О жизни

Читать
Отзывы

ГЛАВА XXIV

Страница - 1 из 4


II

РОЖДЕНИЕ ДУХОМ
"Должно вам родиться снова", сказал Христос. Не то чтобы человеку
кто-нибудь велел родиться, но человек неизбежно приведен к этому. Чтобы
иметь жизнь, ему нужно вновь родиться в этом существовании -- разумным
сознанием.
Человеку дано разумное сознание с тем, чтобы он положил жизнь в том
благе, которое открывается ему его разумным сознанием. Тот, кто в этом благе
положил жизнь, тот имеет жизнь; тот же, кто не полагает в нем жизни, а
полагает ее в благе животной личности, тот этим самым лишает себя жизни. В
этом состоит определение жизни, данное Христом.
Люди, признающие жизнью свое стремление к благу личности, слышат эти
слова и не то, что не признают, а не понимают, не могут понимать их. Им
кажутся эти слова или ничего не значащими, или значащими очень мало,
означающими некоторое напущенное на себя сентиментальное и мистическое, так
они любят называть, настроение. Они не могут понимать значение этих слов,
выражающих объяснение недоступного им состояния, как не могло бы сухое,
непроросшее семя понимать состояния семени отсыревшего и уже наклюнувшегося.
Для сухих зерен то солнце, которое в словах этих светит на рождающееся к
жизни семя, есть только незначащая случайность -- несколько большее тепло и
свет, но для наклюнувшегося семени оно есть причина рождения к жизни. Точно
так же для людей, не доживших еще до внутреннего противоречия животной
личности и разумного сознания, свет солнца разума есть только незначащая
случайность, сентиментальные, мистические слова. Солнце приводит к жизни
только тех, в ком зародилась уже жизнь.
О том же, как зарождается она, почему, когда, где, не только в
человеке, но и в животном и растении, никто никогда не узнал. О зарождении
ее в человеке Христос сказал, что никто этого не знает и не может знать.
И в самом деле: что же может знать человек о том, как зарождается в нем
жизнь? Жизнь есть свет человеков, жизнь есть жизнь,-- начало всего; как же
может знать человек о том, как она зарождается? Зарождается и погибает для
человека то, что не живет, то, что проявляется в пространстве и времени.
Жизнь же истинная
есть,
и потому она для человека не может ни зарождаться,
ни погибать.

ГЛАВА XVIII

ЧЕГО ТРЕБУЕТ РАЗУМНОЕ СОЗНАНИЕ
Да, разумное сознание несомненно, неопровержимо говорит человеку, что
при том устройстве мира, которое он видит из своей личности, ему, его
личности, блага быть не может. Жизнь его есть желание блага себе, именно
себе, и он видит, что благо это невозможно. Но странное дело: несмотря на
то, что он видит несомненно, что благо это невозможно ему, он все-таки живет
одним желанием этого невозможного блага,-- блага только себе.
Человек с проснувшимся (только проснувшимся), но не подчинившим еще
себе животную личность разумным сознанием если он не убивает себя, то живет
только для того, чтобы осуществить это невозможное благо: живет и действует
человек только для того, чтобы благо было ему одному, чтобы все люди и даже
все существа жили и действовали только для того, чтобы ему одному было
хорошо, чтобы ему было наслаждение, для него не было страданий и не было
смерти.
Удивительное дело: несмотря на то, что и опыт свой, и наблюдение жизни
всех окружающих, и разум несомненно показывают каждому человеку
недостижимость этого, показывают ему, что невозможно заставить другие живые
существа перестать любить самих себя, а любить только его,-- несмотря на
это, жизнь каждого человека только в том, чтобы богатством, властью,
почестями, славой, лестью, обманом, как-нибудь, но заставить другие существа
жить не для себя, а для него одного,-- заставить все существа любить не
самих себя, а его одного.
Люди делали и делают все, что могут, для этой цели и вместе с тем
видят, что они делают невозможное. "Жизнь моя есть стремление к благу",
говорит себе человек. "Благо возможно для меня только, когда все будут
любить меня больше, чем самих себя, а все существа любят только себя,--
стало быть, все, что я делаю для того, чтобы их заставить любить меня,
бесполезно. Бесполезно, а другого ничего я делать не могу".
Проходят века: люди узнают расстояние от светил, определяют их вес,
узнают состав солнца и звезд, а вопрос о том, как согласить требования
личного блага с жизнью мира, исключающего возможность этого блага, остается
для большинства людей таким же нерешенным вопросом, каким он был для людей
за 5000 лет назад.
Разумное сознание говорит каждому человеку: да, ты можешь иметь благо,
но только если все будут любить тебя больше себя. И то же разумное сознание
показывает человеку, что этого быть не может, потому что они все любят
только себя. И потому единственное благо, которое открывается человеку
разумным сознанием, им же опять и закрывается.
Проходят века, и загадка о благе жизни человека остается для
большинства людей тою же неразрешимою загадкой. А между тем загадка
разгадана уже давным-давно. И всем тем, которые узнают разгадку, всегда
удивительным кажется, как они сами не разгадали ее,-- кажется, что они давно
уже знали, но только забыли ее: так просто и само собою напрашивается
разрешение загадки, казавшейся столь трудной среди ложных учений нашего
мира.
Ты хочешь, чтобы все жили для тебя, чтобы все любили тебя больше себя?
Есть только одно положение, при котором желание твое может быть исполнено.
Это такое положение, при котором все существа жили бы для блага других и
любили бы других больше себя. Тогда только ты и все существа любимы бы были
всеми, и ты в числе их получил бы то самое благо, которого ты желаешь. Если
же благо возможно тебе только тогда, когда все существа любили бы других
более себя, то и ты, живое существо, должен любить другие существа более
себя.
Только при этом условии возможны благо и жизнь человека, и только при
этом условии уничтожается и то, что отравляло жизнь человека,-- уничтожается
борьба существ, мучительность страданий и страх смерти.
В самом деле, что составляло невозможность блага личного существования?
Во-первых, борьба ищущих личного блага существ между собой; во-вторых, обман
наслаждения, приводящий к трате жизни, к пресыщению, к страданиям, и,
в-третьих -- смерть. Но стоит допустить мысленно, что человек может заменить
стремление к благу своей личности стремлением к благу других существ, чтобы
уничтожилась невозможность блага и благо представлялось бы достижимым
человеку. Глядя на мир из своего представления о жизни, как стремления к
личному благу, человек видел в мире неразумную борьбу существ, губящих друг
друга. Но стоит человеку признать свою жизнь в стремлении к благу других,
чтобы увидать в мире совсем другое: увидать рядом с случайными явлениями
борьбы существ постоянное взаимное служение друг другу этих существ,--
служение, без которого немыслимо существование мира.
Стоит допустить это, и вся прежняя безумная деятельность, направленная
на недостижимое благо личности, заменяется другою деятельностью, согласной с
законом мира и направленной к достижению наибольшего возможного блага своего
и всего мира.
Другая причина бедственности личной жизни и невозможности блага для
человека была: обманчивость наслаждений личности, тратящих жизнь, приводящих
к пресыщению и страданиям. Стоит человеку признать свою жизнь в стремлении к
благу других, и уничтожается обманчивая жажда наслаждений; праздная же и
мучительная деятельность, направленная на наполнение бездонной бочки
животной личности, заменяется согласной с законами разума деятельностью
поддержания жизни других существ, необходимой для его блага, и мучительность
личного страдания, уничтожающего деятельность жизни, заменяется чувством
сострадания к другим, вызывающим несомненно плодотворную и самую радостную
деятельность.
Третья причина бедственности личной жизни была -- страх смерти. Стоит
человеку признать свою жизнь не в благе своей животной личности, а в благе
других существ, и пугало смерти навсегда исчезает из глаз его.
Ведь страх смерти происходит только от страха потерять благо жизни с ее
плотской смертью. Если же бы человек мог полагать свое благо в благе других
существ, т.е. любил бы их больше себя, то смерть не представлялась бы ему
тем прекращением блага и жизни, каким она представляется человеку, живущему
только для себя. Смерть для человека, живущего для других, не могла бы
представляться ему уничтожением блага и жизни, потому что благо и жизнь
других существ не только не уничтожаются жизнью человека, служащего им, но
очень часто увеличиваются и усиливаются жертвою его жизни.

ГЛАВА XIX

ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ТРЕБОВАНИЙ РАЗУМНОГО СОЗНАНИЯ
"Но это не жизнь", отвечает возмущенное заблудшее человеческое
сознание. "Это отречение от жизни, самоубийство". -- Ничего этого не знаю,
отвечает разумное сознание,-- знаю, что такова жизнь человека -- и другой
нет и быть не может. Знаю более того,-- знаю, что такая жизнь есть жизнь и
благо, и для человека, и для всего мира. Знаю, что при прежнем взгляде на
мир жизнь моя и всего существующего была злом и бессмыслицей; при этом же
взгляде она является осуществлением того закона разума, который вложен в
человека. Знаю, что наибольшее, до бесконечности могущее быть увеличиваемым,
благо жизни каждого существа может быть достигнуто только этим законом
служения каждого всем и потому всех каждому.
"Но если это и может быть законом мыслимым, это не есть закон
действительности", отвечает возмущенное заблудшее сознание человека. "Теперь
другие не любят меня больше себя, и потому и я не могу любить их больше себя
и для них лишаться наслаждений и подвергаться страданиям. Мне дела нет до
закона разума; я себе хочу наслаждений и себе хочу избавления от страданий.
Но теперь существует борьба существ между собою, и если я один не буду
бороться, другие задавят меня. Мне все равно, каким путем мысленно
достигается наибольшее благополучие всех,-- мне нужно теперь наибольшее мое
действительное благо", говорит ложное сознание.
-- Ничего не знаю про это,-- отвечает разумное сознание. -- Знаю
только, что то, что ты называешь своими наслаждениями, только тогда будет
благом для тебя, когда ты не сам будешь брать, а другие будут давать их
тебе, и только тогда твои наслаждения будут делаться излишеством и
страданиями, какими они делаются теперь, когда ты сам для себя будешь
ухватывать их. Только тогда ты избавишься и от действительных страданий,
когда другие будут тебя избавлять от них, а не ты сам,-- как теперь, когда
из страха воображаемых страданий ты лишаешь себя самой жизни.
Знаю, что жизнь личности, жизнь такая, при которой необходимо, чтобы
все любили меня одного и я любил бы только себя, и при которой я мог бы
получить как можно больше наслаждений и избавиться от страданий и смерти,
есть величайшее и неперестающее страдание. Чем больше я буду любить себя и
бороться с другими, тем больше будут ненавидеть меня и тем злее бороться со
мной; чем больше я буду ограждаться от страданий, тем они будут мучительнее;
чем больше я буду ограждаться от смерти, тем она будет страшнее.
Знаю, что, что бы ни делал человек, он не получит блага до тех пор,
пока не будет жить сообразно закону своей жизни. Закон же его жизни не есть
борьба, а, напротив, взаимное служение существ друг другу.
"Но я знаю жизнь только в своей личности. Мне невозможно полагать свою
жизнь в благе других существ".
-- Ничего не знаю этого,-- говорит разумное сознание,-- знаю только то,
что моя жизнь и жизнь мира, представлявшиеся мне прежде злой бессмыслицей,
представляются мне теперь одним разумным целым, живущим и стремящимся к
одному и тому же благу, чрез подчинение одному и тому же закону разума,
который я знаю в себе.
"А мне невозможно это!" говорит заблудшее сознание,-- и вместе с тем
нет человека, который не делал бы этого самого невозможного, в этом самом
невозможном не полагал бы лучшего блага своей жизни.
"Невозможно полагать свое благо в благе других существ", а между тем
нет человека, который бы не знал состояния, при котором благо существ вне
его становилось его благом. "Невозможно полагать благо в трудах и страданиях
для другого", а стоит человеку отдаться этому чувству сострадания,-- и
наслаждения личности теряют для него смысл, и сила жизни его переходит в
труды и страдания для блага других, и страдания и труды становятся для него
благом. "Невозможно жертвовать своей жизнью для блага других", а стоит
человеку познать это чувство, и смерть не только не видна и не страшна ему,
но представляется высшим доступным ему благом.
Разумный человек не может не видеть, что если допустить мысленно
возможность замены стремления к своему благу стремлением к благу других
существ, то жизнь его, вместо прежнего неразумия ее и бедственности,
становится разумною и благою. Он не может не видеть и того, что, при
допущении такого же понимания жизни и в других людях и существах, жизнь
всего мира, вместо прежде представлявшихся безумия и жестокости, становится
тем высшим разумным благом, которого только может желать человек,-- вместо
прежней бессмысленности и бесцельности, получает для него разумный смысл:
целью жизни мира представляется такому человеку бесконечное просветление и
единение существ лира, к которому идет жизнь и в котором сначала люди, а
потом и все существа, более и более подчиняясь закону разума, будут понимать
(то, что дано понимать теперь одному человеку), что благо жизни достигается
не стремлением каждого существа к своему личному благу, а стремлением,
согласно с законом разума, каждого существа к благу всех других.
Но мало того: допустив только возможность замены стремления к своему
благу стремлением к благу других существ, человек не может не видеть и того,
что это-то самое постепенное, большее и большее отречение его личности и
перенесение цели деятельности из себя в другие существа и есть все движение
вперед человечества и тех живых существ, которые ближе к человеку. Человек
не может не видеть в истории, что движение общей жизни не в усилении и
увеличении борьбы существ между собою, а, напротив, в уменьшении несогласия
и в ослаблении борьбы; что движение жизни только в том, что мир, из вражды и
несогласия, через подчинение разуму приходит все более к согласию и
единству. Допустив это, человек не может не видеть, что люди, поедавшие друг
друга, перестают поедать; убивавшие пленных и своих детей, перестают их
убивать; что военные, гордившиеся убийством, перестают этим гордиться;
учреждавшие рабство, уничтожают его; что люди, убивавшие животных, начинают
приручать их и меньше убивать; начинают питаться, вместо тела животных, их
яйцами и молоком; начинают и в мире растений уменьшать их уничтожение.
Человек видит, что лучшие люди человечества осуждают поиски за
наслаждениями, призывают людей к воздержности, а самые лучшие люди,
восхваляемые потомством, показывают примеры жертвы своим существованием для
блага других. Человек видит, что то самое, что он допустил только по
требованиям разума, то самое и совершается действительно в мире и
подтверждается прошедшею жизнью человечества.
Но мало и этого: еще сильнее и убедительнее, чем разум и история, это
самое, совсем из другого как будто источника, показывает человеку стремление
его сердца, влекущее его, как к непосредственному благу, к той самой
деятельности, которую указывает ему его разум и которая в сердце его
выражается любовью.

ГЛАВА XX

ТРЕБОВАНИЕ ЛИЧНОСТИ КАЖЕТСЯ НЕСОВМЕСТНЫМ С ТРЕБОВАНИЕМ РАЗУМНОГО
СОЗНАНИЯ
И разум, и рассуждение, и история, и внутреннее чувство -- все,
казалось бы, убеждает человека в справедливости такого понимания жизни; но
человеку, воспитанному в учении мира, все-таки кажется, что удовлетворение
требований его разумного сознания и его чувства не может быть законом его
жизни.
"Не бороться с другими за свое личное благо, не искать наслаждений, не
предотвращать страдания и не бояться смерти! Да это невозможно, да это
отречение от всей жизни! И как же я отрекусь от личности, когда я чувствую
требования моей личности и разумом познаю законность этих
требований?"--говорят с полною уверенностью образованные люди нашего мира.
И замечательное явление. Люди рабочие, простые, мало упражнявшие свой
рассудок, почти никогда не отстаивают требований личности и всегда чувствуют
в себе требования, противоположные требованиям личности; но полное отрицание
требований разумного сознания и, главное, опровержение законности этих
требований и отстаивание прав личности встречается только между людьми
богатыми, утонченными, с развитым рассудком.
Человек развитой, изнеженный, праздный всегда будет доказывать, что
личность имеет свои неотъемлемые права. Человек же голодающий не будет
доказывать, что человеку нужно есть,-- он знает, что все это знают и что
этого ни доказать, ни опровергнуть нельзя: он только будет есть.
Происходит это от того, что человек простой, так называемый
необразованный, всю жизнь свою работавший телом, не извратил свой разум и
удержал его во всей чистоте и силе.
Человек же, всю жизнь свою мысливший не только о ничтожных, пустячных
предметах, но и о таких предметах, о которых несвойственно думать человеку,
извратил свой разум: разум не свободен у него. Разум занят несвойственным
ему делом, обдумыванием своих потребностей личности,-- развитием,
увеличением их и придумыванием средств их удовлетворения.
"Но я чувствую требования моей личности, и потому эти требования и
законны",-- говорят так называемые образованные люди, воспитанные мирским
учением.
И нельзя им не чувствовать требований своей личности. Вся жизнь этих
людей направлена на мнимое увеличение блага личности. Благо же личности
представляется им в удовлетворении потребностей. Потребностями же личности
они называют все те условия существования личности, на которые они направили
свой разум. Потребности же сознанные,-- такие, на которые направлен разум,--
всегда вследствие этого сознания разрастаются до бесконечных пределов.
Удовлетворение же этих разросшихся потребностей заслоняет от них требование
их истинной жизни.
Так называемая наука об обществе в основу своих исследований ставит
учение о потребностях человека, забывая то неудобное для этого учения
обстоятельство, что потребностей у всякого человека или нет никаких, как их
нет у человека, убивающего себя или морящего голодом, или, буквально, их
бесчисленное количество.
Потребностей существования животного человека столько, сколько сторон
этого существования, а сторон столько же, сколько радиусов в шаре.
Потребности пищи, питья, дыхания, упражнения всех мускулов и нервов;
потребности труда, отдыха, удовольствия, семейной жизни; потребности науки,
искусства, религии, разнообразия их. Потребности, во всех этих отношениях,
ребенка, юноши, мужа, старца, девушки, женщины, старухи; потребности
китайца, парижанина, русского, лапландца. Потребности, соответствующие
привычкам пород, болезням...
Можно перечислять до конца дней, не перечислив всего, в чем могут
состоять потребности личного существования человека. Потребностями могут
быть все условия существования, а условий существования бесчисленное
множество.
Потребностями называют, однако, только те условия, которые сознаны. Но
сознанные условия, как только они сознаны, теряют свое настоящее значение и
получают все то преувеличенное значение, которое дает им направленный на них
разум, и заслоняют собою истинную жизнь.
То, что называют потребностями, т.е. условия животного существования
человека, можно сравнить с бесчисленными способными раздуваться шариками, из
которых бы было составлено какое-нибудь тело. Все шарики равны одни с
другими и имеют себе место и не стеснены, пока они не раздуваются, -- и все
потребности равны и имеют место и не ощущаются болезненно, пока они не
сознаны. Но стоит начать раздувать шарик, и он может быть раздут так, что
займет больше места, чем все остальные, стеснит другие и сам будет стеснен.
То же и с потребностями: стоит направить на одну из них разумное сознание, и
эта сознанная потребность занимает всю жизнь и заставляет страдать все
существо человека.

ГЛАВА XXI

ТРЕБУЕТСЯ НЕ ОТРЕЧЕНИЕ ОТ ЛИЧНОСТИ, А ПОДЧИНЕНИЕ ЕЁ РАЗУМНОМУ СОЗНАНИЮ
Да, утверждение о том, что человек не чувствует требований своего
разумного сознания, а чувствует одни потребности личности, есть ничто иное,
как утверждение того, что наши животные похоти, на усиление которых мы
употребили весь наш разум, владеют нами и скрыли от нас нашу истинную
человеческую жизнь. Сорная трава разросшихся пороков задавила ростки
истинной жизни.
Да как же и не быть этому в нашем мире, когда прямо признавалось и
признается теми, которые считаются учителями других, что высшее совершенство
отдельного человека есть всестороннее развитие утонченных потребностей его
личности, что благо масс в том, чтобы у них было много потребностей и они
могли бы удовлетворять их, что благо людей состоит в удовлетворении их
потребностей.
Как же могут люди, воспитанные в таком учении, не утверждать того, что
требований разумного сознания они не чувствуют, а чувствуют одни потребности
личности? Да как же им и чувствовать требования разума, когда весь разум их
без остатка ушел на усиление их похотей, и как им отречься от требований
своих похотей, когда эти похоти поглотили всю их жизнь?
"Отречение от личности невозможно", говорят обыкновенно эти люди,
нарочно стараясь извратить вопрос и, вместо понятия подчинения личности
закону разума, подставляя понятие отречения от нее.
"Это противоестественно, говорят они, и потому невозможно". Да никто и
не говорит об отречении от личности. Личность для разумного человека есть то
же, что дыхание, кровообращение для животной личности. Как животной личности
отречься от кровообращения? Про это и говорить нельзя. Так же нельзя
говорить разумному человеку и об отречении от личности. Личность для
разумного человека есть такое же необходимое условие его жизни, как и
кровообращение -- условие существования его животной личности.
Личность, как животная личность, и не может заявлять и не заявляет
никаких требований. Требования эти заявляет ложно направленный разум --
разум, направленный не на руководство жизнью, не на освещение ее, а на
раздутие похотей личности.
Требования животной личности всегда удовлетворимы. Не может человек
говорить, что я буду есть или во что оденусь? Все эти потребности обеспечены
человеку так же, как птице и цветку, если он живет разумною жизнью. И в
действительности, кто, думающий человек, может верить, чтобы он мог
уменьшить бедственность своего существования обеспечением своей личности?
Бедственность существования человека происходит не от того, что он --
личность, а от того, что он признает существование своей личности -- жизнью
и благом. Только тогда являются противоречие, раздвоение и страдание
человека.
Страдания человека начинаются только тогда, когда он употребляет силу
своего разума на усиление и увеличение до бесконечных пределов
разрастающихся требований личности для того, чтобы скрыть от себя требования
разума.
Отрекаться нельзя и не нужно отрекаться от личности, как и от всех тех
условий, в которых существует человек; но можно и должно не признавать эти
условия самою жизнью. Можно и должно пользоваться данными условиями жизни,
но нельзя и не должно смотреть на эти условия, как на цель жизни. Не
отречься от личности, а отречься от блага личности и перестать признавать
личность жизнью: вот что должно сделать человеку для того, чтобы
возвратиться к единству, и для того, чтобы то благо, стремление к которому
составляет его жизнь, было доступно ему.
С древнейших времен учение о том, что признание своей жизни в личности
есть уничтожение жизни и что отречение от блага личности есть единственный
путь достижения жизни, было проповедуемо великими учителями человечества.
"Да, но это что же? Это буддизм?" говорят на это обыкновенно люди
нашего времени. "Это нирвана, это стояние на столбу!" И когда они сказали
это, людям нашего времени кажется, что они самым успешным образом опровергли
то, что все очень хорошо знают и чего скрыть ни от кого нельзя: что жизнь
личная бедственна и не имеет никакого смысла.
"Это буддизм, нирвана", говорят они, и им кажется, что этими словами
они опровергли все то, что признавалось и признается миллиардами людей и что
каждый из нас в глубине души знает очень хорошо,-- именно, что жизнь для
целей личности губительна и бессмысленна, и что если есть какой-нибудь выход
из этой губительности и бессмысленности, то выход этот несомненно ведет
через отречение от блага личности.
То, что так понимала и понимает жизнь большая половина человечества,
то, что величайшие умы понимали жизнь так же,-- то, что никак нельзя ее
понимать иначе, нисколько не смущает их. Они так уверены в том, что все
вопросы жизни если не разрешаются самым удовлетворительным образом, то
устраняются телефонами, оперетками, бактериологией, электрическим светом,
робуритом и т.п., что мысль об отречении от блага жизни личной
представляется им только отголоском древнего невежества.
А менаду тем несчастные не подозревают того, что самый грубый индеец,
стоящий годы на одной ноге во имя только отречения от блага личности для
нирваны,-- без всякого сравнения более живой человек, чем они, озверевшие
люди нашего современного, европейского общества, летающие по всему миру по
железным дорогам и при электрическом свете показывающие и по телеграфам и
телефонам разглашающие всему свету свое скотское состояние. Индеец этот
понял то, что в жизни личности и жизни разумной есть противоречие, и
разрешает его, как умеет; люди же нашего образованного мира не только не
поняли этого противоречия, но даже и не верят тому, что оно есть. Положение
о том, что жизнь человеческая не есть существование личности человека,
добытое тысячелетним духовным трудом всего человечества,-- положение это для
человека (не животного) стало в нравственном мире не только такой же, но
гораздо более несомненной и несокрушимой истиной, чем вращение земли и
законы тяготения. Всякий мыслящий человек, ученый, невежда, старик, ребенок
понимают и знают это; скрыто это только от самых диких людей в Африке и в
Австралии и от одичавших обеспеченных людей в европейских городах и
столицах. Истина эта стала достоянием человечества, и если человечество не
возвращается назад в своих побочных знаниях механики, алгебры, астрономии,
тем более в основном и главном знании определения своей жизни оно не может
идти назад. Забыть и стереть с сознания человечества то, что оно вынесло из
своей жизни многих тысячелетий,-- уяснение тщеты, бессмысленности и
бедственности личной жизни -- невозможно. Попытки восстановления допотопного
дикого взгляда на жизнь, как на личное существование, которыми занята так
называемая наука нашего европейского мира, только очевиднее показывают рост
разумного сознания человечества, показывают до очевидности, как выросло уже
человечество из своего детского платья. И философские теории
самоуничтожения, и практика разрастающихся в страшной пропорции самоубийств
показывают невозможность возвращения человечества к пережитой ступени
сознания.
Жизнь, как личное существование, отжита человечеством, и вернуться к
ней нельзя, и забыть то, что личное существование человека не имеет смысла,
невозможно. Что бы мы ни писали, ни говорили, ни открывали, как бы ни
усовершенствовали нашу личную жизнь, отрицание возможности блага личности
остается непоколебимой истиной для всякого разумного человека нашего
времени.
"А все-таки вертится". Дело не в том, чтобы опровергать положения
Галилея и Коперника и придумывать новые Птолемеевы круги,-- их уж нельзя
придумать,-- а дело в том, чтобы идти дальше, делать дальнейшие выводы из
того положения, которое вошло уже в общее сознание человечества. То же и с
положением о невозможности блага личности, высказанным и браминами, и
Буддой, и Лаодзы, и Соломоном, и стоиками, и всеми истинными мыслителями
человечества. Не скрывать от себя надо это положение и не обходить его всеми
способами, а смело и явно признать его и делать из него дальнейшие выводы.

ГЛАВА XXII

ЧУВСТВО ЛЮБВИ ЕСТЬ ПРОЯВЛЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ЛИЧНОСТИ, ПОДЧИНЕННОЙ
РАЗУМНОМУ СОЗНАНИЮ
Жить для целей личности разумному существу нельзя. Нельзя потому, что
все пути заказаны ему; все цели, к которым влечется животная личность
человека,-- все явно недостижимы. Разумное сознание указывает другие цели, и
цели эти не только достижимы, но дают полное удовлетворение разумному
сознанию человека; сначала однако, под влиянием ложного учения мира,
человеку представляется, что цели эти противоположны его личности.
Как ни старается человек, воспитанный в нашем мире, с развитыми,
преувеличенными похотями личности, признать себя в своем разумном
я,
он не
чувствует в этом я стремления к жизни, которое он чувствует в своей животной
личности. Разумное
я
как будто созерцает жизнь, но не живет само и не имеет
влечения к жизни. Разумное
я
не чувствует стремления к жизни, а животное я
должно страдать, и потому остается одно -- избавиться от жизни.
Так недобросовестно разрешают вопрос отрицательные философы нашего
времени (Шопенгауэр, Гартман), отрицающие жизнь и все-таки остающиеся в ней,
вместо того, чтобы воспользоваться возможностью выйти из нее. И так
добросовестно разрешают этот вопрос самоубийцы, выходя из жизни, не
представляющей для них ничего, кроме зла.
Самоубийство представляется им единственным выходом из неразумия
человеческой жизни нашего времени.
Рассуждение пессимистической философии и самых обыкновенных самоубийц
такое: есть животное
я,
в котором есть влечение к жизни. Это
я
с своим
влечением не может быть удовлетворено; есть другое
я,
разумное, в котором
нет никакого влечения к жизни, которое только критически созерцает всю
ложную жизнерадостность и страстность животного
я
и отрицает ее всю.
Отдайся я первому,-- я вижу, что живу безумно и иду к бедствиям, все
глубже и глубже погружаясь в них. Отдайся я второму, разумному
я,--
во мне
не остается влечения к жизни. Я вижу, что жить для одного того, для чего мне
хочется жить, для счастия личности,-- нелепо и невозможно. Для разумного же
сознания и можно бы жить, да незачем и не хочется. Служить тому началу, от
которого я исшел,-- богу. Зачем? У бога, если он есть, и без меня найдутся
служители. А мне зачем? Смотреть на всю эту игру жизни можно, пока не
скучно. А скучно,-- можно уйти, убить себя. Так я и делаю.
Вот то противоречивое представление жизни, до которого дожило
человечество еще до Соломона, до Будды и к которому хотят возвратить его
ложные учители нашего времени.
Требования личности доведены до крайних пределов неразумия.
Проснувшийся разум отрицает их. Но требования личности так разрослись, так
загромоздили сознание человека, что ему кажется, что разум отрицает всю
жизнь. Ему кажется то, что если откинуть из своего сознания жизни все то,
что отрицает его разум, то ничего не останется. Он не видит уже того, что
остается. Остаток,-- тот остаток, в котором есть жизнь, ему кажется ничем.
Но свет во тьме светит, и тьма не может объять его.
Учение истины знает эту дилемму -- или безумное существование, или
отречение от него -- и разрешает ее.
Учение, которое всегда и называлось учением о благе, учение истины,
указало людям, что вместо того обманчивого блага, которого они ищут для
животной личности, они не то, что могут получить когда-то, где-то, но всегда
имеют сейчас, здесь, неотъемлемое от них, действительное благо, всегда
доступное им.
Благо это не есть нечто, только выведенное из рассуждения, не есть
что-то такое, что надо отыскивать где-то, не есть благо, обещанное где-то и
когда-то, а есть то самое знакомое человеку благо, к которому
непосредственно влечется каждая неразвращенная душа человеческая.
Все люди с самых первых детских лет знают, что, кроме блага животной
личности, есть еще одно, лучшее благо жизни, которое не только независимо от
удовлетворения похотей животной личности, но, напротив, бывает тем больше,
чем больше отречение от блага животной личности.
Чувство это, разрешающее все противоречия жизни человеческой и дающее
наибольшее благо человеку, знают все люди. Чувство это есть
любовь.

Жизнь есть деятельность животной личности, подчиненной закону разума.
Разум есть тот закон, которому для своего блага должна быть подчинена
животная личность человека. Любовь есть единственная разумная деятельность
человека.
Животная личность влечется к благу; разум указывает человеку
обманчивость личного блага и оставляет один путь. Деятельность на этом пути
есть любовь.
Животная личность человека требует блага, разумное сознание показывает
человеку бедственность всех борющихся между собою существ, показывает ему,
что блага для его животной личности быть не может, показывает ему, что
единственное благо, возможное ему, было бы такое, при котором не было бы ни
борьбы с другими существами, ни прекращения блага, пресыщения им, не было бы
предвидения и ужаса смерти.
И вот, как ключ, сделанный только к этому замку, человек в душе своей
находит чувство, которое дает ему то самое благо, на которое, как на
единственно возможное, указывает ему разум. И чувство это не только
разрешает прежнее противоречие жизни, но как бы в этом противоречии и
находит возможность своего проявления.
Животные личности для своих целей хотят воспользоваться личностью
человека. А чувство любви влечет его к тому, чтобы отдать свое существование
на пользу других существ.
Животная личность страдает. И эти-то страдания и облегчение их и
составляют главный предмет деятельности любви. Животная личность, стремясь к
благу, стремится каждым дыханием к величайшему злу -- к смерти, предвидение
которой нарушало всякое благо личности. А чувство любви не только уничтожает
этот страх, но влечет человека к последней жертве своего плотского
существования для блага других.

ГЛАВА XXIII

ПРОЯВЛЕНИЕ ЧУВСТВА ЛЮБВИ НЕВОЗМОЖНО ДЛЯ ЛЮДЕЙ, НЕ ПОНИМАЮЩИХ СМЫСЛА
СВОЕЙ ЖИЗНИ
Всякий человек знает, что в чувстве любви есть что-то особенное,
способное разрешать все противоречия жизни и давать человеку то полное
благо, в стремлении к которому состоит его жизнь. "Но ведь это чувство,
которое приходит только изредка, продолжается недолго, и последствием его
бывают еще худшие страдания", говорят люди, не разумеющие жизни.
Людям этим любовь представляется не тем единственным законным
проявлением жизни, каким она представляется для разумного сознания, а только
одною из тысячей разных случайностей, бывающих в жизни,-- представляется
одним из тех тысячей разнообразных настроений, в которых бывает человек во
время своего существования: бывает, что человек щеголяет, бывает, что
увлечен наукою или искусством, бывает, что увлечен службой, честолюбием,
приобретением, бывает, что он любит кого-нибудь. Настроение любви
представляется людям, не разумеющим жизни,-- не сущностью жизни
человеческой, но случайным настроением -- таким же независимым от его воли,
как и все другие, которым подвергается человек во время своей жизни. Даже
можно часто прочесть и услыхать суждения о том, что любовь есть некоторое
неправильное, нарушающее правильное течение жизни,-- мучительное настроение.
Нечто подобное тому, что должно казаться сове, когда восходит солнце.
Чувствуется, правда, и этими людьми то, что в состоянии любви есть
что-то особенное, более важное, чем во всех других настроениях. Но, не
понимая жизни, люди эти не могут и понимать любви, и состояние любви
представляется им таким же бедственным и таким же обманчивым, как и все
другие состояния.
"Любить?.. но кого же?
На время не стоит труда,
А вечно любить невозможно..."
Слова эти точно выражают смутное сознание людей, что в любви --
спасение от бедствий жизни и единственное нечто, похожее на истинное благо,
и вместе с тем признание в том, что для людей, не понимающих жизни, любовь
не может быть якорем спасения. Любить некого, и всякая любовь проходит. И
потому любовь могла бы быть благом только тогда, когда было, бы кого любить
и был бы тот, кого можно любить вечно. А так как этого нет, то и нет
спасения в любви, и любовь такой же обман и такое же страдание, как и все
остальное.
И так, и не иначе, как так, могут понимать любовь люди, учащие и сами
научаемые тому, что жизнь есть не что иное, как животное существование.
Для таких людей любовь даже не соответствует тому понятию, которое мы
все невольно соединяем с словом любовь. Она не есть деятельность добрая,
дающая благо любящему и любимому. Любовь очень часто в представлении людей,
признающих жизнь в животной личности,-- то самое чувство, вследствие
которого для блага своего ребенка одна мать отнимает у другого голодного
ребенка молоко его матери и страдает от беспокойства за успех кормления; то
чувство, по которому отец, мучая себя, отнимает последний кусок хлеба у
голодающих людей, чтобы обеспечить своих детей; это то чувство, по которому
любящий женщину страдает от этой любви и заставляет ее страдать, соблазняя
ее, или из ревности губит себя и ее; то чувство, по которому бывает даже,
что человек из любви насильничает женщину; это то чувство, по которому люди
одного товарищества наносят вред другим, чтобы отстоять своих; это то
чувство, по которому человек мучает сам себя над любимым занятием и этим же
занятием причиняет горе и страдания окружающим его людям; это то чувство, по
которому люди не могут стерпеть оскорбления любимому отечеству и устилают
поля убитыми и ранеными, своими и чужими.
Но мало и этого, деятельность любви для людей, признающих жизнь в благе
животной личности, представляет такие затруднения, что проявления ее
становятся не только мучительными, но часто и невозможными. "Надо не
рассуждать о любви,-- говорят обыкновенно люди, не понимающие жизни, а
предаваться тому непосредственному чувству предпочтения, пристрастия к
людям, которое испытываешь, и это-то и есть настоящая любовь".
Они правы, что нельзя рассуждать о любви, что всякое рассуждение о
любви уничтожает любовь. Но дело в том, что не рассуждать о любви могут
только те люди, которые уже употребили свой разум на понимание жизни и
отреклись от блага личной жизни; те же люди, которые не поняли жизни и
существуют для блага животной личности, не могут не рассуждать. Им
необходимо рассуждать, чтобы предаваться тому чувству, которое они называют
любовью. Всякое проявление этого чувства невозможно для них без рассуждения,
без разрешения неразрешимых вопросов.
В самом деле, люди предпочитают своего ребенка, своих друзей, свою
жену, своих детей, свое отечество всяким другим детям, женам, друзьям,
отечествам и называют это чувство любовью.
Любить вообще значит желать делать доброе. Так мы все понимаем и не
можем иначе понимать любовь. И вот я люблю своего ребенка, свою жену, свое
отечество, т.е. желаю блага своему ребенку, жене, отечеству больше, чем
другим детям, женам и отечествам. Никогда не бывает и не может быть, чтобы я
любил только своего ребенка, или жену, или только отечество. Всякий человек
любит вместе и ребенка, и жену, и детей, и отечество, и людей вообще. Между
тем условия блага, которого он по своей любви желает различным любимым
существам, так связаны между собой, что всякая любовная деятельность
человека для одного из любимых существ не только мешает его деятельности для
других, но бывает в ущерб другим.
И вот являются вопросы -- во имя какой любви и как действовать? Во имя
какой любви жертвовать другою любовью, кого любить больше и кому делать
больше добра,-- жене или детям, жене и детям или друзьям? Как служить
любимому отечеству, не нарушая любовь к жене, детям и друзьям? Как, наконец,
решать вопросы о том, насколько можно мне жертвовать и моей личностью,
нужной для служения другим? Насколько мне можно заботиться о себе для того,
чтобы я мог, любя других, служить им? Все эти вопросы кажутся очень простыми
для людей, не пытавшихся дать себе отчета в том чувстве, которое они
называют любовью; но они не только не просты, они совершенно неразрешимы.
И недаром законник поставил Христу этот самый вопрос: кто ближний?
Отвечать на эти вопросы кажется очень легко только людям, забывающим
настоящие условия жизни человеческой.
Только если бы люди были боги, как мы воображаем их, только тогда они
бы могли любить одних избранных людей; тогда бы только и предпочтение одних
другим могло быть истинною любовью. Но люди не боги, а находятся в тех
условиях существования, при которых все живые существа всегда живут одни
другими, пожирая одни других, и в прямом и в переносном смысле; и человек,
как разумное существо, должен знать и видеть это. Он должен знать, что
всякое плотское благо получается одним существом только в ущерб другому.
Сколько бы ни уверяли людей суеверия религиозные и научные о таком
будущем золотом веке, в котором всего всем будет довольно, разумный человек
видит и знает, что закон его временного и пространственного существования
есть борьба всех против каждого, каждого против каждого и против всех.
В той давке и борьбе животных интересов, которые составляют жизнь мира,
человеку невозможно любить избранных, как это воображают люди, не понимающие
жизни. Человек, если он любит хотя и избранных, он никогда не любит только
одного. Всякий человек любит и мать, и жену, и ребенка, и друзей, и
отечество, и даже всех людей. И любовь не есть только слово (как все
согласны в этом), но есть деятельность, направленная на благо других.
Деятельность же эта не происходит в каком-нибудь определенном порядке, так
что сначала заявляются человеку требования его самой сильной любви, потом
менее сильной и т. д. Требования любви заявляются беспрестанно все вместе,
без всякого порядка. Сейчас пришел голодный старик, которого я немножко
люблю, и просит еды, которую я берегу на ужин мною любимым детям; как мне
взвесить требования сейчасной менее сильной любви с будущими требованиями
более сильной любви?
Эти самые вопросы и были поставлены законником Христу: "Кто ближний?" В
самом деле, как решить, кому нужно служить и в какой мере: людям или
отечеству? отечеству или своим приятелям? своим приятелям или своей жене?
своей жене или своему отцу? своему отцу или своим детям? своим детям или
самому себе? (чтобы быть в состоянии служить другим, когда это понадобится).
Ведь все это требования любви, и все они переплетены между собою, так
что удовлетворение требованиям одних лишает человека возможности
удовлетворять других. Если же я допущу, что озябшего ребенка можно не одеть,
потому что моим детям когда-нибудь понадобится то платье, которого у меня
просят, то я могу не отдаваться и другим требованиям любви во имя моих
будущих детей.
Точно то же и по отношению к любви к отечеству, избранным занятиям и ко
всем людям. Если человек может отказывать требованиям самой малой любви
настоящего во имя требования самой большой любви будущего, то разве не ясно,
что такой человек, если бы он всеми силами и желал этого, никогда не будет в
состоянии взвесить, на сколько он может отказывать требованиям настоящего во
имя будущего, и потому, не будучи в силах решить этого вопроса, всегда
выберет то проявление любви, которое будет приятно для него, т.е. будет
действовать не во имя любви, а во имя своей личности. Если человек решает,
что ему лучше воздержаться от требований настоящей, самой малой любви во имя
другого, будущего проявления большей любви, то он обманывает или себя, или
других и никого не любит кроме себя одного.
Любви в будущем не бывает; любовь есть только деятельность в настоящем.
Человек же, не проявляющий любви в настоящем, не имеет любви.
Происходит то же, что при представлении о жизни людей, не имеющих
жизни. Если бы люди были животные и не имели бы разума, они бы и
существовали как животные, не рассуждали бы о жизни; и животное
существование их было бы законное и счастливое. То же и с любовью: если бы
люди были животные без разума, то они любили бы тех, кого любят: своих
волчат, свое стадо, и не знали бы, что они любят своих волчат и свое стадо,
и не знали бы того, что другие волки любят своих волчат и другие стада своих
товарищей по стаду, и любовь их была бы -- та любовь и та жизнь, которая
возможна на той степени сознания, на которой они находятся.
Но люди -- разумные существа и не могут не видеть, что другие существа
имеют такую же любовь к своим и что потому эти чувства любви должны прийти в
столкновение и произвести нечто не благое, а совершенно противное понятию
любви.
Если же люди употребляют свой разум на то, чтобы оправдывать и
усиливать то животное, неблагое чувство, которое они называют любовью,
придавая этому чувству уродливые размеры, то это чувство становится не
только не добрым, но делает из человека -- давно известная истина -- самое
злое и ужасное животное. Происходит то, что сказано в Евангелии: "Если свет,
который в тебе,-- тьма, то какова же тьма?" Если бы в человеке не было
ничего, кроме любви к себе и к своим детям, не было бы и 0,99 того зла,
которое есть теперь между людьми. 0,99 зла между людьми происходит от того
ложного чувства, которое они, восхваляя его, называют любовью и которое
столько же похоже на любовь, сколько жизнь животного похожа на жизнь
человека.
То, что люди, не понимающие жизни, называют любовью, это только
известные предпочтения одних условий блага своей личности другим. Когда
человек, не понимающий жизни, говорит, что он любит свою жену, или ребенка,
или друга, он говорит только то, что присутствие в его жизни его жены,
ребенка, друга увеличивает благо его личной жизни.
Предпочтения эти относятся к любви так же, как существование относится
к жизни. И как людьми, не понимающими жизни, жизнью называется
существование, так этими же людьми любовью называется предпочтение одних
условий личного существования другим.
Чувства эти -- предпочтения к известным существам, как, например, к
своим детям или даже к известным занятиям, например, к науке, к искусствам,
мы называем тоже любовью; но такие чувства предпочтения, бесконечно
разнообразные, составляют всю сложность видимой, осязаемой животной жизни
людей и не могут быть называемы любовью, потому что они не имеют главного
признака любви -- деятельности, имеющей и целью и последствием благо.
Страстность проявления этих предпочтений только показывает энергию
животной личности. Страстность предпочтения одних людей другим, называемая
неверно любовью, есть только дичок, на котором может быть привита истинная
любовь и дать плоды ее. Но как дичок не есть яблоня и не дает плодов или
дает плоды горькие вместо сладких, так и пристрастие не есть любовь и не
делает добра людям или производит еще большее зло. И потому приносит
величайшее зло миру и так восхваляемая любовь к женщине, к детям, к друзьям,
не говоря уже о любви к науке, к искусству, к отечеству, которая есть ничто
иное, как предпочтение на время известных условий животной жизни другим.

ГЛАВА XXIV


Читать
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Автор:
Рейтинг:
Категория: