло и лежит в
постели обнаженный, ощущая, как свежий осенний воздух, клубясь, врывается в
окно, прислушивается в мрачном ожидании к вплывающим в комнату вместе с
туманом звукам, доносящимся из порта.
За месяц до Пирл-Харбора он вступает в армию.
Через два года в холодные зимние сумерки Хирн стоит на палубе
войскового транспорта, идущего под мостом Гоулден Гэйт в Тихий океан; он
смотрит на Сан-Франциско, исчезающий вдалеке, подобно затухающим поленьям в
камине. Через некоторое время он видит лишь темную длинную полоску земли,
еще отделяющую воду от надвигающейся ночи. О борт плещутся холодные волны.
Итак, новый этап. В предыдущем он все наблюдал, наблюдал и разбил себе
голову о стену, созданную им самим.
Он ныряет в люк и закуривает сигарету. "Есть такие слова:
"Я добиваюсь чего-то", - думает он, - они придают действию значение,
которого в действительности в нем нет. Никогда толком не поймешь, что
заставляет тебя добиваться чего-нибудь, а потом это становится неважным".
Где-то в Америке города, электрические огни и рекламы... Живущие в них
подонки пользуются почтением и уважением.
Бесконечные интриги, дым сигар, смрад кокса, безумная тя!а к
непрерывному движению, что-то похожее на разворошенный муравейник. Как
представить себе свою собственную смерть в этом мире мраморных склепов,
кирпичных громад и раскаленных, как печи, улиц, ведущих к рыночным площадям?
Теперь все это исчезло, вода почти полностью заслонила сушу, спускалась
долгая, необъятная тихоокеанская ночь. А душу охватывала тоска по исчезающей
земле.
Не люб-овь, и не обязательно ненависть, но какое-то чувство появилось в
этот момент, хотя он никак не ожидал этого.
Какая-то сила всегда зовет куда-то.
Хирн вздохнул, снова вышел на палубу к фальшборту.
Ведь и другие блестящие молодые люди, его сверстники, расшибали голову,
колотя ею об устои до тех пор, пока не лишались сил, а устои продолжали
стоять.
Люди, исторгнутые из развороченного чрева Америки.

12

После ранения Минетту отправили в дивизионный сортировочный госпиталь.
Это было небольшое лечебное заведение. Восемь палаток, каждая на двенадцать
коек, распоиагались в два ряда на открытой площадке неподалеку от берега.
Перед каждой из них была сооружена стенка высотой чуть более метра из мешков
с песком.
Так выглядела территория госпиталя, если не считать еще нескольких
сосредоточенных в углу палаток, где размещалась полевая кухня, жили врачи и
обслуживающий персонал.
В госпитале всегда было тихо. Во второй половине дня наступала ужасная
духота, в палатках становилось невыносимо жарко от палящих лучей солнца.
Большинство пациентов впадали в тяжелую дремоту, бормотали что-то сквозь сон
пли стонали от боли. Заняться пациентам было почти нечем. Некоторые
выздоравливающие играли в карты, читали журналы или отправлялись в душ,
расположенный в центре территории госпиталя, где на платформе из стволов
кокосовых деревьев была укреплена бочка из-под бензина, наполнявшаяся водой.
Пациентов кормили три раза в день, каждое утро врач проводил осмотр.
Сначала Минетте здесь нравилось. Рана его была не более чем царапиной -
получился разрыв ткани бедра длиной несколько дюймов, но пуля не застряла в
теле, и кровотечение было умеренным.
Уже через час после ранения Минетта мог ходить, слегка прихрамывая. В
госпитале ему отвели койку, дали несколько одеял, и он, уютно устроившись в
постели, дотемна читал журналы. Врач, бегло осмотрев Минетту, присыпал рану
сульфидным препаратом и оставил его в покое до следующего утра. Минетта
ощущал приятную слабость. Перенесенное потрясение наложило отпечаток
усталости, и это отвлекало его от размышлений об испуге и боли, испытанных в
момент ранения. Впервые за полтора месяца он получил возможность поспать, не
боясь, что ею разбудят для заступления.в караул. Госпитальная койка казалась
поистине роскошью по сравнению с жесткой постелью на земле.
Минетта проснулся бодрым, в радостном расположении духа. До прихода
врача он шрал в шашки с соседом по палатке. Больных было немного, и Минетта
с удовольствием вспоминал о разговоре с ними предшествующим вечером. "Здесь
совсем недурно", - решил Минетта. Он рассчитывал, что его продержат в
госпитале около месяца, а может быть, даже эвакуируют на другой остров. Он
начал убеждать себя в том, что его ранение весьма серьезно.
Однако врач, наскоро осмотрев рану и перевязав ее заново, сказал:
- Завтра можешь выписываться.
Это потрясло Минетту.
- Вы так думаете, сэр? - с показной бодростью спросил он.
При этих словах Минетта сменил положение на койке, всем своим видом
показывая, как трудно ему это сделать, и добавил: - Отлично.
Мне очень хочется вернуться к своим ребятам.
- Вот и хорошо. Так что не волнуйся, - ответил врач. - Завтра утром
посмотрим.
Врач записал что-то в своем блокноте и направился к следующей койке.
"Сукин сын, - подумал Минетта, - я ведь еле ноги передвигаю". Как бы в
подтверждение этих слов он вдруг почувствовал боль в ноге и с горечью
подумал: "Плевать им на тебя, на то, как ты себя чувствуешь. Им лишь бы
вернуть тебя туда, где свистят пули". Минетта загрустил и остаток дня
продремал. "Они даже не удосужились снять швы", - мелькнула у него мысль.
К вечеру пошел дождь, но Минетта, находясь в палатке, чувствовал себя
уютно и в безопасности. "Как хорошо, что мне сегодня не идти в караул", -
подумал он, прислушиваясь к ударам капель о палатку и размышляя о солдатах
своего взвода, которых разбудят, заставят сбросить промокшее одеяло,
отправиться в наполненный жидкой грязью пулеметный окоп и сидеть там под
пронизывающим до костей ветром. "Слава богу, меня там нет", - подумал
Минетта.
Но в этот момент он вспомнил, что сказал врач. Дождь ведь будет и
завтра, дождь идет каждый день. Придется работать на дороге или у берега,
стоять в карауле ночью, возможно, отправиться в дозор, а там мотут не
ранить, а убить. Минетта подумал о том, как его ранило там, на берегу.
Казалось просто невероятным, чтобы такая крошечная штучка, как пуля, могла
причинить ему такую боль. Он вспомнил звуки стрельбы и жуткие ощущения,
связанные с ними.
Теперь это стало казаться ему нереальным, как нереальным может иногда
показаться свое лицо, если слишком долго рассматривать себя в зеркале.
Мипетта натянул одеяло на плечо. "Черта с два завтра я вернусь туда", -
твердо решил он.
Утром до прихода врача Минетта снял бинты и осмотрел рану.
Она почти зажила. Края раны срослись, и уже появилась розовая полоска
новой ткани. Сегодня его наверняка выпишут. Мипетта огляделся. Одни раненые
занимались своими делами, другие спали.
Минетта решительно разорлал шов на ране. Потекла кровь, и он дрожащими
пальцами закрыл рану бинтами, стыдясь своего поступка. Укрывшись одеялом,
Минетта то и дело принимался теребить рану, чтобы вызвать кровотечение. В
ожидания прихода врача он сгорал от нервного нетерпения. Под бинтами на
бедре Минетта чувствовал теплую липкую жидкость. Повернувшись к соседу по
койке, он сказал:
- Чудные эти раны, у меня опять из ноги течет кровь.
Пока его осматривал врач, Минетта молчал.
- Рана у тебя снова открылась.
- Да, сэр.
Врач взглянул на повязку.
- Ты случайно не потревожил ее? - спросил он.
- Кажется, нет... Только сейчас потекла кровь. - Минетта решил, что
врач подозревает его, и продолжал: - Сейчас она уже не болит. Я смогу
сегодня вернуться к себе во взвод, правда?
- Лучше подожди еще денек. Рана не должна была открыться. - Врач начал
накладывать новую повязку. - Старайся теперь не трогать повязку, - сказал
он.
- Конечно, зачем же, сэр. - Минетта посмотрел вслед уходившему врачу.
Настроение у него упало. "Второй раз тот номер не пройдет", - подумал он.
Весь день Минетта нервничал, пытаясь найти способ остаться в госпитале.
Каждый раз, когда до его сознания доходила мысль, что придется вернуться в
строй, он приходил в отчаяние. Опять сплошная работа и бои, все время одно и
то же. "У меня даже друзей нет во взводе, - размышлял он. - Полаку верить
нельзя..." Минетта вспомнил о Брауне и Стэнли, которых ненавидел, о Крофте -
его он боялся. "Чертова шайка", - проворчал он себе под нос. Минетта подумал
о войне, которая протянется вечно. "После этого острова будет другой, а
затем еще и еще... И так до бесконечности... Проклятие..."
Минетта немного поспал, а проснувшись, почувствовал себя еще более
несчастным. "Я этого не вынесу, - размышлял он. - Если бы мне действительно
повезло, я получил бы настоящее серьезное ранение и теперь уже летел бы на
самолете в Штаты". Эта мысль задела Минетту. Однажды он похвастался Полаку,
что если когда-нибудь попадет в госпиталь, то ни за что не вернется во
взвод. "Только бы попасть туда, уж я там застряну", - уверял тогда Минетта.
Надо было найти какой-то выход из положения. Минетта отбрасывал один
вариант за другим. Может, вонзить штык в рану или выпасть из машины на пути
в штабную роту? Минетта неловко повернулся в постели, и ему стало невыносимо
жалко себя. Он услышал стон солдата, лежавшего на соседней койке, и это
разозлило его. "Этот парень свихнется, если не заткнет глотку".
И тут Минетту вдруг осенила мысль, которая, правда, не сразу четко
оформилась. Он тут же ожил, сел на койке, боясь, как бы эта мысль не
выскочила у него из головы. "Да, да, только так", - подумал он. Ему стало
страшно - он знал, как трудно будет осуществить задуманное. "Хватит ли у
меня воли?" Минетта лежал, не двигаясь, пытался вспомнить все, что слышал о
солдатах, которых демобилизовали по такой причине. "Конечно, вот в восьмом
отделении..." Минетта вспомнил о солдате в учебном взводе, худощавом нервном
человеке, который на стрельбище начинал плакать навзрыд каждый раз, когда
производил выстрел. Солдата отправили в госпиталь, и несколько недель спустя
Минетта узнал, что его демобилизовали. "Вот бы и мне так", - подумал он и
почувствовал себя на мгновение счастливым, будто его и в самом деле
освободили от службы. "Я не глупее этих ребят и сумею все проделать. Нервное
потрясение, вот это способ. Разве я не ранен? Вместо того чтобы раненого
демобилизовать, его хотят немного залатать и отправить снова в строй. Только
об этом и забота". Минетта почувствовал себя вправе осуществить задуманное.
Тем не менее настроение у него снова упало, и опять ему стало страшно.
"Хотел бы я поговорить с Полаком. Он дал бы дельный совет". Минетта взглянул
на свои руки. "Я ничем не хуже Полака.
Я могу освободиться, а он будет только трепаться об этом". Он пощупал
свой лоб. "Меня продержат здесь только пару дней, а затем отправят в другой
госпиталь, для нервнобольных. Если мне удастся попасть туда, я сумею
подражать им". Неожиданно он снова загрустил. "Врач наблюдает за мной, и мне
придется нелегко". Резким движением Минетта пододвинулся к столу, стоявшему
в центре палатки, и взял журнал. "Если мне удастся вырваться, то напишу
Полаку письмо и спрошу, кто из нас сумасшедший". Минетта хихикнул,
представив себе выражение лица Полака, когда тот прочтет это письмо. "Нужно
только действовать смелее".
Минетта снова улегся в постель и в течение получаса, закрыв лицо
журналом, оставался без движения. Солнце нагрело палатку, и теперь она
походила на парную. Минетта чувствовал себя слабым и несчастным. Внутреннее
напряжение все росло. Неожиданно, сам не отдавая себе в том отчета, он
вскочил с постели и громко крикнул:
- А, дьявол бы вас всех забрал!
- Успокойся, - сказал сосед по койке.
Минетта бросил в него журнал и закричал:
- У палатки япошка! Там япошка, там! - Минетта бросил дикий взгляд
вокруг. - Где моя винтовка? Дайте мне винтовку! - Он весь дрожал. Схватив
винтовку, Минетта высунул ствол в выходной проем палатки. - Вон япошка! Вон!
- крикнул он и выстрелил.
Выстрел привел его в оцепенение: он был слегка ошеломлен слишком
громким звуком. "Мне нужно быть актером", - мелькнула у него мысль. Он
затих, ожидая, что солдаты сейчас схватят его, но никто не пошевельнулся.
Все настороженно наблюдали за ним, застыв от удивления и страха на своих
койках.
- Бросайте винтовки, ребята! Они атакуют, - проговорил Минетта и бросил
винтовку. Пнув ее ногой, он направился к своей койке, затем упал и стал
кричать. На него сразу навалился какой-то солдат. Минетта немного
посопротивлялся, потом затих. Он слышал крик солдат, топот ног бежавших к
нему людей.
"Фокус удался. Могу поспорить, что удался", - подумал Минетта. Он стал
дрожать и постарался, чтобы губы покрылись слюной.
"Это подействует". Он вспомнил, что в как.ом-то кинофильме видел, как у
сумасшедшего шла пена изо рта.
Кто-то грубо схватил его и положил на койку. Это был врач, делавший ему
перевязку.
- Как его зовут? - спросил врач.
- Минетта, - ответил кто-то.
- Ну ладно, Минетта, - проговорил врач. - Хватит. Эти штучки у тебя не
пройдут.
- Сволочи! Не могли прикончить того япошку! - крикнул Минетта.
Врач потряс его за плечо.
- Минетта. Ты разговариваешь с офицером армии США, Если не послушаешь
меня добром, отдам под трибунал.
На какой-то момент Минетгу охватил страх, но вдруг скабрезная шутка
пришла ему на память, и он истерически засмеялся. Звук собственного смеха
вдохновил его, он засмеялся еще громче. "Они ничего не сделают со мной, если
я буду действовать верно", - мелькнула мысль. Он внезапно оборвал смех и
сказал:
- Все вы сволочи, японские сволочи!
В тишине Минетта вдруг услышал голос одного из солдат:
- Он спятил, наверняка спятил.
- А ты видел, как он схватил винтовку? Ей-богу, я думал, он
перестреляет нас всех, - заметил еще кто-то.
Врач задумался, а потом неожиданно сказал:
- Ты притворяешься. Я давно за тобой присматриваю.
- Ты япошка! - Минетта выдавил струйку слюны на нижнюю губу и хихикнул.
"Здорово я его", - подумал он.
- Дайте ему успокаивающего, - сказал врач, обращаясь к стоявшему рядом
с ним санитару, - и переведите в седьмую палатку.
Минетта уставился отсутствующим взглядом на земляной пол.
В седьмой палатке, как он слышал, размещались тяжелораненые и больные.
Минетта стал плевать на пол.
- Ты япошка! - крикнул он вслед удалявшемуся врачу.
Когда его схватил санитар, Минетта сначала весь напрягся, а потом
расслабился и бессмысленно захихикал. Санитар сделал ему укол в руку, но
Минетта даже не вздрогнул. "Я добьюсь своего", - подумал он.
- Ну вот, Джек, пойдем, - сказал санитар безразличным тоном.
Минетта встал и пошел за ним. Он раздумывал над тем, как ему вести себя
дальше. Догнав санитара, он прошептал:
- Ты сволочь, япошка, но я никому не скажу об этом, если дашь мне пять
долларов.
- Пошли, пошли, Джек, - устало произнес санитар.
Минетта поплелся за ним. Когда они подошли к палатке номер семь,
Минетта остановился и снова закричал:
- Я не пойду туда! Там япошка! Он убьет меня! Я не пойду!
Санитар ловко схватил его за руку, завел ее за спину и толкнул его в
палатку.
- Отпусти меня, отпусти! - закричал Минетта.
Подведя его к свободной койке, санитар приказал ему лечь.
Минетта сел на койку и стал расшнуровывать ботинки. "Мне лучше на время
успокоиться", - подумал он. Укол начал оказывать свое действие. Минетта лег
на койку и закрыл глаза. На мгновение он представил себе свой поступок и с
волнением подумал о том, что произойдет в случае неудачи. Несколько раз он
тяжело проглотил слюну. Все в нем кипело от радости, страха и гордости. "Мне
нужно только держаться, а то меня выдворят отсюда через деньдва".
Вскоре он заснул и проспал до утра. Проснувшись, он только через
несколько минут вспомнил о происшедшем за минувший день и снова ощутил
страх. На мгновение его охватило сомнение - стоит ли продолжать игру, но как
только он подумал, что придется вернуться во взвод... "Нет. Ни за что! Надо
выдержать!" Минетта сел на койке и огляделся. В палатке было еще трое. У
двоих голова в бинтах, третий неподвижно лежал на спине, уставив взор в
опорный шест палатки. "Это как раз тот, из восьмого отделения", - подумал
Минетта, и дрожь пробежала по его телу, а потом стало смешно. В следующий
момент его снова охватил страх. "Может быть, именно так ведут себя
сумасшедшие - не двигаются и ничего не говорят. Может быть, я переиграл
вчера". Это его встревожило.
Он решил вести себя так же, как тот солдат. "Так будет лучше", -
подумал он.
В девять часов пришел врач. Минетта лежал неподвижно, лишь изредка
бормоча что-то. Врач бросил на него быстрый взгляд, перевязал рану на ноге
и, не сказав ни слова, ушел. У Минетты отлегло от сердца, но тут же он
разозлился. "Им не жалко, если ты и умрешь". Он закрыл глаза и погрузился в
раздумье. Утро прошло совершенно спокойно. Минетта чувствовал себя радостно
и уверенно, а вспомнив обход врача, решил, что вовсе неплохо, что врач не
обратил на него внимания. "Я их убедил, и они скоро отправят меня на другой
остров".
Минетта представил себе, как он вернется домой, какие нашивки будет
носить, как пройдется по соседним улицам, будет разговаривать со встречными
людьми. "Ну как, трудно было?" - спросят его. "Нет, не очень", - скажет он.
"Это ты брось. Ясно, что не сладко". Он отрицательно покачает головой: "Грех
жаловаться. Меня судьба миловала". Минетта усмехнулся. Вокруг станут
говорить:
"Этот Стив Минетта - хороший парень, нужно отдать ему должное.
Чего он только не повидал, а какой скромный".
"Да, было бы неплохо, - решил Минетта, - но сначала нужно еще суметь
вернуться домой". Он представил себе, как будет ходить на вечеринки, какое
внимание станет привлекать к себе. Девчатам, что гоняются за парнями,
заполучить его будет непросто. "Рози сама будет приставать на этот раз, -
подумал он. - Вернувшись, не буду утруждать себя работой. Только дураки
работают изо всех сил.
А что хорошего дала кому-нибудь работа?"
Минетта лежал без движения уже несколько часов подряд. Палатку снова
нагрело солнцем, и он погрузился в какой-то приятный теплый омут. В его
сознании мелькали сцены соблазнения девушек.
"Рози неплохая бабенка, - сказал он про себя. - Я женюсь на ней".
Минетта вспомнил запах ее духов, сверкающие и возбуждающие ресницы.
"Она подмазывает их вазелином, - решил он. - Но это неплохо, когда женщина
умеет делать все эти штучки". Минетта снова было погрузился в сладострастные
мечты, но тут же с досадой постарался отогнать мысли о женщинах. "Все они
вполне доступны, нужно только найти слова, сказать, что любишь. Женщины
глупы, всегда верят этим словам". Мысли Минетты снова вернулись к Рози, и
это разозлило его. "Она обманывает меня. В письме пишет, что не танцует ни с
кем, ожидая моего возвращения. Враки... Знаю я ее, она очень любит
танцевать. Раз тут врет, значит, и во всем остальном тоже".
Его терзало чувство ревности, и, чтобы освободиться от него, он вдруг
крикнул:
- Держите япошку!
Это показалось ему легким делом, и он повторил крик.
Санитар встал со стула, подошел к нему и сделал укол в руку:
- Я думал, ты успокаиваешься, Джек, - сказал он.
- Япошка! - прокричал Минетта.
- Да, да, да. - Санитар вернулся к своему стулу.
Минетта вскоре заснул и не просыпался до утра.
На следующий день он чувствовал себя так, как будто отравился.
У него болела голова, руки и ноги, казалось, окаменели. Врач прошел
мимо, даже не взглянув на него, и это привело Минетту в бешенство.
"Проклятые эти наши офицеры! Они думают, что армия создана только для их
удовольствия". Минетта был очень возмущен.
"Я ничем не хуже. Почему этот подонок может приказывать мне?"
Он неуклюже повернулся на койке. "Это заговор". Минетта ощутил неясную
злобу. "Весь мир - игра. Если ты не оказался наверху, то становишься
тряпкой, о которую вытирают ноги. Все против тебя".
Минетта вспомнил, как Крофт, осматривая его рану, засмеялся.
"Ему ни до кого нет дела, ему и смерть наша нипочем".
Минетту охватило такое же чувство боли, потрясения и удивления, какое
он испытал сразу после ранения. Впервые Минетта понастоящему испугался. "Я
не вернусь туда... Пусть меня расстреляют. - Он пошевелил губами. - Ну что
это за чертова жизнь, когда не чувствуешь себя в безопасности".
Минетта размышлял об этом всю вторую половину дня. За эти два дня он
испытал и радость, и тоску, и злость, а сейчас начал впадать в отчаяние. "Я
хороший человек, - говорил себе Минетта, - и вполне заслужил право быть
сержантом, но от Крофта этого не дождешься. Он судит о человеке с первого
взгляда. - Минетта зло отбросил одеяло. - Зачем зря лезть из кожи? Все равно
впереди ничего не светит. Какого черта стараться просто так?" Минетта
вспомнил, как однажды во время занятий ему пришлось командовать взводом.
"Никто из солдат не дел?л этого лучше меня, - подумал он, - но ведь всякое
желание пропадает. Я могу значительно больше, чем требуется, в этом мое
несчастье. Какой толк усердствовать, если у тебя в этой армии никаких
шансов?"
Минетте тяжело было думать о своей испорченной жизни.
"Я знаю что к чему и не такой дурак, чтобы терять время понапрасну. А
если я уйду из армии, то чем займусь? Работать? Нет, я не смогу.
Единственное, что меня интересует, это приударить за бабами. Минетта
повернулся на постели и лег лицом вниз. "А что еще остается. - Он тяжело
вздохнул. - Полак верно говорит - можно заняться бандитизмом". Эта мысль
доставила Минетте удовольствие, и он представил себя в тюрьме, убийцей. От
жалости к себе на его глазах появились слезы, и он нервно повернулся на
койке.
"Я должен выбраться отсюда. Долго ли они меня здесь продержат?
Почему они не обращают на меня никакого внимания? Они должны отправить
меня отсюда, иначе я действительно сойду с ума". Глупость армейских порядков
всегда задевала Минетту. "Они теряют солдата только потому, что не хотят
нисколько позаботиться о нем".
Минетта заснул, но ночью его разбудили голоса санитаров, вносивших
раненых в палатку. Время от времени он видел красный силуэт руки,
прикрывавшей фонарь, а иногда луч света отбрасывал какую-то фантастическую
тень на лицо раненого. "Что происходит?"
Он слышал стоны раненых, и от этого по телу пробегали мурашки.
Вошел врач и о чем-то поговорил с одним из санитаров.
- Наблюдай за этим и сделай ему укол, двойную дозу, если он будет
слишком буйствовать.
-г- Слушаюсь, сэр.
"Вот и все, что они умеют, - подумал Минетта. - Укол, укол.
Я и сам мог бы быть врачом".
Полуоткрыв глаза, Минетта смотрел на происходящее и внимательно
прислушивался к разговору тех двух раненых, у которых голова была
перевязана. Они говорили при нем впервые.
- Санитар, - спросил один из них. - В чем дело?
Санитар подошел к ним и стал объяснять:
- Говорят, сегодня всю ночь действовали дозоры. Этих парней только что
доставили из батальонного пункта сбора раненых.
- А пятая рота участвовала, не знаешь?
- Спроси у генерала.
- Я рад, что мне не пришлось участвовать, - пробормотал один из
раненых.
- Да, от тебя теперь мало толку, Джек, - ответил санитар.
Минетта перевернулся. "Жаль, что меня разбудили, черт возьми", -
подумал он. Раненый, лежавший на койке в углу палатки, невыносимо храпел.
Минетта закрыл глаза. "Ну и местечко", - с отвращением подумал он. Страх
уступил место раздражению.
Неожиданно он ясно расслышал треньканье в ночных джунглях, и его с
новой силой охватил страх. Такой страх испытывают дети, когда их неожиданно
будят в темноте. "Боже", - пробормотал Минетта. Если не считать приема пищи,
которую ему приносили, и пользования ночным горшком, стоявшим под койкой, в
течение двух с половиной суток он лежал без движения и именно поэтому стал
таким неспокойным и раздражительным, "Я не вынесу этого", - сказал он себе.
Раненый, который до этого лишь стонал, начал кричать, и это привело
Минетту в такой ужас, что он сжал зубы и укрылся с головой одеялом. Стоны
раненого напоминали звук летящей мины, а потом он снова закричал в полный
голос:
- Боже, спаси меня, ты должен спасти меня!
Затем надолго наступила тишина. В палатке не было слышно ни звука.
Вдруг один из раненых прошептал:
- Еще один псих.
- Какого черта нас поместили в палату для сумасшедших?
Минетта вздрогнул. "Этот псих может убить меня, когда я засну". Раненое
бедро, уже почти зажившее, начало ныть. "Засыпать, пожалуй, нельзя", - решил
Минетта. Он беспокойно заворочался, прислушиваясь к писку сверчков и крикам
животных в зарослях за палаткой. Вдали прогремело несколько выстрелов, и
Минетту снова охватила дрожь. "К утру я сойду с ума", - подумал он и тихо
рассмеялся над самим собой. Он ощутил пустоту в желудке, ему захотелось
есть. "Зачем я только связался со всем этим!" - размышлял он.
Один из вновь прибывших раненых начал стонать, а потом тяжело
закашлялся. "Парню, видно, плохо, - подумал Минетта, - умрет". Ему
показалось в этот момент, что смертельный исход для этого солдата почти
неизбежен. Минетта боялся даже дышать, ему чудилось, что воздух переполнен
заразными микробами. В темноте казалось, что все предметы вокруг движутся.
"Ну и ночка, - подумал он. Сердце учащенно забилось. - Боже, только бы
выбраться отсюда".
Голодные спазмы в желудке усилились. Раз или два в животе у него
урчало. "Поспать не удастся, наверняка не удастся". Минетту охватили муки
ревности. Он представил любовные похождения Рози.
Наверное, началось с того, что она одна отправилась на танцы в
Роузленд, а кончилось известно чем. Минетта покрылся холодным потом, а потом
с беспокойством подумал о том, как написать письмо домой. "Они не получат от
меня вестей месяца два. Подумают, что меня убили. Мать будет так
волноваться... А как она крутилась вокруг меня в детстве, когда мне
случалось простудиться... В еврейских и итальянских семьях всегда так".
Минетта постарался отвлечься от мыслей о матери и снова стал думать о Рози.
"Если она не получит от меня письма, то наверняка закрутит любовь с другим".
В нем закипела злость. "Черт с ней в таком случае!
Обойдусь и без нее". Минетта вспомнил, как блестели у нее иногда глаза,
и ему стало жаль себя. Он жаждал вновь увидеть Рози.
Контуженый снова закричал, и Минетта, весь дрожа, сел на койке. "Мне
надо спать! Я этого не вынесу".
Он начал кричать:
- Вон япошка! Я вижу его, вижу! Я убью его!
Он вскочил с койки и стал ходить по палатке. Земля под его босыми
ногами была холодная и влажная. Минетта опять задрожал.
Санитар встал со стула и тяжело вздохнул.
- Боже, что за палата! - Он взял шприц со стола, стоявшего рядом с ним,
и направился к Минетте. - Ложись, Джек.
- Пошел ты к черту! - Минетта все же позволил санитару проводить себя к
койке.
Он задержал дыхание, когда шприц вонзился в мышцу, а затем сделал
глубокий выдох.
- Ну и времечко, - со стоном сказал он.
Солдат, раненный в грудь, снова начал кашлять, но для Минетты эти звуки
казались отдаленными. Он расслабился, почувствовал себя уютно, ему стало
тепло. "Укол - это отличная штука, - подумал он. - Я стану наркоманом...
Нужно уносить ноги отсюда..."
С этими мыслями он заснул.
Проснувшись утром, он увидел, что один из раненых умер.
Одеяло было натянуто ему на голову. От вида обнаженных закоченевших ног
солдата Минетту бросило в дрожь, по спине пробежали мурашки. Он взглянул на
тело умершего и отвернулся. В палатке стояла гнетущая тишина. "Должно быть,
что-то сильно меняется в человеке, когда он умирает", - подумал Минетта. Его
охватило острое любопытство, очень хотелось взглянуть на лицо умершего. Если
бы в палатке никого не было, он, вероятно, подошел бы к покойнику и поднял
одеяло. "Это парень, который был ранен в грудь", - - отметил Минетта про
себя. Ему снова стало страшно. "Как можно оставлять людей там, где только
что умер человек, лежавший на койке по соседству". Страх сковал его, и он
почувствовал себя плохо. После укола у него разболелась голова, давал о себе
знать голод, боль ощущалась в руках и ногах. "О боже! Я должен вырваться
отсюда".
Вошли два санитара, положили умершего на носилки и унесли из палатки.
Никто из раненых не произнес ни слова. Минетта тупо уставился на опустевшую
койку. "Еще одной такой ночи я не вынесу". Его затошнило, и он поспешно
сделал несколько глотательных движений. "Убийцы!"
Принесли завтрак, но Минетта не мог даже притронуться к еде.
Он погрузился в раздумье. Он знал, что не сможет вынести больше ни
одного дня в госпитале. Ему захотелось поскорее вернуться в свой взвод.
"Вырваться отсюда любой ценой".
Пришел врач. Минетта молча наблюдал, как он снял повязку с его ноги.
Рана почти зажила. Виднелась небольшая розовая полоска новой кожи. Врач
смазал рану обеззараживающей мазью, но повязку накладывать не стал. Сердце
Минетты учащенно забилось, он почувствовал головокружение и задрожал.
Собственный голос показался ему странным.
- Скажите, доктор, когда я смогу выбраться отсюда?
- Что?
- Я проснулся утром и ничего не могу понять. - Минетта сделал
удивленный вид и улыбнулся. - Я помню, что был в другой палатке, а теперь
почему-то здесь. В чем дело?
Врач спокойно взглянул на него. Минетта заставил себя ответить таким же
спокойным взглядом, но, несмотря на все усилия, не выдержал и в конце концов
как-то странно ухмыльнулся.
- Как тебя зовут? - спросил врач.
- Минетта. - Он назвал свой личный номер. - Можно мне выписаться
сегодня?
- Можно.
Минетта ощутил смешанное чувство облегчения и разочарования, На
какой-то миг он даже пожалел, что буйствовал.
- Да, Минетта, когда оденешься, мне надо будет поговорить с тобой. -
Врач повернулся, а потом бросил через плечо: - Не пытайся увильнуть. Это
приказ. Я хочу поговорить с тобой.
- Слушаюсь, сэр. - Минетта поежился.
"В чем дело? - с удивлением подумал он. И тут же ему стало удивительно
легко при мысли, что все в общем-то обошлось. - Главное - быстро сообразить,
тогда любая выходка сойдет с рук".
Минетта натянул на себя одежду, комом лежавшую у койки, и сунул ноги в
ботинки. Солнце еще не начало припекать, и настроение у него было бодрое.
"Хватит валяться". Он бросил взгляд на койку, где умер солдат, и его
передернуло. "Парню повезло. Он отделался навсегда". Вдруг он вспомнил о
вчерашних действиях дозоров, и настроение у него сразу упало. "Надеюсь,
взвод не пошлют никуда". В голове Минетты мелькнула тень сомнения -
правильно ли он поступил.
Одевшись, Минетта почувствовал, что голоден. Он отправился к палатке,
где находилась столовая, и обратился к первому попавшемуся повару.
- Ведь ты не допустишь, чтобы человек отправился на позиции без
завтрака? - спросил он.
- Ладно, возьми что-нибудь.
Минетта быстро проглотил остатки омлета, приготовленного из яичного
порошка, и выпил немного оставшегося в десятигалонном титане теплого кофе.
Привкус хлора был слишком силен, и Минетта поморщился. "Все равно что йод
пить", - подумал он и, хлопнув повара по спине, сказал:
- Спасибо, друг. Дай бог, чтобы у нас готовили так же хорошо.
- Дай бог.
Получив свою винтовку и каску в отделении снабжения госпиталя, Минетта
направился к палатке врача.
- Вы хотели видеть меня, доктор? - спросил он.
- Да.
Минетта уселся на раскладной стул.
- Встать! - скомандовал врач, холодно взглянув на него.
- Сэр?
- Минетта, армия не нуждается в таких, как ты. Твоя выходка
низкопробна.
- Я не понимаю, о чем вы говорите, сэр. - В голосе Минетты прозвучала
легкая ирония.
- Заткнись! - резко ответил врач. - Я бы отдал тебя под трибунал, если
бы там дела не тянулись подолгу, если бы это не было как раз то, чего ты
добивался.
Минетта молчал. Он чувствовал, что краснеет. От злости он весь напрягся
и пожалел, что не может прикончить этого врача.
- Что молчишь? Отвечай!
- Слушаюсь, сэр!
- Если еще раз выкинешь этот трюк, я добьюсь, чтобы тебя посадили лет
на десять. А пока я направляю записку твоему командиру с просьбой назначать
тебя в наряд в течение недели.
Минетта попытался сделать вид, что несправедливо обижен, и сказал:
- Почему вы издеваетесь надо мной, сэр?
- Заткнись!
Минетта пристально посмотрел на врача, а потом спросил:
- Это все, доктор?
- Убирайся! И если еще раз вздумаешь попасть сюда, то только с хорошей
дыркой.
Минетта, нахмурившись, тяжело ступая, вышел из палатки.
Его трясло от злости. "Проклятые офицеры, - ворчал он. - Все они
такие". Минетта споткнулся о корень дерева и со злостью притопнул. "Пусть
только попадется мне после войны. Я покажу этой сволочи". Он вышел на
дорогу, проходившую по краю территории госпиталя, и стал ждать попутной
машины, чтобы отправиться к побережью. "Этот болван, наверно, даже не мог
заработать себе на жизнь до войны, - проворчал Минетта и сплюнул пару раз. -
Тоже мне доктор". Волна стыда охватила его. "Я так зол, прямо плакать
хочется", - подумал он.
Прошло несколько минут, когда на дороге появился грузовик.
По знаку Минетты машина остановилась. Минетта забрался в кузов, уселся
на ящики с патронами и стал горестно размышлять. "Человека ранят и как же с
ним потом обращаются? Как с собакой. Им наплевать на нас. Ведь я по своей
воле хотел вернуться, а он обращался со мной как с преступником. Впрочем,
черт с ним. Все они сволочи". Минетта поправил каску на голове. "Будь они
прокляты.
Конечно, второй такой попытки не будет. С меня хватит. Если они хотят
так обращаться со мной, пусть так и будет". Эта мысль принесла ему некоторое
облегчение. "Пусть", - сказал он напоследок.
Минетта окинул взглядом джунгли, простиравшиеся по обе стороны дороги,
и закурил сигарету. "Пусть".
Ред увидел Минетту во время обеда, когда взвод возвратился с работы по
прокладке дороги. Выстояв очередь за едой, он уселся рядом с Минеттой и
поставил весь свой обед прямо на землю. Проворчав что-то, он оперся спиной о
ствол дерева и, кивнув Минетте, спросил:
- Только что вернулся?
- Да. Сегодня утром.
- Они продержали тебя довольно долго с такой царапиной, - сказал Ред.
- Да. - Минетта помолчал, а затем добавил: - Ведь знаешь как бывает,
трудно попасть и трудно выбраться. - Он проглотил большой кусок венской
сосиски. - Я неплохо провел там время.
Ред зачерпнул ложкой немного пюре из обезвоженного картофеля и
консервированных бобов. Ложка оставалась его единственным предметом из
столового прибора. Много месяцев назад он забросил и нож и вилку.
- С тобой там хорошо обращались? - Его раздражало собственное
любопытство.
- Лучше некуда, - ответил Минетта и глотнул кофе. - У меня была стычка
с врачом. Я не выдержал и послал его подальше. За это заработал взыскание. А
в остальном все в порядке.
- Угу, - произнес Ред.
Они продолжали молча есть.
Ред чувствовал себя неважно. Вот уже несколько недель его все сильнее
мучила боль в почках. В то утро, работая киркой на дороге, он перенапрягся.
Острая боль застала его на самом взмахе. Он сжал зубы, пальцы у него
дрожали. Он вынужден был бросить работу.
Тупая боль в спине не прекращалась все утро. Когда прибыли машины, Ред
с большим трудом забрался в кузов. "Стареешь, Ред", - насмешливо произнес
Уилсон. Грузовик подпрыгивал на неровностях, и от этого боль становилась
сильнее. Всю дорогу Ред молчал.
Непрерывно раздавались звуки артиллерийских выстрелов, и солдаты вели
разговор о наступлении, которое должно было начаться на следующий день. "Они
снова пошлют нас, - думал Ред. - Надо подлечиться". На какой-то момент он
позволил себе подумать о госпитале, но тут же отбросил эту мысль. "Я никогда
не увиливал от дела и не стану увиливать теперь". Он неловко оглянулся.
"Неделя ведь не прошла", - произнес Ред про себя.
- Значит, с тобой обращались неплохо? - снова спросил он Минетту.
Минетта поставил чашку с кофе и, настороженно взглянув на Ре да,
ответил:
- Да, все было хорошо.
Ред закурил сигарету, а затем неуклюже поднялся на ноги. Пока мыл миску
и ложку в бочке с горячей водой, он раздумывал, не взять ли ему освобождение
по болезни. Ему почему-то стало стыдно. Наконец он решился на компромисс.
Подойдя к палатке Уилсона, он сказал:
- Послушай, я хочу получить освобождение по болезни. Пошли вместе?
- Не знаю. Я еще не слышал, чтобы какой-нибудь доктор хорошо отнесся к
нам.
- Но ты ведь, кажется, болен.
- Да, болен. У меня внутри все дерет. Я не могу даже малую нужду
справить без жгучей боли.
- Тебе нужно сделать пересадку железы от обезьяны, Уилсон хихикнул.
- Да, со мной что-то неладно.
- Какого же черта ты тогда ломаешься! Пошли, - предложил Ред.
- Послушай, раз они ничего не находят, значит, у меня ничего нет. Эти
сволочи знают только уколы да аспирин. Кроме того, мне не хотелось бы
увиливать от работы на дороге. Может, я и неважный человек, но никто не
скажет, что я не выполняю своей доли работы.
Ред закурил и, закрыв глаза, с трудом подавил гримасу, вызванную
приступом боли в спине. Когда приступ прошел, он тихо сказал:
- Пошли. Мы заслужили денек отдыха.
Уилсон тяжело вздохнул.
- Ладно. Хотя все-таки неловко.
Доложив ротному писарю, они отправились через весь бивак к палатке, в
которой находился полковой пункт медицинской помощи.
У палатки они увидели солдат, ожидавших осмотра. В глубине палатки
стояли две койки. На них сидело с полдюжины солдат, они смазывали потертые
ноги какой-то мазью. Санитар осматривал пришедших.
- В этой очереди придется долго ждать, - посетовал Уилсон.
- Везде очереди, - ответил Ред. - Везде жди. Знаешь, из-за этих
очередей ничего не хочется делать.
Пока двигалась очередь, они лениво болтали. Когда Ред подошел к
санитару, он на какой-то момент потерял дар речи. Он вспомнил стариков
переселенцев, их ноги, искалеченные ревматизмом, артритом и сифилисом. Их
взоры казались опустошенными, они всегда были пьяны. Однажды они окружили
его и просили пилюли.
Теперь роли переменились. Несколько секунд Ред не мог произнести ни
слова. Санитар равнодушно глядел на него.
- У меня болит спина, - наконец, сгорая от стыда, произнес Ред.
- Ладно, снимай рубашку. Я ничего не вижу сквозь нее, - резко сказал
медик.
Эти слова как бы пробудили Реда.
- Если я ее и сниму, то ты все равно ничего не увидишь, - резко заявил
Ред. - У меня почки болят.
Медик тяжело вздохнул:
- Чего вы, ребята, только не выдумаете. Иди туда, к врачу.
Ред увидел очередь покороче и, ничего не ответив медику, встал в нее.
Его охватила злость. "Хорошо, что мне не придется иметь дело с этим
дураком", - подумал он.
Вскоре к Реду присоединился и Уилсон.
- Они ничего не знают. Только гоняют от одного к другому, - сказал
Уилсон.
Очередь Реда почти подошла, когда в палатке появился офицер и
поздоровался с врачом.
- Иди сюда, - сказал врач офицеру, и они стали беседовать, а Ред
внимательно слушал.
- У меня, кажется, простуда, - сказал офицер. - Здесь чертовский
климат. Дай мне чего нибудь, но только не этого проклятого аспирина.
Врач засмеялся:
- У меня есть кое-что для тебя, Эд. Мы получили немного этого снадобья
с последней партией грузов. На всех не хватит, по для тебя - вот.
Ред повернулся к Уилсону и выпалил:
- Если бы мы обратились с простудой, то получили бы наверняка
слабительного. - Оп сказал это громко, чтобы офицеры слышали, и врач холодно
взглянул на него. Ред выдержал этот взгляд.
Офицер ушел, и врач обратился к Реду:
- Что с тобой?
- Нефрит.
- Разреши мне самому установить диагноз.
- Я знаю, что со мной, - ответил Ред. - Мне сказал доктор еще в Штатах.
- Все вы знаете, чем больны. - Врач попросил Реда рассказать о
симптомах болезни и слушал очень невнимательно. - Итак, у тебя нефрит. Что
же я, по-твоему, должен делать?
- Я не знаю, вам видней.
Врач бросил взгляд на опорный стержень палатки. Его лицо выражало
презрение.
- Ты, конечно, не возражал бы отправиться в госпиталь?
- Я пришел к вам, чтобы вы оказали мне помощь. - Слова врача привели
Реда в замешательство. "Ведь я действительно пришел за этим", - подумал он.
- Мы сегодня получили из госпиталя указание выявлять симулянтов. Как я
могу быть уверен в том, что ты не притворяешься?
- Проверьте. У вас же есть возможность сделать какие-то анализы.
- Была бы, если бы не война. - Врач достал коробочку с таблетками и
протянул ее Реду. - Принимай вот это и больше пей воды, а если
притворяешься, тогда выброси.
Ред побледнел.
- Следующий! - крикнул врач.
Ред повернулся и вышел из палатки. "Это последний раз, когда я
обращаюсь к чертовым медикам". Он дрожал от злости. "Если притворяешься..."
Он вспомнил, где ему приходилось ночевать, - на скамейке в парке, в холодных
вестибюлях зимой. "Дьявольское отродье эти врачи".
Ред вспомнил случай, когда солдат в Штатах умер потому, что не был
вовремя госпитализирован. В течение трех дней он с повышенной температурой
участвовал в занятиях по боевой подготовке, поскольку в гарнизоне
действовало правило, что солдат имел право на госпитализацию только тогда,
когда у него температура поднималась выше тридцати девяти градусов. Солдат
умер через несколько часов после того, как на четвертый день болезни его
отправили в госпиталь. У него было крупозное воспаление легких.
"Они не зря так себя ведут, - думал Ред. - Они добиваются того, что ты
ненавидишь их и раньше сложишь голову, чем обратишься к ним. Вот так они и
держат нас в строю. Конечно, случается, что солдат умирает, но разве для
армии один человек что-нибудь значит?
Эти прохвосты имеют приказ свыше обращаться с нами, как со скотом. -
Ред ощутил горькое удовольствие от того, что понял суть дела. - Можно
подумать, что мы вовсе не люди".
Мгновение спустя он понял, что его злоба объясняется также и страхом.
"Пять лет назад я послал бы этого врача подальше. Взяточничество существует
издавна, а в армии оно развилось еще шире.
Человека заставляют есть дерьмо даже тогда, когда он помалкивает.
Не протянешь и месяца, если станешь делать все, что хочется, - подумал
Ред. - Но ведь нельзя же давать помыкать собой. Как найти выход из этого
положения?"
Из раздумья его вывел неожиданно раздавшийся голос Уилсона:
- Пошли, Ред.
- Ага...
Они пошли.
Уилсон молчал и хмурил широкий лоб.
- Ред, я думаю, зря мы все это затеяли.
- Да.
- Мне нужна операция.
- Ты ложишься в госпиталь?
- Нет, - отрицательно покачав головой, ответил Уилсон. - Врач сказал,
что можно подождать, пока не захватим остров. Срочности нет.
- - А что у тебя?
- А черт его знает, - ответил Уилсон. - Этот тип сказал, что у меня
внутри все прогнило. Какой-то непорядок с этим делом. - Уилсон присвистнул и
добавил: - Мой старик умер от операции, и я не хочу оперироваться.
- Видно, не так плохи твои дела, - сказал Ред. - Иначе тебя сейчас же
положили бы на операцию.
- Ничего не могу понять, Ред. Знаешь, у меня была гоноррея пять раз, и
каждый раз я сам ее вылечивал. Мой дружои рассказал мне об этой штуке, ее,
кажется, называют пирдон или придион, чтото в этом роде. Я попробовал, и
лекарство здорово мне помогло, а этот врач говорит, что не помогло.
- Он ничего не понимает.
- Конечно он сволочь, но дело-то в том, Ред, что у меня все внутри
горит. Я не могу без боли даже помочиться, спина болит, а иногда даже спазмы
бывают. - Уилсон в отчаянии щелкнул пальцами. - Странные вещи творятся, Ред.
Ты имеешь дело с бабой, тебе становится приятно и тепло, ты млеешь от
удовольствия, а потом все кончается полным развалом внутри. Я не могу понять
этого, мне кажется, человек устроен неверно. Я болен почему-нибудь еще. Не
может же любовь причинять человеку вред.
- Может, - ответил Ред.
- Да, запутано все здесь до невозможности - вот все, что я могу
сказать. Просто невероятно, чтобы такая хорошая вещь кончалась так плохо. -
Уилсон тяжело вздохнул. - Все в этом деле перепуталось к черту.
Они пошли назад к своим палаткам.

МАШИНА ВРЕМЕНИ

ВУДРО УИЛСОН

Непобедимый

Ему было около тридцати лет - высокий ростом, с пышной шевелюрой
золотисто-каштановых волос и крупными, резко обозначенными чертами на
пышущем здоровьем розовощеком лице. Он носил не подходившие всему его облику
очки в круглой серебряной оправе, которые придавали ему вид ученого или по
крайней мере методиста.
"Эту я не сравню ни с одной бабой. И никогда не забуду", - сказал он и
провел тыльной стороной руки по своему высокому лбу, отбрасывая назад
свисавшую на него шевелюру.
В вашем сознании прочно засели такие стереотипные явления, как
медленный упадок, смерть и болезнь, скука и насилие. Главная улица
воспринимала кричащее безвкусное просперити не сразу, с каким-то нежеланием.
На улице жарко, она запружена людьми, магазины маленькие и грязные. Мимо
проходят ленивые и возбужденные девушки на тонких ногах, с накрашенными
лицами. Они глазеют на кинотеатры с яркими афишами, ковыряют прыщи на
подбородке, искоса поглядывают на всех своими бесстыжими бесцветными
глазами. Яркое солнце освещает грязный асфальт и валяющиеся под ногами
скомканные, пропитанные пылью газеты.
В сотне ярдов от главной улицы - переулки. Они утопают в зелени,
изумительно красивы, над головами прохожих сплетаются густо покрытые
листьями ветви деревьев. Дома старые и приятные на вид. Вы пересекаете мост
и смотрите на вьющийся узкой лентой ручей, грациозно обтекающий несколько
отшлифованных камней; кругом краски цветущей растительности, шелест слегка
колыхаемой майским бризом листвы. Немного дальше, как водится, особняк,
небольшой, полуразрушенный, со сломанными ставнями окон, облезлыми колоннами
и унылыми стенами, потемневшими, как зуб, в котором убит нерв. Особняк
портит приятный вид улиц, придает им мрачный, мертвящий колорит.
Газон в центре городской площади пустынен. На пьедестале стоит памятник
генералу Джексону, он глубокомысленно рассматривает лежащие у ног кучки ядер
и старинную пушку без казенной части.
За памятником вдоль песчаных дорог, ведущих к фермам, тянется
негритянский квартал.
Там, в черном гетто, покосившись, как на ходулях, лачуги и
двухкомнатные хибарки. Деревянная обшивка высохла, осыпается и мертва, по
ней снуют крысы и тараканы. Шара губит все.
На окраине, почти за городом, в таких же хибарах живут белые - бедняки,
лелея надежду перебраться в другую часть города, где в маленьких коттеджах
живут продавцы обувных магазинов, банковские служащие и
высококвалифицированные рабочие. Там прямые улицы, деревья еще не очень
выросли, чюбы закрывать небо.
Все это омывается майским бризом, слишком легким, чтобы ослабить духоту
поздней весны.
Некоторые, кроме жары, ничего не чувствуют. Вудро Уилсон, которому
скоро исполнится шестнадцать, вытянулся на бревне, лежащем у песчаной
дороги, и дремлет. Ему жарко, по телу проходит приятная истома. "Через пару
часов я увижусь с Сэлли Энн. Скорее бы этот вечер кончался. Человек может
растаять на солнце".
Он тяжело вздыхает и лениво передвигает ноги.
"Папаша, наверное, отсыпается".
Позади Уилсона на покосившемся крыльце на расшатанной пыльной кушетке
спит отец. На груди сморщенная, влажная от пота майка.
"Никто так не может пить, как папаша. - Уилсон хихикает себе под нос. -
Я, наверное, смогу через годик или два. Черт побери, ничего не хочется
делать, только бы лежать на солнце".
Вот двое негритянских мальчишек ведут мула за поводок. Уилсон встает.
- Эй вы, черномазые, как зовут мула?
Ребята боязливо поднимают взгляд на Уилсона. Один из них, растирая
ногой дорожную пыль, бормочет:
- Жозефина. - Ха-ха!..
"Хорошо, что мне сегодня не нужно работать, - думает он и зевает. -
Надеюсь, Сэлли Энн не узнает, что мне нет девятнадцати.
Так или иначе, я ей нравлюсь, а она неплохая девчонка".
Мимо проходит негритянка лет восемнадцати. Босыми ногами она поднимает
небольшие клубы пыли перед собой. Бюстгальтера под кофточкой у нее нет, и
свободно свисающие груди кажутся мягкими и полными. У нее круглое
чувственное лицо. Уилсон пристально смотрит на нее и снова меняет положение
ног. Крепкие ягодицы девушки медленно раскачиваются; он долго с
удовольствием смотрит ей вслед.
Он вздыхает и снова зевает. Солнце приятно греет тело. "Все-таки не так
уж много надо человеку для счастья".
Уилсон закрывает глаза. "А хороших и приятных для человека вещей на
свете чертовски много".
В мастерской по ремонту велосипедов темно. На верстаках жирные масляные
пятна. Он поворачивает велосипед и осматривает ручной тормоз. До сих пор ему
приходилось иметь дело только с ножными тормозами, и сейчас он в смятении.
"Придется, видно, спросить у Уайли, как исправить эту штуку". Он
поворачивается к хозяину и вдруг останавливается. "Можно и самому
попытаться", - решает он.
Прищурившись, он осматривает тормоз, пробует натяжение всех деталей,
прижимает металлическую подушечку к ободу колеса.
После осмотра Уилсон обнаруживает, что болт, крепящий гибкий тросик,
ослаб, и затягивает его. Тормоз теперь действует.
"Умный человек изобрел эту штуку", - размышляет Уилсон.
Он хотел было отставить велосипед в сторону, но решил разобрать его. "Я
изучу каждый винтик в этом тормозе".
Час спустя, разобрав и снова собрав велосипед, Уплсон счастливо
улыбается. "Ничего хитрого в нем нет". Он ощущает глубокое удовлетворение,
мысленно представляя себе каждый тросик, гайку и болт ручного тормоза.
"Все это простая механика, нужно только понять, как все устроено и
действует". Довольный собой, Уилсон посвистывает.
"Могу ручаться, что через пару лет не найдется такой вещи, которую я не
смог бы отремонтировать".
Но два года спустя он уже работает в отеле. Во время кризиса мастерскую
по ремонту велосипедов закрывают. Единственная работа, которую он смог
найти, - посыльным в отеле, в котором всего пятьдесят номеров. Расположен
отель в конце главной улицы города.
Работает он за чаевые. У него водится немного денег, на женщин и на
выпивку хватает. Во время ночных дежурств он редко обходится без подружки.
У одного из его друзей есть старый форд, и по уикэндам, если он
свободен от работы, они катят куда-нибудь по песчаным дорогам.
С собой у них всегда галлоновый бидон, слегка постукивающий о резиновые
коврики около коробки переключения скоростей.
Иногда они берут с собой девушек и в воскресенье часто просыпаются в
незнакомой обстановке не в состоянии вспомнить, что произошло накануне.
Однажды в воскресенье он просыпается женатым человеком. (Повернувшись в
постели, он касается лежащей рядом с ним женщины).
- Эй, проснись. - Он старается вспомнить ее имя.
- Доброе утро, Вудро. - У нее крупное волевое лицо. Она лениво зевает,
поворачивается к нему. - Доброе утро, муженек.
Муженек? Он трясет головой и медленно восстанавливает в памяти события
минувшего вечера. "Уверены ли вы оба, что хотите вступить в брак?" -
вспоминает он вопрос мирового судьи и смеется.
"Черт побери". Он изо всех сил старается вспомнить, где он встретил
свою теперешнюю жену.
- А где старина Слим?
- Он с Кларой в соседней комнате.
- Слим тоже женился? Правильно, правильно... он тоже.
Уилсон снова смеется. Он начинает вспоминать все, что было минувшей
ночью, ласкает жену, ему жарко...
- О, ты женщина что надо...
- Да и ты неплох, - отвечает она в тон ему.
- Ага...
На какой-то момент он задумывается. "Должен же я когда-нибудь жениться.
Я смогу отделиться от отца и поселиться в том доме на Толливер-стрит,
устроиться там". Он снова смотрит на нее, критически оценивая ее нагое тело.
"Я знал, что делаю, несмотря на то, что изрядно выпил". Он усмехается.
"Женат, а?"
- Ну, давай поцелуемся, дорогая.
День спустя после рождения своего первого ребенка он разговаривает с
женой в больнице.
- Алиса, милая, дай мне сколько-нибудь денег.
- Зачем, Вудро? Ты же знаешь - я приберегала деньги. Получится так же,
как и прошлый раз. Вудро, нам нужны эти деньги, у нас ребенок, надо
заплатить за больницу.
Он согласно кивает.
- Алиса, мужчина иногда хочет выпить, я работаю в гараже как черт, мне
надо немного отдохнуть и развлечься... Я говорю с тобой откровенно.
Она подозрительно смотрит на него.
- Ты не станешь тратить денег на женщин?
- Надоело мне это до чертиков, Алиса. Если ты не веришь своему мужу,
это очень плохо. Мне обидно слышать от тебя такие слова.
Она подписывает чек на десять долларов, тщательно выводя свою фамилию.
Он знает, что она гордится чековой книжкой.
- У тебя очень красивый почерк, - замечает он.
- Придешь завтра утром, милый?
- Конечно.
Получив деньги по чеку, Уилсон заходит выпить.
- Женщина - это самая проклятая тварь, созданная богом, - заявляет он.
- Когда женишься, жена как будто человек, но проходит время, и она
становится совсем другой. Ты женишься на невинной девушке, прямо-таки
вишенке, а она оказывается проституткой.
Ты женишься на проститутке, а оказывается, она прекрасно готовит, шьет
и никому другому, кроме тебя, никогда ничего не позволяет.
А в конце концов она и тебе-то даже отказывает. (Смех.) Теперь я на
пару дней свободный человек.
Он бредет по дороге. Садится в попутную автомашину, и она мчит его по
поросшему кустарником полю. Выйдя из машины, он взваливает галлон с
кукурузной водкой на плечо и шагает по тропинке, извивающейся между чахлыми
сосенками. Он останавливается у деревенской хижины и, толкнув дверь ногой,
открывает ее.
- Клара, милая.
- Вудро? Ты?
- Решил повидать тебя. Старина Слим не должен был уезжать на неделю,
даже на работу.
- А я думала, он твой друг.
- Конечно, но его жена - еще больший друг. (Они смеются).
Иди сюда, милая. Давай выпьем.
Он быстро снимает рубашку и усаживает Клару к себе на колени.
В хижине очень жарко. Тяжело дыша, Уилсон прижимает женщину к себе.
- Не пей слишком много, Вудро. Ты от этого слабеешь.
- Ни от чего я не слабею.
Он прикладывает кувшин с водкой ко рту; струйка жидкости течет на
покрытую золотистыми волосами грудь.
- Вудро, ты бессовестный. Это подло обманывать жену и тратить все
деньги, пока она в больнице после родов. - Алиса всхлипывает.
- Я не буду тебе возражать, Алиса, но давай прекратим этот разговор. В
общем-то я неплохой муж, и у тебя нет оснований так со мной разговаривать.
Мне хотелось немного повеселиться, и я повеселился. Лучше прекрати свою
пилежку.
- Вудро, ведь я хорошая жена. С тех пор как мы поженились, я была верпа
тебе, как только может быть верна женщина. А теперь у тебя есть ребенок, и
ты должен утихомириться. Ты думаешь, мне легко было, когда я узнала, что ты
написал еще один чек от моего имени и истратил все наши деньги?
- Мне казалось, что ты будешь рада, если я хорошо проведу время. Все вы
женщины одинаковые, вам нужно только, чтобы муж оставался все время рядом.
- Ты ведь заразился от этой стервы.
- Прекрати пнлежку. Я достал пиридина, или как он там называется, и
теперь все проходит. Я уже не раз вылечивался таким способом.
- От этого можно умереть.
- Не болтай ерунды. - Его охватывает страх, но он быстро подавляет это
чувство. - Болеет только тот, кто забился в угол и торчит там. А тот, кто
получает удовольствие, тот не болеет. - Он тяжело вздыхает и гладит ее по
руке. - А теперь, милая, довольно ругаться. Ты знаешь, что я люблю тебя и
могу быть иногда чертовски мил с тобой.
Он снова тяжело вздыхает. "Если бы человек мог делать то, что ему
хочется, никогда не было бы никаких скандалов. А так я должен врать,
изворачиваться. Должен идти пятьдесят шагов на юг, хотя мне хочется пройти
десять на север".
Уилсон идет по главной улице со своей старшей дочерью, которой уже
шесть лет.
- Куда ты смотришь, Мэй?
- Никуда, папочка.
- Ну ладно, дорогая.
Он видит, как девочка жадно смотрит на куклу в витрине магазина. У
ножек куклы бирка с ценой: 4 доллара 59 центов.
- В чем дело? Ты хочешь эту куклу?
- Да, папочка.
Это его любимая дочь. Уилсоп тяжело вздыхает.
- Ты, дочурка, разоришь своего папу. - Уилсон шарит в кармане и
вытаскивает пятидолларовый банкнот. На эти деньги ему предстоит жить до
конца недели, а еще только среда.
- Ладно, пойдем купим, дочка.
- А мама будет тебя ругать за то, что ты купишь мне эту куклу?
- Нет, доченька, папа сумеет все уладить с мамой.
Он смеется про себя. "Какая все-таки умница эта малышка".
Он ласково похлопывает девочку по крошечной попке. "Какой-нибудь парень
будет счастлив обнять ее в недалеком будущем".
- Пошли, Мэй.
По пути домой он размышляет о ссоре, которую устроит Алиса из-за куклы.
"А, черт с ней. Если она начнет ругаться, покажу ей кулак - сразу
успокоится. Женщину нужно припугнуть, ничего другого она не понимает".
- Пойдем, пойдем, Мэй.
Проходя по улице, он окликает друзей, кивает им. Девочка отстает, и он
берет ее на руки.
- Держи куклу, а я буду держать тебя. Так мы и пойдем.
"Человек должен ко всему относиться спокойно, и тогда ему будет всегда
хорошо".
Остальную часть пути Уилсон проходит в отличном расположении духа.
Когда Алиса начинает ругаться по поводу куклы, он грозит ей кулаком и
наливает себе рюмку виски.

13

В течение недели, прошедшей после перевода Хирна в отделение Даллесона,
Каммингс развил бурную деятельность. Решительное наступление на линию
Тойяку, которое откладывалось целый месяц, стало практически необходимым.
Характер сообщений, получаемых из штаба корпуса и штаба армии, не допускал
никаких промедлений. У Каммингса были источники информации и в более высоких
инстанциях. Он знал, что должен добиться какого-то успеха в ближайшую неделю
или две. Его штаб в мельчайших деталях разработал план наступления, которое
предполагалось начать через три дня.
Однако Каммингсу план не нравился. Он мог собрать довольно значительные
силы, несколько тысяч человек. Однако предстоял фронтальный удар, и не было
уверенности, что это наступление будет успешнее, чем предыдущее, которое
закончилось неудачей. Люди начнут наступать, но при первом же серьезном
противодействии остановятся, и ничто не сможет заставить их продвигаться
вперед.
В течение нескольких недель Каммингс обдумывал другой план, успех
которого зависел от возможности получить поддержку с моря, а такая
возможность всегда была сомнительной. Он попытался осторожно узнать, получит
ли поддержку флота, но ввиду противоречивых ответов на этот вопрос не принял
никакого решения. Этот второй план Каммингс оставил про запас до того
момента, когда возникла бы необходимость и возможность предпринять что-либо
реальное и эффективное. Но именно этот план весьма интересовал его, и на
совещании офицеров своего штаба он решил разработать еще несколько
вариантов, которые предусматривали бы поддержку с моря.
План был прост, но эффективен. Концом правого фланга линия Тойяку
упиралась в побережье в одной-двух милях от того места, где полуостров
соединялся с островом. В шести милях отсюда береговая черта образовывала
небольшой залив Ботой. Новая идея генерала состояла в том, чтобы высадить
около тысячи людей на побережье залива с задачей продвигаться по диагонали и
овладеть центральным участком линии Тойяку с тыла. Одновременно Каммингс
намечал нанести фронтальный удар, конечно несколько меньшими силами, с
задачей соединиться с войсками десанта. Успех десанта зависел целиком от
успеха высадки.
Но именно эта часть плана и вызывала сомнения. В распоряжении генерала
имелось достаточно десантных судов, которые выделялись ему для доставки
предметов снабжения с транспортов, прибывших к острову, и на них можно было
в случае необходимости перебросить десант за один прием. Но залив Ботой
находился почти за пределами дальности огня его артиллерии, а воздушная
разведка показала, что в бункерах и дотах на этом участке побережья
насчитывается пятьдесят, а может быть, сто японских солдат. Артиллерия не
заставила бы их покинуть свои позиции, не смогли бы этого добиться и
пикирующие бомбардировщики. Требовался по крайней мере один, а еще лучше два
эсминца, которые могли бы вести огонь почти в упор с дистанции тысячи ярдов
от берега. Если бы генерал пытался послать туда батальон без поддержки с
моря, то неминуемо произошло бы кровавое и губительное побоище.
А побережье у залива Ботой было единственным местом в полосе пятидесяти
миль побережья, где можно было высадить войска.
За Ботоем густейшие джунгли Анопопея спускались почти к урезу воды, а
на участках, расположенных ближе к позициям, занимаемым войсками Каммингса,
скалистый берег оказался слишком крут для высадки десанта с моря. Выбора не
было. Чтобы овладеть линией Тойяку с тыла, нужна была поддержка флота.
В идее обхода противника с фланга Каммингса привлекал, как он говорил,
"психологический момент". Личный состав десанта, высадившегося в заливе
Ботой, оказался бы в тылу противника и был бы лишен возможности отступать.
Свою безопасность он мог бы обеспечить только продвижением на соединение со
своими войсками.
Десант должен будет наступать. С большим энтузиазмом действовали бы и
войска, которым предстояло нанести фронтальный удар.
Каммингс по опыту знал, что люди идут в бой смелее, если считают, что
их задача в выполнении общего плана легче других. Они обрадуются тому, что
не попали в состав десанта, и, что еще важнее, будут считать, что из-за
действий десанта в тылу сопротивление противника будет слабее и менее
решительно.
После того как план фронтального удара был подготовлен и оставалось
только подождать несколько дней, чтобы осуществить подвоз предметов
снабжения фронту, Каммингс созвал специальное совещание офицеров штаба,
изложил новый план и приказал разработать его в качестве плана развития
успеха и осуществить, как только представится благоприятная возможность.
Одновременно он направил по инстанции заявку на три эсминца, а затем засадил
штаб за работу.
Быстро позавтракав, майор Даллесон возвратился в свою палатку, где
размещалось оперативное отделение штаба, и приступил к разработке плана
высадки десанта в заливе Ботой. Он сел за стол, расстегнул воротник и
медленными размеренными движениями заточил несколько карандашей. Он сидел в
глубоком раздумье, его нижняя губа отвисла. Потом Даллесон взял чистый лист
бумаги и крупными буквами написал вверху: "Операция "Кодэ". Он
удовлетворенно вздохнул, закурил сигару. Некоторое время он размышлял над
незнакомым ему словом "кодэ". "Наверно, это значит, "код", - проворчал он
себе под нос, но сразу забыл об этом. Постепенно, с трудом он заставил себя
сосредоточиться на предстоящей работе.
Человеку с большим воображением эта задача пришлась бы не по душе,
поскольку требовалось только составить длинные списки людей и материальной
части, разработать график. Эта работа требовала такого же терпения, как
составление кроссворда. Однако Даллесон с охотой выполнял именно первую
часть порученного ему дела, поскольку знал, что справится с этой частью
запросто, а ведь существовали и другие виды работы, в отношении которых у
него не было такой уверенности. Эту работу можно было выполнить, следуя
положениям того или иного устава, и Даллесон испытывал от нее такое же
удовлетворение, какое испытывает человек, не имеющий музыкального слуха,
когда узнает ту или иную мелодию.
Даллесон начал с расчета требуемого количества грузовых автомобилей для
переброски войск десанта от занимаемых позиций к побережью. Поскольку
фронтальная атака к тому времени уже начнется, решить, какие войска
использовать для десантирования в настоящий момент, не представлялось
возможным.
Все будет зависеть от обстановки, но обязательно придется использовать
один из четырех находящихся на острове пехотных батальонов. Поэтому Даллесон
составил четыре различных варианта, выделив для каждого из них
соответствующее количество грузовых автомобилей. Конечно, автомашины будут
нужны и для обеспечения боевых действий подразделений, наносящих фронтальный
удар, и вопрос о выделении этих машин мог бы решить начальник отделения
тыла. Даллесон поднял голову и нахмурился, уставившись на писарей и
офицеров, находившихся в его палатке.
- Эй, Хирн! - крикнул он.
- Слушаю.
- Отнесите вот это Хобарту, и пусть он решит, где нам взять автомашины.
Хирн согласно кивнул, взял протянутый ему Даллесоном листок и,
насвистывая, вышел из палатки. Даллесон бросил ему вслед
вопросительно-враждебный взгляд. Хирн слегка раздражал его.
Он не мог выразить своего чувства, но ему было как-то неловко с Хирном,
он чувствовал себя не очень уверенно. Ему всегда казалось, что Хирн смеется
над ним, хотя никаких конкретных причин для этого Даллесон не видел. Он был
немного озадачен решением генерала о переводе Хирна, но это его не касалось.
Он поручил Хирну руководить работой картографов и почти совсем забыл о нем.
Хирн довольно хорошо справлялся со своими обязанностями и вел себя
тихо. В палатке все время находилось более десяти человек, и Даллесон не
обращал внимания на Хирна, по крайней мере в первое время. Позднее Даллесону
показалось, что Хирн принес с собой новые настроения. Стали раздаваться
сетования по поводу скучных и ничего не значащих дел, а однажды Даллесон
даже слышал, как Хирн сказал: "Конечно, старик всегда сам укладывает своих
подчиненных в постель. У него нет детей, и собаки не признают его.
Что же ему еще остается?" Раздался взрыв смеха, который сейчас же стих,
как только все поняли, что Даллесон слышал сказанное Хирном. С тех пор
Даллесона не покидала мысль о том, что Хирн имел в виду его.
Даллесон потер лоб и снова повернулся к столу. Он начал разрабатывать
график погрузки и выгрузки войск десанта. Работая, он с удовольствием
пожевывал сигару и время от времени совал свой большой палец в рот, чтобы
снять застрявший в зубах табак. По привычке он иногда поднимал голову и
оглядывался, проверяя, на месте ли карты и работают ли подчиненные. Если
звонил телефон, он не двигался, ожидая, пока к аппарату подойдет кто-нибудь
другой. Если долго никто не подходил, он недовольно покачивал головой. Стол
Даллесона стоял наискосок в углу палатки, и ему хорошо было видно всю
территорию бивака. Легкий ветерок колыхал затоптанную траву под ногами,
овевая прохладой его покрытое красными пятнами лицо.
Майор вырос в бедной многодетной семье и считал себя счастливым, потому
что сумел окончить среднюю школу. До поступления на службу в армию в 1933
году он испытал горечь несбывшихся надежд и настоящего невезения. Его
усидчивость и преданность делу оставались почти незамеченными, потому что в
молодости он был слишком стеснительным. Но в армии он стал отличным
солдатом.
К тому времени, когда Даллесон получил сержантские нашивки, он довел до
совершенства все порученные ему дела и стал быстро расти в звании. Однако,
если бы не началась война, Даллесон, видимо, так и остался бы старшим
сержантом до увольнения.
Приток призывников помог ему стать офицером, и он быстро прошел путь от
младшего лейтенанта до капитана. Он умело командовал ротой на учениях,
добился высокой дисциплины и хорошо показал себя на инспекторской поверке:
рота маршировала отлично.
К тому же многие говорили, что солдаты его роты гордятся своим
подразделением. Даллесон постоянно твердил об этом, и его речи перед строем
служили поводом для насмешек. "Вы, черт возьми, лучшие солдаты лучшей роты
лучшего батальона в лучшем полку..."
и так далее. Несмотря на насмешки, солдаты отдавали должное командиру:
он всегда умел использовать избитые фразы. Естественно, его произвели в
майоры.
Но когда Даллесон стал майором, начались его беды. Обнаружилось, что
ему редко приходится вступать в прямой контакт с рядовыми, что он общается
исключительно с офицерами, и это как-то выбило его из колеи. В офицерской
среде он чувствовал себя неловко.
Даже будучи капитаном, Даллесон считал себя на три четверти рядовым и
сожалел о тех днях, когда его простота приносила ему уважение солдат. Когда
он стал майором, ему пришлось следить за своими манерами, и он никогда не
был по-настоящему уверен в себе и своих решениях. Наконец он почувствовал -
втайне, не признаваясь себе в этом, - что непригоден для порученной ему
работы.
Высокие звания тех, с кем он работал, а иногда и обязанности по службе
оказывали на него какое-то гнетущее действие.
Тот факт, что он являлся начальником оперативного отделения штаба,
только усиливал его чувство неловкости. Начальник оперативного отделения
штаба дивизии ведает оперативными вопросами и вопросами боевой подготовки.
Чтобы успешно справляться с этими обязанностями, нужны ум, аккуратность,
быстрота и большая трудоспособность. В другой дивизии Даллесон, видимо, не
удержался бы на таком посту, но генерал Каммингс проявлял больше интереса к
операциям, чем обычно это делают командиры дивизий. Было немного таких
планов и операций, автором которых не являлся бы сам генерал и которыми он
не руководил бы лично. При таком положении дел, когда майор оставался в тени
замыслов генерала, не требовалось тех качеств, которыми надлежало обладать
начальнику оперативного отделения штаба дивизии. И майор удерживался на
своей должности. Перед ним был пример предшественника - полковника, который
полностью соответствовал должности, но был смещен как раз потому, что начал
брать на себя функции, которые генерал предпочитал сохранить за собой.
Майор продолжал работать или, вернее, с трудом выполнял свои
обязанности, ибо отсутствие способностей заменяла его усидчивость.
Со временем Даллесон овладел механикой планирования в армии,
отчетностью, которую должен был готовить, но по-прежнему чувствовал себя
неуверенно. Он испытывал страх из-за медлительности своего мышления, из-за
того, что на принятие решения ему требовалось много времени, особенно когда
он не видел перед собой руководящего документа, а времени было в обрез.
Ночи, подобные той, которую он провел с генералом, когда японцы наступали,
мучили его при каждом воспоминании о них. Он знал, что не сможет так легко и
быстро построить боевые порядки войск, как это сделал генерал, пользуясь
полевым телефоном, и все время думал, как бы он вышел из положения, если бы
генерал поручил эту задачу ему. Он всегда боялся, что окажется в ситуации,
которая потребует от него значительно большего, чем то, на что он способен.
Он предпочел бы любую работу, только бы не быть начальником оперативного
отделения штаба дивизии.
И все же майор никогда не просил о назначении на другую должность. Одна
мысль об этом вызывала у него страх. Он всегда был глубоко предан своему
командиру, если считал его хорошим офицером, а никто не производил на него
лучшего впечатления, чем генерал Каммингс. Для майора Даллесона казалось
немыслимым уйти от генерала, если только не прикажут. Если бы японцы напали
на штаб, он отдал бы жизнь за генерала. Это чувство было единственной
романтической черточкой во всем строе его характера и мировоззрения.
Конечно, майор не был лишен и самолюбия, хотя оно было глубоко скрыто. Майор
имел не больше шансов стать генералом, чем богатый средневековый купец -
королем. Майору хотелось получить звание подполковника и даже полковника до
окончания войны, и должность начальника оперативного отделения штаба дивизии
позволяла на это рассчитывать. Он рассуждал просто: он намерен оставаться в
армии, и если достигнет ранга подполковника, то после войны его, вероятно,
не понизят в звании ниже капитана.
Из всех воинских званий это было ему наиболее по душе, если не считать
звания старшего сержанта. Самолюбие подсказывало ему, что было бы
унизительно снова стать сержантом или рядовым. Так, без особого
удовольствия, он продолжал выполнять свои обязанности начальника
оперативного отделения штаба дивизии.
Закончив составление графиков, он без всякого желания занялся приказом
на марш, согласно которому батальон подлежал переброске с линии фронта к
побережью. Сама по себе это была несложная задача, но, поскольку он не знал,
какой батальон будет использован, то вынужден был подготовить четыре
варианта приказа и выработать порядок перемещения войск, которые должны были
бы занять место перебрасываемого батальона. Эта работа заняла у Даллесона
почти весь день. Хотя он и поручил часть ее Личу и другому своему помощнику,
нужно было их проверить, а майор делал все очень кропотливо и очень
медленно.
Наконец оп закончил это дело и набросал проект приказа на марш
батальона после высадки в заливе Ботой. Никакого прецедента этому не было,
генерал очень схематично изложил план, и оставалось много неясного. По опыту
Даллесон знал, что ему нужно хоть что-нибудь представить генералу, а тот
наверняка все переделает и разработает план движения подразделений во всех
деталях. Даллесон надеялся избежать этого, но знал, что такая вероятность
очень мала. Поэтому, обливаясь потом в жаркой палатке, он наметил путь
движения по одной из главных троп и рассчитал время, которое потребуется для
прохождения каждого отрезка пути. Для него эта работа была новой, и он
несколько раз прерывал ее. Вытирая на лбу пот, он безуспешно пытался не
поддаться охватившему его возбуждению. Монотонный гул голосов в палатке,
шум, создаваемый ходившими от стола к столу людьми, мурлыканье картографов,
занятых работой, - все раздражало его. Пару раз он поднимал голову от стола,
устало посматривал на разговаривающих, а затем, громко крякнув, снова
принимался за работу.
Телефон часто звонил, и Даллесон помимо своей воли стал прислушиваться
к разговорам. Случилось, что к телефону подошел Хирн и начал разговаривать с
каким-то офицером. Даллесон бросил карандаш и крикнул:
- Проклятие! Почему бы вам не заткнуться и не заняться делом!
Эти слова явно были обращены к Хирну, который что-то пробормотал в
трубку и, задумчиво взглянув на Даллесона, положил ее.
- Передали документы Хобарту? - спросил Даллесон Хирна.
- Да.
- А что вы делали после этого?
Хирн улыбнулся и закурил.
- Ничего особенного, майор.
Послышалось приглушенное хихиканье писарей. Даллесон встал, сам
удивляясь внезапно охватившей его злости.
- Прекратите ваши нахальные шутки, Хирн. (Дело принимало худой оборот.
Ведь нельзя делать замечания офицеру в присутствии рядовых.) Идите помогите
Личу.
Несколько секунд Хирн стоял без движения, а затем кивнул, вразвалку
пошел к столу Лича и сел рядом с ним. Даллесон с трудом нашел в себе силы
продолжать работу. За недели, прошедшие с тех нор, как дивизия застряла на
этом рубеже, Даллесон демонстрировал свою озабоченность, загружая
подчиненных работой. Его беспокоило, что подчиненные работают без энтузиазма
и медленно. Чтобы выправить дело, он постоянно заставлял писарей
перепечатывать документы, в которых была хоть одна ошибка или исправление, а
от младших офицеров требовал большей производительности труда. В этом он
видел свой святой долг. Ему казалось, что если он сможет добиться четкой
работы своего отделения, то и вся дивизия последует его примеру.
Раздражение, которое сейчас вызвал у него Хирн, объяснялось отчасти тем,
что, по его мнению, Хирн очень халатно выполнял свои обязанности. А это было
опасно. Одна паршивая овца может все стадо испортить - таков был девиз
Даллесона, и в Хирне он увидел такую угрозу. Впервые он слышал от
подчиненного признание в том, что тот бездельничал. Если это допустить...
Озабоченность не покидала Даллесона до конца дня. Он лишь в общих чертах
подготовил приказ на марш и только за час до ужина отработал план боя
настолько, что его можно было доложить генералу.
Он отправился в палатку Каммингса, вручил ему план и стоял, переминаясь
с ноги на ногу и ожидая замечаний. Каммингс тщательно изучал документы,
время от времени отрывая взгляд от бумаг, чтобы сделать замечание.
- У вас здесь четыре варианта приказа об отводе войск и четыре района
сосредоточения.
- Да, сэр.
- Мне кажется, в этом нет необходимости, майор. Мы выберем один район
сосредоточения за позициями второго батальона, и, какой бы батальон ни был
использован для десанта, он отправится туда. Дистанция марша не превысит
пяти миль, какой бы батальон мы ни выбрали.
- Слушаюсь, сэр. - Даллесон быстро записывал указания генерала в
блокнот.
- Лучше отвести сто восемь, а не сто четыре минуты на переход морем на
десантных катерах.
- Слушаюсь, сэр.
И дальше в том же духе. Каммингс делал замечания, а Даллесоп записывал
их в блокнот. Каммингс наблюдал за ним с некоторым презрением. "У Даллесона
ум - настоящий коммутатор, - подумал он. - Если ваш штепсель подойдет к его
умственной розетке, он сразу даст ответ, в противном случае теряется".
Каммингс тяжело вздохнул и закурил сигарету.
- Мы должны тщательно согласовать этот план в своем штабе.
Передайте Хобарту и Конну, что я жду вас троих у себя рано утром.
- Слушаюсь, сэр! - громко ответил Даллесон.
Генерал почесал верхнюю губу. Собрать офицеров должен был бы Хирн, если
бы он оставался адъютантом (сейчас Каммингс обходился без адъютанта). Он
затянулся сигаретой.
- Между прочим, майор, - спросил Каммингс, - как у вас дела с Хирном? -
Он зевнул, хотя внимание его оставалось настороже.
Теперь, когда Хирн выпал из его поля зрения, генерала одолевали
какие-то сомнения, какие-то неясные порывы, но он подавлял их.
"Какое щекотливое дело могло бы выйти из-за этого Хирна, - подумал
Каммингс. - Обратно Хирну пути нет. Это совершенно ясно".
Даллесон нервно потер лоб.
- С Хирном все в порядке, сэр. Правда, он слишком заносчив, но я выбью
из него эту дурь.
Размышляя о происшедшем, Каммингс был немного разочарован.
Он несколько раз видел Хирна в офицерской столовой; выражение его лица
было таким же непроницаемым, как и всегда. Маловероятно, чтобы Хирн
когда-нибудь показал, о чем он думает, но все же...
Наказание потеряло силу, растворилось в будничных событиях. Генералу
захотелось усилить унижение, которому он подверг Хирна. Воспоминание об их
последней беседе теперь уже не давало ему такого глубокого удовлетворения.
Каким-то чудом он позволил Хирну легко отделаться.
- Я думаю снова перевести его, - спокойно сказал Каммингс. - Как вы на
это смотрите?
Даллесон был смущен. Он ничего не имел против откомандирования Хирна,
предложение генерала вполне устраивало его, но все же казалось ему странным.
Каммингс никогда ничего не рассказывал ему о Хирне, и Даллесон все еще
предполагал, что Хирн - один из любимцев генерала. Он не мог понять, почему
Каммингс советуется сейчас с ним, Даллесоном.
- Мне безразлично, - ответил наконец он.
- Надо действительно над этим подумать. Я сомневаюсь, чтобы из Хирна
получился хороший штабной офицер.
"Если Даллесону Хирн безразличен, нет смысла держать его в отделении",
- подумал Каммингс.
- Он середнячок, - осторожно бросил Даллесон.
- А в строевом подразделении? - спросил, тщательно взвешивая слова,
Каммингс. - У вас есть какие-нибудь соображения по поводу того, куда его
перевести?
Даллесона охватило еще большее смущение. Вообще казалось странным, что
генерал озабочен тем, куда послать лейтенанта.
- Во второй роте четыреста пятьдесят восьмого полка не хватает офицера,
сэр. Донесения о действиях дозоров всегда подписывает сержант. И в шестой
роте не хватает двух офицеров. Нужен офицер и в третьей роте четыреста
пятьдесят девятого полка.
Ни одно из этих предложений Каммипгсу не понравилось.
- А еще?
- Может быть, отправить его в разведывательный взвод штабной роты? Но
там нет особой необходимости в офицере.
- Почему?
- Там взводный сержант - один из лучших в четыреста пятьдесят восьмом
полку, сэр. Я собирался поговорить с вами о нем. Мне кажется, после
завершения операции ему стоит присвоить офицерское звание. Его зовут Крофт.
Он хороший солдат.
Каммингс задумался над тем, что в понятии Даллесона значило "хороший
солдат". "Этот сержант, по-видимому, практически негра мотен, - размышлял
он. - Обладает здравым смыслом, и нервы у него, наверное, совсем
отсутствуют. - Каммингс снова почесал губу. - Если бы Хирн был в
разведывательном взводе, я мог бы присматривать за ним".
- Хорошо, я об этом подумаю. Спешить некуда, - сказал оп Даллесону.
Когда Даллесон ушел, Каммингс плюхнулся в кресло и, сидя неподвижно,
долго размышлял.
"Как же все-таки быть с Хирном?" Желания Каммингса, обусловившие его
приказ поднять окурок, не были удовлетворены, по крайней мере полностью.
Кроме того, перед ним по-прежнему стоял мучительный вопрос о получении
поддержки флота. Настроение Каммингса снова испортилось.
В ту же ночь Хирн в течение нескольких часов дежурил по оперативному
отделению штаба дивизии. Боковые полы палатки были опущены, тамбур затемнен,
углы тщательно закрыты, чтобы не нарушать светомаскировки. Как всегда, в
палатке было довольно душно.
Хирн и дежурный писарь сидели в расстегнутых рубашках и дремали,
стараясь, чтобы яркий свет переносных ламп Колмана не попадал в глаза. По их
лицам струился пот.
Это было удобное время для размышлений, поскольку, за исключением
приема ежечасных донесений по телефону об обстановке на фронте, делать было
нечего. Столы стояли пустые, их окружали закрытые шторами доски для карт.
Обстановка вызывала дремоту и навевала раздумья. Время от времени, как
отдаленный гром, доносились звуки выстрелов - это артиллерия вела
беспокоящий огонь по позициям противника.
Хирн потянулся и взглянул на часы.
- Когда ты сменяешься, Стейси?
- В два, лейтенант.
Хирн должен был дежурить до трех. Он вздохнул, приподнялся, вытянул
руки и снова плюхнулся на стул. На коленях у него лежал журнал, но, быстро
перелистав его, Хирн бросил журнал на стол.
Немного погодя он достал из нагрудного кармана письмо и начал медленно
читать. Это было письмо от товарища по колледжу.
"Здесь, в Вашингтоне, можно встретить людей с самыми различными
убеждениями. Реакционеры напуганы. Как бы им ни хотелось иного, они знают,
что война превратилась в народную. В воздухе пахнет революцией. Это народное
движение, и они прибегают ко всем испытанным средствам подавления, чтобы
помешать ее развитию. После войны начнется охота за ведьмами, но она не
принесет им успеха, естественное стремление людей к свободе нельзя
заглушить. Ты даже не представляешь, как напуганы реакционеры. Это
последний, решающий бой для них".
И дальше в таком же тоне. Хирн кончил читать письмо и пожал плечами.
Бейли всегда был оптимистом, настоящим оптимистом.
"Но все это чепуха. Конечно, после войны будет охота за ведьмами, но не
паническая охота. Как об этом сказал Каммингс? Энертия Америки стала
кинетической, и движения вспять быть не может.
Каммингс ничего не боится. Наоборот, когда слушаешь его, становится
страшно - настолько он спокоен и уверен. Правые готовы к борьбе. На этот раз
они не испытывают никакого страха, не прислушиваются тревожно к неизбежным
шагам истории. На этот раз они - оптимисты, они наступают. Этого Каммингс не
говорил, но именно такая мысль сквозила во всех его доводах. Правые держат в
руках колесо истории и после войны поведут энергичную политическую борьбу.
Один мощный удар, одно крупное наступление - и колесо истории будет в их
руках, останется за ними на этот век, а может быть, и на следующий.
Конечно, это не так просто, как нет вообще ничего простого, по тем не
менее в Америке есть сильные люди, люди, воодушевленные своей идеей и
достаточно деловые, уверенные в реальности своих мечтаний. И исполнители для
этого есть подходящие - например, такие люди, как отец, которые действуют
чисто инстинктивно, не заботясь о том, куда это приведет. Таких сильных
людей найдется в Америке десяток, может быть, два десятка, причем они даже
не будут связаны друг с другом и не все будут руководствоваться одинаковыми
мотивами.
Но дело не в этом. Можно убить этот десяток людей, но на их место
придут другие десять, потом еще десять и так далее. Из глубин и перекрестков
истории встает прообраз человека двадцатого века, человека, способного
играть роль руководителя, способного добиться того, чтобы жизнь в страхе
была... нормальным положением.
Техника обогнала в своем развитии психологию. Большинство людей должно
быть рабами машины, а это ведь не такое дело, на которое они пойдут с
радостью".
Хирн с досадой ударил по письму.
"Человеку нужно уничтожить бога, чтобы достичь его высот, уравняться с
ним, - снова Каммингс, Д может быть,, что и не его слова?" Были моменты,
когда демакрационная линия между их образом мыслей становилась неясна для
Хирна. "Каммингс мог сказать эти слова. Это его главная идея".
Хирн сложил письмо и спрятал его в карман.
"Каков же вывод? Какова его собственная позиция?" Не раз он испытывал
неодолимое желание сделать то, что способен сделать Каммингс. Да, дело,
по-видимому, обстоит именно так. Если отбросить в сторону официальную
мишуру, все путаные и обманчивые взгляды, к которым он привык, то, по
существу, он ничем не отличается от Каммингса. Каммингс был прав. Они
одинаковы, и это обстоятельство сначала породило близость, влечение друг к
другу, а потом ненависть.
Эта ненависть все еще существовала, по крайней мере у Хирна.
Каждый раз, когда он видел Каммингса, он испытывал страх, ненависть и
ту самую душевную боль, которую ощутил в момент, когда ему пришлось
нагнуться, чтобы подобрать окурок. До сих пор он переживал свое тогдашнее
унижение. Он никогда не отдавал себе отчета в своем тщеславии, не думал, что
способен на такую ненависть, если его затронут. Конечно, он никогда никого
не ненавидел так, как Каммингса. Неделя, которую он провел в подчинении
Даллесона в оперативном отделении штаба, была им прожита без напряжения сил.
Он быстро понял, что от него требовалось, автоматически выполнял свои
обязанности, хотя все время находился в состоянии отчаяния. Спустя немного
времени он начал показывать свой характер. Сегодня произошла стычка с
Даллесоном, это неприятный симптом. Если суждено оставаться здесь, то он
просто-напросто израсходует себя в серии мелких пустяковых стычек, которые
могут закончиться только одним - еще большим унижением. Лучше всего уйти
отсюда, перевестись на другую должность, но Каммингс наверняка не
согласится. Гнев, который Хирн старался сдерживать всю неделю, закипел в нем
снова. Пойти бы к Каммингсу и попроситься во взвод на передовую. Но ничего
из этого не выйдет. Каммингс предложит ему все что угодно, но только не это.
Зазвонил телефон, и Хирн поднял трубку.
- Докладывает "Парагон Ред". С ноль тридцати до часу тридцати ничего не
произошло.
- Хорошо.
Хирн положил трубку и посмотрел на записанное в блокноте донесение,
обычное донесение, какие поступали ежечасно из каждого батальона. Во времена
затишья на фронте сюда поступало около пятидесяти таких донесений. Хирн взял
карандаш, чтобы сделать отметку в журнале, но в этот момент в палатку вошел
Даллесоп.
Задремавший было писарь Стейси встал и вытянулся. Видно было, что
Даллесон причесывался на ходу. С лица его еще не сошел румянец после сна. Он
быстро осмотрел все вокруг, глаза его замигали от света лампы.
- Все в порядке? - спросил он.
- Да, - ответил Хирн. Он вдруг понял, что Даллесону не дают спать
заботы о предстоящих боях, и это развеселило его.
- Я слышал телефонный звонок, - сказал Даллесон.
- Это докладывал "Парагон Ред". Ничего не произошло.
- Вы записали донесение в журнал?
- Нет, сэр.
- Так запишите, - сказал Даллесон, зевая.
Хирну редко приходилось записывать донесения в журнал, и, чтобы не
ошибиться в форме записи, он взглянул на предыдущую запись и скопировал ее.
Даллесон подошел к нему и стал изучать записи в журнале.
- Следующий раз записывайте поаккуратнее.
"Будь я проклят, если позволю Даллесону поучать меня, как ребенка", -
подумал Хирн.
- Приложу все свои силы, майор, - произнес он с саркастической
интонацией.
Даллесон провел своим толстым указательным пальцем по записи в журнале.
- За какое время это донесение? - резко спросил он.
- За ноль тридцать - час тридцать.
- Почему же вы тогда так записываете? Черт возьми, ведь вы же записали
донесение за период с двадцати трех тридцати до ноля тридцати. Неужели вы
даже прочитать не можете? Разве вы не знаете, который сейчас час?
Копируя донесение, Хирн повторил и время, относившееся к
предшествующему донесению.
- Простите, - пробормотал Хирн, злясь на себя за допущенную ошибку.
- А что еще вы собираетесь сделать с этим донесением?
- Не знаю. Раньше таких обязанностей я не выполнял.
- Ну тогда слушайте. Я объясню вам, - самодовольно сказал Даллесон. -
Если пошевелите мозгами, то поймете, что это - боевое донесение, и поэтому,
записав его в журнал и сделав пометку на карте, вы должны внести донесение в
картотеку для периодических донесений, которые составляю я. Потом, когда я
это донесение отправлю, а это будет завтра, вы должны собрать все донесения
за минувший день и положить их в историческую картотеку. Поручите писарю
снять копию с донесения и вложите ее в журнал боевых действий. Не так уж
сложно для человека, окончившего колледж, правда, Хирн?
Хирн пожал плечами.
- Но в донесении ничего нет. Зачем же все это? - Хирн улыбнулся,
наслаждаясь возможностью нанести ответный удар. - Это бессмысленно,
по-моему.
Даллесон пришел в ярость. Он бросил сердитый взгляд на Хирна, его
розовые щеки потемнели, губы сжались. Струйка пота пробежала к глазу и
скатилась на щеку.
- Значит, бессмысленно. Для вас это бессмысленно, - повторил Даллесон.
Подобно толкающему ядро спортсмену, который подпрыгивает на одной ноге,
чтобы использовать инерцию своего тела, Даллесон повернулся к Стейси и
сказал: - Для лейтенанта Хирна это бессмысленно. - Стейси неловко переступал
с ноги на ногу, пока Даллесон подыскивал насмешливые слова. - Вот что я
скажу вам, лейтенант, возможно, есть много бессмысленных вещей, возможно,
для меня бессмысленно, что я солдат, возможно, нелепо то, что вы офицер,
очень может быть, все это и бессмысленно, - продолжал Даллесон, повторяя
слова Хирна. - Может быть, мне хотелось быть кем-то иным, а не солдатом,
лейтенант. Может быть... - Даллесон поискал слово позлее, но вдруг, сжав изо
всех сил кулак, крикнул: - Может быть, для меня было бы естественнее быть
поэтом!
По мере того как Даллесон выпаливал эту тираду, Хирн все сильнее и
сильнее бледнел. На какой-то момент он даже потерял дар речи. Он был взбешен
и поражен тем, как реагировал Даллесон на его слова. Хирн проглотил слюну,
схватился за край стола.
- Спокойнее, майор! - произнес он.
- Что?!
В этот момент в палатку вошел Каммингс.
- Я искал вас, майор, и подумал, что вы здесь.
Голос Каммиыгса звучал отчетливо, ясно и совершенно бесстрастно.
Даллесон сделал шаг назад и вытянулся, будто по команде "смирно".
- Слушаю вас, сэр.
А Хирн злился на себя за то, что почувствовал облегчение, когда
разговор с Даллесоном прервался.
Каммингс поглаживал рукой подбородок.
- Я получил сообщение от одного из моих друзей в ставке
главнокомандующего. - Он говорил каким-то бесстрастным тоном, как будто дело
его вовсе не касалось. - Его только что принесли из узла связи.
Объяснение прозвучало неуместно. Странно, что Каммингс повторялся. Хирн
с удивлением смотрел на него. "Генерал расстроен", - понял он. Хирн все еще
стоял вытянувшись, он весь вспотел - настолько неприятно было ему
присутствие генерала, сердце билось учащенно. Ему было трудно находиться
рядом с Каммингсом.
Генерал улыбнулся и закурил сигарету.
- Как дела, Стейси? - спросил он писаря.
- Спасибо, сэр, отлично.
Это было одной из особенностей Каммингса. Он всегда помнил фамилии
рядовых, с которыми ему доводилось говорить хотя бы раз или два.
- Послушайте, майор. - Голос Каммингса все еще оставался бесстрастным.
- Боюсь, что ваша работа над операцией "Кодэ" была напрасной.
- Не дают кораблей, сэр?
- Боюсь, что да. Мой приятель сообщает, что шансов почти никаких. -
Каммингс пожал плечами. - Мы начнем операцию "План жер", как планировалось.
Только с одним исключением. Мне кажет ся, мы должны прежде всего захватить
охранение на участке девя той роты. Подготовьте приказ Тэйлору начать атаку
утром.
- Слушаю, сэр.
- Давайте посмотрим. - Каммингс повернулся к Хирну: - Дайте мне,
пожалуйста, карту, лейтенант.
- Сэр?
- Я сказал: дайте мне карту. - Каммингс снова повернулся к Даллесону.
- Эту?
- А разве есть еще? - резко спросил Каммингс.
Карта была прикреплена к чертежной доске, и сверху на ней лежала
калька. Доска с картой была нетяжелая, но очень большая, и переносить ее
оказалось неудобно. Хирн, неся доску, не видел пола и поэтому ступал
осторожно. Он вдруг сообразил, что незачем было переносить доску с картой.
Каммингс мог бы подойти к ней сам, кроме того, он знал карту наизусть.
- Побыстрее! - рявкнул Каммингс.
В тот момент, когда Хирн приблизился к генералу, черты Каммингса
предстали перед его взором как бы в увеличенном масштабе.
Он отчетливо видел каждую черточку, раскрасневшееся лицо, покрывшееся
потом от жары в палатке, огромные пустые глаза, ничего не выражающие, кроме
презрительного равнодушия.
Каммингс протянул руку.
- Дайте ее мне. Отпустите. - Рука генерала коснулась доски с картой.
Хирн выпустил доску из рук раньше, чем было нужно; возможно, он даже
бросил ее. Во всяком случае, Хирпу хотелось, чтобы генерал уронил доску. Так
и вышло. Доска ударила Каммингса по руке и с треском опрокинулась.
Падая, она стукнула генерала по голени. Карта и калька оторвались. Хирн
уставился на Каммпнгса, испуганный и в то же время обрадованный тем, что
произошло. Он услышал свой голос, холодный и несколько иронический:
- Виноват, сэр.
Боль была острой. Для Каммингса, пытавшегося в тот момент сохранить
осанку, она была невыносимой. К своему ужасу, он почувствовал, как у него
навертываются слезы, и закрыл глаза, отчаянно стараясь удержать их.
- Проклятие! - взорвался он. - Надо быть осторожнее!..
Все трое впервые были свидетелями того, что генерал повысил голос.
Стейси вздрогнул.
Однако крик принес Каммингсу облегчение, и он сумел удержаться от
желания погладить ушибленное место. Боль постепенно утихала. И все же
Каммингс чувствовал, что силы его иссякают.
Приступ диареи вызвал у него судорогу. Чтобы ослабить приступ, он, не
вставая со стула, наклонился вперед.
- Может быть, вы приведете карту в порядок, Хирн?
- Слушаюсь, сэр.
Даллесон и Стейси ползали по полу, собирая куски карты, порвавшейся при
падении доски. Хирн тупо взглянул на Каммингса, а затем нагнулся, чтобы
поднять доску.
- Больно, сэр? - В голосе Хирна явно звучало беспокойство.
- Ничего, не беспокойтесь.
Духота в палатке становилась все сильнее. Каммингс почувствовал
головокружение.
- Когда восстановите карту, займитесь тем маневром, о котором я
говорил, - сказал генерал.
- Слушаюсь, сэр, - ответил Даллесон, не поднимаясь с пола.
Каммингс вышел из палатки. Несколько секунд он стоял, опершись об
угловую стойку. Из-за промокшей одежды ночной воздух казался прохладным.
Генерал оглянулся и, прежде чем шагнуть вперед, осторожно потер ушибленное
место.
Перед тем как выйти из своей палатки, он погасил лампу и теперь,
возвратившись сюда, лежал на койке в темноте, озирая расплывчатые очертания
своего жилья. Его глаза, как у кошки, отражали свет, и человек, вошедший в
палатку, сумел бы увидеть их в темноте раньше, чем увидел что-нибудь другое.
Голень теперь сильно ныла, и желудок слегка побаливал. Удар по ногам упавшей
доски активизировал все неполадки в его организме, которые сдерживались
нервным напряжением последние два месяца. Все тело охватило зудом, как будто
от укусов блох. Непонятно почему Каммингс сильно потел. Такое состояние было
знакомо ему, он называл его "расползанием по швам", оп пережил его в Моутэми
и еще несколько раз в других местах. Он знал, что таков его организм и тут
уж ничего не поделаешь. Час-другой он проводил в мучительных раздумьях, а
затем, выспавшись, на следующее утро чувствовал себя освеженным и полным
сил.
На этот раз он принял успокоительное и меньше чем через час заснул.
Когда он проснулся, было еще темно, но ему больше не хотелось спать, в
голове роились мысли. Нога все еще побаливала. Немного помассировав ее в
темноте, Каммингс зажег лампу, стоявшую у койки, и стал с любопытством
разглядывать ссадину.
"Это произошло не случайно. Хирн уронил доску умышленно.
Во всяком случае, это не обошлось без злонамеренности", - размышлял
Каммингс. Сердце его забилось чаще. Возможно, даже хорошо, что так
случилось. Когда он приказывал Хирну принести доску, у него была какая-то
настороженность, ощущение опасности и какоето предчувствие чего-то. Каммингс
потряс головой. Не стоило копаться в этом. Главное понятно, а остальное
неважно. Хотя он только что проснулся, его голова была удивительно ясной.
Вслед за раздумьями появилось желание действовать.
Он переведет Хирна. Держать его здесь опасно. Будут еще новые
инциденты, новые бунтарские выходки, и, возможно, дело дойдет до трибунала,
а это всегда путаный и неприятный процесс. В том случае с окурком он мог
довести дело до конца, как мог бы сделать это и сейчас, но это было ему
противно. Никто из вышестоящих начальников не отменил бы его решения, но оно
было бы черной меткой.
Хирн должен уйти. Каммингс ощущал смешанное чувство триумфа и
расстройства. Он может перевести его куда угодно, но это еще Не будет
значить, что он справился с этим бунтовщиком. В этом-то и загвоздка.
Каммингс сощурился от света лампы, уменьшил немного ее пламя, а затем
погладил рукой ушибленное место на ноге, с раздражением заметив, что его
движение напоминает жест Хирна.
Куда его отправить? Это не имело особого значения. Разведывательный
взвод, о котором упомянул Даллесон, вполне подходящее место. Тогда Хирн
останется в штабе. Каммингс будет знать все, что с ним происходит. Но этим
можно заняться утром. Когда Даллесоп придет к нему с докладом об охранении
противника на участке девятой роты, надо будет представить дело так, что
идея перевода Хирна принадлежит Даллесону. Так будет лучше, менее заметно.
Каммингс снова лег, заложив руки под голову, и устремил взгляд на
опорный шест палатки. Как бы дразня его, перед взором Каммингса встала карта
Аыопопея, натянутая на брезент, и он недовольно повернулся на койке, вновь
ощутив прилив злости и отчаяния - как в момент, когда он получил сообщение,
что, вероятнее всего, его дивизии не будет оказана поддержка силами флота.
Он слишком полагался на положительное решение и теперь не мог расстаться с
мыслью о высадке десанта в заливе Ботой. Возможно, существовал и другой
вариант решения, даже наверняка существовал, но ему упорно шел на ум маневр,
в котором сочетались фронтальный удар и высадка десанта в тылу противника.
Он подумал о том, стоит ли пытаться осуществить такой маневр без поддержки с
моря. Но он превратился бы в кровопролитное побоище для его людей, которым
пришлось бы снова пользоваться резиновыми надувными лодками.
На успех можно было рассчитывать, только если бы на побережье в заливе
Ботой не находился противник. Если бы ему удалось сначала подавить береговую
оборону частью сил, а затем отправить десант... Возможно, небольшой отряд
мог бы ночью захватить плацдарм на берегу, а утром высадился бы десант. Но
это было рискованно. Вторжение ночью... Его войска не имели опыта таких
действий.
Создать ударную группу для захвата участка побережья, которая заменила
бы силы флота в операции? Но как осуществить этот замысел? Невозможно
посылать с такой задачей роту через линию фронта, для этого потребовалось бы
прорвать позиции противника.
Возможно, удалось бы высадить десант в двадцати милях за позициями
японцев и поставить перед ним задачу наступать вдоль побережья. Но джунгли
были слишком густыми. Десанту пришлось бы в некоторых местах удаляться от
берега, а за Ботоем вдоль побережья тянулся непроходимый лес. Если бы он
мог...
Идея, сначала неясная, теперь стала оформляться и овладела им
полностью. Он встал с койки и босиком прошел по деревянному полу к столу,
чтобы взглянуть на лежавшие там аэрофотоснимки. Сумеет ли рота справиться с
такой задачей?
Вполне возможно. Он мог бы отправить роту на десантных катерах в обход
острова, приказать ей высадиться на неисследованном южном берегу, который
был отделен от войск генерала Тойяку горным хребтом Ватамаи. Рота могла бы
высадиться на противоположном берегу острова, пройти через перевал у горы
Анака и спуститься вниз, в тыл японцам, выйти на побережье залива Ботой и
удерживать плацдарм до высадки батальона. Этот маневр удался бы потому, что
японцы построили береговую оборону в заливе с расчетом отражения удара с
моря. Как и всегда, японские позиции имели ограниченные возможности для
маневра огнем.
Каммингс потер подбородок. Рассчитать время и согласовать действия было
нелегко, но зато какой блестящий замысел, нешаблонный, дерзкий, а ведь
Каммингс так любил это. Но не об этом он думал сейчас. Как и всегда при
рождении нового плана, его ум был занят практическими деталями. Он начал
быстро подсчитывать дистанции. До обращенного к японским позициям выхода с
перевала по острову предстояло пройти двадцать пять миль, а оттуда еще семь
миль до залива Ботой. Если не случится каких-либо задержек, рота сможет
преодолеть это расстояние за три дня, даже за два, если поднажмет. Каммингс
взглянул на аэрофотоснимки. Конечно, на другой стороне острова местность
резко пересеченная, но вполне проходимая. У берега протянулась полоса
джунглей шириной несколько миль, а затем до самого хребта и перевала -
поросшая высокой травой сравнительно открытая холмистая местность. Пройти
здесь можно. Задача состояла в том, чтобы найти подходящий маршрут движения
через джунгли в тылу японских позиций после преодоления перевала. Если
послать роту, она наверняка нарвется на засаду.
Каммингс откинулся в кресле и .задумался. Нужно сначала провести
разведку. Было бы слишком расточительно, слишком рискованно сковывать на
неделю роту, когда замысел может оказаться неосуществимым. Лучше послать в
разведку несколько человек, отделение или два. Разведчики могли бы проложить
маршрут, разведать тропы в японском тылу и тем же путем вернуться назад к
берегу, откуда их можно было бы подобрать на катера. Если разведчики
вернутся без осложнений, можно послать роту, чтобы выполнить намеченный
план. Каммингс несколько мгновений пристально смотрел на лампу.
Разведывательная группа выполнит свою задачу за пять, максимум за шесть
дней, и по возвращении можно выслать роту, которая выйдет к заливу три дня
спустя. Для страховки он мог отвести на всё десять дней, фактически
одиннадцать, поскольку нельзя было начинать раньше следующей ночи.
Фронтальное наступление начнется через два дня, и к моменту высадки десанта
в заливе Ботой пройдет уже девять дней. При удаче войска несколько
продвинутся, но маловероятно, чтобы фронтальный удар был настолько успешен.
Это означало, что расчет времени можно считать лишь условным. Он закурил
сигарету. Новый план нравился Каммингсу.
Кого бы он мог послать в разведку? Каммингс подумал о разведывательном
взводе, но потом, припоминая, что он знает об этих людях, заколебался. Они
хорошо себя показали при высадке на Моутэми на надувных лодках, но во взводе
осталось мало опытных людей. Кроме того, уже долгое время взвод почти не
участвовал в боях.
В ту же ночь, когда японцы форсировали реку, взвод показал себя с
хорошей, даже с очень хорошей стороны. Командовал взводом Крофт, о котором
упоминал Даллесон. В общем, это действительно то, что нужно. Взвод невелик,
и можно послать его в полном составе.
Если взять другой взвод, его пришлось бы разделить, и люди были бы
огорчены тем, что выбор пал на них.
Неожиданно Каммингс вспомнил, что собирался на следующий день перевести
Хирна в разведывательный взвод. Не очень-то правильно посылать в разведку
офицера, не знающего своих подчиненных, но, с другой стороны, нельзя
поручить такого дела сержанту.
А Хирн достаточно умен и физически подготовлен к выполнению такой
задачи. Каммингс оценивал Хирна с холодным сердцем, как если бы оценивал
достоинства и недостатки лошади. Хирн справится. Возможно, у него даже есть
талант командовать людьми.
Затем Каммингс начал сомневаться. Новый план был сопряжен со множеством
серьезных трудностей, чтобы можно было рисковать.
Он даже подумал, не отказаться ли от плана. Но ведь жертва невелика -
десяток-полтора людей. Если даже с ними что-то случится, не все будет
потеряно. Кроме того, возможность поддержки силами флота не исключена
окончательно. После начала наступления он мог бы побывать в ставке
главнокомандующего и попытаться получить эсминцы для поддержки действий
дивизии.
Каммингс вернулся к койке и лег. На нем была только пижама, и он
почувствовал озноб, может быть, от нахлынувших чувств - ожидания и душевного
подъема.
"Стоит попытаться. Можно послать Хирна. Если бы только удалось добиться
успеха!" На мгновение он позволил себе подумать о славе, которую может
принести этот успех. Он погасил лампу и поудобнее устроился на койке,
устремив взгляд в темноту. Где-то вдалеке стреляла артиллерия.
Каммингс знал, что не заснет до утра. Вдруг он снова ощутил ноющую боль
в ноге и громко рассмеялся, удивившись звуку своего голоса в пустой палатке
в этот час. Цепь его действий в отношении Хирна теперь начинала связываться
воедино. "Если постараться, выход всегда можно найти. О посылке
разведывательного взвода надо подумать серьезно".
Идея казалась Каммингсу блестящей, но насколько она осуществима? Такая
двойственность сильно затрудняла принятие решения.
Каммингс был взволнован и встревожен, но наступали и такие моменты,
когда ему хотелось рассмеяться почему-то.
Каммингс зевнул. Посылка разведывательного взвода - хорошее
предзнаменование. Слишком долго никакие идеи не приходили ему на ум, а
теперь он был уверен, что в ближайшее время у него появится не одна такая
идея. Какая бы смирительная рубашка ни сковывала его действия, он сумеет от
нее освободиться... как сумел освободиться от Хирна.

МАШИНА ВРЕМЕНИ

ЭДВАРД КАММИНГС

Типично американское заявление

На первый взгляд он ничем не отличался от других генералов.
Он был немного выше среднего роста, упитанный, с довольно приятным
загорелым лицом и седеющими волосами, и все же не такой, как другие
генералы. Когда он улыбался, то становился похожим на румяного,
самодовольного, преуспевающего сенатора или бизнесмена с этаким покладистым
характером. Но такое представление о нем удерживалось недолго. Каммингс
походил на конгрессмена, и в то же время для такого сходства чего-то не
хватало... У Хирна всегда появлялось ощущение, что улыбающееся лицо генерала
- это застывшая маска.
Городок в этой части Среднего Запада существовал с давннх пор, к 1910
году уже в течение более семидесяти лет. Но настоящим крупным городом он
стал недавно. "Еще недавно, - говорили люди, - в этом городе была только
почта, школа, старая пресвитерианская церковь и гостиница. Старина Айк
Каммингс владел тогда универсальной лавкой. Да был у нас еще парикмахер, но
недолго и куда-то уехал. А еще была в городе проститутка".
И конечно, когда Сайрус Каммингс (названный так в честь старика
Маккормика) бывал в Нью-Йорке по банковским делам, то времени попусту там не
тратил. Люди говорили: "У них не было другого выхода, как построить завод
здесь. Сам Каммингс не зря помогал Маккинли в девяносто шестом. Он настоящий
торгаш-янки. В те времена в его банке, возможно, и не было большого
капитала, но когда он за неделю до выборов потребовал от фермеров уплаты
долгов, то округ сразу отдал свои голоса Маккинли. Сай умнее старика Айка, а
ведь когда у Айка была лавочка, его трудно было провести на мякине. Конечно,
нельзя сказать, что все в городе любят Сайруса, но городок наш, вернее
город, в долгу перед ним - моральном и материальном".
Город расположен в центре великой американской равнины.
У границ города - несколько холмов, это редкость среди огромных
равнинных просторов Северо-Запада. По обочинам железных дорог изредка
встречаются деревья. Улицы широкие, летом распускаются дубы и вязы,
скрашивая грубые очертания домов эпохи королевы Анны, отбрасывая
причудливые, в виде усеченной пирамиды, тени на углы слуховых окон и крыши
домов с мансардами. На центральной улице осталось только несколько зданий с
фасадами, появилось множество магазинов. В город по субботам стекается много
фермеров, и поэтому улицы начали мостить, чтобы повозки не застревали в
грязи.
Дом самого богатого человека в городе, каким является Сай Каммингс,
мало отличается от других. Семья Каммингсов построила его тридцать лет
назад. В то время это было одинокое строение на краю городка. Осенью и
весной приходилось буквально утопать в грязи, чтобы подойти к этому дому. Но
теперь вокруг выросли дома, и Сай Каммингс лишен возможности заняться
перестройкой и расширением своего жилища.
Некоторые изменения были внесены во внешний облик дома под влиянием
жены Каммингса. Люди, знавшие семью Каммингсов, ви нили ее, модницу из
восточных районов страны, женщину с претензией на культуру. Сай - человек с
твердым характером, но не модник. Новые парадные двери и рамы несли на себе
отпечаток французской моды.
В общем, люди говорили, что это странная семья, чудной народ.
В гостиной, стены которой увешаны портретами и картинами в золоченых
рамах с изображением ландшафта в темных коричневых тонах, - темные шторы,
коричневая мебель, камин. В гостиной собралась семья.
- Этот Дебс снова мутит воду, - говорит Сай Каммингс. (Каждая черточка
отчетливо выделяется на его лице, он лысоват, на глазах очки в серебряной
оправе.)
- Что такое, дорогой? - спрашивает его жена и снова принимается за
вышивание. (Это красивая женщина, с пышной грудью, немного суетливая, в
длинном платье.) - Почему он мутит воду?
- А-а, - ворчит Сай. Это его обычная презрительная реакция на замечания
любой женщины.
- Вешать надо таких, - говорит по-стариковски дрожащим голосом Айк
Каммингс. - Во время войны (гражданской войны) мы обычно схватывали таких,
усаживали на кобылу и, ударив лошадь но заду, наблюдали, как она
подбрасывает наездника.
Сай, прошуршав газетой, отвечает:
- Вешать их не надо. - Он бросает взгляд на свои руки, глухо смеется. -
Эдвард уже пошел спать?
Она поднимает голову, отвечает быстро, нервно:
- Мне кажется - да. Он так сказал. Они с Мэтью сказали, что идут спать.
(Мэтью Арнольд Каммингс - младший в семье.)
- Я взгляну.
В детской спальной комнате Мэтью спит, а Эдвард, мальчик семи лет,
сидит в углу, протаскивая иголку с ниткой через лоскут материи.
Отец подходит к нему, и тень падает на лицо мальчика.
- Что ты делаешь, малыш?
Ребенок поднимает голову, застыв в испуге.
- Шью. Мама мне разрешила.
- Дай-ка это мне.
Лоскуток и нитки летят в мусорную корзину.
- Подойди сюда, Лиззи.
Мальчик становится свидетелем спора родителей о себе. Спор ведется
резким шепотом, чтобы не разбудить спящего малыша.
- Я пе допущу, чтобы он вел себя по-бабьи. Ты не должна пичкать его
этими книгами, не должна приучать к этим бабьим...
штучкам. (Лапта и перчатки для бейсбола пылятся на чердаке.)
- Но я ничего... ничего ему не говорила.
- Разве не ты дала ему шитье?
- Прошу тебя, Сайрус, оставь его.
От пощечины лицо мальчика краснеет. Мальчик сидит на полу, слезы капают
ему на колени.
- Ты должен вести себя как мужчина, понял?
Только когда родители уходят, он начинает размышлять над происшедшим.
Ведь мать дала ему нитки и сказала, чтобы он потихоньку занялся шитьем.
Служба в церкви закончилась. "Мы все дети господни, плоды его
сострадания, призванные стать на земле проводниками божьей добродетели,
сеять семена братства и доброжелательства".
- Прекрасная проповедь, - говорит мать.
- Да.
- А он прав? - спрашивает Эдвард.
- Конечно, - отвечает Сайрус. - Только ты должен осторожно воспринимать
все. Жизнь - штука не простая. На других никогда не рассчитывай. Добивайся
всего сам. Человек человеку волк, вот как в жизни получается.
- Значит, он был не прав, папа.
- Я этого не сказал. Прав он, прав и я. Только в религии ты действуешь
так, а в делах - они менее важны - по-другому. И все же это христианский
образ действий.
Мать поглаживает его по плечу.
- Это была прекрасная проповедь, Эдвард.
- Почти все в городе меня ненавидят, - говорит Сайрус. - Они ненавидят
и тебя, Эдвард. Тебе это полезно знать уже сейчас. Больше всего им
ненавистен успех, а ты наверняка преуспеешь. И они, даже не любя тебя,
станут лизать тебе сапохи.
Мать с сыном укладывают краски и мольберт, а затем прохладным весенним
вечером отправляются в обратный путь после поездки за город.
- Хорошо провел время, Эдди? - Ее голос сейчас, когда они одни, звучит
как-то необычайно взволнованно, необычайно тепло.
- Очень, очень хорошо, мама.
- Когда-то давно-давно я мечтала иметь сынишку, отправиться с ним за
город и рисовать, вот как мы с тобой. А сейчас давай-ка я научу тебя петь
смешную песенку.
- А как выглядит Бостон? - спрашивает он.
- О, это большой город, грязный, холодный. А люди там всегда одеты
строго.
- Как папа?
Она смущенно улыбается.
- Да, как папа. Но ты ничего ему не рассказывай о том, что мы делали
сегодня.
- А разве мы сделали что-нибудь плохое?
- Нет. А теперь пошли домой. И ничего ему не говори. Это секрет.
Внезапно в нем пробуждается ненависть к ней, и все время, пока они идут
обратно в город, он молчит, насупившись. Вечером он рассказывает все отцу и
с каким-то наслаждением и страхом слушает, как родители ссорятся потом.
- Я хочу сказать тебе, что с мальчишкой виновата во всем ты,
настраиваешь его не так, как нужно, неправильно воспитываешь.
Ты никогда не могла смириться с нашим отъездом из Бостона, не так ли? И
здесь нам, по-твоему, не совсем хорошо.
- Прошу тебя, Сайрус...
- Черт побери, я отправлю его в военную школу. Он достаточно вырос и
может сам заботиться о себе. В девять лет мальчишка должен начинать
размышлять над тем, как следует вести себя, чтобы стать мужчиной.
Айк Каммингс одобрительно кивает:
- Военная школа - это отлично. Мальчик любит слушать рассказы о войне.
Решению отдать мальчика в военную школу предшествовал разговор Сайруса
с городским врачом. "Послушайте, мистер Каммингс, - сказал врач, - сейчас
ничего не поделаешь, я ничего не могу придумать. Если бы он был постарше, я
посоветовал бы отвезти его в заведеньице Сэлли, и пусть бы он там прошел
науку".
Расставание с домом в десять лет, поезд, прощание с пыльными дорогами
на окраине города, с мрачными особняками, запахом отцовского банка, бельем
на веревках.
- Прощай, сын, всего тебе хорошего. Слышишь?
Он с безразличием отнесся к решению отца, но теперь едва заметно
вздрагивает от прикосновения руки к его плечу.
- Прощай, мама.
Она плачет, и это вызывает у него неприязнь; сострадания почти нет.
- Прощай.
Он уезжает. С головой окунается в школьную жизнь. Чистка пуювиц,
заправка койки...
В нем происходят перемены. У него никогда не было друзей среди ребят. И
теперь он равнодушен к товарищам, но не застенчив. Акварельные краски и
такие книги, как "Маленький лорд Фаунтлерой", "Айвенго" и "Оливер Твист",
его почти не интересуют, он по ним не скучает. Он переходит из класса в
класс лучшим учеником, увлекается легкой атлетикой и занимает третье место в
школе по теннису. Как и отец, он пользуется уважением товарищей, хотя его не
любят.
Бывают, конечно, и неприятные моменты. Вот во время субботнего
утреннего осмотра он стоит вытянувшись, сомкнув каблуки у своей койки, пока
мимо шествует начальник школы, сопровождаемый свитой
офицеров-преподавателей. Каммингс смиренно ждет, что скажет начальник курса.
- Каммингс, - обращается к нему старший кадет.
- Да, сэр.
- Обратите внимание на бляху своего ремня.
- Слушаюсь, сэр.
Каммингс смотрит вслед старшему кадету с двойственным чувством,
болезненно неприятным и отчасти даже радостным оттого, что его заметили.
Загадочный вундеркинд, он выделяется тем, что не участвует в некоторых
специальных мероприятиях, характерных для частной школы, в которой учатся
мальчики.
Девять лет воздержания в казарме, жизнь в общих комнатах, постоянные
заботы о содержании в порядке формы одежды и личного снаряжения,
напряженность маршей, бессмысленные каникулы.
Каждое лето он на полтора месяца уезжает к родителям, но видит в них
чужих людей, не испытывает никаких чувств к своему брату.
Мать, госпожа Сайрус Каммингс, приводит его в уныние своими
воспоминаниями о родных местах.
- Помнишь, Эдди, как мы отправлялись на холм и рисовали?
- Да, мама.
По окончании школы он получает звание старшего кадета.
Дома, появившись в форме, он производит небольшой фурор. Люди знают,
что он поступает в Вест-Пойнт, и указывают на него девушкам, с которыми
Каммингс вежлив, но холоден. Он выглядит привлекательно, не очень высок
ростом, но статен, лицо умное, соленое.
Отец вступает с ним в разговор.
- Ну, сын, ты готов поступить в Вест-Пойнт?
- Думаю, да, сэр.
- Гм. Ты доволен, что был в военной школе?
- Я старался как мог, сэр.
Сайрус удовлетворенно кивает. Ему нравится мысль о Вест-Пойнте. Он
давно решил, что в банке его заменит маленький Мэтью Арнольд, а этого
странноватого напыщенного парня лучше держать подальше от дома.
- Это неплохо, что мы пошлем тебя в Вест-Пойнт, - говорит Сайрус.
- Но... - От сильного возбуждения Эдвард не находит слов; когда он
разговаривает с отцом, ладони у него покрываются потом. - Конечно, сэр. (Он
знает, что именно такой ответ хотел бы услышать Сайрус.) Да, сэр. Я надеюсь
на успех в Вест-Пойнте.
- Так и будет, ведь ты же мой сын. - Деловито покашливает и похлопывает
сына по спине.
- Конечно, сэр. - Затем Эдвард спешит уйти, это его обычная и основная
реакция.
Летом, после Двух лет обучения в Вест-Пойнте, он встречает девушку, на
которой ему предстоит жениться. Он не приезжал домой уже два года, потому
что у него не было длительных каникул, которые позволили бы совершить такую
поездку, по по дому он не скучал. На этот раз в каникулы он отправляется в
Бостон навестить родственников матери.
Город приводит его в восторг. После первого краткого разговора с
родственниками о городе их манеры - настоящее откровение для него. Сначала
он очень вежлив, сдержан, понимает, что пока не узнаешь, какие ошибки
недопустимы, свободно разговаривать нельзя.
Но иногда происходят и волнующие события. Он прогуливается по улицам
Бикэн Хилла, с удовольствием поднимается по узким тротуарам к Стейт Хаузу и,
замерев, наблюдает за игрой огней на площади Чарльза, что в полумиле дальше,
внизу. Медные и чугунные сигнальные кольца на дверях действуют на него
интригующе. Он с интересом разглядывает узкие двери, прикладывает руку к
шляпе, приветствуя пожилых, одетых в черное женщин, благосклонно, с
некоторой тенью сомнения улыбающихся его форме кадета.
"Вот это мне нравится!"
- Я влюблен в Бостон, - говорит он несколько недель спустя своей кузине
Маргарет. С ней у него уже установились близкие дружеские отношения.
- Неужели? - спрашивает она. - Город становится каким-то жалким. Отец
как-то говорил, что мест, куда можно пойти, остается все меньше и меньше. (У
нее несколько удлиненное лицо, от него веет приятным холодком. Нос чуть
великоват, кончик слегка вздернут.)
- Ох уж эти ирландцы, - не без раздражения поддакивает он и тут же
смущается от сказанного, так как сознает, что его слова банальны.
- Дядя Эндрю всегда жалуется, что они забрали власть себе.
Позавчера он сказал" что здесь сейчас, как во Франции. Ты ведь знаешь,
он был там. Карьеру теперь можно сделать только на дипломатической или
военной службе, но и там есть свои минусы. - Поняв свою ошибку, быстро
добавляет: - Ты ему очень нравишься.
- Я рад.
- Ты знаешь, странно, но несколько лет назад, - говорит Маргарет, -
дядя Эндрю совершенно не переносил пехотинцев. Скажу тебе по секрету, - она
смеется, берет его под руку, - он всегда предпочитал флот. Он говорит, что у
моряков манеры лучше.
- В общем, да.
На какое-то мгновение он теряется. Их вежливость и то, что его приняли
в их семье как родственника, он видит в новом свете. Он пытается припомнить
и с новой точки зрения пересмотреть все разговоры, которые велись при нем.
- Но ты не придавай этому значения, - говорит Маргарет, - ведь люди
двулики. Страшно подумать, но мы считаем правильным и принимаем только то,
что считается правильным и принято у нас в семье. Меня буквально потрясло,
когда я впервые поняла это.
- Тогда со мной все в порядке, - облегченно говорит он.
- Нет, нет, ты ничего не думай. - Она начинает смеяться, и он после
некоторого колебания присоединяется к ней. - Ты всегонавсего наш дальний
родственник с Запада. Мы просто не привыкли к этому. - На ее продолговатом
лице на какое-то мгновение отражается веселье. - Серьезно, до сих пор мы
знали только флотских.
И Том Гопкинсон, и Тэтчер Ллойд, ты, кажется, встречал его, оба они
моряки, и дядя Эндрю хорошо знает их отцов. Но и ты правишься ему. По-моему,
он когда-то увлекался твоей мамой.
- Это уже лучше. - Они снова смеются, усаживаются на скамейку и бросают
камешки в реку. - Ты очень жизнерадостна, Маргарет.
- О, я ведь тоже двулика. Если бы ты знал меня лучше, то сказал бы, что
я страшно капризна.
- Уверен, что не сказал бы.
- Ты знаешь, я плакса. Я по-настоящему расплакалась, когда мы с Мино
проиграли гонку на лодках два года назад. Это было глупо. Отец хотел, чтобы
мы выиграли, и я испугалась, что он станет ругаться. Здесь нельзя и шагу
ступить - всегда найдется причина, по которой то одно, то другое делать
нежелательно. - На какое-то мгновение в ее голосе появляется горечь. - Ты на
нас не похож, ты серьезен и кажешься таким солидным. - Ее голос снова звонок
и весел. - Отец сказал мне, что ты второй по успеваемости в классе.
Это неприлично.
- А середнячком было бы прилично?
- Только не тебе. Ты будешь генералом.
- Не верю. - В эти недели пребывания в Бостоне он научился говорить
особым тоном, более высоким тембром, чуть-чуть размереннее. Он не мог найти
слов, чтобы передать свое впечатление от города. Все здесь казались ему
совершенными. - Ты просто смеешься надо мной. - Он слишком поздно
спохватывается, что произнес банальную фразу из речевого обихода жителей
Среднего Запада, и это на какой-то момент выводит его из равновесия.
- О нет. Я уверена, что ты станешь большим человеком.
- Ты мне нравишься, Маргарет.
- Иначе и быть не могло, после того как я наговорила тебе столько
комплиментов. - Она снова смеется, а потом добавляет искренне: - Не
исключено, что мне хочется понравиться тебе.
В конце лета, когда он уезжает, она крепко обнимает его и шепчет на
ухо:
- Жаль, что мы не обручены, а то я поцеловала бы тебя.
- И мне жаль.
Впервые оп подумал о ней как о женщине, которую можно было бы полюбить.
Мысль об этом немного смутила его, он почувствовал некоторую опустошенность.
В поезде на обратном пути она перестает быть для него живой,
беспокоящей индивидуальностью, становится лишь центром в круге приятных
воспоминаний о ее семье, об оставшемся позади Бостоне.
Рассказывая однокашникам о своей девушке, он испытывает новое для себя
приятное чувство тождественности. "Это очень важно - иметь свою девушку", -
решает он.
Он все время что-то познает и уже начинает понимать, что его ум должен
работать на ралных уровнях. Есть вещи, о которых он думает как об объективно
существующих, ситуации, в которых он должен добираться до сути; есть вещи,
которые он относит к "глубоколежащим" - матрас, покоящийся на облаке, и ему
вовсе не обязательно докапываться до его ножек; но есть и такие вещи и
ситуации, о которых он должен говорить и в которых он должен поступать,
учитывая тот эффект, который его слова и действия произведут на тех, с кем
он живет и работает.
Это последнее правило он усваивает на уроке военной истории и тактики.
(Чисто убранная комната с коричневыми стенами, доска и скамейки для
слушателей, расставленные в строгом, проверенном временем порядке, как
шахматы.)
- Сэр, справедливо ли будет сказать, - он получил разрешение говорить,
- что Ли как полководец лучше Гранта? Я знаю, что их тактика сравнению не
подложит, но Грант лучше знал стратегию...
Какое значение может иметь тактика, сэр, если... более сложное дело
маневрирования войсками и их снабжения... поставлено как следует? Ведь
тактика - это только часть целого. В таком случае не был ли Грант лучшим
полководцем? Ведь он стремился учесть все. Грант не выделывал особых трюков,
но зато умел продумать весь спектакль до конца.
Взрыв смеха в классе.
Каммингс совершил тройную ошибку - вступил в спор с преподавателем,
показал себя бунтарем и позволил себе пошутить.
- В следующий раз, Каммингс, потрудитесь излагать свою мысль более
кратко и четко.
- Слушаюсь, сэр.
- В данном случае вы не правы. Опыт всегда важнее всяких теоретических
выкладок. Никакой стратег не может заранее предвидеть все аспекты стратегии,
они изменчивы - так случилось под Ричмондом, так происходит сейчас в окопной
войне в Европе. Тактика всегда имеет определяющее значение. - Преподаватель
пишет на доске. - И еще, Каммингс...
- Да, сэр?
- Поскольку в лучшем случае к двадцати годам вы будете командовать
батальоном, вам лучше заняться пока стратегическими проблемами взвода, а не
армии.
Слышатся приглушенные смешки, а когда слушатели замечают в глазах
преподавателя одобрение, раздается громкий, обидный для Каммингса смех.
Каммингсу долго еще припоминают это событие. "Эй, Каммингс, сколько
часов тебе потребуется, чтобы взять Ричмонд?", "Говорят, тебя, Эд, посылают
советником к французам. Если как следует продумать план атаки, линию
Гинденбурга можно прорвать".
Этот случай многому научил Каммингса. Помимо всего прочего, он наконец
понимает, что его не любят, не будут любить, что ему нельзя допускать
ошибок, нельзя подставлять себя под удар всей стаи, что ему нужно терпеливо
выжидать своего часа. Оп болезненно переживает случившееся и не может
удержаться от того, чтобы не написать обо всем Маргарет. Он жаждет
расплатиться за нанесенную ему обиду. Ведь существует мир, мир Маргарет, о
котором смеющиеся над ним люди не имеют никакого представления.
Когда он заканчивает учебу, в журнале "Гаубица", издаваемом кадетами,
под данными о его успеваемости появляется приписка:
"Стратег". И как бы желая смягчить удар, который так не вязался с
праздничным и сентиментальным настроением последних дней учебы, кто-то
добавил: "О человеке судят не по словам, а по делам".
Краткосрочный отпуск он проводит с Маргарет. Объявление об их помолвке.
Торопливая поездка на транспорт, уходящий в Европу, на фронт.
Каммингс работает в отделе планирования штаба главнокомандующего и
живет в уцелевшем крыле дворца. Он занимает пустую, чисто убранную комнату,
которая когда-то принадлежала горничной, но он об этом и не подозревает.
Война доставляет ему удовольствие, позволяет избежать удручающе скучной
возни со всякого рода формулярами, скрупулезной работы по составлению
графиков передвижения войск. Звуки артиллерийских выстрелов являются для
него приятным сопровождением работы, а голая, потрескивающая под колесами
земля подчеркивает значение выводимых им цифр.
Был даже такой момент, когда сама война предстала перед ним в ярком
свете, когда он понял ее сущность.
Вместе со своим начальником в чине полковника, шофером-рядовым и двумя
другими офицерами он отправляется в инспекционную поездку на фронт. Поездка
носит характер пикника, они берут с собой бутерброды и горячий кофе в
термосах. Правда, захватывают с собой и консервы, хотя и не знают,
пригодятся ли они. Они едут на автомашине по тыловым дорогам к фронту.
Автомашина подпрыгивает на выбоинах и воронках от снарядов, разбрызгивает
грязь.
Примерно в течение часа они едут по опустошенной равнине. Серое
вечернее небо озаряется только вспышками артиллерийских выстрелов и тусклыми
мигающими огнями сигнальных ракет, подобных вспышкам молнии в знойный летний
вечер. Они подъезжают к гряде невысоких холмов, едва скрывающих из виду
горизонт, останавливаются здесь, примерно в миле от границы, а потом
медленно идут по ходу сообщения, который после утреннего дождя на полфута
заполнен водой. На подходе ко второй линии траншей ход сообщения принимает
зигзагообразную форму и становится глубже. Каждые сто ярдов Каммингс
поднимается на бруствер и осторожно вглядывается в туманную даль ничейной
земли.
В траншеях вторых эшелонов они останавливаются, располагаются в
блиндаже с бетонными перекрытиями и почтительно слушают разговор между своим
полковником и командиром полка, обороняющего этот участок фронта. Командир
полка пришел сюда из-за предстоящего наступления. За час до темноты
артиллерия начинает обстрел позиций противника, снаряды ложатся все ближе и
ближе к вражеским окопам, и наконец последние пятнадцать минут огонь
сосредоточивается на этих окопах. Немецкая артиллерия открывает ответный
огонь, и с интервалом в несколько минут шальные снаряды рвутся неподалеку от
наблюдательного пункта, где находится Каммингс. Заговорили минометы, гул
выстрелов усиливается, заполняет все вокруг, так что людям, чтобы услышать
друг друга, приходится кричать.
"Время! Вон они пошли!" - кричит кто-то.
Каммингс поднимает бинокль к глазам, смотрит через щель в бетонной
стене. В сумерках люди, выпачканные в грязи, выглядят серебристыми тенями на
серебристо-серой равнине. Снова начинается дождь. Люди с трудом двигаются
вперед, после каждой перебежки падают прямо в грязь, пятясь назад, сползая
на животе по свинцово-серой жиже. Немцы насторожились, отвечают бешеным
огнем. Участились вспышки и звуки выстрелов с их стороны, и наконец огонь
становится таким яростным, что у Каммингса притупляются чувства - он
воспринимает эти вспышки только как ориентир, к которому стремится
наступающая по равнине пехота.
Люди двигаются медленно, нагнувшись вперед, как бы преодолевая силу
встречного ветра. Каммингс поражен медлительностью происходящего, какими-то
сонливыми движениями людей при перебежках. Казалось, атака развивается без
всякого плана, а люди действуют совершенно произвольно, перемещаясь, будто
плавающие в бассейне листья, потревоженные брошенным камнем. И все же общее
движение вперед было заметно. Все муравьи в конечном итогe всегда ползут в
одном направлешш.
Каммингс видит через бинокль, как один солдат сначала бежит вперед,
потом падает, встает и снова бежит. Это все равно что наблюдать за толпой с
высоты многоэтажного дома или выделять взором одного щенка из общей массы
постоянно передвигающихся щенят в витрине зоологического магазина. То, что
движущаяся масса людей состоит из подразделений, воспринимается с трудом.
Солдат падает, вздрагивает, лежа в грязи, и Каммингс переводит свой
бинокль на другого.
"Они в немецких траншеях!" - кричит кто-то.
Каммингс бросает быстрый взгляд вверх, видит, как несколько солдат,
выставив штыки вперед, прыгают через бруствер окопа.
Солдаты похожи на разбегающихся с шестом наперевес прыгунов. Кажется,
что они двигаются медленно, и Каммингса удивляет, почему так мало солдат
следует за храбрецами. У него на языке вопрос: где же остальные? Но в это
время раздается радостный возглас командира полка: "Они захватили траншею!
Молодцы! Они захватили траншею!" У командира в руках телефонная трубка, он
быстро выкрикивает какие-то приказы.
Немецкая артиллерия начинает обстрел только что занятой траншеи.
Колонны солдат медленно двигаются в сумерках по поглощенному тишиной полю,
обходя тела убитых и струйкой вливаясь в немецкие траншеи. Почти совсем
темно; на востоке, где горит какое-то здание, небо приобрело розоватый
оттенок.
Каммингсу уже ничего не видно в бинокль, он убирает его и в изумлении
молча смотрит вперед на поле боя. Оно кажется ему нетронутым, необычным,
таким, какой он представляет себе поверхность луны. В воронках блестит вода,
на ее слегка рябой поверхности длинные тени от трупов убитых.
- Ну как? - спрашивает его полковник.
- Это было...
Он не может найти слов. Слишком грандиозное, слишком потрясающее
зрелище. Длинные, сухие описания боев, которые он читал в учебниках, теперь
всплывают у него в памяти, но его мысли...
он сейчас способен думать только о человеке, отдавшем приказ на
наступление. Он вызывает у него восхищение. Какая воля! Какая
ответственность! (Не находя более красочного слова, он использует военную
терминологию.)
Сколько людей, и кто-то командует ими, отдает им приказы, решает их
судьбу. В темноте он растерянно смотрит на поле боя, пораженный зрелищем,
равного которому ему никогда раньше не приходилось видеть.
"На что только способен человек... Командовать всем этим!"
У Каммингса перехватывает дыхание от нахлынувших на него чувств.
Каммингс возвращается с фронта капитаном (временное звание), его
повышают и снижают в звании в одном приказе, ему присваивают звание первого
лейтенанта (постоянное звание). Затем - женитьба на Маргарет при молчаливой
оппозиции ее родителей, короткий медовый месяц, и они поселяются в одном из
армейских гарнизонных городков, приятно проводят время на вечеринках и на
субботних танцах в офицерском клубе.
Какое-то время их супружеские отношения причудливы.
Он должен покорить ее, выпить ее до дна, готов растерзать ее на части и
поглотить без остатка.
В течение месяца или двух этот лейтмотив ослаблен их обоюдной
неопытностью, непривычкой к интимностям, но вскоре это проходит.
И полгода, почти год их супружеская жизнь течет бурно и напряженно,
доходит до того, что он, обессиленный, рыдает у нее на груди.
- Ты любишь меня? Ты моя? Люби меня.
- Да, да.
- Я разорву тебя, я тебя съем. Ты будешь вся моя, вся, вся...
Он и сам удивляется тем словам, которые произносит в эти минуты.
Маргарет в полном восторге, расценивает его поведение как настоящую
любовь. Она вся цветет, ее фигура приобретает округлые очертания. Но так
продолжается недолго. Год спустя она со всей очевидностью понимает, что оп
страшный эгоист, что он борется с самим собой даже в минуты физической
близости, и что-то отмирает в ее душе. Она освободилась от власти над собой,
оставив семью, величавые улицы Бостона, оставила их только ради того, чтобы
оказаться под его еще более ужасной властью, выполнять его еще более ужасные
требования.
Они это понимают, но вслух этого не говорят. Тем не менее супружеская
жизнь Каммингсов меняется, приобретает черты легкого и лицемерного
товарищества, не имеющего прочной связующей основы. Любовные ласки
становятся редкостью, а если это и случается, то каждый из них чувствует
себя изолированным от другого. Он отступает от нее, зализывает свои раны,
старается вырваться из замкнутого круга. Общение с внешним миром приобретает
для них все большее значение.
Она увлекается хозяйством, кропотливо ведет подсчет всех плюсов и
минусов от приемов гостей и визитов в гости. Они всегда тратят часа два на
то, чтобы составить список приглашенных на ежемесячно устраиваемый прием.
Однажды они целую неделю размышляли над тем, можно ли пригласить к себе
в дом генерала, подробно разбирая все "за" и "против", и пришли к выводу,
что это было бы неэтично, могло бы повредить им, даже если бы генерал
пришел. Но несколько дней спустя капитан Каммингс снова возвращается к этому
вопросу, просыпается на следующее утро с ясным сознанием того, что в
приглашении генерала для него есть шанс, который нельзя упустить.
Они планируют все очень тщательно и выбирают субботу, когда генерал не
работает и почти наверняка не будет занят. От денщика генерала Маргарет
узнает о том, какие кушанья любит генерал.
На танцах она в течение двадцати минут разговаривает с женой генерала и
обнаруживает, что генерал знаком с одним из друзей ее отца.
Они посылают приглашение генералу, и он его принимает.
Неделя перед приемом проходит в хлопотах и волнении, на самом приеме
Каммингсы чувствуют себя напряженно. Генерал входит, останавливается у
закусочного столика, с аппетитом начинает поглощать копченую индейку,
креветки, которые Маргарет специально заказывала в Бостоне.
В итоге прием удается, и генерал добродушно улыбается Каммингсу,
довольный восемью рюмками шотландского виски, мягкой с оборками мебелью (он
ожидал увидеть более грубую), приятным, острым вкусом креветок, поглощаемых
между рюмками спиртного.
Прощаясь, он похлопывает Каммингса по плечу, целует Маргарет в щечку.
Напряженность исчезает. Младшие офицеры и их жены начинают петь. Но все
утомлены, и прием быстро заканчивается.
В тот вечер они поздравляют друг друга. Каммингс испытывает
удовлетворение.
Но Маргарет все портит. У нее удивительная способность все портить.
- Ты знаешь, Эд, я не понимаю, какой во всем этом смысл.
Следующее звание быстрее ты не получишь, а к тому времени, когда
встанет вопрос о рекомендации тебя для присвоения звания генерала, старый
хрыч окочурится. (У нее появилась привычка выражаться вульгарно.)
- Нужно позаботиться о своей репутации заранее, - быстро отвечает он.
- О, это так далеко еще. Мне кажется, что мы поступили глупо, пригласив
его. Без него было бы гораздо веселее.
- Веселее? Есть вещи поважнее, чем веселье. - Ему кажется, что он
захлопнул за собой дверь.
- Боюсь, что ты скоро станешь скучным человеком.
- Оставь меня в покое! - почти крикнул он, и она утихла, видя, что он
разъярен. В их отношениях так бывает част о, и вот опять так случилось. - Я
не знаю, что на тебя иногда находит, - бормочет он.
Есть у него и другая жизнь. Некоторое время он - завсегдатай компании
любителей выпить в офицерском клубе, играет в покер, несколько раз
завязывает связи с женщинами. Но все они - повторение Маргарет с той лишь
разницей, что заканчиваются унижением для него. Поэтому год или два спустя
он держится одиноко, посвящает себя командованию своими подразделениями.
В этом у него есть талант. Он полностью отдается делу, даже по ночам,
лежа в постели, думает о том, как лучше поступить с тем или иным
подчиненным, как эффективнее управлять людьми. Весь день он проводит со
своей ротой, руководит подразделениями, высылаемыми на работу, устраивает
постоянные смотры. Его рота - лучшее из подразделений гарнизона. Перед
казармами роты гораздо чище и прибраннее, чем у других.
По субботам утром одно отделение от каждого взвода выделяется для
прополки травы перед казармами.
Он находит лучшую пасту для чистки медной фурнитуры и отдает приказ,
обязывающий подчиненных пользоваться только этой пастой.
В ежедневных проверках чистоты отхожих мест он наиболее инициативен.
Однажды утром во время такой проверки он становится на колени, снимает
унитаз, и взвод, ответственный за уборку, получает от него разнос за то, что
в сточной трубе он обнаруживает грязь.
При каждой проверке чистоты в казарме он обязательно ходит с иголкой,
которой проверяет, нет ли пыли в трещинах ступеней на лестнице.
В соревнованиях по гимнастике, которые проводятся в гарнизонах каждое
лето, команда его роты всегда выходит победительницей.
По его приказу тренировки начинаются еще в феврале.
Пол в ротной столовой моется горячей водой после каждого приема пищи.
Инициатива в роте всегда в руках Каммингса. Однажды перед большим
субботним смотром, когда ожидалось прибытие генерала, он отдает распоряжение
старшине роты, чтобы запасные ботинки каждого солдата, обычно стоящие под
койкой, были вычищены и чтобы у них были промазаны жиром подошвы.
Рассказывали о случае, когда он брал винтовки у солдат да строевом
плацу и проверял, нет ли пыли на боевой пружине.
В роте постоянно шутили, что "старик" подумывает отдать приказ о снятии
ботинок перед входом в казарменные помещения.
По общему мнению старших офицеров, капитан Каммингс - лучший младший
офицер в гарнизоне.
Во время пребывания в гостях в семье своих родителей Маргарет
устраивают допрос.
- Ты собираешься обзаводиться детьми?
- Нет, пока не думаю, - смеясь, отвечает она. - Я боюсь, Эдвард может
заставить ребенка драить свою коляску.
- Но ведь прошло уже семь лет!
- Да, срок достаточный, но... в общем я не знаю.
- Вряд ли разумно откладывать это дело надолго.
Маргарет тяжело вздыхает.
- Мужчины - странный народ, очень странный. Их не поймешь.
- Мне всегда казалось, - вступает в разговор тетка, - что тебе лучше
было выйти замуж за известного нам человека.
- Это глупо. Эдвард будет знаменитым генералом. Все, что требуется, -
это война. И тогда я буду чувствовать себя как Жозефина.
- (Строго.) Нет необходимости дерзить, Маргарет. Я полагала, что годы
замужества сделают тебя более... женственной. Не умно было выходить замуж за
человека, о котором ты ничего не знала.
Я всегда подозревала, что ты вышла за Эдварда именно по этой причине.
(Многозначительная пауза.) Жена Тэтчера Рута уже беременна третьим ребенком.
- (Маргарет злится.) Интересно, буду ли я такой же ворчливой, как ты,
когда доживу до твоих лет.
- Боюсь, что ты всегда будешь ехидной, дорогая.
На субботних танцах в офицерском клубе Маргарет все чаще напивается
допьяна. Бывают моменты, когда ей не так уж далеко до измены мужу.
- Капитан, я вижу, вы совсем одиноки, - замечает жена одного из
офицеров.
- Да. Боюсь, что я немного старомоден. Война и... (Ее муж получил
офицерское звание после 1918 года.) Я часто сожалею, что не научился хорошо
танцевать. (Манеры, так выгодно отличающие Каммингса от остальных офицеров,
как раз на стадии становления.)
- А ваша жена хорошо танцует.
- Да...
В другом конце зала Маргарет окружена мужчинами. Она громко смеется,
опираясь рукой на руку лейтенанта. Каммингс смотрит на жену с ненавистью и
презрением.
Из словаря Вебстера: ненависть - имя сущ., сильное чувство неприязни,
недоброжелательства.
Это чувство, проскальзывающее в отношениях большинства супругов,
становится доминирующим у Каммингсов. Оно приобретает формы молчаливой
войны. Ссор нет. Взаимных оскорблений пет.
Они часто переезжают из гарнизона в гарнизон. Теперь он весь уходит в
самообразование. По ночам читает в гостиной. Так происходит пять-шесть дней
в неделю. Он старается восполнить недостаток своих знаний. Сначала он
сосредоточивается на философии, затем на политэкономии, социологии,
психологии, истории и даже литературе и искусстве. Он с жадностью поглощает
все это, и благодаря феноменальной памяти и способностям усваивать
прочитанное, преобразует полученные знания в нечто новое, свое,
удовлетворяющее его извращенное мышление.
Это прорывается в редких интеллектуальных беседах, которые случаются в
гарнизоне. "Я нахожу Фрейда стимулирующим, - говорит он. - Его идея состоит
в том, что человек - никчемная сволочь, и надо найти только способ, как
лучше им управлять".
Иногда он беседует с солдатами своей роты.
"Мне нет нужды говорить вам, насколько плохи дела. Некоторые из вас
служат в армии именно из-за этого. Но хочу отметить, что могут произойти
перемены и нам придется сыграть важную роль.
Если вы читаете газеты, то знаете, что во многих странах идет
мобилизация. Могут произойти важные перемены, и в таком случае ваш долг
повиноваться приказам правительства, которые я доведу до вас".
К 1934 году майор Каммингс начинает все больше интересоваться
международной жизнью.
"Я считаю, что Гитлер не простой выскочка, - доказывает Каммингс, - у
него есть кое-какие идеи, да и политик он неплохой. Он очень умело ведет
игру с народом Германии. Линия Зигфрида - для них это все".
1935 год знаменуется тем, что Каммингс вводит некоторое новшество в
пехотной школе в Форт-Беннинге.
В 1936 году его считают самым многообещающим старшим офицером из числа
слушателей военного колледжа в Вашингтоне. О нем начинают говорить в
вашингтонском обществе, он заводит дружеские отношения с несколькими
конгрессменами, встречается с самой важной хозяйкой вашингтонского салона.
Он чуть ли не становится советником вашингтонского общества по военным
вопросам.
Каммингс продолжает расширять связи. Сомнения, внутренние противоречия
отступают перед той сосредоточенностью, с которой он трудится. Летом 1937
года, находясь в т