Опыты. Том III

Читать
Отзывы

Страница - 1 из 1


означающему, что кто хочет собрать урожай, тому нужно сеять руками, а
не сыпать семена из мешка (нужно зерно разбрасывать, а не бросать), и еще я
бы им прибавил, что, будучи в необходимости дарить или, правильнее сказать,
платить и воздавать стольким людям по их заслугам, они должны беспристрастно
и вдумчиво распределять эти блага. Если щедрость властителя прихотлива и
чрезмерна, я предпочитаю, чтобы он был скупым.
Из всех добродетелей королям всего нужнее, по-моему, справедливость; а
из всех частных ее проявлений - справедливость в пожаловании щедрот, ибо
осуществление справедливости в этих случаях они полностью оставили за собой,
тогда как во всем остальном охотно осуществляют ее с помощью других.
Чрезмерная щедрость - плохое средство добиться расположения; она чаще
отталкивает людей, чем их привлекает: Quo in plures usus sis, minus in
multos uti possis. Quid autem est stultius quam quod libenter facias, curare
ut id dautius facere non possis? {Чем большему числу людей ты ее расточаешь,
тем меньшему их числу сможешь ее расточать... Что может быть глупее старания
лишить себя возможности делать то, что ты делаешь с такою охотой [22]
(лат.).}. И если кого-нибудь незаслуженно осыпают щедротами, тому становится
от этого стыдно и они не порождают в нем благодарности. Сколько тиранов было
отдано в жертву народной ненависти руками тех, кого они несправедливо
возвысили! Ведь люди этой породы считают, что они закрепляют за собой
владение неправедно нажитым, выказывая свое презрение и свою ненависть к
тому, кому они им обязаны, и присоединяясь к негодующей и выносящей приговор
толпе.
Подданные государя, не знающего меры в щедротах, теряют меру в своих
требованиях к нему: они руководствуются не разумом, а примером. И нам
полагалось бы частенько краснеть за наше бесстыдство; нас оплачивают более
чем справедливо, когда вознаграждают соответственно нашей службе, ибо ужели
мы все-таки ничего не должны государю в силу наших естественных обязательств
пред ним? Если он покрывает наши расходы, он делает для нас больше, чем
нужно; вполне достаточно, если он нам помогает; ну, а если мы получаем от
него сверх наших трат, то очевидно, что это - благодеяние, которого нельзя
требовать: ведь в нашем языке слова для обозначения щедрости и свободы
образованы от одного корня [23]. У нас, однако, повелось совсем по-другому:
полученное в счет не идет; любят лишь будущие щедроты. Вот почему, чем более
тощей делается мошна государева из-за его щедрых раздач, тем беднее он
становится и по части друзей.
Как же ему удовлетворить желания своих подданных, если эти желания
возрастают по мере того, как они выполняются? Кто думает только о том, как
бы побольше ухватить для себя, тот не думает об уже ухваченном. Неотъемлемая
черта жадности - неблагодарность. Здесь, пожалуй, уместно вспомнить о том,
что некогда сделал Кир; его пример мог бы послужить пробным камнем и для
королей нашего времени, чтобы выяснить, с пользой или без пользы осыпали они
дарами своих приближенных, и они убедятся, что названный властелин раздавал
их не в пример удачнее, чем они. А им из-за этого приходится обращаться за
займами к своим подданным, которых они вовсе не знают и которым причинили
скорее зло, чем добро. И в помощи, которую те им оказывают, нет ничего
добровольного, кроме ее названия. А история с Киром заключается в следующем:
однажды Крез упрекал его в расточительности и тут же прикинул, какой была бы
его казна, если бы у того были бережливые руки. Кир пожелал доказать, что
его щедрость вполне оправданна; разослав во все стороны гонцов к тем
вельможам своей страны, которых он особенно облагодетельствовал, он попросил
их помочь ему, кто сколько сможет, деньгами, так как у него в них большая
нужда, и сообщить, на что он может рассчитывать. Когда их письма были
доставлены, выяснилось, что друзья Кира, все как один, сочтя недостаточным
предложить ему только то, что получили из его рук, добавили к этому крупные
суммы из своих собственных средств и что общая сумма значительно превышает
итог, подведенный Крезом. И тогда Кир сказал: "Я люблю богатства не меньше
других государей, но распоряжаюсь ими разумнее, чем они. Ты видишь, при
каких ничтожных затратах я собрал с помощью столь многих друзей казну
поистине баснословной ценности и насколько они более верные и надежные
казначеи, нежели люди наемные, ничем мне не обязанные и не питающие ко мне
ни малейшей любви; вот и получается, что мое добро помещено у них много
лучше, чем если бы оно лежало в моих сундуках, навлекая на меня ненависть,
зависть и презрение других государей" [24].
Римские императоры оправдывали излишества своих общественных пиров и
представлений тем, что их власть в некоторой мере зависит (по крайней мере,
формально) от воли римского народа, с незапамятных пор привыкшего к тому,
что его привлекали на свою сторону подобными зрелищами и другими роскошными
увеселениями. Ввели и закрепили этот обычай частные лица, чтобы ублажать
сограждан и приближенных всем этим великолепием и изобилием, причем делали
это главным образом за свой собственный счет; но когда им стали подражать в
этом их повелители, дело обернулось совсем по-другому.
Pecuniarum translatio а iustis dominis ad alienos non debet liberalis
videri {Раздача другим лицам отнятого у законных владельцев не может
рассматриваться как щедрость [25] (лат.).}. Филипп, узнав о том, что его сын
пытается подарками снискать благоволение македонян, отправил ему письмо, в
котором следующим образом попенял ему: "Вот как! Тебе, стало быть, хочется,
чтобы твои подданные считали тебя не своим царем, а своим казначеем. Если ты
стремишься привлечь к себе благосклонность, привлекай ее благодеяниями твоих
добродетелей, а не благодеяниями твоего сундука" [26].
И все же это было великолепно - доставить и посадить на арене множество
взрослых деревьев, раскидистых и зеленых, изображавших огромный тенистый
лес, разбитый с необычайным искусством, и в первый день выпустить в него
тысячу страусов, тысячу оленей, тысячу вепрей и тысячу ланей, предоставив
народу охотиться на этих животных и воспользоваться дичиной; назавтра
перебить в его присутствии сто крупных львов, сто леопардов и триста
медведей и на третий день заставить биться насмерть триста пар гладиаторов,
как это было устроено императором Пробом [27]. А что за наслаждение было
видеть этот громадный амфитеатр, снаружи облицованный мрамором и украшенный
изваяниями и статуями, а внутри сверкающий редким по богатству убранством;

Balteus en gemmis, en illita porticus auro;

{Вот капитель колонны, сверкающая драгоценными камнями, вот портик,
сверкающий золотом [28] (лат.).}

и со всех сторон этого огромного пустого пространства заполняющие и
окружающие его снизу доверху не то шестьдесят, не то восемьдесят рядов
сидений, тоже из мрамора, покрытых подушками,

exeat, inquit,
Si pudor est, et de pulvino surgat equestri,
Culus res legi non sufficit;

{Пусть тот, - сказал он, - кому это не полагается, встанет со
всаднической подушки, и, если не потерял совести, освободит ее [29] (лат.).}

где могло разместиться со всеми удобствами сто тысяч человек, видеть,
как сначала при помощи искусных приспособлений расступается самое дно
амфитеатра, - где и даются игры, - и на нем образуются глубокие трещины и
расщелины, изображающие пещеры, откуда появлялись дикие звери, назначенные к
участию в представлении; как затем это же место заливают водой и оно
превращается в глубокое море, которое бороздят бесчисленные морские
чудовища, по которому плавают и вступают в сражения боевые суда; как после
этого оттуда спускают воду, арена выравнивается и снова осушается для
сражения гладиаторов и как напоследок ее вместо песка посыпают киноварью в
росным ладаном, чтобы устроить на ней торжественное пиршество для этого
бесконечного сонма людей; и это четвертая и последняя перемена в течение
одного дня [30];

quoties nos descendentis arenae
Vidimus in partes, ruptaque voragine terrae
Emersisse feras, et iisdem saepe latebris
Aurea cum croceo creverunt arbuta libro.
Nec solum nobis silvestria cernere monstra
Contigit, aequoreos ego cum certantibus ursis
Spectavi vitulos, et equorum nomine dignum,
Sed deforme pecus.

{Сколько раз мы смотрели, как опускаются отдельные части арены, как из
открывшейся в земле бездны появляются дикие звери и как из тех же недр
земных вырастают золотые земляничные деревья с ярко-желтой корою. И нам
довелось видеть не только лесных чудовищ, но наблюдал я и борьбу тюленей с
медведями и прозываемых морскими конями, но безобразных животных [31]
(лат.).}

Иногда на той же арене вырастала высокая гора с посаженными на ней
плодовыми и всевозможными другими деревьями, из чащи которых на самой
вершине изливался ручей, как если б там было начало естественного источника.
Иногда тут передвигался взад и вперед большой корабль, который сам собой
раскрывался и разверзал свое чрево и, исторгнув из него четыреста или
пятьсот диких зверей, назначенных к травле, так же самостоятельно, без
чьей-либо помощи, закрывался и исчезал. Иногда снизу, с самого дна арены,
начинали бить мощные фонтаны или тоненькие струйки воды, вздымавшиеся высоко
вверх, чтобы, вознесясь на эту невероятную высоту, рассыпаться там
мельчайшими благовонными капельками, освежающими несметную людскую толпу.
Чтобы укрыться от палящего солнца или от непогоды, над всем этим огромным
пространством растягивали то навесы из пурпурной ткани с богатою вышивкой,
то навесы из шелка того или иного цвета и по своему усмотрению ставили их
или снимали в одно мгновение:

Quamvis non modico caleant spectacula sole,
Vela reducuntur, cum venit Hermogenes.

{Хотя театр обжигало палящее солнце, когда пришел Гермоген, навес
тотчас раздвинули [32] (лат.).}

Сетка, отделявшая амфитеатр от арены, чтобы оградить зрителей от ярости
выпущенных на волю зверей, была выткана из чистого золота:

auro quoque torta refulgent
Retia.

{Даже сетка блестит кручеными золотыми нитями [33] (лат.).}

И если что во всех этих излишествах извинительно, так это вызывавшие
всеобщее восхищение изобретательность и новизна, но отнюдь не издержки на
них.
Даже на примере этих суетных и пустых забав мы видим, как много было в
те времена умов, ничуть не похожих на современные. Подобное изобилие
создается природой точно так же, как порою она создает изобилие во всем, что
порождается ею. Я отнюдь не хочу сказать, что эти умы были наивысшим ее
достижением. Мы не идем в одном направлении, мы скорее бродим взад и вперед,
сворачивая то туда, то сюда. Мы топчем свои собственные следы. Боюсь, что
наши познания крайне слабы во всех отношениях; мы ничего не видим ни перед
собой, ни позади себя; наше познание обнимает очень немногое и видит очень
немногое, оно крайне ограничено и во времени и в охвате явлений:

Vixere fortes ante Agamemnona
Multi, sed omnes illacrimabiles
Urgentur ignotique longa
Nocte.

{Жили многие храбрецы и до Агамемнона, но все они, никому не ведомые и
никем не оплаканные, скрыты от нас в непроглядном мраке забвения [34]
(лат.).}

Et supera bellum Troianum et funera Troiae
Multi alias alii quoque res cecinere poetae.

{До троянской войны и до гибели Трои много других поэтов воспевали
другие подвиги [35] (лат.).}

И рассказ Солона о том, что ему сообщили египетские жрецы из истории
длительного существования их государства и об их способе изучать и
запечатлевать истории чужеземных народов, не кажется мне свидетельством,
опровергающим только что высказанное мной мнение [36]. Si interminatam in
omnes partes magnitudinem regionum videremus et temporum, in quam se
iniiciens animus et intendens ita late longeque peregrinatur, ut nullam oram
ultimi videat in qua possit insistere: in hac immensitate infinita vis
innumerabilium appareret formarum {Если бы мы могли созерцать безграничность
простирающихся во все стороны пространства и времени, к которой устремляясь
и направляясь странствует наш дух, не обнаруживая, сколь бы долго эти
блуждания ни продолжались, никаких берегов, где бы он мог задержаться; перед
нами в этой бесконечной безмерности предстало бы бесчисленное множество форм
[37] (лат.).}.
Если бы все дошедшие до нас сведения о минувшем были действительно
достоверными и какой-нибудь человек держал их все в своей голове, то и тогда
это было бы меньше чем ничто по сравнению с тем, что нам не известно. До
чего же ничтожно даже у людей наиболее любознательных знание того мира,
который движется перед нами, пока мы проходим свой жизненный путь! От нас
ускользает во сто раз больше, нежели та малость, которую мы постигаем, и это
относится не только к отдельным событиям, становящимся порой по воле судьбы
первостепенными и важными по последствиям, но и к положению целых государств
и народов. Мы кричим, словно о чуде, о таких изобретениях, как артиллерия
или книгопечатание; а между тем другие люди в другом конце света, в Китае,
пользовались ими уже за тысячу лет до нас. Если бы мы видели такую же часть
нашего мира, какой не видим, мы бы, надо полагать, поняли, насколько
бесконечно разнообразие и многоразличие форм. И если взглянуть на сущее
глазами природы, то окажется, что на свете нет ничего редкого и
неповторимого; оно существует только для нашего знания, которое является
весьма ненадежной отправной точкой наших суждений и которое то и дело
внушает нам крайне ложное представление о вещах. И подобно тому, как мы ныне
приходим к нелепым выводам о дряхлости и близком конце мира, опираясь на
доводы, которые извлекаем из картины нашей собственной слабости и нашего
собственного упадка,

Iamque adeo affecta est aetas, affectaque tellus;

{И настолько обессилен век и истощена земля [38] (лат.).}

точно так же к нелепым выводам о его недавнем рождении и его юности
пришел и древний поэт, видевший столько мощи и живости в умах своего
времени, щедрых на новшества и изобретения разного рода:

Verum, ut opinor, habet novitatem summa, recensque
Natura est mundi, neque pridem exordia coepit;
Quare etiam quaedam nunc artes expoliuntur,
Nunc etiam augescunt, nunc addita navigis sunt
Multa.

{Но, как я думаю, вселенная еще совсем новая, и мир только-только
возник, и ранее он не возникал; вот почему некоторые искусства все еще
развиваются и совершенствуются, и вот почему много улучшений достигнуто в
мореплавании [39] (лат.).}

Наш мир только что отыскал еще один мир (а кто поручится, что это
последний из его братьев, раз демоны, сивиллы и, наконец, мы сами до сих пор
не имели понятия о существовании этого нового мира?), мир не меньший
размерами, не менее плодородный, чем наш, и настолько свежий и в таком
нежном возрасте, что его еще обучают азбуке; меньше пятидесяти лет назад он
не знал ни букв, ни веса, ни мер, ни одежды, ни злаков, ни виноградной лозы.
Он был наг с головы до пят и жил лишь тем, что дарила ему мать-кормилица,
попечительная природа. Если мы пришли к правильным выводам о конце нашего
века и не менее правильны выводы цитированного поэта о юности того века, в
который он жил, то вновь открытый мир только-только выйдет на свет, когда
наш погрузится во тьму. Вселенная впадет в паралич; один из ее членов станет
безжизненным, другой - полным силы. Я очень боюсь, как бы мы не ускорили
упадка и гибели этого юного мира, продавая ему по чрезмерно высокой цене и
наши воззрения и наши познания. Это был мир-дитя. И все же нам до сих пор не
удалось, всыпав ему порцию розог, подчинить его нашим порядкам, хотя мы и
располагаем перед ним преимуществом в доблести и природной силе, не удалось
покорить справедливостью и добротой, не удалось привлечь к себе
великодушием. Большая часть ответов тамошних жителей и их речи во время
переговоров, которые с ними велись, свидетельствуют о том, что они нисколько
не уступают нам в ясности природного ума и в сообразительности [40].
Потрясающее великолепие городов Куско и Мехико и среди прочих диковинок сад
их короля, где все деревья, все плоды и все травы, расположенные так же, как
они обычно произрастают в садах, и с соблюдением их натуральной величины,
были поразительно искусно выполнены из золота, каковыми были в его приемной
и все животные, которые водились на его землях и в водах его морей, и,
наконец, красота их изделий из камня, перьев и хлопка, а также произведения
их живописи наглядно показывают, что они нисколько не ниже нас и в ремеслах.
Но что касается благочестия, соблюдения законов, доброты, щедрости,
честности, искренности, то нам оказалось весьма и весьма кстати, что всего
этого у нас не в пример меньше, чем у них; из-за этого преимущества перед
нами они сами себя погубили, продали и предали. Что до смелости и отваги, до
твердости, стойкости, решительности перед лицом страданий, голода, смерти,
то я не побоюсь сопоставить находимые мной среди них образцы с наиболее
прославленными образцами античности, все еще бережно хранимыми памятью
нашего мира по эту сторону океана. Но что касается тех, кто подчинил их
своей власти, то пусть они примут во внимание хитрости и фиглярство, которые
были ими использованы для обмана обитателей вновь открытых земель, и
естественное изумление этих народов при виде нежданно-негаданно явившихся к
ним бородатых существ, отличавшихся от них языком, верованиями,
телосложением, всем своим обликом, явившихся к тому же из столь отдаленных
мест, что они никогда и представить себе не могли, будто и там могут
существовать какие-нибудь поселения, и притом верхом на огромных, неведомых
им чудовищах, к ним, не только никогда не видевшим лошади, но и не знавшим
никакого иного животного, приученного носить на себе человека или другие
тяжести; так вот, повторяю, пусть они примут во внимание их изумление при
виде людей, облаченных в блестящую кожу и вооруженных сверкающим и разящим
оружием и действующих им против тех, кто, потрясенный таким невиданным
чудом, как зеркало или блестящий нож, отдавал за них целое богатство в
золоте и жемчугах, против тех, кто не имел ни знаний, ни средств, чтобы
пробивать по своему желанию нашу сталь; добавьте сюда также громы и молнии
наших пушек и аркебуз, которые нагнали бы ужас на самого Цезаря, если бы он
столкнулся с ними, так же не имея о них понятия и так же врасплох, как эти
народы, и которые были пущены в ход против них, ходящих совсем нагишом, если
не считать, что к этому времени они уже научились ткать кое-что из хлопковой
пряжи, и к тому же не располагавших никаким другим вооружением, кроме лука,
камней, копьев и деревянных щитов; к тому же народы эти были введены в
заблуждение притворным простодушием и дружелюбием белых пришельцев и
охвачены любопытством и жаждой увидеть вещи, для них чуждые и неизвестные.
Так вот, говорю я, отнимите у победителей все эти благоприятствующие им
обстоятельства, и вы лишите их всякой возможности одерживать столько побед.
Наблюдая неукротимый пыл, с каким тысячи мужчин, женщин и детей столько
раз выходили и устремлялись навстречу неизбежным опасностям, отстаивая своих
богов и свою свободу; наблюдая их благородную стойкость в претерпевании
всевозможных бедствий и трудностей и даже смерти, лишь бы не подпасть
владычеству тех, кем они были так бесстыдно обмануты, причем некоторые,
будучи захвачены в плен, предпочитали скорее умереть от голода и истощения,
чем принять жизнь из рук врага, столь подлым образом добившегося над ними
победы, я предвижу, что любому, кто пойдет на них при равных условиях - в
смысле вооружения, боевой опытности и численности, - придется испытать все
те же опасности, которыми, как мы видим, чревата всякая другая война.
Какая жалость, что это столь благородное приобретение не было сделано
при Александре или при древних греках и римлянах и столь великие
преобразования и перемены в судьбе стольких царств и народов не произошли
при тех, кто мог бы бережно смягчить и сгладить все, что тут было дикого, и
вместе с тем поддержать и вырастить добрые семена, брошенные здесь самою
природой, не только привнося в обработку земли и украшение городов искусство
Старого Света, но также привнося в добродетели туземцев добродетели
греческие и римские! Каким это было бы улучшением и каким
усовершенствованием нашей планеты, если бы первые образцы нашего поведения
за океаном вызвали в этих народах восхищение добродетелью и подражание ей и
установили между ними и нами братское единение и взаимопонимание! До чего же
легко было бы ей завоевать души столь девственные, столь жадные к восприятию
всего нового, в большинстве своем с прекраснейшими задатками, вложенными в
них природою! Мы же поступили совсем по-иному, воспользовались их неведеньем
и неопытностью, чтобы тем легче склонить их к предательствам, роскоши,
алчности и ко всякого рода бесчеловечности и жестокости по образу и подобию
наших собственных нравов. Кто когда-нибудь покупал такою ценой услуги,
доставляемые торговлей и обменом товарами? Столько городов разрушено до
основания, столько народов истреблено до последнего человека, столько
миллионов людей перебито беспощадными завоевателями, и богатейшая и
прекраснейшая часть света перевернута вверх дном ради торговли перцем и
жемчугом: бессмысленная победа! Никогда честолюбие, никогда гражданские
распри, толкавшие людей друг на друга, не приводили их к столь непримиримой
вражде и не причиняли им столь ужасающих бедствий.
Плывя вдоль побережья в поисках золотых копей и серебряных рудников,
несколько испанцев высадились на сушу в области плодородной и приятной.
Здесь они представились местным жителям, как это делают обычно, а именно,
заявляя, что они люди мирные, прибывшие из дальних стран, посланные по
повелению и от имени короля кастильского, самого могущественного государя
обитаемой земли, которому папа, наместник бога на земле, отдал во владение
всю Индию, и что если местные жители пожелают стать его данниками, с ними
будут хорошо обращаться. Затем испанцы попросили съестных припасов и золота,
якобы необходимого им для некоторых лекарств; они рассказали также о вере в
единого бога и говорили об истинности нашей религии, которую советовали
поскорее принять; ко всему этому они присовокупили и кое-какие угрозы.
Выслушанный ими ответ был таков: что касается их заявления о том, что они
люди мирные, то, если бы они и впрямь были такими, то выглядели бы совсем
по-другому; что до их короля, то раз он обращается с просьбами, значит он
беден и терпит нужду; что до сделавшего ему этот подарок, то это человек,
любящий сеять раздоры, ибо, отдавая третьему лицу то, что ему отнюдь не
принадлежит, он вовлекает его в ссоры с давними собственниками; что до
съестных припасов, то их они предоставят; золота у них очень мало, и это
вещь совсем не ценимая ими, так как она бесполезна и не нужна им для жизни,
ибо вся их забота заключается в том, чтобы прожить счастливо и приятно; тем
не менее все, что пришельцы смогут найти, кроме того, что требуется им самим
для служения их богам, пусть смело забирают с собой; что до единого бога, то
речи о нем пришлись им по душе, но они не желают менять религию, поскольку
она столь долгое время служила им с такою пользою; ну, а что до угроз, то
угрожать тем, чей характер и чьи средства защиты неведомы, - признак
нерассудительности; итак, пусть пришельцы поторопятся очистить их землю, ибо
они не привыкли доверять любезности и посулам людей вооруженных и им
неизвестных; в противном случае с ними обойдутся так же, как со всеми
другими. И пришельцам показали несколько человеческих голов, объяснив, что
это - головы казненных в их городе. Вот образец их якобы детского лепета. Но
как бы там ни было, ни здесь, ни в других местах, где испанцы не находили
того, что искали, их не задержали и на них не напали, какие бы возможности к
их истреблению ни представлялись, и свидетели этому - мои каннибалы [41].
Из двух наиболее могущественных монархов Нового Света, а может быть и
Старого, двух владык над владыками, двух последних государей из многих
свергнутых испанцами с тронов, государь Перу был захвачен ими в плен в одном
из сражений, и за него был назначен настолько несоразмерный выкуп, что даже
трудно поверить, который все же был полностью и честно внесен, и этот
государь обнаружил в беседах и разговорах прямодушное, снисходительное и
стойкое мужество и ум ясный и здравый. Однако, получив с него один миллион
триста двадцать пять тысяч пятьсот золотых безамов [42], кроме серебра и
других вещей, стоивших самое малое столько же, так что после этого испанцы
подковали своих лошадей тяжелыми золотыми подковами, победители возымели
желание выяснить, не останавливаясь ни перед какими бесчестными средствами,
каковы же оставшиеся у этого государя сокровища, и получить в свое
распоряжение все, что ему удалось сохранить. Ради этого против него было
выдвинуто лживое обвинение и собраны лжесвидетельства, якобы уличавшие его в
том, что он собирается возмутить свои земли и вырваться на свободу. На этом
основании по справедливому и нелицеприятному приговору тех же самых, кто
состряпал этот поклеп, его присудили к публичному повешению и удавлению,
заставив сожжение заживо на костре купить ценою крещения, которое и было
совершено над ним на месте казни. Ужасный, неслыханный случай, но он
вытерпел все эти муки, не унизив себя ни выражением лица, ни единым словом,
и держался все время с поистине королевским достоинством. По совершении этой
казни испанцы, чтобы успокоить оцепеневший от столь небывалой вещи и
потрясенный народ, притворились, будто глубоко скорбят о его смерти, и
устроили ему пышные похороны.
Другой государь, король Мексики, после того как долго защищал свой
осажденный город и выказал во время этой осады упорство и твердость, какие
едва ли были когда-нибудь выказаны другими государями и другими народами, на
свое несчастье живым отдался в руки врагов при условии, что с ним будут
обращаться по-королевски (и, пребывая в тюрьме, он не сделал ничего не
достойного этого титула); не обнаружив после этой победы всего того золота,
которое они сами себе обещали в мечтах, и перерыв и перекопав все на свете,
испанцы принялись добывать желательные им сведения при помощи жесточайших
пыток, какие только могли придумать, над томившимися у них узниками. Но,
ничего от них не добившись, так как их мужество оказалось сильнее пыток, они
впали в такую ярость, что в нарушение своего слова и международного права
порешили подвергнуть пытке на глазах друг у друга самого короля и одного из
его виднейших придворных.
Этот придворный, чувствуя, что ему не устоять перед болью, окруженный
со всех сторон жаровнями с раскаленным углем, обратил на своего господина
опечаленный взор, как бы прося у него прощения за то, что больше не может
терпеть. Король, вперив в него надменный и строгий взгляд, чтобы бросить ему
упрек в трусости и малодушии, сказал всего несколько слов, произнеся их
жестким и твердым голосом: "А я? или, быть может, я в бане? Или мне легче,
чем тебе?" Этот придворный вскоре после этого был сломлен болью и умер тут
же на месте. Короля же, наполовину изжаренного, унесли оттуда - не из
сострадания (ибо какое сострадание трогало когда-нибудь души людей,
способных смотреть, как поджаривается у них на глазах человек, больше того -
король, в сомнительной надежде выведать от него, где находится золотая ваза,
которую они жаждут присвоить), но потому, что его стойкость все больше и
больше вгоняла в стыд их жестокость. Впоследствии они его все же повесили,
так как он предпринял отчаянную попытку с оружием в руках освободиться от
длительного плена и рабства; он умер, как подобает умереть государю со столь
возвышенною душой.
В другой раз они решили сжечь заживо на огромном костре четыреста
шестьдесят человек - четыреста из простого народа и шестьдесят из наиболее
знатных сановников той области, где это произошло, - самых обыкновенных
военнопленных. Мы знаем об этом от самих испанцев, ибо они не только
признаются во всех этих зверствах, но и похваляются ими и всячески их
превозносят. Было ли это свершением правосудия или проявлением религиозного
рвения? Разумеется, подобный путь совершенно не совместим со столь священной
целью и, больше того, уводит от нее в прямо противоположную сторону. Если бы
они действительно стремились распространить нашу веру, они бы сообразили,
что способствует этому не завоевание новых земель, а завоевание душ
человеческих; они бы довольствовались теми убийствами, которые по
необходимости приносит война, и не добавляли к ним истребления всех без
разбора, словно перед ними - дикие звери. Они уничтожили столько людей,
сколько можно было уничтожить огнем и мечом, намеренно сохраняя в живых
только тех, кого они хотели превратить в своих жалких рабов для работы на
рудниках. В конце концов дело дошло до того, что несколько испанских
военачальников, справедливо возмущенных и пришедших в ужас от чинимых ими
насилий по повелению королей Кастилии были преданы смерти в местах, где они
одерживали победы [43], и почти все другие военачальники подверглись
немилости и опале. И, воздавая им по заслугам, господь попустил, чтобы эти
награбленные ими сокровища неисчислимой ценности при перевозке были
поглощены океанской пучиной и погибли в междоусобных войнах, в которых
завоеватели безжалостно истребляли друг друга; и большая часть испанцев
полегла в этих заморских землях, так и не вкусив плодов от своих побед.
Что же касается поступлений оттуда, то даже в руках столь бережливого и
благоразумного государя [44], как нынешний, они не отвечают надеждам,
которые обольщали его предшественников и основывались на первоначальном
изобилии всевозможных богатств, сразу же обнаруженных на этих вновь
найденных землях (ибо, хотя и сейчас из них извлекается достаточно много,
все же это так ничтожно по сравнению с тем, чего можно было ожидать).
Причина же в том, что народам Нового Света были совершенно неизвестны
употребление и чеканка денег и вследствие этого все их золото собиралось
где-нибудь в одном месте - ведь оно использовалось лишь для того, чтобы
выставляться напоказ, как утварь, наследуемая от отца к сыну на протяжении
многих поколений могущественных государей, опустошавших свои рудники
исключительно с целью накапливать всю эту груду сосудов и статуй для
украшения дворцов и храмов, тогда как наше золото находится в обращении и в
торговле. Мы его расточаем и портим в тысячах изделий, мы его разбрасываем и
рассеиваем. Попробуем же представить себе, что получилось бы, если бы и наши
короли так же в течение многих веков занимались накоплением золота, где бы
они его ни находили, и так же сохраняли его без всякого употребления.
Жители мексиканского королевства были в некоторой мере цивилизованнее и
искуснее, чем все остальные народы за океаном. Вот и они, подобно нам,
полагали, что вселенная близится к своей гибели, и видели предзнаменование
этого в опустошениях, которые мы им принесли. Они верили, что существование
мира подразделяется на пять периодов и это связано с жизнью пяти
последовательно сменявших друг друга солнц, из которых четыре уже прожили
свои сроки, а то, что их освещает, - пятое. Первое погибло вместе со всем
сущим при всеобщем потопе; второе - из-за падения на нас неба, раздавившего
все живое, и этот век они отводят гигантам, чьи кости они показывали
испанцам (исходя из пропорций нашего тела, можно предполагать, что рост этих
людей достигал двадцати пядей); третье - от огня, охватившего и пожравшего
все; четвертое - от движения воздуха и от ветра, опрокинувшего даже многие
горы, - на этот раз люди не умерли, а превратились в обезьян (каких только
нелепостей не принимает за истину человеческое легковерие!); после гибели
этого четвертого солнца мир в течение двадцати пяти лет был погружен в
непрерывную тьму, причем на пятнадцатый год были созданы мужчина и женщина,
восстановившие род человеческий, а спустя десять лет, в определенный по их
счету день, появилось вновь сотворенное солнце, и с этого дня они и ведут
свое летосчисление. На третий день по его сотворении умерли древние боги;
новые появились позднее, рождаясь каждый день один за другим. Каким образом,
по их мнению, погибнет последнее солнце, этого мой автор не выяснил. Но
принятая у них дата гибели четвертого солнца совпадает по времени с тем
сочетанием небесных светил, которое, как полагают наши астрологи,
приблизительно восемьсот лет назад принесло миру великие и многочисленные
новшества и изменения.
Что касается пышности и роскоши, с чего я и начал рассмотрение моего
предмета, то ни Греция, ни Рим, ни Египет не могут сравнить ни одно из своих
творений - ни в смысле полезности, ни в отношении трудности выполнения, ни в
благородстве - с большой дорогой, которую можно увидеть в Перу и которую
проложили прежние владыки этой страны от города Кито до города Куско (ее
протяженность - триста лье), прямою, гладкой, мощеной, огражденной с обеих
сторон прекрасными и высокими стенами, с текущими вдоль них с внутренней
стороны двумя никогда не иссякающими ручьями, обсаженными красивыми
деревьями, которые на их языке называются "молли".
Где они встречали на своем пути горы и скалы, они пробивали их и
выравнивали, а где им попадались ямы, они закладывали их камнями,
скрепленными известью. В начале каждого древнего перегона у них были большие
дворцы, где хранились съестные припасы, одежда и оружие как для нужд
путешественников, так и для проходящего войска. Воздавая должное этой
работе, я принимаю в расчет трудности ее исполнения, которых в этих местах
было особенно много. Они строили из камней размером не менее десяти
квадратных футов; и у них не было других средств перемещения строительных
материалов, кроме их собственных рук, и они тащили свои грузы волоком; и не
было у них также способов поднимать тяжести, кроме единственного приема,
состоявшего в том, чтобы возле возводимого ими строения по мере его
возрастания насыпать землю, а затем убирать ее прочь.
Коснемся вопроса об их средствах передвижения. Вместо всяких колесниц и
повозок они пользовались для своих переездов людьми, которые и носили
путешественников на плечах. Упомянутого выше короля Перу в тот день, когда
он был захвачен испанцами, носили на золотых носилках, и, находясь в гуще
сражения, он сидел на золотом кресле. По мере того как убивали его
носильщиков, чтобы он упал наземь, - ибо его хотели захватить живым, - их
место по собственному желанию занимали другие, так что его никак не могли
ссадить с кресла, пока один всадник-испанец не схватил его и не опустил на
землю.


Глава VII - О СТЕСНИТЕЛЬНОСТИ ВЫСОКОГО ПОЛОЖЕНИЯ

Не имея возможности достичь высокого положения, давайте в отместку его
очерним. Впрочем, найти в чем-либо известные недостатки не значит очернить;
их можно найти в любой вещи, как бы хороша и вожделенна она ни была, тем
более что у высокого положения есть то преимущество, что с ним можно по
собственному желанию расстаться, и почти всегда есть возможность выбора
более высокой или более низкой ступени: ведь не со всякой высоты непременно
падаешь, гораздо чаще можно благополучно опуститься. Сдается мне, что мы
вообще склонны переоценивать высокое положение, равно как и давать
непомерную оценку решимости тех, кто на наших глазах презрел его, или же
уверяет, что полон к нему презрения, или же добровольно от него отказался.
Само по себе оно вовсе не так приятно, чтобы всякий отказ от него
рассматривать как чудо.
Я считаю тягостными усилия, необходимые для того, чтобы перенести
страдание, но не усматриваю никакой доблести в удовлетворенности скромной
долей и в бегстве от величия. По-моему, это добродетель, которой и я, не бог
весть кто, достиг без особого напряжения. Что же сказать о тех, кто примет
во внимание и славу, сопутствующую такому отказу, с которым может быть
связано больше честолюбивых помыслов, чем со стремлением к высокому
положению и с радостью от того, что оно достигнуто? Ведь честолюбие для
удовлетворения своего часто избирает пути обходные и необычные.
Мужеством я вооружаюсь преимущественно для терпения, а не для
достижения каких-либо желаний. Их у меня не меньше, чем у кого-либо другого,
и предоставляю я им не меньше свободы и самостоятельности. Однако же мне и в
голову не приходило мечтать ни о державе и престоле, ни о величии, которое
обретаешь в столь высоком положении. Я на это не зарюсь, ибо слишком люблю
себя. Если я и стремлюсь к росту, то не в высоту, и применяюсь ко всему, что
ему препятствует: я хочу расти в том, что мне доступно, достигая большей
решимости, рассудительности, привлекательности и даже богатства. Но всеобщий
почет, но могущество власти подавляющим образом действуют на мое
воображение. И, в противоположность одному великому человеку [1], я
предпочту быть вторым или третьим в Периге, чем первым в Париже, или, во
всяком случае, не кривя душой, - занимать в Париже скорее третье, чем самое
первое место. Я не хочу быть ни таким жалким и никому не известным
существом, чтобы мне приходилось вступать в споры с привратниками, ни с
трудом пробивать себе дорогу среди обступившей меня с великим обожанием
толпы. Я и самой судьбой и личными склонностями предназначен к некоему
среднему положению. И всем своим жизненным поведением и начинаниями своими я
показал, что всегда скорее отступлюсь, чем стану перепрыгивать через
ступень, определенную мне господом богом от рождения.
Всякое естественное состояние есть тем самым и справедливое и наиболее
удобное.
Будучи от природы осмотрительным, я, в погоне за счастьем, ищу не
столько высоты, сколько легкости достижения.
Но если сердцу моему недостает мужества, то зато оно искренно, что и
заставляет меня прямо говорить о его слабости. Если бы мне пришлось провести
следующее сравнение: с одной стороны, жизнь Луция Тория Бальба [2], человека
благородного, красивого, образованного, здорового, который мог и умел
пользоваться всеми радостями и наслаждениями жизни, вел существование
спокойное и независимое, укрепив душу против страха смерти, суеверия,
страдания и всех забот, неизбежно выпадающих на долю человека, и в конце
концов встретил смерть в бою, с оружием в руках защищая отечество; с другой
- жизнь Марка Регула [3], всем известная своим величием и доблестью, - и ее
достославный конец; одна - не отмеченная людской молвой и хвалами; другая -
озаренный славой пример людям. Я без сомнения сказал бы о них так же, как
Цицерон, если бы обладал в той же степени искусством слова. Но, мерь я их по
своей мерке, я добавил бы также, что первая настолько же подходит мне и моим
стремлениям, которые я соразмеряю со своей природой, насколько вторая от них
далека, что ко второй я могу отнестись лишь с величайшим восхищением, а
первой охотно подражал бы на деле. Примем же ту свою величину, которая нам
дана в жизни и из которой мы исходим.
Противны мне и владычество и покорность.
Отан, один из семи, имевших право притязать на трон Персии, принял
решение, которое и мне было бы по сердцу: он передал сотоварищам свое право
достичь верховной власти путем избрания или же волей судьбы с тем лишь
условием, что ему и его близким предоставлена будет возможность жить в
персидской державе, не пользуясь властью, но и не подчиняясь ничему, кроме
древних обычаев, и обладая всею той свободой, которая не нарушает их, - так,
чтобы и не повелевать, и не выполнять никаких повелений [4]. Самое, на мой
взгляд, тягостное и трудное на свете дело - это достойно царствовать.
Ошибки, совершаемые королями, я сужу более снисходительно, чем это вообще
принято, ибо со страхом думаю о тяжком бремени, лежащем на властителях.
Трудно соблюдать меру в могуществе столь безмерном. И надо сказать, что для
добродетели тех из них, кто от природы менее благороден, величайшее
испытание - занимать место, где нельзя сделать ничего хорошего так, чтобы
это сразу же не было учтено и взвешено, где малейшее доброе дело,
совершенное вами, касается стольких людей зараз и где своим поведением вы
воздействуете прежде всего на народ, судью недостаточно справедливого,
которого легко и обморочить и ублажить.
Мало есть на свете вещей, о которых мы способны высказать нелицемерное
суждение, ибо среди них мало таких, которые так или иначе не вызывали бы в
нас корысти. Более высокое или более низкое положение, владычество или
подчиненность естественным образом вынуждаются к соперничеству и спору,
неизбежно и неизменно противостоят друг другу. Ни тому ни другому не могу я
верить, когда они судят о правах соперника: пусть же говорит разум, ибо он
непоколебим и беспристрастен, когда мы ему доверяемся. Без малого месяц
назад я просмотрел две книги шотландских авторов, споривших по этому поводу.
Сторонник народовластия считает, что король - ниже ломового извозчика;
поклонник монархической власти возносит его по могуществу власти на
несколько саженей над самим господом богом [5].
Между тем тягостность высокого положения, в которой я мог убедиться
воочию, так как недавно мне представился для этого случай, состоит в
следующем. В отношениях между людьми нет, может быть, ничего увлекательнее,
чем то соревнование в чести и доблести, в которое мы вступаем друг с другом,
упражняя свои физические и духовные силы, и в котором никогда не могут
по-настоящему принять участие носители верховной власти. По правде сказать,
мне часто казалось, что при этом именно от великого почтения к ним относятся
с обидным пренебрежением. Ибо в детстве, например, мне было всего
оскорбительнее, если соревнующиеся со мною в чем-либо делали это вполсилы,
считая меня не достойным их соперником; нечто подобное постоянно происходит
с королями - никто не осмеливается вступать с ними в настоящее соревнование.
Если становится заметным, что своей победе они придают большое значение,
каждый старается им поддаться и, чтобы не нанести ущерба их славе, всегда
готов поступиться своей, прилагая лишь столько усилий, сколько нужно для
того, чтобы оказать им честь. Какое же участие принимают они в борьбе, где
все - за них? Это напоминает мне паладинов былых времен, которые на
состязания и битвы являлись наделенные волшебной силой или вооруженные
заколдованным мечом. Брисон, состязавшийся в беге с Александром, поддался;
Александр выбранил его за это, а следовало всыпать ему плетей [6]. Карнеад
говорил, что дети царей лишь верховой езде учатся по-настоящему, ибо в любых
других упражнениях им все уступают, чтобы они могли быть первыми, а конь, не
будучи придворным льстецом, сбросит с себя царского сына так же просто, как
сына какого-нибудь грузчика [7]. Для того, чтобы столь нежной богине, как
Венера, придать черты мужества и храбрости, свойств, которые присущи лишь
тем, кто может подвергнуться опасности, Гомер вынужден был изобразить, как в
битве за Трою она была ранена [8]. Богов заставляют испытывать гнев, страх,
заставляют их обращаться в бегство, жаловаться, подпадать человеческим
страстям, чтобы можно было наделить их доблестью, которую порождают в нас
все эти несовершенства. Тот, кто не подвержен случайностям и трудностям, не
может также притязать на честь и радость, вознаграждающие за смелый
поступок. Жалостная участь - обладать такой властью, что все перед вами
склоняется. Высокая доля слишком далеко отбрасывает от вас других людей,
препятствует их общению с вами, и вы оказываетесь в стороне от всех. Легкая,
безо всяких усилий дающаяся возможность все себе подчинять враждебна какому
бы то ни было удовольствию: это означает скользить, а не ходить, дремать, а
не жить. Представьте себе человека, наделенного всемогуществом: оно бы
умалило его; ведь он должен был бы, как милости, просить у вас, чтобы вы
ставили ему препятствия и оказывали сопротивление; он обделен - и всем
существом своим и благами жизни.
Добрые качества земных владык мертвы, не могут проявиться: ведь о них
можно судить лишь по сравнению с чем-либо, а сравнение-то как раз и делают
невозможным. Подлинного одобрения они почти вовсе не знают, постоянно
осыпаемые одними и теми же неизменными хвалами. Даже имея дело с самым
глупым из своих подданных, они не имеют возможности по-настоящему превзойти
его в чем-либо. Тот скажет: "Ведь это же мой государь", - и, по его мнению,
всем уже ясно, что он дал себя одолеть. Верховная власть - качество, которое
подавляет все прочие, существенные и подлинные качества: они в ней
растворяются, и им дано проявляться лишь в действиях, с ней непосредственно
связанных и ей служащих, - в делах царствования и правления. Так велико
королевское достоинство, что облеченный им - только государь. Окружающее
его, извне идущее сияние скрывает от нас человека: взор наш ничего не
различает, - наполненный и отягощенный этим слишком ярким светом, он
оказывается как бы отброшенным назад. Римский сенат присудил Тиберию первую
награду за красноречие; тот отказался от нее, полагая, что, даже если она им
заслужена, присуждение не было сделано по свободному волеизъявлению и
никакой чести оно ему не принесет [9].
Уступая государям во всем, что касается чести и славы, утверждают и
укрепляют также их недостатки и пороки не только простым одобрением, но и
подражанием. Каждый из свиты Александра старался держать, подобно ему,
голову склоненной на сторону. А льстецы Дионисия в его присутствии
натыкались друг на друга, толкали и опрокидывали все, что попадалось им под
ноги, чтобы показать, будто они так же близоруки, как он. Иногда
рекомендацией и средством войти в милость служила грыжа. Я наблюдал, как
люди из лести изображали глухоту, а Плутарх рассказывает, что у властителя,
возненавидевшего жену, придворные разводились со своими женами, хотя и
любили их [10]. Более того, по временам в моду входили разврат и всяческая
распущенность, а также вероломство, кощунство, жестокость, а также ересь, а
также суеверие, безверие, изнеженность и еще худшие пороки, если такие
имеются. Можно привести пример гораздо более пагубный, чем тот, что явили
льстецы Митридата, которые давали своему владыке, притязавшему на честь
считаться хорошим врачом, резать и прижигать их члены [11]: я имею в виду
тех, кто позволяет калечить себе душу, орган гораздо более благородный и
нежный.
Но, дабы кончить тем же, с чего начал, приведу еще кое-что. Когда
император Адриан спорил с философом Фаворином о значении некоторых слов, тот
очень скоро с ним во всем согласился. Друзья его вознегодовали по этому
поводу, но он ответил: "Смеетесь вы надо мной, что ли? Как может он,
начальствуя над тридцатью легионами, не быть ученее меня?" [12] Август писал
эпиграммы на Азиния Поллиона: "А я, - сказал Поллион, - буду молчать.
Неблагоразумно писать против того, кто может предписать мне отправиться в
ссылку" [13]. И оба они были правы. Ибо Дионисий, не будучи в состоянии
сравняться в искусстве поэзии с Филоксеном и в красноречии с Платоном,
одного приговорил к работам в каменоломнях, а другого велел продать в
рабство на остров Эгину [14].


Глава VIII - ОБ ИСКУССТВЕ БЕСЕДЫ

У нашего правосудия существует обычай осуждать одних в пример другим.
Осуждать их за то, что они провинились, было бы, как говорит Платон,
нелепым [1], ибо того, что сделано, переделать нельзя. Но осуждают затем,
чтобы они больше не совершали тех же провинностей, или же затем, чтобы
другим неповадно было делать то же самое.
Когда человека вешают, его этим не исправишь, но другие на этом примере
исправляются. Так же поступаю и я. Заблуждения мои порою свойственны самой
природе моей и неисправимы. Но как люди достойные представляют всем другим
пример для подражания, так и я окажу им известную услугу, показав, чего
следует избегать.

Nonne vides Albi ut male vivat filius, utque
Barrus inops? magnum documentum, ne patriam rem
Perdere quis velit.

{Разве ты не видишь, как дурно живет сын Альба и как нищ Барр? Отличное
предупреждение всякому, чтобы не расточал отцовское добро [2] (лат.).}

Выставив напоказ и осудив свои собственные недостатки, я научу
кого-нибудь опасаться их. По свойствам своей натуры, на мой взгляд наиболее
ценным, я склонен скорее себя обвинять, чем превозносить. Вот почему я
постоянно возвращаюсь к этому и останавливаюсь на этом. Но, рассказывая про
себя, поступаешь в ущерб себе: самообвинениям твоим всегда охотно верят,
самовосхвалениям - никогда.
Есть, может быть, и другие люди, вроде меня, которые полезный урок
извлекут скорее из вещей неблаговидных, чем из примеров, достойных
подражания, и скорее отвращаясь от чего-то, чем следуя чему-то. Этот род
науки имел в виду Катон Старший, когда говорил, что мудрец большему научится
от безумца, чем безумец от мудреца [8], а также упоминаемый Павсанием
древний лирик, у которого в обычае было заставлять своих учеников
прислушиваться к игре жившего напротив плохого музыканта, чтобы на его
примере учились они избегать неблагозвучия и фальши. Отвращение к жестокости
увлечет меня по пути милосердия гораздо дальше, чем удалось бы любому
образцу мягкосердечия. Отличнейший наездник не так искусно научит меня
хорошо сидеть в седле, как судейский чиновник или моряк-венецианец верхом на
коне. А чтобы блюсти чистоту языка, неправильную речь мне слушать полезнее,
чем правильную. Нелепое поведение глупца постоянно служит мне
предупреждением и советом. То, что вызывает возмущение, больше волнует и
будоражит, чем то, что нравится. Нашему времени гораздо свойственнее
исправлять людей дурными примерами, разладом больше, чем слаженностью,
противоположным больше, чем сходным. Не видя кругом хороших примеров, я
пользуюсь дурными, ибо их сколько угодно. Наблюдая людей докучных, я
старался быть тем приятнее, наблюдая слабых, воспитывал в себе большую
твердость и у резких учился быть как можно снисходительнее. Однако той же
меры, что они, я достичь не мог.
Самое плодотворное и естественное упражнение нашего ума - по-моему,
беседа. Из всех видов жизненной деятельности она для меня наиболее приятный.
Вот почему, если бы меня принудили немедленно сделать выбор, я наверно
предпочел бы скорее потерять зрение, чем слух или дар речи. Афиняне, а вслед
за ними и римляне придавали в своих Академиях высокое значение этому
искусству. В наше время итальянцы сохранили в нем некоторые навыки к большой
для себя выгоде, если сравнить их способность суждения с нашей. Учась
чему-либо по книгам, движешься вперед медлительно, слабо, безо всякого пыла;
живое же слово и учит и упражняет. Если я веду беседу с человеком сильной
души, смелым соперником, он нападает на меня со всех сторон, колет и справа
и слева, его воображение разжигает мое. Дух соревнования, стремление к
победе, боевой пыл увлекают меня вперед и возвышают над самим собой. Полное
согласие - свойство для беседы весьма скучное.
Так как ум наш укрепляется общением с умами сильными и ясными, нельзя и
представить себе, как много он теряет, как опошляется в каждодневном
соприкосновении и общении с умами низменными и ущербными. Это самая
гибельная зараза. По опыту своему я знаю, чего это стоит. Я люблю беседы и
споры, но лишь с немногими и в тесном кругу. Ибо выставлять себя напоказ
перед сильными мира сего, щеголять своим умом и красноречием я считаю делом,
недостойным порядочного человека.
Глупость - свойство пагубное, но неспособность переносить ее, терзаясь
раздражением, как это со мною случается, - тоже недуг, не менее докучный,
чем глупость, и я готов признать за собою этот недостаток.
В беседу и спор я вступаю с легкостью, тем более что общепринятые
мнения не находят во мне благоприятной почвы, где они могли бы укорениться.
Никакое суждение не поразит меня, никакое мнение не оскорбит, как бы они ни
были мне чужды. Нет причуды столь легкомысленной и странной, которую я не
счел бы вполне допустимым порождением человеческого ума. Мы, не признающие
за суждением своим права выносить приговоры, должны снисходительно
относиться к самым различным мнениям, и если мы с ними не согласны, будем их
все же спокойно выслушивать. Если одна чаша весов совсем пуста, пусть на
другую, колебля ее, лягут хотя бы сонные грезы какой-нибудь старушки.
Полагаю также вполне извинительным предпочитать нечетные числа, четверг, а
не пятницу, стараться быть за столом не тринадцатым, а двенадцатым или
четырнадцатым, охотнее наблюдать, как заяц бежит вдоль дороги, по которой
путешествуешь, чем как он перебегает ее, и при обувании протягивать слуге
сперва правую ногу. Все эти выдумки, которым верят окружающие, заслуживают
хотя бы того, чтобы их выслушивать: по мне, это бабьи сказки, но и бабьи
сказки уже кое-что. Народные приметы и гадания все же не ничто, а нечто. Тот
же, кто думает иначе, стремясь избежать суеверия, впадает в порок
бессмысленного упрямства.
Противные моим взглядам суждения не оскорбляют и не угнетают меня, а
только возбуждают и дают толчок моим умственным силам. Мы не любим поучений
и наставлений; однако надо выслушивать их и принимать, особенно когда они
преподносятся в виде беседы, а не какой-нибудь нотации. При малейшем
возражении мы стараемся обдумать не основательность или неосновательность
его, а каким образом, всеми правдами или неправдами, его опровергнуть.
Вместо того, чтобы раскрыть объятия, мы сжимаем кулаки. Я же готов выслушать
от друзей самую резкую отповедь: ты дурак, ты городишь вздор. Я люблю, чтобы
порядочные люди смело говорили друг с другом и слова у них не расходились с
мыслями. Нам следует иметь уши более стойкие и выносливые и не изнеживать
их, слушая одни только учтивые слова и выражения. Я люблю общество людей, у
которых близкие отношения основаны на чувствах сильных и мужественных, я
ценю дружбу, не боящуюся резких и решительных слов, так же как любовь,
которая может кусаться и царапаться до крови.
Ей не хватает пыла и великодушия, если она не задириста, если она так
благовоспитанна и изысканна, что боится резких толчков и все время старается
сдерживаться.

Neque enim disputari sine reprehensione potest.

{Ведь нельзя спорить, не опровергая противника [4] (лат.).}

Тот, кто возражает мне, пробуждает у меня не гнев, а внимание: я
предпочитаю того, кто противоречит мне и тем самым учит меня. Общим делом и
его и моим должна быть истина. Что сможет он ответить, если ярость уже
помутила ему рассудок, а раздражение вытеснило разум? Было бы полезно биться
в наших спорах об заклад, чтобы за ошибки мы платились бы чем-то
вещественным, вели им счет и чтобы слуга мог сказать нам: в прошлом году вы
потеряли сотню экю на том, что двадцать раз проявили невежество и упрямство.
Кто бы ни преподносил мне истину, я радостно приветствую ее, охотно сдаюсь
ей, протягиваю ей свое опущенное оружие, даже издалека видя ее приближение.
Если, критикуя мои писания, принимают не слишком высокомерный и
наставительный тон, я охотно прислушиваюсь и многое меняю в написанном мною
скорее из соображений учтивости, чем для того, чтобы действительно
произвести какие-то улучшения. Даже в ущерб себе я готов легко уступать
критикам, чтобы поддерживать и поощрять в них желание свободно выражать свои
мнения. Однако современников моих крайне трудно вовлечь в такой спор: у них
нет мужества указывать собеседнику на его ошибки; не хватает у них духу и на
то, чтобы самим принимать его замечания, и друг с другом они всегда говорят
неискренно. Я настолько люблю, чтобы люди обо мне судили и узнавали мою
подлинную сущность, что мне почти безразлично, идет ли речь о том или о
другом. В воображении своем я так склонен противоречить самому себе и
осуждать самого себя, что мне все равно, если это делает кто другой: главное
ведь то, что я придаю его мнению не больше значения, чем это мне в данный
момент угодно. Но я прекращаю спор с тем, кто уж слишком заносится: я знавал
одного человека, который обижается за свое мнение, если ему недостаточно
верят, и считает оскорблением, если собеседник колеблется, последовать ли
его совету. То, что Сократ весело принимал все возражения, которые ему
делали, может быть, происходило потому, что он хорошо сознавал свою силу и,
будучи уверен, что окажется прав, усматривал в этих возражениях лишнюю
возможность утвердить свою славу. Напротив, мы видим, что больше всего
задевает нас сознание превосходства нашего противника и его презрение, а
между тем именно слабому следует, по справедливости, со всей готовностью
стать на правильный путь. И я, действительно, больше ищу общества тех, кто
меня поучает, чем тех, кто меня побаивается. Иметь дело с людьми, которые
восхищаются нами и во всем нам уступают, - удовольствие весьма пресное и
даже вредное для нас. Антисфен наставлял своих детей никогда не выражать ни
малейшей благодарности тому, кто их хвалит [5]. Я гораздо больше горжусь
победой, которую одерживаю над самим собою, когда в самом пылу спора
заставляю себя склониться перед доводами противника, чем радуюсь, одолевая
противника из-за его слабости. Одним словом, я готов принимать и парировать
все удары, которые наносят мне по правилам поединка, даже самые неумелые, но
не переношу ударов неправильных. Суть дела меня трогает мало, высказываемые
мнения безразличны, и я более или менее равнодушен к исходу спора. Я готов
хоть целый день спокойно вести спор, если в нем соблюдается порядок. Я
требую не столько силы и тонкости аргументов, сколько порядка, того порядка,
который всегда соблюдают в своих словесных распрях пастухи или молодцы,
стоящие за прилавками, но никогда не соблюдаем мы. Если беспорядок и
возникает, то потому, что спор переходит в перебранку, а это случается и у
нас. Но пыл и раздражение не уводят их от сути спора: речь идет все о том
же. Если они перебивают друг друга, не выслушивают до конца, то во всяком
случае все время понимают, о чем идет речь. По-моему, любой ответ хорош,
если он к месту. Но когда спор превращается в беспорядочную свару, я отхожу
от сути дела и увлекаюсь формой, злюсь, раздражаюсь и начинаю проявлять в
споре упрямство, недобросовестность, высокомерие, а потом мне приходится за
все это краснеть.
Невозможно вести честный и искренний спор с дураком.
Воздействие такого неистового советчика, как раздражение, губительно не
только для нашего разума, но и для совести. Брань во время споров должна
запрещаться и караться, как другие словесные преступления. Какого только
вреда не причиняет и не нагромождает она, неизменно порождаемая злобным
раздражением!
Враждебное чувство вызывают в нас сперва доводы противников, а затем и
сами люди. Мы учимся в споре лишь возражать, а так как каждый только
возражает и выслушивает возражения, это приводит к тому, что теряется,
уничтожается истина. Вот почему Платон в своем государстве лишал права на
спор людей с умом ущербным и неразвитым [6].
Зачем отправляться на поиски истины со спутником, не умеющим идти так
ровно и быстро, как надо? Предмету не наносится никакого ущерба, если от
него отступают, чтобы найти правильный способ рассуждать о нем. Я имею в
виду не приемы схоластических силлогизмов, а естественный путь здравого
человеческого разумения. К чему это все может привести? Один из спорщиков
устремляется на запад, другой - на восток, оба они теряют из виду самое
главное, плутая в дебрях несущественных частностей. После часа бурного
обсуждения они уже сами не знают, чего ищут: один погрузился на дно, другой
залез слишком высоко, третий метнулся в сторону. Тот цепляется за одно
какое-нибудь слово или сравнение; этот настолько увлекся своей собственной
речью, что не слышит собеседника и отдается лишь ходу своих мыслей, не
обращая внимания на ваши. А третий, сознавая свою слабость, всего боится,
все отвергает, с самого начала путает слова и мысли или же в разгаре спора
вдруг раздраженно умолкает, напуская на себя горделивое презрение от досады
на свое невежество либо из глупой ложной скромности уклоняясь от возражений.
Одному важно только наносить удары и все равно, что при этом он открывает
свои слабые места. Другой считает каждое свое слово, и они заменяют ему
доводы. Один действует только силой своего голоса и легких. Другой делает
выводы, противоречащие его же собственным положениям. Этот забивает вам уши
пустословием всяческих предисловий и отступлений в сторону. Тот вооружен
лишь бранными словами и ищет любого пустякового предлога, чтобы рассориться
и тем самым уклониться от беседы с человеком, с которым он не может тягаться
умом. И, наконец, еще один меньше всего озабочен разумностью доводов, зато
он забивает вас в угол диалектикой своих силлогизмов и донимает формулами
своего ораторского искусства.
Кто же, видя, какое употребление мы делаем из наук, этих nihil
sanantibus litteris {Ничего не исцеляющих наук [7] (лат.).}, не усомнится в
них и в том, что они могут принести какую-нибудь пользу в жизни? Кого логика
научила разумению? Где все ее прекрасные посулы? Nec ad melius vivendum nec
ad commodius disserendum {Ни лучше жить, ни толковее рассуждать [8]
(лат.).}. Разве рыночные торговки сельдью городят в своих перебранках меньше
вздора, чем ученые на своих публичных диспутах? Я предпочел бы, чтобы мой
сын учился говорить в каких-нибудь кабачках, чем в этих школах для
говорения. Наймите магистра свободных искусств, побеседуйте с ним. Пусть бы
он дал нам почувствовать весь блеск своего искусства, пусть бы он восхитил
женщин и жалких невежд вроде нас основательностью своих доводов и стройной
логичностью рассуждений, пусть бы он покорил нас, убедил, как ему будет
угодно! Для чего человеку, обладающему такими преимуществами как в предмете
своей науки, так и в умении рассуждать, пользоваться в словесной распре
оскорблениями, нескромными, гневными выпадами? Сбрось он с себя свою
ермолку, мантию, свою латинскую ученость, не забивай он вам слух самыми
чистыми, беспримесными цитатами из Аристотеля, и вы найдете, что он не лучше
любого из нас грешных, а пожалуй и хуже. Мне кажется, что с их витиеватыми и
путаными речами, которыми они нас морочат, обстоит так же, как с искусством
фокусников; их ловкость действует на наши ощущения, завладевает ими, но
убедить нас ни в чем не может; кроме этого фиглярства, все у них пошло и
жалко. Учености у них больше, а глупости ничуть не меньше.
Я люблю и почитаю науку, равно как и тех, кто ею владеет. И когда
наукой пользуются, как должно, это самое благородное и великое из достижений
рода человеческого. Но в тех (а таких бесчисленное множество), для кого она
- главный источник самодовольства и уверенности в собственном значении, чьи
познания основаны лишь на хорошей памяти (sub aliena umbra latentes)
{Скрывающиеся в чужой тени [9] (лат.).}, кто все черпает только из книг, в
тех, осмелюсь сказать, я ненавижу ученость даже несколько больше, чем полное
невежество. В нашей стране и в наше время ученость может быть полезной для
кармана, но душе она редко что-либо дает. Для слабой души она является
тяжелым и труднопереваримым материалом, отягощает и губит ее. Души
возвышенные она еще больше очищает, просветляя и утончая их до того, что в
них уже как бы ничего не остается. Ученость как таковая сама по себе, есть
нечто безразличное. Для благородной души она может быть добавлением очень
полезным, для какой-нибудь иной - вредоносным и пагубным. Вернее было бы
сказать, что она вещь драгоценная для того, кто умеет ею пользоваться, но за
нее надо платить настоящую цену: в одной руке это скипетр, в другой -
побрякушка. Но пойдем дальше.
Какой еще можно желать победы, когда вы убедили противника, что ему нет
смысла продолжать с вами борьбу? Если побеждает то положение, которое вы
защищали, в выигрыше истина. Если побеждает ясность и стройность вашего
рассуждения, в выигрыше вы сами. Мне сдается, что у Платона и Ксенофонта
Сократ ведет спор скорее ради пользы своих противников, чем ради самого
предмета спора, скорее ради того, чтобы Эвридем и Протагор [10] прониклись
сознанием своего собственного ничтожества, чем порочности своего учения. Он
обращается с предметом так, словно ставит себе более важную цель, чем
истолкование такового, то есть стремится просветить умы тех, с кем беседует
и кого учит. Во время охоты ловкость и целесообразность наших действий и
является в сущности той дичью, за которой мы охотимся: если мы ведем охоту
плохо, неумело - для нас нет извинения. А уж поймаем ли мы дичь или не
поймаем - дело совсем другое. Ибо мы рождены для поисков истины. Обладание
же ею дано лишь более высокому и мощному духу. Истина вовсе не скрыта, как
это утверждал Демокрит [11], в глубочайших безднах, - вернее будет считать,
что она царит высоко над нами и владеет ею мысль божества. Мир наш - только
школа, где мы учимся познавать. Самое важное не взять приз, а проявить
больше всего искусства в состязании. Тот, кто вещает истину, может быть
таким же дураком, как и тот, кто городит вздор: ибо дело у нас не столько в
том, что именно сказано, сколько в том, как сказано. Я склонен уделять форме
не меньше внимания, чем сути, защитнику дела не меньше, чем самому делу, как
считал нужным Алкивиад.
Мне всегда доставляет удовольствие читать произведения различных
писателей, не заботясь о том, много ли они знают: меня занимает не самый
предмет их, а то, как они его трактуют. Точно так же стараюсь я завязать
знакомство с тем или иным из прославленных умов не для того, чтобы он меня
учил, но для того, чтобы узнать его самого.
Любой человек может сказать нечто, соответствующее истине, но выразить
это красиво, разумно, немногословно смогут не столь уж многие. Вот почему
меня раздражает не сказанное неверно по незнанию, а неумение сказать это
хорошо. Я прервал многие полезные для меня связи из-за того, что те, с кем я
был связан, проявляли полную неспособность к беседе. Даже раз в год я не
выскажу возмущения ошибками тех, кто от меня зависит, но ежедневно у нас
происходит стычки из-за глупости и упрямства, которые они проявляют в своих
тупых, ослиных объяснениях, извинениях и оправданиях. Они не понимают, что и
почему им говоришь, и точно так же отвечают, доводя меня прямо до отчаяния.
Самый для меня болезненный удар по голове - тот, который мне наносит другая
голова, я готов скорее примириться с пороками моих людей, чем с их
нахальством, докучностью и глупостью. Пусть уж лучше они меньше делают, лишь
бы проявили способность что-то делать. Живешь в надежде пробудить их добрую
волю, но от чурбана не на что надеяться и нечего ждать.
Но что если я считаю вещи не тем, чем они на самом деле являются? Это
вполне возможно. И потому я готов осудить свое нетерпение и сразу же
сказать, что оно так же порочно в правом, как и в неправом; кто не выносит
несвойственных самому себе повадок, тот не в меру раздражителен. И, кроме
того, сказать по правде, нет глупости больше, назойливее и диковиннее, чем
возмущаться и оскорбляться глупостями, творящимися вокруг. Ибо эта глупость
обращается против нас же. И у некоего философа древности никогда не было
недостатка в поводах для слез, коль скоро он приглядывался бы к самому себе.
Мисон, один из семи мудрецов, во многом сходный с Тимоном и Демокритом, на
вопрос, над чем это он смеется, сидя в одиночестве, ответил: "Да как раз над
тем, что смеюсь про себя" [12].
Сколько глупостей, что ни день, говорю я сам в ответ на другие и
насколько же этих глупостей больше по мнению других! Если из-за этого я сам
себе кусаю губы, что же делают другие? Одним словом, надо жить среди живых
людей и не заботиться о том, а тем паче не вмешиваться в то, как вода течет
под мостом. И правда, почему мы без всякого раздражения видим человека
кривобокого, косолапого - и не можем не прийти в ярость, встретившись с
человеком, у которого ум вкривь и вкось? Источник этого неправедного гнева -
не столько провинность, сколько сам судья. Будем всегда помнить изречение
Платона: "Если что-нибудь по-моему не здорово, то не потому ли, что это я не
здоров? Не сам ли я в этом виноват? Нельзя ли мой упрек обратить против меня
самого?" [18] Слова божественно мудрые, бичующие самое общераспространенное
из человеческих заблуждений. Не только упреки, которые мы делаем друг другу,
но и наши доводы, и наши аргументы в спорах большей частью можно обратить
против нас же и поразить нас нашим же оружием. У древних я нахожу этому
достаточно яркие примеры. Очень удачно и весьма к месту сказал нижеследующее
словцо тот, кто его придумал:

Stercus cuique suum bene olet.

{Свое дерьмо не воняет [14] (лат.).}

На затылке у нас нет глаз. Сто раз на день смеемся мы над самими собой
по поводу того, что подмечаем у соседа, в другом осуждаем те недостатки,
которые еще нагляднее в нас самих, где мы ими же восхищаемся с удивительным
бесстыдством и непоследовательностью.
Еще вчера я был свидетелем того, как один человек, рассудительный и
любезный, весьма забавно и справедливо высмеивал глупость другого, который
всем надоедает разговорами о своей родословной и аристократических
родственных связях, - притом и то и другое в достаточной мере не подлинно
(охотнее всего пускаются в подобные разговоры как раз те, чей аристократизм
всего сомнительнее). Но если бы насмешник взглянул на себя со стороны, он
заметил бы, что и он сам не менее назойливо и докучно выставляет всем
напоказ знатность и родовитость своей супруги. О докучное самомнение,
которым жену вооружает ее собственный муж! Если бы они понимали латынь, им
бы следовало процитировать:

Age! si haec non insanit satis sua sponte, instiga.

{Валяй, если она недостаточно безумствует по своему побуждению,
подстегни ее [15] (лат.).}

Я не утверждаю, что осуждать может только человек безупречный, ибо
тогда никто никого не осуждал бы. Не считаю я даже, что осуждающий должен
быть обязательно непричастен к тому же греху. Я имею в виду, что, осуждая
недостатки другого человека, о котором сейчас идет речь, мы тем самым отнюдь
не избавляем самих себя от внутреннего суда. Со стороны того, кто не в силах
справиться со своим собственным пороком, я считаю человеколюбивым стремление
излечить от него другого человека, в котором дурное семя, может быть, не так
глубоко и зловредно укоренилось. Не считаю я также правильным в ответ на
упреки обвинять собеседника в том же грехе. Не все ли это равно? Упрек
остается справедливым и полезным. Если бы у нас было хорошее обоняние, наши
собственные нечистоты должны были бы казаться нам еще зловоннее. Сократ
полагал, что когда какой-нибудь человек, его сын и кто-то ему посторонний
оказываются одинаково повинны в каком-то насилии или оскорблении, виновный
должен требовать у правосудия справедливой кары прежде всего самому себе,
затем своему сыну и, наконец, третьему, постороннему для него человеку [16].
Если это предписание, пожалуй, уж чересчур сурово, то во всяком случае
каждый, кто в чем-либо виновен, должен судить судом личной совести в первую
очередь себя самого.
Ощущения наши являются для нас непосредственными, первоначальными
судьями, воспринимающими все окружающие вещи по внешнему впечатлению. Нечего
и дивиться тому, что во всех областях общественной жизни наблюдается такое
непрерывное многообразное смешение всевозможных церемоний и чисто внешних
форм поведения и что именно в них наиболее полным и действенным образом
проявляется всякий общественный порядок. Ведь мы всегда имеем дело с
человеком, а всего примечательнее, что природа человеческая в основе своей -
телесна. Пусть те, кто за последние годы стремились утвердить религию
созерцательную и безобрядную [17], не удивляются, что есть люди, считающие,
что эта религия растаяла бы и растеклась у них между пальцев, если бы она не
держалась среди нас больше потому, что стала знаком, именем и орудием
общественного разлада и разделения на партии, чем по своим внутренним
качествам. То же самое и в наших диспутах: важный вид, облачение и высокое
положение говорящего часто заставляют верить словам пустым и нелепым. Никому
и в голову не придет, что у человека столь уважаемого и почитаемого нет за
душой ничего, кроме этого уважения толпы, и что человек, которому поручается
столько дел и должностей, такой высокомерный и надменный, не более искусен,
чем какой-то другой, издали низко кланяющийся ему и ничьим доверием не
облеченный. Не только слова, но и ужимки таких людей принимают во внимание,
считаясь с ними, и каждый старается истолковать их самым лучшим и
основательным образом. Если они снисходят до собеседования с обыкновенными
людьми и им приходится выслушать что-либо, кроме выражений почтительного
одобрения, они сокрушают вас авторитетом своего личного опыта: они, мол,
слышали, видели, делали то-то и то-то. Вы просто раздавлены количеством
примеров. Я охотно возразил бы им, что, например, ценность опыта,
вынесенного врачом, состоит вовсе не в удачной практике, не в простом учете
четырех излеченных чумных и трех подагриков, и что опыт его ничего не
доказывает, если он не сумел извлечь из него никакой общей мысли и не может
убедить нас в том, что стал лучше разуметь свое дело. Так, в концерте мы
слышим не лютню, спинет [18] или флейту, а созвучие этих инструментов вместе
взятых, то, что создается их взаимодействием. Если путешествия, совершенные
важными лицами, и отправление ими должностей пошли им на пользу, пусть они
докажут это нам развитием своей способности суждения. Недостаточно накопить
опыт, надо его взвесить и обсудить, надо его переварить и обдумать, чтобы
извлечь из него все возможные доводы и выводы. Никогда не было столько
историков, как в наше время. Слушать их всегда хорошо и полезно, так как в
складе их памяти мы найдем для себя много прекрасных и нужных сведений,
поучений. В жизни это, конечно, большая нам подмога. Но не к тому мы сейчас
стремимся, - мы хотим убедиться, достойны ли похвалы сами по себе эти
рассказчики и летописцы событий.
Мне ненавистна всякая тирания - и в речах и в поступках. Я всегда
восстаю против суетности, против того, чтобы внешние впечатления
затуманивали нам рассудок, а так как необыкновенное величие некоторых людей
всегда вызывает у меня известные сомнения, я обычно убеждаюсь, что они в
сущности такие же, как все.

Rarus enim ferme sensus communis in illa
Fortuna

Случается, что их уважают и ценят даже меньше, чем они того на самом
деле заслуживают, именно потому, что они за слишком многое берутся и слишком
выставляют себя напоказ, без достаточных оснований. В человеке, взваливающем
на себя ношу, должно быть больше силы и мощи, чем требует его груз. У того,
кто не использовал своих сил до предела, можно еще предполагать любые
возможности. Тот же, кто пал под непосильным бременем, всем показывает, как
слабы его плечи. Вот почему именно среди ученых мы так часто видим умственно
убогих людей, из которых вышли бы отличные земледельцы, торговцы,
ремесленники: такой род деятельности вполне соответствовал бы их природным
силам. Наука - дело очень нелегкое, оно их сокрушает. Механизм, которым они
являются, и недостаточно мощен и недостаточно тонок, чтобы обрабатывать и
перерабатывать столь сложное и благородное вещество. Наука пригодна лишь для
сильных умов; а они весьма редки. Слабые же умы, по словам Сократа [20],
берясь за философию, наносят только ущерб ее достоинству. Оружие это в худых
ножнах кажется и никчемным и даже опасным. Вот как они сами себе портят дело
и вызывают смех.

Humani qualis simulator simius oris,
Quem puer arridens pretioso stamine serum
Velavit, nudasque nates ac terga reliqult,
Ludibrium mensis.

{Как обезьяна с подобием человеческого лица, которую, когда она
постарела, мальчик потехи ради обрядил в роскошную ткань, оставив ей голую
спину и голый зад, - забава для пиршеств [21] (лат.).}

Точно так же и тем, кто нами повелевает и правит, кто держит в руках
своих судьбы мира, недостаточно обладать разумением среднего человека, мочь
столько же, сколько можем мы; и если они не превосходят нас в достаточной
мере, то уже тем самым оказываются гораздо ниже нашего уровня. От них
ожидаешь большего, они и должны делать больше. Молчаливость приносит им
зачастую большую пользу не только тем, что придает внушающую почтение
важность, но и тем, что порою является для них весьма выгодной и удобной.
Так, Мегабиз, посетив Апеллеса в его мастерской, долгое время пребывал в
безмолвии, а затем принялся рассуждать о его творениях, на что получил
следующую резкую отповедь: "Пока ты молчал, ты в своем роскошном наряде и
золотых украшениях казался нам чем-то весьма значительным. Теперь же, после
того, как мы тебя послушали, над тобой потешается мой самый последний
подмастерье" [22]. Из-за своего высокого положения, из-за окружавшего его
великолепия он не имел права проявлять невежество простолюдина и нести вздор
о живописи: ему следовало, не нарушая молчания, сохранять такой вид, будто
он в этой области знаток. А скольким из моих нищих духом современников
напускная холодная молчаливость помогла прослыть мудрыми и понимающими
людьми!
Чины и должности, - так уж повелось - даются человеку чаще по
счастливой случайности, чем по заслугам. И большей частью за это совершенно
напрасно упрекают королей. Напротив, надо изумляться, как часто удается им
сделать удачный выбор при недостаточном уменье разбираться в людях.

Principis est virtus maxima nosse suos.

{Величайшая добродетель государя - знать подвластных ему людей [23]
(лат.).}

Ибо природа отнюдь не наделила их ни способностью обнять взором столь
большое количество людей, чтобы остановиться на достойнейших, ни даром
заглядывать в душу, дабы получить представление о нашем взгляде на вещи и
наших качествах. Им приходится выбирать нас как бы наугад, в зависимости от
обстоятельств, от нашей родовитости, богатства, учености, репутации -
оснований весьма слабых. Тот, кто сумел бы найти способ всегда судить о
людях по достоинству и выбирать их согласно доводам разума, уже одним этим
установил бы самую совершенную форму государственности.
Отлично! Допустим, что ему удалось совершить это великое дело. Это уже
нечто, но еще не все. Ибо справедливо изречение, что о данном совете нельзя
судить только по исходу предприятия. Карфагеняне взыскивали со своих
полководцев за неправильные решения, даже если по счастливой случайности
дело обернулось хорошо. А народ римский нередко отказывал в триумфе
полководцам, одержавшим крупные и очень выгодные государству победы, только
за то, что успех достигнут был не благодаря их искусству, а лишь потому, что
им повезло. Обычно приходится наблюдать, что во всех жизненных делах судьба,
которая всегда стремится показать нам свое могущество и унизить нашу
самонадеянность, но не может сделать неспособных людей мудрецами, дарует им
вместо разума и доблести - удачу. И благосклоннее всего она к тем именно
предприятиям, где успех зависит исключительно от нее. Вот почему мы
постоянно видим, что самые ограниченные люди доводят до благополучного
разрешения важнейшие дела, как общественные, так и частные. Недаром перс
Сирам, отвечая людям, удивившимся, почему это его дела так плохи, когда он
рассуждает так умно, сказал, что рассуждения зависят только от него самого,
а успех в делах - от судьбы [24]; удачливые простаки могут сказать то же
самое, только в обратном смысле. В нашей жизни почти все совершается как-то
само по себе:

Fata viam inveniunt.

{Судьбы находят путь [25] (лат.).}

Успехом может зачастую увенчаться самое неосмысленное поведение. Наше
участие в каком-либо предприятии - почти всегда дело навыка, и
руководствуемся мы гораздо чаще обычаем и примером, чем разумными
соображениями. Пораженный в свое время важностью одного дела, я узнал о тех,
кто привел его к удачному концу, как они действовали и на каком основании, и
обнаружил во всем этом лишь самую обычную посредственность. Может быть,
действовать наиболее обычным и общепринятым образом в жизненных делах всего
полезнее и удобнее, хотя это и производит несравненно меньшее впечатление.
Как! Самые пошлые побуждения - наиболее основательны? Самые низменные и
жалкие, самые избитые - больше всего приносят пользы делу? Для того, чтобы
поддерживать уважение к королевским предначертаниям, нет необходимости,
чтобы к ним были причастны простые смертные, которые при этом стали бы
слишком далеко заглядывать. Кто хочет сохранить к ним должное почтение,
пусть доверится полностью и безоговорочно. Мое рассуждение о том или ином
деле лишь слегка затрагивает его, поверхностно касается на основании первого
впечатления. Что же до главного и основного, то в этом я привык полагаться
на провидение:

Permitte divis cetera.

{Предоставь остальное богам [26] (лат.).}

Две величайшие, на мой взгляд, силы - счастье и несчастье. Неразумно
считать, будто разум человеческий может заменить судьбу. Тщетны намерения
того, кто притязает обнять причины и следствия и за руку вести свое
предприятие к вожделенному концу. Особенно же тщетны они при обсуждении
операций на военном совете. Никогда еще люди не проявляли столько
предусмотрительности и осмотрительности в делах военных, как зачастую
проявляем теперь мы. Не из страха ли сбиться с пути, не из стремления ли
благополучно прийти к развязке?
Скажу даже больше: и сама наша мудрость, наша рассудительность большей
частью подчиняется воле случая. Мои воля и рассудок покоряются то одному
дуновению, то другому, и многие из их движений совершаются помимо меня.
Разум мой подвержен воздействиям, зависящим от случайных, временных
обстоятельств:

Vertuntur species animorum, et pectora motus
Nunc alios, alios dum nubila ventus agebat,
Concipiunt.

{Меняется облик души, и сердце порождает то одни побуждения, то другие,
пока ветер не успел разогнать тучи [27] (лат.).}

Посмотрите, кто в наших городах наиболее могуществен и лучше всего
делает свое дело, - и вы найдете, что обычно это бывают наименее способные
люди. Случалось, что женщины, дети и безумцы управляли великими
государствами не хуже, чем самые одаренные властители. И обычно, отмечает
Фукидид, грубым умам дело управления давалось лучше, чем утонченным [28]. Мы
же удачу их приписываем разумению.

Ut quisque fortuna utitur
Ita praecellet, atque exinde sapere illum omnes dicimus.

{Каждый возвышается в меру того, как ему благоволит судьба, а мы на
основании этого говорим, - что он - умница [29] (лат.).}

Вот почему я всегда прав, утверждая, что ход событий - плохое
доказательство нашей ценности и наших способностей.
Говорил я также, что нам надо только обратить внимание на какое-нибудь
лицо, достигшее высокого положения: если за три дня до этого мы знали его
как человека незначительного, в нашем представлении возникает образ
величественный, полный благородных свойств, и вот мы уверены, что человек
этот, возвысившийся в общественном положении и во мнении людей, возвысился
также и по своим заслугам. Мы судим о нем не по его подлинным качествам, для
нас он - как игральная фишка, ценность которой зависит от того, куда она
ляжет. Если переменится счастье, если он падет и вновь смешается с толпой,
каждый станет выражать удивление: как это удалось ему сперва так высоко
забраться. "Тот ли это человек? - скажут все. - Неужто он ни о чем понятия
не имел, когда занимал свой пост? Неужто короли так плохо выбирают себе
слуг? В хороших же руках мы находились!" Сколько раз приходилось мне это
видеть. Ведь и личины великих людей, изображенных на сцене, могут нас
взволновать и обморочить. Больше всего заставляют меня преклоняться перед
королями толпы преклоненных перед ними людей. Все должно подчиняться и
покоряться им, кроме рассудка. Не разуму моему подобает сгибаться, а лишь
коленям.
Когда Мелантия спросили, что он думает о трагедии, сочиненной
Дионисием, он ответил: "Я ее даже и не видел, так она затуманена велеречием"
[30]. Точно так же большинство из тех, кто судит о речах властителей, могут
сказать: "Я не слышал того, что он сказал, так это все было затуманено
превыспренностью, важностью и величием".
Антисфен, посоветовав однажды афинянам распорядиться, чтобы их ослов
применяли для пахоты так же, как лошадей, получил ответ, что эти животные
для такой работы не годятся. "Все равно, - возразил он, - достаточно вам
распорядиться. Ведь даже самые невежественные и неспособные люди, которые у
вас командуют на войне, сразу же становятся подходящими для этого дела, как
только вы их назначили" [31].
Сюда же относится обычай многих народов обожествлять избранного ими
властителя: им мало почитать его, они хотят ему поклоняться. Жители Мексики
после коронования своего владыки уже не смеют смотреть ему в лицо. Он же,
раз они его обожествили, наделив царской властью, клянется им не только
защищать их веру, законы, свободу, быть доблестным, справедливым и
милостивым, но также заставлять солнце светить и совершать свой путь в небе,
тучи - изливать в должное время дождь, реки - струиться по течению, землю -
приносить все нужные народу плоды [32].
Я не придерживаюсь этого общепринятого взгляда на вещи, и высокие
достоинства человека вызывают у меня подозрение, если им сопутствуют
величие, удача и всеобщий почет. Надо всегда иметь в виду, какое значение
имеет возможность сказать то-то и то-то в подходящий момент, выбрать
отправную точку, прервать свою речь или властным решением изменить предмет
ее, отвергнуть возражение собеседника одним лишь движением головы, улыбкой
или просто своим молчанием перед аудиторией, трепещущей от благоговейного
почтения.
Некий человек, обладатель неслыханного богатства, вмешавшись в легкую,
ни к чему не обязывающую беседу, которая велась за его столом, начал
буквально так: "Только лжец или невежда могут не согласиться с тем, что..."
и т. д. Острый зачин столь философического свойства можно развивать и с
кинжалом в руках.
Вот и другое соображение, которое я считаю весьма полезным: во время
бесед и споров нельзя сразу же соглашаться с каждым словом, которое кажется
нам верным. Люди большей частью богаты чужой мудростью. Каждый может
употребить ловкое выражение, удачно изречь что-нибудь или удачно ответить и,
выступив со всем этим, даже не отдавать себе отчета в подлинном значении
своих слов. Я и на своем личном примере мог бы показать, что не всегда
полностью владеешь тем, что заимствовано у другого. Какой бы верной и
красивой ни казалась чужая мысль, не всегда следует ей поддаваться. Надо или
разумно противопоставить ей другую или же отступить и, сделав вид, что не
расслышал собеседника, основательно, со всех сторон прощупать, что он в
сущности имел в виду. Может случиться также, что мы слишком остро отзовемся
на удар, которым нас вовсе не собираются сильно затронуть. В свое время мне
случалось в пылу спора давать такие ответы, которые попадали гораздо дальше,
чем я намечал. Я старался, чтобы они были только числом побольше, а давили
на собеседников они всем своим весом. Когда я спорю с сильным противником,
то стараюсь предугадать его выводы, освобождаю его от необходимости давать
мне разъяснения, силюсь досказать за него то, что в речах его лишь
зарождается и потому не вполне выражено (ведь он так ладно и правильно
рассуждает, что я уже заранее чувствую его силу и готовлюсь к обороне). С
противниками слабыми я поступаю совершенно противоположным образом: их слова
надо понимать именно так, как они сказаны, я ничего дальнейшего не
предугадывать. Если они употребляют общие слова: то хорошо, это плохо, - а
суждение их получается верным, надо посмотреть, не случайно ли они оказались
правы. Пусть они приведут более обстоятельные доводы и объяснят, почему
именно, каким образом это так, а не иначе. Общепринятые мнения, с которыми
постоянно сталкиваешься, ничего мне не говорят. Высказывающие их люди как бы
приветствуют целую толпу народа, не различая в ней никого. Тот же, кому она
хорошо знакома, обращается к каждому в отдельности, называя его по имени. Но
дело это нелегкое.
По нескольку раз в день приходилось мне замечать, что умы
неосновательные, желая сделать вид, будто они хорошо разбираются в красотах
какого-нибудь литературного произведения, выражают свое восхищение по столь
неудачному поводу, что убеждают нас не в достоинствах автора, а в своем
собственном невежестве. Прослушав страницу из Вергилия, можно безошибочно
воскликнуть: "Как прекрасно!" Этим обычно и отделываются хитрецы. Но
обстоятельно разобрать данный отрывок, подробно и обоснованно отметить, в
чем выдающийся писатель превзошел сам себя, как он достиг высшего
мастерства, взвесить отдельные слова, фразы, образы, одно за другим - от
этого лучшего откажитесь. Videndum est non modo quid quisque loquatur, sed
etiam quid quisque sentiat, atque etiam qua de causa quisque sentiat {Нужно
обращать внимание не только на то, что каждый говорит, но также и на то, что
каждый чувствует и по какой причине он чувствует именно так [33] (лат.).}.
Постоянно слышу я, как глупцы держат речи вовсе не глупые. Говорят они
верные вещи.
Но посмотрим, насколько хорошо они их знают, откуда идет их разуменье.
Мы помогаем им воспользоваться умным словом, правильным доводом, которые не
им принадлежат, которыми они только завладели. Они привели их нам случайно,
на ощупь, мы же относим все это на их личный счет. Вы им оказываете помощь.
А зачем? Они нисколько не благодарны и становятся лишь невежественнее. Не
помогайте им, предоставьте их самим себе. Они станут обращаться с предметом,
о котором идет речь, как люди, опасающиеся обжечься; они не решатся подойти
к нему с какой-то другой стороны, углубить его. Вы же повертите его туда и
сюда, и он сразу выпадет у них из рук, они уступят вам его, как бы прекрасен
и достоин он ни был. Оружие это хорошее, но с неудобной для них рукоятью.
Сколько раз бывал я тому свидетелем! Но если вы начнете учить их и
просвещать, они тотчас же присвоят себе все преимущества, которые можно
получить от ваших разъяснений: "Это я и хотел сказать, так я именно и думал,
только не нашел сразу подходящих слов". Подскажите им, как поступить. Чтобы
справиться с их чванливой глупостью, нередко приходится поступать круто.
Гегесий говорил, что никого не следует ненавидеть и осуждать, надо лишь
учить [84], - это правило хорошо и разумно в других случаях. Здесь же
несправедливо и даже бесчеловечно давать помощь и совет тому, кому они не
нужны и кто от них становится только хуже. Пусть они запутаются еще крепче,
завязнут еще глубже, - так, по возможности, глубоко, чтобы их положение
стало им, наконец, понятно.
Глупость и разброд в чувствах - не такая вещь, которую можно исправить
одним добрым советом. О такого рода исцелении можно сказать то же, что царь
Кир ответил человеку, советовавшему ему обратиться к войскам с речью перед
самой битвой: что людям не проникнуться воинственностью и мужеством на поле
боя от одной хорошей речи, так же как нельзя сразу стать музыкантом,
прослушав одну хорошую песню [35]. Этим можно овладеть только после
длительного и основательного обучения.
Близким своим мы обязаны оказывать такую помощь, прилежно учить их и
наставлять. Но проповедовать любому прохожему, исправлять невежество и
тупость первого встречного - вот обычай, которого я никак не одобряю. Редко
соглашаюсь я заниматься подобным делом, даже когда случайная беседа меня на
это вызывает, и скорее готов стушеваться в споре, чем выступать в скучной
роли учителя и наставника. Нет у меня также ни малейшей склонности писать
или говорить для начинающих. Какие бы неверные и нелепые, на мой взгляд,
вещи ни говорились публично или в присутствии посторонних, я не стану
опровергать их ни словами, ни знаками нетерпения. Вообще же ничто в глупости
не раздражает меня так, как то, что она проявляет куда больше
самодовольства, чем это с полным основанием мог бы делать разум.
Беда в том, что разум-то и не дает вам проявлять самоудовлетворенность
и самоуверенность, и вы всегда бываете охвачены сомнением и тревогой там,
где упрямство и самонадеянность преисполняют тех, кому они свойственны,
радостью и верой в себя. Самым несмышленым людям удается иногда взглянуть на
других сверху вниз, с победой и славой выйти из любой схватки. А еще чаще их
похвальбы и горделивая внешность производят самое благоприятное впечатление
на окружающих, которые обычно недалеки и неспособны разбираться в подлинных
качествах человека. Упрямство и чрезмерный пыл в споре - вернейший признак
глупости. Есть ли на свете существо более упорное, решительное,
презрительное, самоуглубленное, важное и серьезное, чем осел?
Разве не можем мы приправлять взаимное общение и беседу краткими
остроумными замечаниями, которые сами собою рождаются в веселом и тесном
кругу друзей, с полным взаимным удовольствием перебрасывающихся живыми и
забавными шутками? По природной своей вялости я весьма склонен к такому
времяпрепровождению. И если в нем нет значительности и серьезности того
другого времяпрепровождения, о котором я только что говорил, то в нем можно
проявить не меньше изобретательности и остроты и оно не менее полезно, как
это полагал и Ликург [36]. Что до меня, то в нем я проявляю больше
непосредственности, чем остроумия, и я более удачлив, чем искусен. Зато я
безукоризнен в терпении, ибо без малейшей досады встречаю отпор не только
резкий, но даже обидный. И если мне не удается тут же на месте найти удачный
ответ на выпад противника, я не стану долго топтаться на одном месте,
проявляя ненужное упрямство в скучных и неубедительных возражениях: я
умолкаю, с веселой покорностью склоняя голову, и дожидаюсь более
благоприятного случая доказать свою правоту. Тот, кто всегда в выигрыше, не
настоящий игрок. У большинства людей, чувствующих свою слабость, изменяются
выражение лица и голос, и, распаляясь бесполезным гневом, вместо того чтобы
дать настоящий отпор, они только доказывают свое бессилие и нетерпение. В
подобных схватках мы невзначай касаемся наиболее потаенных струн, самых
скрытых своих недостатков, которые в спокойном состоянии не могли бы
обнажить без мучительного чувства. И таким образом мы в самих себе получаем
полезный урок и предупреждение.
Есть у нас и другие игры, на французский манер, когда дают волю рукам,
- их я до смерти ненавижу. За свою жизнь я дважды видел, как в таком деле
погибли два принца нашего королевского дома [37]. Гнусное дело - настоящая
драка во время игры.
Вообще, когда я хочу составить себе о ком-либо мнение, я спрашиваю его,
насколько он доволен собою, по нраву ли ему то, что он делает и говорит. Я
не желаю слышать такого рода оправданий, как "я сделал это играючи",

Ablatum mediis opus est incudibus istud,

{Это произведение было взято [у меня] в разгар работы над ним [38]
(лат.).}

"я на это и часа не потратил; этого я с тех пор и в глаза не видел". -
"Хорошо, - говорю я в таких случаях, - оставим все эти вещи, покажите мне
то, что вас целиком представляет, то, по чему, как вы сами считаете, о вас
можно справедливо судить!" И еще: "Что вы считаете в своем произведении
самым лучшим? Вот это или, может быть, то? Изящество исполнения, или самый
предмет, изобретательность вашу, или уменье рассуждать, или познания?" Ибо,
как я замечаю, люди обычно так же ошибаются в оценке своего труда, как и
чужого. И не только из-за пристрастности, которая сюда примешивается, но и
по неуменью хорошо разобраться в своем же деле. Творение человека, имея
собственное значение и судьбу, может оказаться для него удачей большей, чем
он имел оснований на то рассчитывать по своим знаниям и способностям, может
оказаться значительней, чем он сам. Что до меня, то о ценности чужого труда
мне гораздо легче высказать определенное мнение, чем о ценности моего
собственного. И эти свои "Опыты" я расцениваю то низко, то высоко, проявляя
непоследовательность и неуверенность.
Существует много книг, полезных по своему содержанию, но ничего не
говорящих об искусстве автора, и много хорошо написанных книг, как и других
хорошо выполненных работ, которых создателю их следовало бы стыдиться.
Я могу написать об обычаях нашего общества, о нашем способе одеваться,
но я сделаю это коряво и неумело; я могу опубликовать указы, изданные в мое
время, письма государей, ставшие всем известными; я могу сделать сокращенное
изложение хорошей книги (а всякое сокращенное изложение хорошей книги -
вздор), а затем сама книга будет утеряна, и тому подобное. Потомство
извлечет из подобных сочинений немалую пользу. Но мне-то какая выпадет
честь, кроме случайной удачи? Значительная часть самых прославленных книг -
именно такого рода.
Когда, несколько лет назад, я прочитал Филиппа де Коммина - писателя,
разумеется, превосходного, - меня поразила у него одна не совсем обычная
мысль: надо остерегаться оказывать своему повелителю столько услуг, что он
уже не может вознаградить за них подобающим образом. Я должен был хвалить
самую мысль, а не писателя, ибо недавно обнаружил ее у Тацита: Beneficia eo
usque laeta sunt dum videntur exsolvi posse; ubi multum antevenere, pro
gratia odium redditur {Благодеяния приятны только тогда, когда знаешь, что
можешь за них отплатить; когда же они непомерны, то вместо благодарности
воздаешь за них ненавистью [89] (лат.).}. Также и у Сенеки - выраженную с
большей силой: Nam qui putat esse turpe non reddere, non vult esse cui
reddat {Кто считает, что позорно не отплачивать, тот не хочет, чтобы было
кому платить [40] (лат.).}.
Квинт Цицерон говорит о том же, хотя и менее выразительно: Qui se non
putat satisfacere, amicus esse nullo modo potest {Кто считает, что он перед
тобой в долгу, тот никоим образом не может быть твоим другом [41] (лат.).}.
Человек, обладающий знаниями и памятью, может изложить любой подходящий
для него предмет. Но для того, чтобы судить, что именно в данной книге
принадлежит автору, что в ней наиболее примечательно, как проявились здесь
красота и сила его души, нужно распознать, что вложено им самим, а что
заимствовано, и рассмотреть также, как в заимствованном сказалось его умение
выбрать, составить план, проявить изящество в стиле и языке. А что, если
содержание он заимствовал, а форму ухудшил, как это часто бывает? Мы, мало
занимающиеся книгами, попадаем в затруднительное положение, ибо, найдя у
какого-нибудь нового поэта яркий образ, у проповедника - сильный довод, не
решаемся хвалить их, не узнав сперва у сведущего человека, им ли все это
принадлежит или у кого-нибудь заимствовано. Я лично всегда проявляю должную
осмотрительность.
Я недавно прочел от доски до доски все сочинения Тацита (а это со мной
редко случается: вот уже лет двадцать, как я не могу читать подряд одну и ту
же книгу даже в течение какого-нибудь часа) и прочел по совету одного
дворянина, весьма уважаемого во Франции как за свои личные достоинства, так
и за свойственные ему и всем его братьям ум и добросердечие. Я не знаю
писателя, который, излагая исторические факты, уделял бы при этом столько
внимания нравам и склонностям отдельных личностей. И мне кажется, в
противоположность его собственному мнению, что, изучая с особенным вниманием
судьбы императоров своего времени, столь разнообразные и по всем своим
проявлениям необычные, а также те благородные деяния, к которым побуждала
многих их подданных именно их жестокость, он имел дело с предметом гораздо
более волнующим и привлекательным для обсуждения и повествования, чем если
бы рассказывал о битвах и общественных неурядицах. Я даже нередко находил
его способ изложения чрезмерно скупым, когда он так бегло говорил о многих
примерах доблестной кончины, словно боялся наскучить нам их обилием и
длительным о них рассказом.
Такой способ писать историю является наиболее полезным. Движение
общественной жизни в большей мере зависит от судьбы, частной - от нашего
собственного поведения. Сочинения Тацита скорее рассуждение, чем
повествование о событиях: они больше поучают нас, чем осведомляют. Это книга
не для развлекательного чтения, а для того, чтобы изучать жизнь и черпать
полезные уроки. В ней столько изречений, что их находишь повсюду, куда ни
бросишь взгляд: это какой-то питомник рассуждений по вопросам этики и
политики на потребу и в поучение тем, кто держит в руках своих судьбы мира.
Тацит неизменно орудует сильными и обоснованными доводами, остро и тонко
пользуясь ученым стилем своего времени. Римляне так любили тогда
приподнятость, что если в самом предмете они не находили возможности
проявить остроумие и изысканность, то прибегали для этого к слову как
таковому. Манера Тацита в немалой степени напоминает манеру Сенеки: только у
него преобладает насыщенность, а у Сенеки - острота. Он более подходит для
того состояния - смятенного и недужного, - в каком мы сейчас пребываем:
часто кажется, что это нас он изображает и обличает. Те, кто сомневается в
его добросовестности, тем самым выдают свою досаду и раздражение на него. Но
воззрения его - здравые, а в римских делах он на стороне блага. Не очень
нравится мне только то, что он судил о Помпее строже, чем следовало бы,
исходя из мнения достойных людей, живших во времена Помпея и общавшихся с
ним, что он во всем уподоблял Помпея Марию и Сулле, считая, впрочем, его
более скрытным. Общепризнанно, что стремление Помпея стать у кормила власти
не было свободно от честолюбивых и мстительных расчетов, и даже друзья его
опасались, что победа может вскружить ему голову, однако не настолько, чтобы
он стал прибегать к таким же необузданным мерам, как Марий и Сулла: он не
совершил в своей жизни ничего, что давало бы повод опасаться такой же
предельно жестокой тирании. К тому же, подозрению нельзя придавать такого же
веса, как очевидности. Вот почему я не верю оценке, которую Тацит дает
Помпею. Если в повествованиях его мы находим естественность и правдивость,
то, может быть, объясняется это именно тем, что они не всегда точно
соответствуют выводам из его же положений, развиваемых им согласно заранее
установленному плану и часто вне всякой зависимости от предмета, который он
изображает, ни в малейшей степени не стараясь подогнать под свое задание.
Ему незачем оправдываться в том, что, повинуясь законам своего времени, он
защищал языческую религию и понятия не имел об истинной. Это беда его, а не
порок.
Я особенно пристально вникал в суждения Тацита, и не все в них мне
вполне ясно. Так, например, я не понимаю, почему письмо, которое старый и
больной Тиберий отправил сенату ("Что мне написать вам, господа, и как вам
писать, и чего бы я мог не написать вам в эти дни? Да нашлют на меня боги и
богини еще худшие страдания, чем те, что я каждодневно испытываю, если я
смогу ответить на этот вопрос"), он так уверенно связывает с какими-то
жестоко терзающими Тиберия угрызениями совести? [42] Во всяком случае, читая
Тацита, я не мог уразуметь его оснований. Довольно мелким представляется мне
Тацит и в том месте, где, упоминая о высокой должности в Риме, которую он
одно время занимал, он считает нужным присовокупить в порядке извинения, что
говорит об этом отнюдь не из тщеславия [43]. Черта эта для столь высокой
души, по-моему, неподобающая. Ибо тот, кто не осмеливается говорить о себе
прямо, проявляет малодушие. Если он судит о вещах решительно и независимо,
здраво и уверенно, то, не раздумывая, станет приводить примеры из своей
личной жизни, как нечто постороннее, и о себе самом говорить так же
беспристрастно, как о любом другом человеке. Нужно во имя истины и свободы
быть выше всех этих общепринятых правил учтивости. Я же осмеливаюсь говорить
не просто о себе, но даже исключительно о себе. Писать о других вещах
означает для меня сбиваться с пути и уклоняться от своего предмета. Я не
настолько неразумно люблю себя и не так уж крепко к себе привязан, чтобы не
быть в состоянии бросить на себя взгляд со стороны: как на соседа, как на
дерево. Пороком является также неспособность правильно оценить собственные
возможности и говорить о себе больше, чем сам видишь. Бога мы должны любить
больше, чем самих себя, и хотя мы знаем его гораздо меньше, но говорим о нем
сколько нашей душе угодно.
Если творения Тацита дают о нем правильное представление, он, по всей
видимости, был большой человек, благородный и мужественный, обладающий
разумом, чуждый суеверия, философическим и великодушным. Свидетельства его
кажутся порою слишком уж смелыми, как, например, рассказ о солдате, который
нес вязанку дров: руки солдата якобы настолько окоченели от холода, что
кости их примерзли к ноше да так и остались на ней, оторвавшись от
конечностей [44]. Однако в подобных вещах я имею обыкновение доверять столь
авторитетному свидетельству. Такого же рода и рассказ его о том, что
Веспасиан по милости бога Сераписа исцелил в Александрии слепую, помазав ей
глаза своей слюной [45]. Сообщает он и о других чудесах, но делает это по
примеру и по долгу всех добросовестных историков: они ведь летописцы всех
значительных событий, а ко всему происходящему в обществе относятся также
толки и мнения людей. Историки должны рассказывать, чему верили окружающие
их люди, но это отнюдь не означает одобрения этих верований. Оценкой по
праву занимаются теологи и философы - наши духовные руководители. Между тем
один из сотоварищей его, человек не менее великий, мудро говорит: Equidem
plura transcribo quam credo; nam nec affirmare sustineo, de quibus dubito,
nec subducere quae accepi {По правде говоря, я сообщаю и о том, чему сам не
верю, ибо я не хочу утверждать того, в чем сомневаюсь, и не хочу умалчивать
о том, что мне известно [46] (лат.).}, другой ему вторит: Haec neque
affirmare, neque refellere operae pretium est; famae rerum standum est
{Утверждать или отрицать это не стоит труда; нужно придерживаться традиции
[47] (лат.).}. Тацит творил в эпоху, когда вера в чудеса начала ослабевать,
однако же он пишет, что не может не дать в своих "Анналах" места вещам,
которые с верою принимали многие достойные люди и столь благоговейно
почитали предки. Отлично сказано. Пусть историки будут щедрее на рассказы о
том, что они слышали, чем на свои собственные соображения об этом. Да и я
сам, полновластный владыка предмета, о котором веду речь, никому не
обязанный отчетом, вовсе не считаю себя непогрешимым. Часто я позволяю себе
различные выходки, которых отнюдь не принимаю всерьез, и словесные выверты,
после которых сам покачиваю головой. Тем не менее я даю им волю, ибо вижу,
что они нередко приносят славу. Я ведь не единственный судья в этом деле.
Я предстаю перед читателем стоя и лежа, спереди и сзади, поворачиваясь
то правым, то левым боком, во всех своих естественных положениях. Умы
одинаковой силы не всегда сходны по склонностям и вкусам. Вот все, что в
целом и довольно неопределенно подсказывает мне память. Все наши общие
суждения неясны и несовершенны.


Глава IX - О СУЕТНОСТИ

Пожалуй, нет суетности более явной, чем так суетно о ней писать. Люди
разумные должны были бы усердно и тщательно размышлять надо всем, что так
божественно было высказано об этом самим божеством [1].
Кто же не видит, что я избрал себе путь, двигаясь по которому
безостановочно и без устали, я буду идти и идти, пока на свете хватит чернил
и бумаги? Я не могу вести летопись моей жизни, опираясь на свершенные мною
дела: судьба назначила мне деятельность слишком ничтожную; я занимаюсь ею,
опираясь на вымыслы моего воображения. Знавал я одного дворянина, который
оповещал о своей жизни не иначе, как отправлениями своего желудка; у него вы
видели выставленные напоказ горшки за последние семь-восемь дней; в этом
состояли его занятия, только об этом он говорил; любая другая тема казалась
ему зловонной. И здесь (лишь чуточку попристойнее) - такие же испражнения
стареющего ума, страдающего то запорами, то поносом и всегда несварением.
Где же смогу я остановиться, воспроизводя непрерывную сумятицу и смену моих
мыслей, чего бы они ни касались, раз Диомед заполнил целых шесть тысяч книг
только одним предметом - грамматикой? [2] И чего только не породит
болтливость, если даже лепет и едва заметные движения языка придавили мир
столь ужасающей грудой томов? Столько слов ради самих слов! О Пифагор, что
же ты не заклял эту бурю! [3]
Некогда Гальбу осуждали за то, что он живет в полной праздности. Он
ответил, что каждый обязан отчитываться в своих поступках, а не в своем
бездействии [4]. Он заблуждался: правосудие преследует и карает также и тех,
кто бездельничает.
Следовало бы иметь установленные законами меры воздействия, которые
обуздывали бы бездарных и никчемных писак, как это делается в отношении
праздношатающихся и тунеядцев. В этом случае наш народ прогнал бы взашей и
меня и сотни других. Я не шучу. Страсть к бумагомаранию является, очевидно,
признаком развращенности века. Писали ли мы когда-нибудь столько же до того,
как начались наши беды? [5] А римляне до того, как начался их закат? Помимо
того, что в любом государстве утонченность умов никоим образом не
равнозначна их умудренности, пустое это занятие становится возможным лишь
потому, что всякий начинает нерадиво отправлять свою должность и отбивается
по этой причине от рук. В развращении своего века каждый из нас принимает то
или иное участие: одни вносят свою долю предательством, другие -
бесчестностью, безбожием, насилием, алчностью, жестокостью; короче говоря,
каждый тем, в чем он сильнее всего; самые слабые добавляют к этому глупость,
суетность, праздность, - и я принадлежу к числу этих последних. И когда нас
гнетет нависшая над нами опасность, тогда, видимо, и наступают сроки для
вещей суетных и пустых. В дни, когда злонамеренность в действиях становится,
делом обыденным, бездеятельность превращается в нечто похвальное. Я тешу
себя надеждой, что окажусь одним из последних, против кого понадобится
применить силу. И пока будут принимать меры против наиболее злокозненных и
опасных, у меня хватит времени, чтобы исправиться. Ибо мне представляется,
что было бы безрассудным обрушиваться на меньшие недостатки, когда нас
одолевает столько больших. И прав был врач Филотим, сказавший тому больному,
который протянул ему палец, чтобы он сделал ему перевязку, и у которого он
по лицу и дыханию распознал язву в легких: "Сейчас не время, дружок,
заниматься твоими ногтями" [6].
И все же я знал одного человека, чью память я высоко чту, который,
несмотря ни на что, посреди величайших наших несчастий, когда у нас так же,
как ныне, не было ни законности, ни правосудия, ни должностных лиц, честно
выполняющих свои обязанности, носился с мыслью обнародовать некоторые свои
предложения касательно пустячных нововведений в одежде, на кухне и в ходе
судебного разбирательства. Все это - не более как забавы, которыми пичкают
дурно руководимый народ, чтобы показать, что о нем не совсем забыли. Ничем
иным не занимаются также и те, которые на каждом шагу запрещают погрязшему в
гнуснейших пороках народу те или иные выражения, танцы и игры. Не время
мыться и чиститься, когда тебя треплет беспощадная лихорадка. И одним
спартанцам было по плечу причесываться и прихорашиваться перед тем, как
броситься навстречу угрожающим жизни опасностям [7].
Что до меня, то мне свойственно противоположное и дурное обыкновение:
если у меня искривилась туфля, то я так же криво застегиваю и рубашку и
плащ; я ненавижу приводить себя в порядок наполовину. Когда я оказываюсь в
плохом положении, то ухожу с головой в мои горести, предаюсь отчаянию и,
даже не пытаясь устоять на ногах, падаю, согласно пословице, как топорище за
топором; я убеждаю себя, что все идет как нельзя хуже и что бороться
бессмысленно: все должно быть хорошо или все - дурно.
Мое счастье, что опустошение нашего государства совпадает по времени с
опустошениями, производимыми во мне моим возрастом; если бы общественные
несчастья омрачали радости моей юности, они были бы мне не в пример
тягостнее, чем теперь, когда они только усугубляют мои печали. Вопли,
которыми я разражаюсь в беде, - это вопли, внушенные мне досадой; мое
мужество вместо того, чтобы съежиться, становится на дыбы. В
противоположность всем остальным, я гораздо благочестивее в хороших, чем в
дурных обстоятельствах, следуя в этом наставлениям Ксенофонта [8], хотя и не
разделяя его оснований; и я охотнее обращаю умиленные взоры к небу, чтобы
воздать ему благодарность, чем для того, чтобы выпросить себе его милости. Я
больше забочусь об укреплении здоровья, когда оно мне улыбается, чем о том,
чтобы его вернуть, когда оно мною утрачено. Меня дисциплинирует и научает
благополучие, подобно тому как других - невзгоды и розги. Люди обычно
обретают честность в несчастье, словно счастье не совместимо с чистой
совестью. Удача - вот что сильнее всего побуждает меня к умеренности и
скромности. Просьба меня завоевывает, угроза отталкивает; благосклонность
вьет из меня веревки, страх делает меня непреклонным. Среди человеческих
черт широко распространена следующая: нам больше нравится непривычное и
чужое, чем свое, и мы обожаем движение и перемены.

Ipsa dies ideo nos grato perluit haustu
Quod permutatis hora recurrit equis.

{И даже дневной свет обдает нас ласковою струей лишь потому, что каждый
час прилетает к нам, сменив коней [9] (лат.).}

Эту склонность разделяю и я. Кто придерживается противоположной
крайности, а именно - довольствоваться самим собой, превыше всего ценить то,
чем владеешь, и не признавать ничего прекрасного сверх того, что видишь
собственными глазами, те если не прозорливее нас, то бесспорно счастливее. Я
ничуть не завидую их премудрости, но что касается безмятежности их души, то
тут, признаюсь, меня берет зависть.
Эта жажда нового и неведомого немало способствует поддержанию во мне
страсти к путешествиям; впрочем, здесь действуют на меня и другие причины. Я
очень охотно отвлекаюсь от управления моими хозяйственными делами. Конечно,
есть известное преимущество в том, чтобы распоряжаться, будь то даже на
риге, и держать в повиновении всех домашних, но такого рода удовольствие
слишком однообразно и утомительно. И, кроме того, с ним непрерывно связаны
многочисленные и тягостные заботы: то вас гнетет нищета и забитость ваших
крестьян, то ссора между соседями, то посягательства с их стороны на ваши
права:

Aut verberatae grandine vineae,
Fundusque mendax, arbore nunc aquas
Culpante, nunc torrentia agros
Sidera, nunc hiemes iniquas;

{Или виноградники, побитые градом; земля коварна, и деревья страдают то
от обилия влаги, то от солнца, иссушающего поля, то от суровых зим [10]
(лат.)}

и к тому же, едва ли в полгода раз господь ниспошлет погоду, которая
вполне бы устраивала вашего земледельца, и притом, если она благоприятна для
виноградников, то как бы не повредила лугам:

Aut nimiis torret fervoribus aetherius sol,
Aut subiti perimunt imbres, gelidaeque pruinae,
Flabraque ventorum violento turbine vexant.

{Или небесное солнце иссушает поля чрезмерным зноем, или их губят
внезапные ливни и студеные росы, или опустошают свирепые вихри и порывы
ветров [11] (лат.).}

Добавьте к этому "новый и красивый башмак" человека минувших времен,
немилосердно жмущий вам ногу [12], и еще то, что посторонний не понимает,
чего вам стоит и до чего хлопотно поддерживать, хотя бы внешне, порядок,
наблюдаемый всеми в ваших домашних делах и покупаемый вами слишком дорогой
ценой.
Я поздно принялся за хозяйство. Те, кого природа сочла нужным
произвести на свет передо мной, долгое время избавляли меня от этой заботы.
Я уже успел привыкнуть к другой деятельности, более подходившей к моему
душевному складу. И все же на основании личного опыта я могу заявить, что
это занятие - скорее докучное, нежели трудное: всякий, способный к другим
делам, легко справится также и с этим. Если бы я стремился разбогатеть,
такой путь мне показался бы чересчур долгим; я предпочел бы служить королям,
ибо это ремесло прибыльнее любого другого. Так как единственное, чего я
хочу, - это приобрести репутацию человека, хотя и не сделавшего никаких
приобретений, но вместе с тем и ничего не расточившего, и так как в
оставшиеся мне немногие дни я не в состоянии совершить ни чего-либо очень
хорошего, ни чего-либо очень дурного и стремлюсь лишь к тому, чтобы
как-нибудь их прожить, я могу, благодарение богу, достигнуть этого без
особого напряжения сил.
На худой конец, ускользайте от разорения, урезывая свои расходы. Я это
и делаю, одновременно стараясь поправить свои дела, прежде чем они заставят
меня взяться за них. А пока я установил для себя различные ступени
самоограничения, имея в виду довольствоваться меньшим, чем то, что у меня
есть; и хотя я говорю "довольствоваться", это вовсе не означает, что я
обрекаю себя на лишения. Non aestimatione census, verum victu atque cultu,
terminatur pecuniae modus {Размеры состояния определяются не величиною
доходов, а привычками и образом жизни [13] (лат.).}. Мои действительные
потребности не таковы, чтобы поглотить без остатка мое состояние, и судьба -
разве что она подомнет меня под себя - не найдет на мне такого местечка, где
бы ей удалось меня укусить.
Мое присутствие, сколь бы несведущ и небрежен я ни был, все же немало
способствует благополучному течению моих хозяйственных дел: я занимаюсь ими,
хотя и не без досады. К тому же в моем доме так уж заведено, что, когда я
расходую деньги где-нибудь на стороне, траты моих домашних от этого
нисколько не уменьшаются.
Путешествия обременительны для меня лишь по причине связанных с ними
издержек, которые велики и для меня непосильны. И так как я привык
путешествовать не только с удобствами, но и с известной роскошью, мне
приходится сокращать сроки своих поездок и предпринимать их не так уж часто,
употребляя для этого только излишки и сбережения, выжидая и откладывая
отъезд, пока не накопятся нужные средства. Я не хочу, чтобы удовольствие от
путешествий отравляло мне душевный покой дома; напротив, я забочусь о том,
чтобы они взаимно поддерживали и питали друг друга. Судьба мне в этом
благоприятствовала, и так как мое главнейшее житейское правило состояло в
том, чтобы жить спокойно и беспечно и скорее в лености, чем в трудах, она
избавила меня от нужды приумножать богатство ради обеспечения кучи
наследников. А если моей единственной наследнице кажется недостаточным то,
чего мне было достаточно сверх головы, то тем хуже для нее: ее безрассудство
не заслуживает того, чтобы я сгорал от желания оставить ей побольше.
И кто по примеру Фокиона обеспечивает своих детей так, чтобы они жили
не хуже его, тот обеспечивает их вполне достаточно [14].
Я никоим образом не одобряю поступка Кратеса. Он оставил свои деньги на
сохранение ростовщику, оговорив следующие условия: если его дети окажутся
дураками, пусть он им отдаст его вклад; если они окажутся рассудительными и
деловыми, пусть распределит эти деньги среди самых несмышленых в народе
[15]. Словно дураки, меньше других умеющие обходиться без денег, лучше
других сумеют ими распорядиться.
Как бы то ни было, пока я в состоянии выдержать проистекающий от моего
отсутствия ущерб, он, по-моему, не стоит того, чтобы не воспользоваться
возможностью отвлечься на время от докучных хлопот по хозяйству, где всегда
найдется что-нибудь идущее вкривь и вкось. Постоянно вас треплют заботы то
об одном из ваших домов, то о другом. Все, что вы видите, - слишком близко
от вас; ваша зоркость в таких случаях вам только вредит, как, впрочем, она
вредит и во многом другом. Я закрываю глаза на многие вещи, которые могут
меня рассердить, и не хочу знать о том, что обстоит дурно; и все же я не в
силах устроить свои дела таким образом, чтобы не натыкаться на каждом шагу
на то, что мне явно не нравится. Плутни, которые от меня утаиваются особо
усердно, я понимаю лучше, чем любые другие, и вижу их насквозь. И
получается, что я сам должен помогать прятать их концы в воду, если хочу,
чтобы они меня меньше раздражали. Все это - ничтожные уколы, подчас сущие
пустяки, но это все же всегда уколы. Мельчайшие и ничтожнейшие помехи -
чувствительнее всего; и как мелкий шрифт больше, чем всякий другой, режет и
утомляет глаза, так и любое дело: чем оно незначительней, тем назойливее и
хлопотнее. Тьма крошечных неприятностей досаждает сильнее, чем если бы на
вас навалилась какая-нибудь одна, сколь бы большой она ни оказалась. И чем
многочисленнее и тоньше эти подстерегающие нас в нашем доме шипы, тем
болезненнее и неожиданнее их уколы, застающие нас чаще всего врасплох.
Я не философ: несчастья меня подавляют, каждое в зависимости от своей
тяжести, а она зависит как от их формы, так и от их сущности и часто
представляется мне больше действительной; я это знаю лучше других и поэтому
терпеливее, чем они. Наконец, если иные несчастья не затрагивают меня за
живое, все же они так или иначе меня задевают. Жизнь - хрупкая штука, и
нарушить ее покой - дело нетрудное. Лишь только я поддался огорчению (nemo
enim resistit sibi cum coeperit impelli {Кто начал тревожиться, тому себя не
сдержать [16] (лат.).}), как бы нелепа ни была вызвавшая его причина, я
принимаюсь всячески сгущать краски и бередить себя, и в дальнейшем мое
мрачное настроение начинает питаться за свой собственный счет, хватаясь за
все, что придется, и громоздя одно на другое, лишь бы найти себе пищу.

Stillicidi casus lapidem cavat.

{Капля точит камень [17] (лат.).}

Эти непрестанно падающие капли точат меня.
Повседневные неприятности никогда не бывают мелкими. Они нескончаемы, и
с ними не справиться, в особенности если их источник - ваши домашние,
неизменно все те же, от которых никуда не уйдешь.
Когда я рассматриваю положение моих дел издали и в целом, то нахожу -
возможно, из-за моей не слишком точной памяти, - что до сих пор они
процветали сверх моих расчетов и ожиданий. Впрочем, я вижу в таких случаях,
как кажется, больше существующего на деле: их успешность вводит меня в
заблуждение. Но когда я погружен в свои хлопоты, когда наблюдаю в моем
хозяйстве каждую мелочь,

Tum vero in curas animum diducimur omnes,

{Тогда мы ввергаем нашу душу в заботы [18] (лат.).}

тысяча вещей вызывает во мне неудовольствие и тревогу. Отстраниться от
них очень легко, но взяться за них, не испытывая досады, очень трудно. Сущая
беда находиться там, где все, что вы видите, не может не занимать ваших
мыслей и вас не касаться. И мне представляется, что в чужом доме я вкушаю
больше радостей и удовольствий, чем у себя, и смакую их не в пример
непосредственнее. И когда Диогена спросили, какой сорт вина, по его мнению,
наилучший, он ответил совсем в моем духе: "Чужой" [19].
Страстью моего отца было отстаивать Монтень, где он родился, и во всем
ходе моих хозяйственных дел я люблю следовать его примеру и правилам и,
насколько смогу, приучу к тому же моих преемников. И я сделал бы для него
много больше, располагай я такою возможностью. Я горжусь, что его воля и
посейчас оказывает через меня воздействие и неукоснительно выполняется. Да
не дозволит господь, чтобы в Монтене, пока он в моих руках, я по нерадивости
упустил хоть что-нибудь из того, чем мог бы возвратить подобие жизни столь
замечательному отцу. И если я взял на себя труд достроить какой-нибудь кусок
старой стены или привести в порядок часть плохо отделанного фасада, то это
было предпринято мной скорее из уважения к его замыслам, чем ради
собственного удовольствия. Я виню себя за бездеятельность, за то, что не
осуществил большего, не завершил прекрасных его начинании в доме, и я тем
более виню себя в этом, что, вернее всего, я последний из моего рода владею
им и должен был бы закончить начатое. А что касается моих личных
склонностей, то ни удовольствие строиться, которое считают таким
завлекательным, ни охота, ни разведение плодовых садов, ни все остальные
удовольствия уединенной жизни не имеют для меня притягательной силы. За это
я зол на себя, как и за те из моих воззрений, которые мешают мне жить. Я
забочусь не столько о том, чтобы они были у меня выдающимися и основанными
на глубокой учености, сколько о том, чтобы они были необременительными и
удобными в жизни: если они полезны и приятны, они в достаточной мере истинны
и здравы.
Кто в ответ на мои сетования о полной моей неспособности заниматься
хозяйственными делами нашептывает мне, что дело не в этом, а в моем
пренебрежении к ним и что я и поныне не знаю сельскохозяйственных орудий,
сроков полевых работ, их последовательности, не знаю, как делают мои вина,
как прививают деревья, не знаю названий и вида трав и злаков, не имею
понятия о приготовлении кушаний, которыми я питаюсь, о названиях и цене
тканей, идущих мне на одежду, лишь потому, что у меня в сердце некая более
возвышенная наука, - те просто меня убивают. Нет, это - глупость моя, вернее
тупость, а не нечто достойное прославления. И я скорее предпочел бы видеть
себя порядочным конюхом, чем знатоком логики:

Quin tu aliquid saltem potius quorum indiget usus,
Viminibus mollique paras detexere iunco?.

{Почему ты не предпочтешь заняться тем, что полезно? почему не плетешь
корзин из прутьев и гибкого тростника? [20] (лат.).}

Мы забиваем себе голову отвлеченностями и рассуждениями о всеобщих
причинах и следствиях, отлично обходящихся и без нас, и оставляем в стороне
наши дела и самого Мишеля, который нам как-никак ближе, чем всякий другой.
Теперь я чаще всего сижу безвыездно у себя дома, и я был бы доволен, если бы
тут мне нравилось больше, чем где бы то ни было.

Sit meae sedes utinam senectae,
Sit modus lasso maris, et viarum
Militiaeque.

{О если бы нашлось место, где бы я мог провести мою старость, о если бы
мне, уставшему от моря, странствий и войн, обрести, наконец, покой! [21]
(лат.).}

Не знаю, выпадет ли это на мою долю. Я был бы доволен, если бы покойный
отец взамен какой-нибудь части наследства оставил мне после себя такую же
страстную любовь к своему хозяйству, какую на старости лет питал к нему сам.
Он был по-настоящему счастлив, ибо соразмерял свои желания с дарованными ему
судьбою возможностями и умел радоваться тому, что имел. Сколько бы
философия, занимающаяся общественными вопросами, ни обвиняла мое занятие в
низости и бесплодности, может статься, и мне оно когда-нибудь так же
полюбится, как ему. Я держусь того мнения, что наиболее достойная
деятельность - это служить обществу и приносить пользу многим. Fructus enim
ingenii et virtutis omnisque praestantiae tum maximus accipitur, cum in
proximum quemque confertur {Плоды таланта, доблести и всякого нашего
дарования кажутся нам наиболее сладкими, когда они приносят пользу кому-либо
из близких [22] (лат.).}. Что до меня, то я отступаю от этого, частью
сознательно (ибо, хорошо понимая, сколь великое бремя возлагает деятельность
подобного рода, я так же хорошо понимаю, сколь ничтожные силы я мог бы к ней
приложить; ведь даже Платон, величайший мастер во всем, касающемся
политического устройства, - в он не преминул от нее уклониться [23]), частью
по трусости. Я довольствуюсь тем, что наслаждаюсь окружающим миром, не
утруждая себя заботой о нем; я живу жизнью, которая всего-навсего лишь
извинительна и лишь не в тягость ни мне, ни другим.
Никто с большей охотой не подчинился бы воле какого-нибудь постороннего
человека и не вручил бы себя его попечению, чем это сделал бы я, когда
располагал бы таким человеком. И одно из моих теперешних чаяний состоит в
том, чтобы отыскать себе зятя, который смог бы покоить мои старые годы и
убаюкивать их и которому я передал бы полную власть над моим имуществом,
чтобы он им управлял, и им пользовался, и делал то, что я делаю, и извлекал
из него, без моего участия, доходы, какие я извлекаю, при условии, что он
приложит ко всему этому душу поистине признательную и дружественную. Но о
чем толковать? Мы живем в мире где честность, даже в собственных детях -
вещь неслыханная.
Слуга, ведающий в путешествиях моею казной, распоряжается ею по своему
усмотрению и бесконтрольно: он мог бы плутовать, и отчитываясь передо мной;
и если это не сам сатана, мое неограниченное доверие обязывает его к
добросовестности. Multi fallere docuerunt, dum timent falli, et aliis ius
peccandi suspicando fecerunt {Многие подали мысль обмануть их, ибо
обнаружили страх быть обманутыми, и, подозревая другого, предоставили ему
право на плутни [24] (лат.).}. Свойственная мне уверенность в моих людях
основывается на том, что я их не знаю. Я ни в ком не подозреваю пороков,
пока не увижу их своими глазами, и я больше полагаюсь на людей молодых, так
как считаю, что их еще не успели развратить дурные примеры. Мне приятнее раз
в два месяца услышать о том, что мною издержано Четыре сотни экю [25], чем
каждый вечер услаждать свой слух докучными сообщениями о каких-нибудь трех,
пяти или семи экю. При всем этом я потерял от хищений такого рода не больше,
чем всякий другой. Правда, я сам способствую своему неведению: я в некоторой
мере сознательно поддерживаю в себе беспокойство и неизвестность
относительно моих денег, и в какой-то степени я даже доволен, что у меня
есть простор для сомнений. Следует оставлять немного места и нечестности и
неразумию вашего слуги. Если нам, в общем, хватает на удовлетворение наших
нужд, то не будем мешать ему подбирать эти разбросанные после жатвы колосья,
этот излишек от щедрот нашей фортуны. В конце концов, я не столько
рассчитываю на преданность моих людей, сколько не считаюсь с причиняемым ими
уроном. О гнусное или бессмысленное занятие - без конца заниматься своими
деньгами, находя удовольствие в их перебирании, взвешивании и
пересчитывании! Вот, поистине, путь, которым в нас тихой сапой вползает
жадность.
На протяжении восемнадцати лет я управляю моим имуществом и за все это
время не смог заставить себя ознакомиться ни с документами на владение им,
ни с важнейшими из моих дел, знать которые и позаботиться о которых мне
крайне необходимо. И причина этого не в философском презрении к благам
земным и преходящим; я вовсе не отличаюсь настолько возвышенным вкусом и
ценю их, самое малое, по их действительной стоимости; нет, причина тут в
лени и нерадивости, непростительных и ребяческих. Чего бы я только не
сделал, лишь бы уклониться от чтения какого-нибудь контракта, лишь бы не
рыться в пыльных бумагах, я, раб своего ремесла, или, еще того хуже, в чужих
бумагах, чем занимается столько людей, получая за это вознаграждение.
Единственное, что я нахожу поистине дорого стоящим, - это заботы и труд, и я
жажду лишь одного: окончательно облениться и проникнуться ко всему
равнодушием.
Я думаю, что мне было бы куда приятнее жить на иждивении кого-либо
другого, если бы это не налагало на меня обязательств и ярма рабства.
Впрочем, рассматривая этот вопрос основательнее и учитывая мои склонности,
выпавший на мою долю жребий, а также огорчения, доставляемые мне моими
делами, слугами и домашними, я, право, не знаю, что унизительнее,
мучительнее и несноснее, - все это вместе взятое или подневольное положение
при человеке, который был бы выше меня по рождению и располагал бы мной, не
слишком насилуя мою волю. Servitus oboedientia est fracti animi et abiecti,
arbitrio carentis suo {Рабство - это покорность души слабой и низменной, не
умеющей собой управлять [26] (лат.).}. Кратес поступил гораздо решительнее:
чтобы избавиться от пакостных хозяйственных мелочей и хлопот, он избрал для
себя убежищем бедность. На это я никогда бы не пошел (я ненавижу бедность не
меньше, чем физическое страдание), но изменить мой нынешний образ жизни на
более скромный и менее занятой - этого я страстно желаю.
Пребывая в отъезде, я сбрасываю с себя все мысли о моем доме; и случись
в мое отсутствие рухнуть одной из моих башен, я бы это переживал не в пример
меньше, чем, находясь у себя, падение какой-нибудь черепицы. Вне дома моя
душа быстро и легко распрямляется, но когда я дома, она у меня в
беспрерывной тревоге, как у какого-нибудь крестьянина-виноградаря.
Перекосившийся у моей лошади повод или плохо закрепленный стремянной ремень,
кончик которого бьет меня по ноге, на целый день портят мне настроение.
Перед лицом неприятностей я умею укреплять мою душу, но с глазами это у меня
не выходит.

Sensus, о superi, sensus.

{Чувства, о всевышние боги, чувства [27] (лат.).}

Когда я у себя дома, я отвечаю за все, что у меня не ладится. Лишь
немногие землевладельцы (говорю о людях средней руки вроде меня; и если эти
немногие действительно существуют, они гораздо счастливее остальных) могут
позволить себе отдых хотя бы на одну-единственную секунду, чтобы их не
обременяла добрая доля лежащего на них груза обязанностей. Это в некоторой
мере уменьшает мое радушие (если мне иногда и случается удержать у себя
кого-нибудь несколько дольше, то, в отличие от назойливо любезных хозяев, я
бываю этим обязан скорее моему столу, нежели обходительности), лишая
одновременно и большей части того удовольствия, которое я должен был бы
испытывать в их кругу. Самое глупое положение, в какое может поставить себя
дворянин в своем доме, - это, когда он явно дает понять, что нарушает
установленный у него порядок, когда он шепчет на ухо одному из слуг, грозит
глазами другому; все должно идти плавно и неприметно, так, чтобы казалось,
будто все обстоит, как всегда. И я нахожу отвратительным, когда к гостям
пристают с разговорами о приеме, который им оказывают, независимо от того,
извиняются ли при этом или же хвалятся. Я люблю порядок и чистоту.

et cantharus et lanx
Ostendunt mihi me

{И чаша и кубок мне показывают меня [28] (лат.).}

больше чрезмерного изобилия; а у себя я забочусь лишь о самом
необходимом, пренебрегая пышностью. Если вам приходится видеть, как
чей-нибудь слуга мечется взад и вперед или как кто-нибудь из них вывернет
блюдо, это вызывает у вас улыбку; и вы мирно дремлете, пока ваш
гостеприимный хозяин совещается со своим дворецким относительно угощения,
которым он вас попотчует на следующий день.
Я говорю лишь о моих вкусах; вместе с тем я очень хорошо знаю, сколько
развлечений и удовольствий доставляет иным натурам мирное, преуспевающее,
отлично налаженное хозяйство; я вовсе не хочу объяснять мои промахи и
неприятности в деятельности этого рода существом самого дела, как не хочу и
спорить с Платоном, полагающим, что самое счастливое занятие человека - это
праведно делать свои дела [29].
Когда я путешествую, мне остается думать лишь о себе и о том, как
употребить мои деньги; а это легко устраивается по вашему усмотрению. Чтобы
накапливать деньги, нужны самые разнообразные качества, а в этом я ничего не
смыслю. Но в том, чтобы их тратить, - в этом я кое-что смыслю, как смыслю и
в том, чтобы тратить их с толком, а это, поистине, и есть важнейшее их
назначение. Впрочем, я вкладываю в это занятие слишком много тщеславия,
из-за чего мои расходы очень неровны и несообразны и выходят, сверх того, за
пределы разумного, как в ту, так и в другую сторону. Если они придают мне
блеску и служат для достижения моих целей, я, не задумываясь, иду на любые
траты - и, так же не задумываясь, сокращаю себя, если они мне не светят, не
улыбаются.
Ухищрения ли человеческого ума или сама природа заставляют нас жить с
оглядкою на других, но это приносит нам больше зла, чем добра. Мы лишаем
себя известных удобств, лишь бы не провиниться перед общественным мнением.
Нас не столько заботит, какова наша настоящая сущность, что мы такое в
действительности, сколько то, какова эта сущность в глазах окружающих. Даже
собственная одаренность и мудрость кажутся нам бесплодными, если ощущаются
только нами самими, не проявляясь перед другими и не заслуживая их
одобрения. Есть люди, чьи подземелья истекают целыми реками золота, и никто
об этом не знает; есть и такие, которые превращают все свое достояние в
блестки и побрякушки; таким образом, у последних лиар [30] представляется
ценностью в целый экю, тогда как у первых - наоборот, ибо свет определяет
издержки и состояние, исходя из того, что именно выставляется ему напоказ.
От всякой возни с богатством отдает алчностью; ею отдает даже от его
расточения, от чрезмерно упорядоченной и нарочитой щедрости; оно не стоит
такого внимания и столь докучной озабоченности. Кто хочет расходовать свои
средства разумно, тот постоянно должен себя останавливать и урезывать.
Бережливость и расточительность сами по себе - ни благо, ни зло; они
приобретают окраску либо того, либо другого в зависимости от применения,
которое им дает наша воля.
Другая причина, толкающая меня к путешествиям, - отвращение к царящим в
нашей стране нравам. Я легко бы смирился с их порчей, если бы они наносили
ущерб только общественным интересам,

peioraque saecula ferri
Temporibus, quorum sceleri non invenit ipsa
Nomen et a nullo posuit natura metallo,

{Времена хуже железного века, и их преступлению сама природа не находит
названия, и она не создала металла, которым можно было бы их обозначить [31]
(лат.).}

но так как они затрагивают и мои интересы, смириться с ними я не могу.
Уж очень они меня угнетают. Вследствие необузданности длящихся уже долгие
годы гражданских войн мы мало-помалу скатились в наших краях к такой
извращенной форме государственной власти,

Quippe ubi fas versum atque nefas,

{Где понятия о дозволенном и запретном извращены [32] (лат.).}

что, поистине, просто чудо, что она смогла удержаться.

Armati terram exercent, semperque recentes
Convectare iuvat praedas et vivere rapto.

{Они обрабатывают землю вооруженные и все время жаждут новой добычи и
жаждут жить награбленным [33] (лат.).}

Короче говоря, я вижу на нашем примере, что человеческие сообщества
складываются и держатся, чего бы это ни стоило. Куда бы людей ни загнать,
они, теснясь и толкаясь, в конце концов как-то устраиваются и размещаются,
подобно тому, как разрозненные предметы, сунутые кое-как, без всякого
порядка, в карман, сами собой находят способ соединиться и уложиться друг
возле друга, и притом иногда лучше, чем если бы их уложили туда даже
наиболее искусные руки. Царь Филипп собрал однажды толпу самых дурных и
неисправимых людей, каких только смог разыскать, и поселил их в построенном
для них городе, которому присвоил соответствующее название [34]. Полагаю,
что и они из самих своих пороков создали политическое объединение, а также
целесообразно устроенное и справедливое общество.
Предо мной не какое-нибудь единичное злодеяние, не три и не сотня,
предо мной повсеместно распространенные, находящие всеобщее одобрение нравы,
настолько чудовищные по своей бесчеловечности и в особенности бесчестности,
- а для меня это наихудший из всех пороков, - что я не могу думать о них без
содрогания, и все же я любуюсь ими, пожалуй, не меньше, чем ненавижу их. Эти
из ряда вон выходящие злодеяния в такой же мере отмечены печатью душевной
мощи и непреклонности, как и печатью развращенности и заблуждений. Нужда
обтесывает людей и сгоняет их вместе. Эта случайно собравшаяся орда
сплачивается в дальнейшем законами; ведь бывали среди подобных орд и такие
свирепые, что никакое человеческое воображение не в силах измыслить что-либо
похожее, и тем не менее иным из них удавалось обеспечить себе здоровое и
длительное существование, так что потягаться с ними было бы впору разве что
государствам, которые были бы созданы гением Платона и Аристотеля.
И, конечно, все описания придуманных из головы государств - не более
чем смехотворная блажь, непригодная для практического осуществления.
Ожесточенные и бесконечные споры о наилучшей форме общественного устройства
и о началах, способных нас спаять воедино, являются спорами, полезными
только в качестве упражнения нашей мысли; они служат тому же, чему служат
многие темы, используемые в различных науках; приобретая существенность и
значительность в пылу диспута, они вне него лишаются всякой жизненности.
Такое идеальное государство можно было бы основать в Новом Свете, но мы и
там имели бы дело с людьми, уже связанными и сформированными теми или иными
обычаями; ведь мы не творим людей, как Пирра или как Кадм [35]. И если бы мы
добились каким-либо способом права исправлять и перевоспитывать этих людей,
все равно мы не могли бы вывернуть их наизнанку так, чтобы не разрушить
всего. Солона как-то спросили, наилучшие ли законы он установил для афинян.
"Да, - сказал он в ответ, - наилучшие из тех, каким они согласились бы
подчиняться" [36].
Варрон приводит в свое извинение следующее: если бы он первым писал о
религии, он высказал бы о ней все, что думает; но раз она принята всеми и ей
присущи определенные формы, он будет говорить о ней скорее согласно обычаю,
чем следуя своим естественным побуждениям [37].
Не только предположительно, но и на деле лучшее государственное
устройство для любого народа - это то, которое сохранило его как целое.
Особенности и основные достоинства этого государственного устройства зависят
от породивших его обычаев. Мы всегда с большой охотой сетуем на условия, в
которых живем. И все же я держусь того мнения, что жаждать власти немногих в
государстве, где правит народ, или стремиться в монархическом государстве к
иному виду правления - это преступление и безумие.

Уклад своей страны обязан ты любить:
Чти короля, когда он у кормила,
Республику, когда в народе сила,
Раз выпало тебе под ними жить.

Это сказано нашим славным господином Пибраком [38], которого мы только
что потеряли, человеком высокого духа, здравых воззрений, безупречного
образа жизни. Эта утрата, как и одновременно постигшая нас утрата господина
де Фуа [39], весьма чувствительны для нашей короны. Не знаю, можно ли найти
в целой Франции еще такую же пару, способную заменить в Королевском Совете
двух этих гасконцев, наделенных столь многочисленными талантами и столь
преданных трону. Это были разные, но одинаково высокие души, и для нашего
века особенно редкие и прекрасные, скроенные каждая на свой лад. Но кто же
дал их нашему времени, их, столь чуждых нашей испорченности и столь не
приспособленных к нашим бурям?
Ничто не порождает в государстве такой неразберихи, как вводимые
новшества; всякие перемены выгодны лишь бесправию и тирании. Когда
какая-нибудь часть займет неподобающее ей место, это дело легко поправимое;
можно принимать меры и к тому, чтобы повреждения или порча, естественные для
любой вещи, не увели нас слишком далеко от наших начал и основ. Но браться
за переплавку такой громады и менять фундамент такого огромного здания -
значит уподобляться тем, кто, чтобы подчистить, начисто стирает написанное,
кто хочет устранить отдельные недостатки, перевернув все на свете вверх
тормашками, кто исцеляет болезни посредством смерти, non tam commutandarum
quam evertendarum rerum cupidi {Стремясь не столько к изменению
существующего порядка, сколько к его извращению [40] (лат.)}. Мир сам себя
не умеет лечить; он настолько нетерпелив ко всему, что его мучает, что
помышляет только о том, как бы поскорее отделаться от недуга, не считаясь с
ценой, которую необходимо за это платить. Мы убедились на тысяче примеров,
что средства, применяемые им самим, обычно идут ему же во вред; избавиться
от терзающей в данное мгновение боли вовсе не значит окончательно
выздороветь, если при этом общее состояние не улучшилось.
Цель хирурга не в том, чтобы удалить дикое мясо; это только способ
лечения. Он стремится к тому, чтобы на том же месте возродилась здоровая
ткань и чтобы тот же участок тела снова зажил нормальной жизнью. Всякий, кто
хочет устранить только то, что причиняет ему страдание, недостаточно
дальновиден, ибо благо не обязательно идет следом за злом; за ним может
последовать и новое зло, и притом еще худшее, как это случилось с убийцами
Цезаря [41], которые ввергли республику в столь великие бедствия, что им
пришлось раскаиваться в своем вмешательстве в государственные дела. С того
времени и вплоть до нашего века со многими произошло то же самое. Мои
современники французы могли бы на этот счет многое порассказать. Все крупные
перемены расшатывают государство и вносят в него сумятицу. Кто, затевая
исцелить его одним махом, предварительно задумался бы над тем, что из этого
воспоследует, тот, конечно, охладел бы к подобному предприятию и не пожелал
бы приложить к нему руку. Пакувий Колавий покончил с порочными попытками
этого рода [42] весьма примечательным способом. Его сограждане поднялись
против своих правителей. Ему же, человеку весьма могущественному в городе
Капуе, удалось запереть во дворце собравшийся туда в полном составе сенат,
и, созвав на площадь народ, он сообщил ему, что пришел день, когда они без
всякой помехи могут отмcтить тиранам, которые так долго их угнетали и
которые теперь в его власти, безоружные и лишенные всякой охраны. Он
предложил, чтобы их выводили по жребию одного за другим, и народ принимал
решение о каждом из них в отдельности, исполняя на месте вынесенный им
приговор, - с тем, однако, чтобы на должность, которую занимал осужденный,
они тут же назначали кого-нибудь из добропорядочных граждан, дабы она не
оставалась незамещенной. Едва был вызван первый сенатор, как поднялись
крики, выражавшие всеобщую ненависть к этому человеку. "Вижу, - сказал
Пакувий, - этого необходимо сместить, он бесспорный злодей; давайте заменим
его кем-нибудь более подходящим". Внезапно воцарилась полнейшая тишина:
всякий затруднялся, кого же назвать. Наконец, кто-то осмелился выдвинуть
своего кандидата, но в ответ на это последовали еще более громкие и
единодушные крики, отказывавшие ему в избрании. Было перечислено множество
присущих ему недостатков и были приведены сотни веских причин, по которым
его следовало отвергнуть. Между тем, страсти разгорались все сильнее и
неукротимее, и дело пошло еще того хуже при появлении второго сенатора, а
затем и третьего: столько же было разногласий при выборах, сколько согласия
при отстранении от обязанностей. В конце концов, устав от этой бесплодной
распри, народ стал мало-помалу - кто сюда, кто туда - разбегаться с
собрания, унося в душе убеждение, что застарелое и хорошо знакомое зло
всегда предпочтительнее зла нового и неизведанного. Чего мы только не
делали, чтобы дойти до столь прискорбного положения?

Eheu cicatricum et sceleris pudet,
Fratrumque: quid nos dura refugimus
Aetas? quid intactum nefasti
Liquimus? unde manus iuventus
Metu deorum continuit? quibus
Pepercit aris?

{Увы! Наши рубцы, наши преступления, наши братоубийственные войны
покрывают нас позором. На что только не посягнул наш жестокий век? Оставили
ли мы, нечестивые, хоть что-нибудь нетронутым? Удержал ли страх перед богами
нашу молодежь хоть от чего-нибудь? Пощадила ли она хоть какие-нибудь алтари?
[43] (лат.).}

И все же я не решаюсь сказать:

ipsa si velit Salus
Servare prorsus non potest hanc familiam.

{Даже если бы сама богиня Спасения пожелала сохранить этот род, то и
она не смогла б это сделать [44] (лат.).}

Мы, пожалуй, еще не дошли до последней черты. Сохранность государств -
это нечто такое, что находится за пределами нашего разумения.
Государственное устройство, как утверждает Платон, - это нечто чрезвычайно
могущественное и с трудом поддающееся распаду [45]. Нередко оно продолжает
существовать, несмотря на смертельные, подтачивающие его изнутри недуги,
несмотря на несообразность несправедливых законов, несмотря на тиранию,
несмотря на развращенность и невежество должностных лиц, разнузданность и
мятежность народа.
Во всех наших превратностях мы обращаем взоры к тому, что над нами, и
смотрим на тех, кому лучше, чем нам; давайте же сравним себя с тем, что под
нами; нет такого горемычного человека, который не нашел бы тысячи примеров,
способных доставить ему утешение. Наша вина, что мы больше думаем о грядущей
беде, чем о минувшей. "Если бы, - говорил Солон, - все несчастья были
собраны в одну груду, то не нашлось бы ни одного человека, который не
предпочел бы остаться при своих горестях, лишь бы не принимать участия в
законном разделе этой груды несчастий и не получить своей доли" [48]. Наше
государство занемогло; но ведь другие государства болели, бывало, еще
серьезнее и тем не менее не погибли. Боги тешатся нами словно мячом и
швыряют нас во все стороны:

Enimvero dii nos homines quasi pilas habent.

{Ведь боги обращаются с людьми словно с мячами [47] (лат.).}

Светила роковым образом избрали римское государство, дабы показать на
его примере свое всемогущество. Оно познало самые различные формы, прошло
через все испытания, каким только может подвергнуться государство, через
все, что приносит лад и разлад, счастье и несчастье. Кто же может
отчаиваться в своем положении, зная о потрясениях и ударах, которые оно
претерпело и которые все-таки выдержало? Если господство на огромных
пространствах есть признак здоровья и крепости государства (с чем я никоим
образом не могу согласиться, и мне нравятся слова Исократа, советовавшего
Никоклу не завидовать государям, владеющим обширными царствами, но
завидовать тем из них, которые сумели сохранить за собой то, что выпало им в
удел [48]), то Рим никогда не был здоровее, чем в то время, когда он был
наиболее хворым. Худшая из его форм была для него самой благоприятною. При
первых императорах в нем с трудом прослеживаются какие-либо признаки
государственного устройства: это самая ужасающая и нелепая мешанина, какую
только можно себе представить. И все же он сохранил и закрепил это свое
устройство, остался не какой-нибудь крошечной монархией с ограниченными
пределами, но стал властителем многих народов, столь различных, столь
удаленных, столь враждебно к нему настроенных, столь неправедно управляемых,
столь коварным образом покоренных:

nec gentibus ullis
Commodat in populum terrae pelagique potentem
Invidiam fortuna suam.

{И ни одному племени не предоставляет судьба покарать за нее народ,
властвующий над сушей и морем [49] (лат.).}

Не все, что колеблется, падает. Остов столь огромного образования
держится не на одном гвозде, а на великом множестве их. Он держится уже
благодаря своей древности; он подобен старым строениям, из-за своего
возраста потерявшим опору, на которой они покоились, без штукатурки, без
связи, и все же не рушащимся и поддерживающим себя своим весом,

nec iam validis radicibus haerens,
Pondere tuta suo est.

{Этот дуб уже не стоит на прочных корнях, но держится благодаря своему
весу [50] (лат.).}

К тому же никак нельзя одобрить поведение тех, кто обследует лишь
внешние стены крепости и рвы перед ними; чтобы судить о ее надежности, нужно
взглянуть, кроме того, откуда могут прийти осаждающие и каковы их силы и
средства. Лишь немногие корабли тонут от своего веса и без насилия над ними
со стороны. Давайте оглядимся вокруг: все распадается и разваливается; и это
во всех известных нам государствах, как христианского мира, так и в любом
другом месте; присмотритесь к ним, и вы обнаружите явную угрозу ожидающих их
изменений и гибели:

Et sua sunt illis incommoda, parque per omnes
Tempestas.

{И у них свои беды; и над всеми бушует одинаково сильная буря [51]
(лат.).}

Астрологи ведут беспроигрышную игру, предвещая, по своему обыкновению,
великие перемены и потрясения; их предсказания толкуют о том, что и без того
очевидно и осязаемо; за ними незачем отправляться на небеса.
И если это сочетание бедствий и вечной угрозы наблюдается повсеместно,
то отсюда мы можем извлечь для себя не только известное утешение, но и
некоторую надежду на то, что и наше государство устоит, как другие; ибо где
падает все, там в действительности ничто не падает. Болезнь, присущая всем,
для каждого в отдельности есть здоровье; единообразие - качество,
противоборствующее распаду. Что до меня, то я отнюдь не впадаю в отчаянье, и
мне кажется, что я вижу перед нами пути к спасению;

deus haec fortasse benigna
Reducet in sedem vice.

{Быть может, бог восстановит в прежнем виде то, что мы расточили
[52](лат.)}

Кому ведомо, не будет ли господу богу угодно, чтобы и с нами произошло
то же самое, что порою случается с иным человеческим телом, которое
очищается и урепляется благодаря длительным и тяжелым болезням, возвращающим
ему более полное и устойчивое здоровье, нежели то, какое было ими у него
отнято?
Но больше всего меня угнетает то, что, изучая симптомы нашей болезни, я
нахожу среди них столько же естественных и ниспосланных самим небом и только
им, сколько тех, которые привносятся нашей распущенностью и человеческим
безумием. Кажется, что даже светила небесные - и они считают, что мы
просуществовали достаточно долго и уже перешли положенный нам предел. Меня
угнетает также и то, что наиболее вероятное из нависших над нами несчастий -
это не преобразование всей совокупности нашего еще целостного бытия, а ее
распадение и распыление, - и из всего, чего мы боимся, это самое страшное.
Предаваясь этим раздумьям, я опасаюсь также предательства со стороны
моей памяти: не заставляет ли она меня дважды говорить по рассеянности об
одном и том же. Я не люблю себя перечитывать и никогда не копаюсь по доброй
воле в том, что мною написано. Я не вношу сюда ничего такого, чему научился
позднее. Высказанные здесь мысли обыденны: они приходили мне в голову, может
быть, сотню раз, и я боюсь, что уже останавливался на них. Повторение всегда
докучает, даже у самого Гомера; но оно просто губительно, когда дело идет о
вещах малосущественных и преходящих. Меня раздражает всякое вдалбливание
даже в тех случаях, когда оно касается вещей безусловно полезных, например у
Сенеки, как раздражает и обыкновение его стоической школы повторять по
всякому поводу, и притом от доски до доски, все те же общие положения и
предпосылки и приводить снова и снова общеизвестные, привычные доводы и
основания. Моя память что ни день ужасающим образом ухудшается,

Pocula Lethaeos ut si ducentia somnos
Arente fauce traxerim.

{Словно, погибая от жажды, я выпил чашу с водою из Леты, наводящею сны
[53] (лат.).}

И впредь - ибо до настоящего времени, слава богу, больших неприятностей
от нее не было - мне, в отличие от других, стремящихся высказывать свои
мысли в подходящее время и хорошо их обдумав, придется избегать какой бы то
ни было подготовки из страха обременить себя известными обязательствами, от
которых я буду всецело зависеть. Я путаюсь и сбиваюсь, когда меня что-нибудь
связывает и ограничивает и когда я завишу от такого ненадежного и немощного
орудия, как моя память.
Я не могу читать следующую историю, не возмущаясь и не переживая ее
всею душой. Когда некоего линкеста, обвиненного в злокозненном умысле на
Александра, поставили по обычаю перед войском, чтобы оно могло выслушать его
оправдания, он, припоминая заранее составленную им речь, невнятно и
запинаясь, пробормотал из нее лишь несколько слов. Пока он бился со своей
памятью, стараясь собраться с мыслями, его волнение все возрастало, и воины,
стоявшие поблизости от него, сочтя, что он полностью себя уличил своим
поведением, бросились на него и убили его ударами копий. Его оцепенение и
безмолвие были восприняты ими как признание в предъявленном ему обвинении:
ведь в темнице у него было довольно досуга, чтобы подготовиться к этому дню,
и, на их взгляд, дело тут не в том, что ему изменила память, а в том, что
совесть сковала ему язык и отняла у него последнее мужество [54]. Вот
поистине замечательный вывод! А между тем, самое место, скопление стольких
людей, ожидание вселяют в душу смятение, особенно если помыслы направлены
только на то, чтобы говорить красноречиво и убедительно. Что тут поделаешь,
если от этой речи зависит жизнь твоя или смерть?
Что до меня, то у меня земля уходит из-под ног при мысли о том, что на
мне путы и я могу говорить только о том-то и о том-то. Когда я вверяю и
препоручаю себя моей памяти, я цепляюсь за нее с такой силой, что чрезмерно
отягощаю ее, и она пугается своего груза. Пока я неотступно следую за нею, я
выхожу из себя, и настолько, что едва не теряю самообладание, и мне не раз
приходилось превеликим трудом скрывать, что я раб моей памяти, причем это
случалось со мной именно там, где для меня было необычайно важно произвести
впечатление, что я говорю с полной непринужденностью, что выражения моих
чувств случайны и заранее не продуманы, но порождены нынешними
обстоятельствами. По-моему, не высказать ничего стоящего нисколько не хуже,
чем обнаружить перед всеми, что явился сюда, подготовившись красно говорить,
- вещь совершенно неподобающая, и тем более для людей моего ремесла, да и
вообще возлагающая чрезмерные обязательства, непосильные для того, кто не в
состоянии на себя положиться: от подготовки ждут большего, чем она может
дать. Часто по глупости надевают на себя короткий камзол, чтобы прыгнуть не
лучше, чем в обычном плаще.
Nihil est his qui placere volunt tam adversarium quam expectatio.
{Ничто так не вредит желающим произвести хорошее впечатление, как
возлагаемые на них надежды [55] (лат.)} Существует письменное свидетельство
об ораторе Курионе, что, хотя он и разбивал свою речь на три или четыре
части и определял количество своих основных положений и доводов, с ним все
же нередко случалось, что он что-нибудь забывал или добавлял новое [56]. Я
всегда остерегался стеснений этого рода, ненавидя всяческие ограничения и
предписания, и не только из недоверия к моей памяти, но также и потому, что
все это слишком надуманно и искусственно. Simpliciora militares decent
{Военным людям к лицу простота [37] (лат.).}. Хватит с меня и того, что я
дал себе обещание никогда больше не выступать в почтенных собраниях. Если же
читать свою речь по написанному, то помимо того, что этот способ просто
чудовищен, он вдобавок крайне невыгоден всякому, кто благодаря своим данным
мог бы кое-чего достигнуть и при помощи жестов. Еще меньше могу я
рассчитывать в настоящее время на собственную находчивость: моя мысль тяжела
на подъем и лишена гибкости, и мне не найтись в обстоятельствах сложных и
значительных.
Прими же, читатель, и эти мои писания, и это третье восполнение к
написанной мною картине. Я добавляю, но никоим образом не исправляю.
Во-первых, потому, что тот, кто отдал в заклад всему свету свое сочинение,
по-моему, начисто потерял на него права. Пусть, если может, говорит более
складно где-нибудь в другом месте, но не искажает работы, которую продал.
Покупать у таких людей нужно только после их смерти. Пусть они прежде
хорошенько подумают и лишь потом берутся за дело. Кто их торопит?
Моя книга неизменно все та же. И если ее печатают заново, я разве что
позволяю себе вставить в нее лишний кусочек, дабы покупатель не ушел с
пустыми руками: ведь она не более чем беспорядочный набор всякой всячины.
Это всего лишь довески, нисколько не нарушающие ее первоначального облика,
но придающие с помощью какой-нибудь существенной мелочи дополнительную и
особую ценность всему последующему. Отсюда легко может возникнуть кое-какое
нарушение хронологии, но мои побасенки размещаются как придется и не всегда
в зависимости от своего возраста.
Во-вторых, если дело идет обо мне, я боюсь потерять при обмене; мой ум
не всегда шагает вперед, иногда он бредет и вспять. Я ничуть не меньше
доверяю своим измышлениям от того, что они первые, а не вторые или третьи,
или потому, что они прежние, а не нынешние. Нередко мы исправляем себя столь
же нелепо, как исправляем других. Впервые мое сочинение увидело свет в 1580
г. За этот длительный промежуток времени я успел постареть, но мудрости во
мне, разумеется, не прибавилось даже на самую малость. Я тогдашний и я
теперешний - совершенно разные люди, и какой из нас лучше, я, право, не
взялся бы ответить. Если бы мы шли прямым путем к совершенству, старость
была бы и лучшей порой человеческой жизни. Но наше движение - скорее
движение пьяницы: шаткое, валкое, несуразное, как раскачивание тростинки,
колеблемой по прихоти ветра.
Антиох с великой горячностью превозносил Академию [58]; однако он же на
старости лет примкнул к стану ее врагов; за каким из этих двух Антиохов я бы
ни последовал, разве это не означало бы, что в любом случае я все же
последовал за Антиохом? Внести во взгляды людей сомнение и затем пытаться
внести в них же определенность - не означает ли, в конце концов, все же
внести сомнение, а не определенность, и не предвещает ли также, что, буде
этому человеку было бы предоставлено прожить еще один век, он и тогда бы
неизменно проявлял склонность к какому-нибудь новому увлечению, не столько
лучшему, сколько другому.
Благосклонность читателей придала мне несколько больше смелости, чем я
от себя ожидал. Но ничего я так не боюсь, как наскучить; я предпочел бы
скорее навлечь на себя гнев, но только, упаси боже, не опостылеть, как
сделал один ученый моего времени. Похвала всегда и везде приятна, откуда б
она ни исходила и что бы ее ни вызывало, но чтобы по-настоящему насладиться
ею, нужно знать, чем она вызвана. Даже недостатки находят себе поклонников.
Признание со стороны невежественной толпы редко бывает обоснованным, и я,
пожалуй, не ошибусь, если скажу, что писания, превыше всего поднятые в мое
время на щит народной молвой, - наихудшие. Конечно, я глубоко благодарен
почтенным и порядочным людям, отметившим своей благосклонностью мои немощные
усилия. Погрешности в отделке никогда не сказываются так явственно, как
тогда, когда материал не может сам за себя постоять. Не вини же меня,
читатель, за те из них, которые сюда просочились по прихоти и по небрежности
кого-либо другого: каждый, кто прикасался к моему сочинению, вносил сюда
свои собственные. Я не вмешиваюсь ни в орфографию - единственное мое
желание, чтобы не отступали от общепринятой, - ни в пунктуацию: я мало
сведущ как в той, так и в другой. Когда меня лишают всякого смысла, я не
очень-то об этом печалюсь, ибо тут с меня снимается, по крайней мере,
ответственность; но где его искажают или выворачивают на свой собственный
лад, как это часто случается, там меня, можно сказать, окончательно губят.
Во всяком случае, если то или иное суждение скроено не по моей мерке,
порядочный человек должен считать его не моим. Узнав, до чего я ленив и
своенравен, всякий легко поверит, что я охотнее продиктую еще столько же
опытов, лишь бы не закабалять себя пересмотром этих ради внесения в них
мелочных исправлений.
Я уже говорил, что, сойдя в глубочайший рудник, чтобы добывать этот
новый металл, я не только лишен близкого общения с людьми другого склада,
нежели мой собственный, и других взглядов, сплачивающих их в особую группу и
отделяющих от всех остальных, но и подвергаюсь также опасности со стороны
тех, кому решительно все позволено и кто в таких дурных отношениях с
правосудием, хуже которых и представить себе невозможно, что и делает их до
последней степени наглыми и распущенными. Если иметь в виду все касающиеся
меня особые обстоятельства, я не вижу никого среди нас, кому бы отстаивание
законности обходилось дороже, чем мне, принимая во внимание и потерю
возможных выгод и прямые убытки, как говорят наши юристы. И хотя иные делают
в этом смысле несомненно гораздо меньше моего, они все же корчат из себя
храбрецов, похваляясь своей резкостью и горячностью.
Являясь домом, сохранившим во все времена независимость, широко
посещаемым и открытым для всех (ибо я не позволил себя совратить и поставить
его на службу войне, в которую я охотнее всего вмешиваюсь тогда, когда она
дальше всего от меня), дом мой заслужил общую любовь и признательность, и
было бы трудно поносить меня на моей же навозной куче; и все же я считаю
подлинным и редкостным чудом, что он все еще сохраняет, так сказать, свою
девственность, - ведь в нем ни разу не лилась кровь и он ни разу не был
отдан на поток и разорение, несмотря на столь продолжительную грозу,
столькие перемены и волнения по соседству со мной. Говоря по правде, человек
моего душевного склада мог бы изменить своей твердости и непреклонности,
какими бы они ни были; но набеги, и вражеские вторжения, и перемены, и
превратности военного счастья рядом со мною больше ожесточали до последнего
времени, чем смягчали нравы моих земляков, и они по-прежнему угрожают мне
всяческими опасностями и неодолимыми трудностями. Я изворачиваюсь, но мне не
по нраву, что это удается скорее по счастливой случайности или даже
благодаря моему собственному благоразумению, а не благодаря защите со
стороны правосудия, и мне не по нраву, что я живу не под сенью законов, и
под иною охраной, чем та, которую они должны обеспечивать. Положение во
всяком случае таково, что я на добрую половину, если не больше, существую
благодаря чужой благосклонности, а это для меня тягостная зависимость. Я не
хочу быть обязанным своей безопасностью ни доброте и благодеяниям сильных
мира сего, которым угодно ограждать меня от насилий и предоставить мне
свободу действий, ни простоте нравов моих предшественников или лично моих.
Ну, а будь я другим? Если мои поступки и безупречность моего поведения
налагают на моих соседей и родичей в отношении меня известные обязательства,
то просто ужасно, что они вправе считать себя в расчете со мной, сохраняя
мне жизнь, и вправе сказать: "Мы оставляем ему возможность свободно
отправлять богослужение в его домашней часовне, хотя все остальные церкви' в
округе мы разорили или разрушили; мы оставляем ему возможность распоряжаться
его имуществом и его жизнью, раз и он, когда это необходимо, оберегает наших
жен и наших быков". В нашем доме так повелось уже издавна, и похвалы,
расточавшиеся когда-то Ликургу, который был у своих сограждан чем-то вроде
главного казначея и хранителя их кошельков [59], в некоторой мере
распространяются и на нас.
Между тем, по-моему, нужно, чтобы мы жили под защитою права и власти, а
не благодаря чьей-то признательности или милости. Сколько смелых людей
предпочло распрощаться с жизнью, чем быть ею кому-то обязанными. Я избегаю
брать на себя какие бы то ни было обязательства, и особенно те, которые
связывают меня долгом чести. Для меня нет ничего драгоценнее, чем полученное
мною как дар; вот почему моя воля попадает в заклад ко всякому, кто
располагает моей благодарностью, и вот почему я охотнее пользуюсь такими
услугами, которые можно купить. Мой расчет вполне правилен; за последние я
отдаю только деньги, за все остальное - самого себя. Узы, налагаемые на меня
честностью, кажутся мне намного стеснительнее и тяжелее, чем судебное
принуждение. Мне не в пример легче, когда меня душат при посредстве
нотариуса, чем при моем собственном. Разве не справедливо, что моя совесть
чувствует себя более скованной в тех случаях, когда мне оказывается
безоговорочное доверие? В других условиях моя добропорядочность никому
ничего не должна, потому что никто ей ничего не одалживал; пусть обращаются
ко всевозможным обеспечениям и гарантиям, предоставляемым помимо меня. Мне
было бы значительно проще вырваться из плена казематов и законов, чем из
того плена, в котором держит меня мое слово. В отношении своих обещаний я
щепетилен до педантизма и поэтому, чего бы то ни касалось, стараюсь, чтобы
они были, насколько возможно, неопределенными и условными. Даже тем из них,
которые сами по себе не важны, я придаю несвойственную им важность из
ревностного стремления неизменно следовать моему правилу; оно мне мешает и
обременяет меня, и притом ради себя самого, а не во имя чего-либо иного.
Больше того, если, затевая те или иные дела, даже сугубо личные, в которых я
волен действовать всецело по своему усмотрению, я рассказываю кому-нибудь о
моем замысле, то мне начинает казаться, что отныне я уже не вправе от него
отступиться и что сообщить о нем кому-либо другому - означает сделать его
своим непреложным законом; мне кажется, что, говоря, я тем самым даю
обещание. Вот почему я редко делюсь моими намерениями.
Приговор, выносимый мною самому себе, гораздо строже и жестче судебного
приговора, ибо судья применяет ко мне ту же мерку, что и ко всем, тогда как
тиски моей совести крепче и беспощаднее. Я не очень-то рьяно исполняю
обязанности, к которым меня бы принудили, если бы я их не нес. Нос ipsum ita
iustum est quod recte fit, si est voluntarium {Праведный поступок по
настоящему праведен только тогда, когда он доброволен [60] (лат.).}.
Поступки, которых не озаряет отблеск свободы, не доставляют ни чести, ни
удовольствия.

Quod те ius cogit, vix voluntate impetrent.

{Едва ли я стал бы по своей воле заниматься делами, которые вменяются
мне в обязанности [61] (лат.).}

К чему меня побуждает необходимость, того мне не хочется, quia quicquid
imperio cogitur, exigenti magis quam praestanti acceptum refertur {Ибо
всякое приказание доставляет больше удовольствия тому, кто его отдает, чем
тому, кто его выполняет [62] (лат.).}. И я знаю таких, которые доходят в
этом до явной несправедливости: они охотнее дарят, чем возвращают, охотнее
ссужают, чем платят, и всего расчетливее по отношению к тем, с кем связаны
теснее всего. Я не иду этим путем, но не слишком далек от этого.
Я настолько люблю сбрасывать с себя бремя каких бы то ни было
обязательств, что порою почитал прибылью различные проявления
неблагодарности, нападки и недостойные выходки со стороны тех, к кому, по
склонности или в силу случайного стечения обстоятельств, испытывал кое-какое
дружеское расположение, ибо я рассматриваю их враждебные действия и их
промахи как нечто такое, что целиком погашает мой долг и позволяет мне
считать себя в полном расчете с ними. И хотя я продолжаю платить им дань
внешнего уважения, возлагаемую на нас общественною благопристойностью, все
же я немало сберегаю на этом, так как, делая по принуждению то же самое, что
делал и раньше, движимый чувством, я тем самым несколько ослабляю
напряженность и озабоченность моей внутренней воли (est prudentis sustinere
ut cursum, sic impetum benevolentiae {Мудрому надлежит сдерживать порывы
своей приязни, как сдерживают бег коня [68] (лат.).}), которая у меня
чрезмерно настойчива и беспокойна, во всяком случае для человека, не
желающего, чтобы его беспокоили; и эта экономия до некоторой степени
возмещает ущерб, причиняемый мне несовершенствами тех, с кем мне приходится
соприкасаться. Мне, разумеется, неприятно, что они теряют в моих глазах, но
зато и я не очень внакладе, так как уже не считаю себя обязанным расточать
им в такой мере свою внимательность и преданность. Я не порицаю того, кто
меньше любит своего ребенка, потому что он покрыт паршою и горбат, и не
только тогда, когда тот коварен и злобен, но и тогда, когда он попросту
несчастлив и жалок (сам господь этим способом обесценил его и определил ему
место ниже естественного), лишь бы при этом охлаждении чувств соблюдалась
мера и должная справедливость. По мне, кровная близость не сглаживает
недостатков, напротив, она их, скорее, подчеркивает.
Итак, насколько я знаю толк в искусстве оказывать благодеяния и платить
признательностью за те, что тебе оказаны, - а это искусство тонкое и
требующее большого опыта, - я не вижу вокруг себя никого, кто до последнего
времени был бы независимее, чем я, и менее моего в долгу перед кем бы то ни
было. Да и вообще, нет никого, кто был бы в этом отношении так же чист перед
людьми, как я.

nec sunt mihi nota potentum
Munera.

{И мне неведомы дары могущественных [64] (лат.).}

Государи с избытком одаряют меня, если не отнимают моего, и благоволят
ко мне, когда не причиняют мне зла; вот и все, чего я от них хочу. О сколь
признателен я господу богу за то, что ему было угодно, чтобы всем моим
достоянием я был обязан исключительно его милости, и также еще за то, что он
удержал все мои долги целиком за собой. Как усердно молю я святое его
милосердие, чтобы и впредь я не был обязан кому-нибудь чрезмерно большой
благодарностью!
Благодатная свобода, так долго ведшая меня по моему пути! Пусть же она
доведет меня до конца!
Я стремлюсь не иметь ни в ком настоятельной надобности.
In me omnis spes est mihi {Вся моя надежда только на себя [65]
(лат.).}. Это вещь, доступная всякому, но она легче достижима для тех, кого
господь избавил от необходимости бороться с естественными и насущными
нуждами.
Тяжело и чревато всевозможными неожиданностями зависеть от чужой воли.
Мы сами - а это наиболее надежное и безопасное наше прибежище - не слишком в
себе уверены. У меня нет ничего, кроме моего "я", но и этой собственностью я
как следует не владею, и она, к тому же, мною частично призанята. Я стараюсь
воспитать в себе крепость духа, что важнее всего, и равнодушие к ударам
судьбы, чтобы у меня было на что опереться, если бы все остальное меня
покинуло.
Гиппий из Эллиды, водя дружбу с музами, запасся не только ученостью,
чтобы, в случае необходимости, с радостью прекратить общение со всеми
другими, и не только знанием философии, чтобы приучить свою душу
довольствоваться собой и, если так повелит ее участь, мужественно обходиться
без радостей, привносимых извне; он, кроме того, был настолько
предусмотрителен, что научился стряпать для себя пищу, стричь свою бороду,
шить себе одежду и обувь и изготовлять все необходимые ему вещи, дабы,
насколько это возможно, рассчитывать лишь на себя и избавиться от
посторонней помощи [66]. Гораздо свободнее и охотнее пользуешься благами,
предоставленными тебе другим, в том случае, если пользование ими не
вызывается горестною и настоятельною необходимостью и если в твоей воле и в
твоих возможностях достаточно средств и способов обойтись и без них.
Я хорошо себя знаю. И все же мне трудно себе представить, чтобы
где-нибудь на свете существовали щедрость столь благородная, гостеприимство
столь искреннее и бескорыстное, которые не показались бы мне исполненными
чванства и самодурства и были бы свободными от налета упрека, если бы судьба
заставила меня к ним обратиться. Если давать - удел властвующего и гордого,
то принимать - удел подчиненного. Свидетельство тому - выраженный в
оскорбительном и глумливом тоне отказ Баязида от присланных ему Тимуром
подарков [67].
А те подарки, которые были предложены от имени султана Сулеймана
султану Калькутты, породили в последнем столь великую ярость, что он не
только решительно от них отказался, заявив, что ни он, ни его
предшественники не имели обычая принимать чьи-либо дары, а, напротив,
почитали своею обязанностью щедро их раздавать, но и бросил в подземную
темницу послов, направленных к нему с упомянутой целью [68].
Когда Фетида, говорит Аристотель, заискивает перед Юпитером, когда
лакедемоняне заискивают перед афинянами, они не освежают в их памяти то
хорошее, что они для них сделали, напоминание о чем всегда неприятно, но
вспоминают благодеяния, которые те оказали им самим [69]. Люди, которые, как
я вижу, пользуются без зазрения совести услугами всех и каждого, оставаясь
тем самым в долгу перед ними, этого бы, конечно, не делали, если бы
понимали, как все, кто не лишен рассудка, что значит связывать себя
обязательством: его, пожалуй, можно иногда оплатить, но рассчитаться по нему
невозможно. Это - мучительные оковы для каждого, кто любит всегда и везде
класть локти так, как ему удобно. Моим знакомым - тем, кто выше меня по
своему положению, и тем, кто ниже, - отлично известно, что они еще не видели
человека менее назойливого, чем я. Если я не подхожу под современную мерку,
то это - не великое чудо, так как его основа - многочисленные свойства моего
характера: немножко природной гордости, боязнь столкнуться с отказом,
ограниченность желаний и намерений, неприспособленность к ведению каких бы
то ни было дел и, наконец, излюбленные мои качества: приверженность к
праздности и к свободе. Из-за всего этого я питаю смертельную ненависть и к
тому, чтобы от кого-либо зависеть, и к тому, чтобы искать у кого-либо
поддержки, если этот кто-либо не я сам. Прежде чем я позволю себе прибегнуть
к чужой благосклонности, я прилагаю усилия, на какие только способен, чтобы
обойтись без нее - ив пустяках и в чем-либо важном. Мои друзья нестерпимо
докучают мне, когда просят, чтобы я попросил за них кого-либо третьего. И
для меня не менее затруднительно использовать и таким образом освободить от
обязательств того, кто мне должен, чем обязаться ради них перед тем, кто у
меня ни с какой стороны не в долгу. Если пренебречь этим - и еще при одном
условии, а именно, чтобы от меня не хотели чего-нибудь слишком хлопотного и
сложного (ибо я объявил беспощадную войну всяким заботам), - я, в общем,
охотно готов помочь в нужде каждому. Впрочем, я всегда в большей мере
избегал брать, чем старался давать, - ведь, по Аристотелю, это гораздо
приятнее [70]. Моя судьба не очень-то позволяла мне благодетельствовать
другим, но и то малое, что она мне позволила, пало на неблагодарную почву.
Если бы она назначила меня родиться с тем, чтобы занять среди людей высокое
положение, я бы стремился к тому, чтобы заставить себя полюбить, а не к
тому, чтобы внушать страх и поражать воображение. Позволительно ли мне
выразить это с еще большей самонадеянностью? Я бы столько же проявлял заботу
о том, чтобы нравиться, как и о том, чтобы приносить пользу. Кир устами
своего превосходного полководца и еще более выдающегося философа весьма
мудро оценивает свою доброту и свои благодеяния не в пример выше, нежели
свою доблесть и свои обширные завоевания [71]. И Сципион Старший всюду, где
хочет возвысить себя в людском мнении, ставит свою мягкость и человечность
выше своей храбрости и побед, и у него всегда на устах прославленные слова о
том, что он принудил своих врагов полюбить его так же, как его любят друзья
[72].
Итак, я хочу сказать, что если уж нужно быть всегда связанным каким-то
долгом, то это должно иметь более твердые основания, нежели та зависимость,
о которой я сейчас говорю и в которую меня ставят обстоятельства этой
ужасной войны, а также, что мои обязательства не должны быть настолько
тягостны, чтобы от них зависели моя жизнь и моя смерть: такая зависимость
меня подавляет. Я тысячу раз ложился спать у себя дома с мыслью о том, что
именно этой ночью меня схватят и убьют, и единственное, о чем я молил
судьбу, так это о том, чтобы все произошло быстро и без мучений. И после
своей вечерней молитвы я не раз восклицал:

Impius haec tam culta novalia miles habebitl

{И все эти столь тщательно возделанные пашни захватит какой-нибудь
нечестивый воин! [73] (лат.).}

Ну а где против этого средство? Здесь - место, где родился и я и
большинство моих предков; они ему отдали и свою любовь и свое имя. Мы
лепимся к тому, с чем мы свыклись. И в столь жалком положении, как наше,
привычка - благословеннейший дар природы, притупляющий нашу чувствительность
и помогающий нам претерпевать всевозможные бедствия. Гражданские войны хуже
всяких других именно потому, что каждый из нас у себя дома должен быть
постоянно настороже,

Quam miserum porta vitam muroque tueri,
Vixque suae tutum viribus esse domus.

{Какая жалкая участь оберегать свою жизнь с помощью стен и ворот и не
быть по-настоящему в безопасности, несмотря на прочность своего дома [74]
(лат.).}

Величайшее несчастье ощущать вечный гнет даже у себя дома, в лоне своей
семьи. Местность, в которой я обитаю, - постоянная арена наших смут и
волнений; тут они раньше всего разражаются и позже всего затихают, и
настоящего мира тут никогда не видно,

Tum quoque cum pax est, trepidant formidine belli,

{Даже когда царит мир, люди дрожат от страха перед войной [75] (лат.).}

quoties pacem fortuna lacessit
Нас iter est bellis. Melius, fortuna, dedisses
Orbe sub Eoo sedem, gelidaque sub Arcto
Errantesque domos.

{Всякий раз, когда судьба нарушает мир, здесь разражаются войны. О
судьба, лучше бы ты назначила мне жить в стране Эос или в кочующем доме под
студеной Медведицей [76] (лат.).}

Чтобы уйти от этих горестных размышлений, я впадаю порой в безразличие
и малодушие; ведь и они некоторым образом прививают человеку решительность.
Мне нередко случается, и притом не без известного удовольствия, представлять
себе со всею наглядностью свою гибель и ждать своего смертного часа; опустив
голову, в полном оцепенении, погружаюсь я в смерть, не рассматривая и не
узнавая ее, словно в мрачную и немую пучину, которая тотчас смыкается надо
мной и сковывает меня неодолимым, беспробудным, бесчувственным сном. И то,
что последует, как я предвижу, за быстрой и насильственной смертью, утешает
меня в большей мере, чем страшат обстоятельства, при которых она постигнет
меня. Говорят, что если не всякая долгая жизнь - хорошая жизнь, то всякая
быстрая смерть - хорошая смерть. Я не столько боюсь умереть, сколько свожу
знакомство с тем, что предшествует смерти, - с умиранием. Я таюсь и
съеживаюсь посреди этой грозы, - она должна меня ослепить и похитить
стремительным и внезапным порывом, которого я даже не почувствую.
Если розы и фиалки, как утверждают некоторые садовники, произрастая
поблизости от лука и чеснока, и вправду пахнут приятнее и сильнее, потому
что те извлекают из земли и всасывают в себя все, что ни есть в ней
зловонного [77], то почему бы и закоснелым в преступлениях людям моей округи
также не всосать в себя всего яда из моего воздуха и моего неба и своим
соседством со мной не сделать меня настолько чище и лучше, чтобы я не погиб
окончательно и бесповоротно? В целом это не так, но кое-что в этом роде все
же возможно: например, доброта прекраснее и привлекательнее, когда она -
редкость, а враждебность и несхожесть всего окружающего усиливает и
укрепляет стремление делать добро, воспламеняя душу и необходимостью
бороться с препятствиями, и жаждою славы.
Грабители сами по себе не проявляют ко мне особой враждебности. А разве
я не отвечаю им тем же? Вздумай я взяться за них, и мне бы пришлось иметь
дело со множеством людей. Те, у кого одинаково злая воля, каково бы ни было
различие в их положении, таят в себе одинаковую жестокость, бесчестность,
грабительские наклонности, и все это в каждом из них тем отвратительнее, чем
он трусливее, чем увереннее в себе и чем ловчее умеет прикрываться законами.
Я в меньшей степени ненавижу преступление явное, совершенное в пылу борьбы,
чем содеянное предательски, тихой сапой. Наша лихорадка напала на тело,
которому она нисколько не повредила; в нем тлел огонь, и вот вспыхнуло
пламя; больше шуму, чем настоящей беды.
Обращающимся ко мне с вопросом, что именно побуждает меня к
путешествиям, я имею обыкновение отвечать: "Я очень хорошо знаю, от чего
бегу, но не знаю, чего ищу". Если мне говорят, что и среди чужестранцев,
быть может, так же мало истинного здоровья, как среди нас, и что их нравы не
стоят большего, нежели наши, я отвечаю: во-первых, маловероятно, чтобы
существовали

Tam multae scelerum facies,

{Столь многочисленные лики преступлений [78](лат.).}

и во-вторых, что изменить дурное положение на положение неопределенное
- как-никак выигрыш и что чужие беды никогда не задевают нас так же, как
наши.
Я никогда не забываю о том, что сколько бы я ни ополчался на Францию,
Париж мне по-прежнему мил; я отдал ему свое сердце еще в дни моего детства.
И с ним произошло то, что всегда происходит с замечательными вещами: чем
больше прекрасных городов я с той поры видел, тем больше красоты этого
города властвуют надо мной и овладевают моей любовью. Я люблю его самого по
себе, и больше в его естественном виде, чем приукрашенным чужеземною
пышностью [79]. Я люблю его со всей нежностью, даже его бородавки и родимые
пятна. Ведь я француз только благодаря этому великому городу: великому -
численностью своих обитателей, великому - своим на редкость удачным
местоположением, но сверх всего великому и несравненному своими
бесчисленными и разнообразнейшими достоинствами: это слава Франции, одно из
благороднейших украшений мира. Да отвратит от него господь наши раздоры!
Целостный и единый, он огражден, по-моему, от всяких других напастей. Я
убежден, что из всех наших партий наихудшей окажется именно та, которая
ввергнет его в наши распри. И никакой враг, на мой взгляд, ему не опасен,
кроме него самого. И я боюсь за него столько же, сколько за всякую другую
часть нашего государства. Пока он стоит, я не буду иметь недостатка в
убежище, где бы я мог испустить последний мой вздох, убежище, способном
вознаградить меня с лихвою за потерю любого другого. Не потому, что так
когда-то сказал Сократ, но потому, что и вправду таковы мои чувства, в чем я
дохожу, пожалуй, иногда до чрезмерности, все люди, по мне, мои
соотечественники, и я обнимаю поляка столь же искренне, как француза,
отдавая предпочтение перед национальными связями связям всечеловеческим и
всеобщим. Я не нахожу мой родной воздух самым живительным на всем свете.
Знакомства, завязываемые впервые и чисто личные, стоят, по-моему, нисколько
не меньше, чем случайные и обыденные, поддерживаемые мною с моими соседями.
Бескорыстная дружба, возникающая по нашему побуждению, обычно на голову выше
дружеских отношений, которыми связывают нас соседство или общность крови.
Природа произвела нас на свет свободными и независимыми; это мы сами
запираем себя в тех или иных тесных пределах, уподобляясь в известном смысле
персидским царям, давшим обет не пить никакой воды, кроме, как из реки
Хоасп: отказавшись, по неразумению, от своего права употреблять любую другую
воду, они обезводили для себя весь мир [80].
Что же касается совершенного Сократом под конец его жизни, когда
приговор об изгнании он счел более тягостным, чем смертный, то я, как
кажется, никогда не дойду до такой расслабленности и никогда не буду
настолько привязан к моему отечеству, чтобы поступить так же, как он. В
житиях высоких духом людей много такого, что я скорее ценю, чем люблю.
И среди них бывают до того возвышенные и беспримерные, что я не могу
как следует оценить их, ибо они для меня совершенно непостижимы.
Для человека, считавшего весь мир своим родным городом, отмеченные выше
соображения были проявлением слабости. Правда, он презирал странствия, и его
нога ни разу не переступила пределов Аттики. Как же рассматривать то, что он
пожалел денег своих друзей, чтобы спасти себе жизнь, и отказался выйти с
чужой помощью из темницы, чтобы не преступить законы, и притом в то время,
когда эти законы были так чудовищно извращены [81]? Эти образцы для меня
превыше всего. Есть и другие, которые я помещаю на втором месте, и их я
также могу отыскать в жизни и деяниях этого человека. Многие из этих
редкостных образцов превосходят мои возможности, и подражать им я был бы не
в силах, но иные из них превосходят и возможности моего понимания.
Кроме этих причин, путешествия, как мне кажется, - дело очень полезное.
Душа непрерывно упражняется в наблюдении вещей для нее новых и доселе
неведомых, и я не знаю, - о чем уже не раз говорил, - ничего более
поучительного для человеческой жизни, как непрестанно показывать ей во всей
их многоликости столько других человеческих жизней и наглядно знакомить ее с
бесконечным разнообразием форм нашей природы. При этом тело не остается
праздным, но вместе с тем и не напрягается через силу, и это легкое
возбуждение оказывает на него бодрящее действие. Несмотря на мои колики, я
не схожу с лошади по восемь-десять часов сряду и все же не ощущаю чрезмерной
усталости,

Vires ultra sortemque senectae.

{Сверх сил и удела старости [82] (лат.).}

Никакое время года не бывает мне в тягость; только палящий зной отвесно
стоящего солнца невыносим для меня, ибо зонтики, которыми со времен древних
римлян пользуется Италия, больше мучают руку, чем облегчают мучения головы.
Хотел бы я знать, с помощью каких ухищрений в столь давнюю пору, когда
роскошь только начала зарождаться, персы умели поднимать по желанию свежий
ветер и создавать тень, о чем рассказывает Ксенофонт [83]. Я люблю дождь и
грязь, как утка. Перемена воздуха и климата на мне совершенно не отражается;
любое небо для меня равно хорошо. Меня тревожат лишь те перемены, что
происходят внутри меня, да и они в путешествиях приключаются со мной много
реже.
Я тяжел на подъем, но, пустившись в дорогу, могу ехать сколько угодно.
Мелкие дела утомляют меня столько же, сколько большие, и собраться в
непродолжительную поездку, чтобы побывать у соседа, составляет для меня не
меньше труда, чем приготовиться к настоящему путешествию. Я привык совершать
мои дневные прогоны на испанский лад, одним махом: это длительные и вполне
оправдывающие себя прогоны; если днем слишком жарко, я проделываю их по
ночам, от захода до восхода солнца. Принятое некоторыми обыкновение
останавливаться в пути, чтобы покормить лошадей и пообедать в спешке и
суете, никуда не годится, особенно когда стоят короткие дни. Моим лошадям
это идет только впрок. Меня ни разу не подвела ни одна лошадь, коль скоро
она выдерживала первый из подобных прогонов. Зато я пою моих лошадей
повсюду, где только возможно, и слежу лишь за тем, чтобы между двумя
водопоями они прошли достаточный отрезок пути и выпитая ими вода вышла
мочой. Моя нелюбовь вставать слишком рано доставляет возможность
сопровождающим меня слугам пообедать, не торопясь, перед выездом. Что до
меня, то я с едой не спешу: аппетит приходит ко мне во время еды и никак не
иначе; я испытываю голод лишь за столом.
Некоторые упрекают меня за то, что я все еще не утрачиваю охоты к
упражнениям этого рода, хотя женат и уже в летах. Они неправы. Ведь
наилучшая пора для отлучек из дому тогда только и наступает, когда домашние
могут обойтись и без вас, ибо в доме установлен твердый порядок, который ни
в чем не будет нарушен. Гораздо легкомысленнее уезжать из дому, оставляя его
на менее надежные руки, которые не станут особенно себя утруждать, чтобы
заботиться о ваших делах.
Самая полезная и почетная наука для женщины - это наука, носящая
название домоводства. Мне приходилось видеть женщин скупых и жадных, но
хозяйственных - очень редко. А между тем этому качеству подобает быть у них
основным, и его следует искать в женщине прежде других, видя в нем
единственное приданое, которое может как разорить, так и сохранить наши
дома. Пусть и не пытаются мне возражать; в соответствии с тем, чему меня
научил опыт, я требую от замужней женщины, кроме всех других добродетелей, и
хозяйственности, которая тоже есть добродетель. Я устраиваю ей испытание,
оставляя на ее руки, пока нахожусь в отсутствии, управление всей моей
собственностью. С досадой наблюдаю я во многих домах, как муж, угрюмый и
измученный целой кучей дел, возвращается около полудня к себе, в то время
как жена все еще причесывается и прихорашивается на своей половине. Вести
себя так позволительно лишь королеве, да и то как сказать. Нелепо и
несправедливо, что праздность наших жен оплачивается нашим трудом и потом. И
я никогда не позволю, чтобы кто-нибудь пользовался моими средствами с
большей свободой, чем я сам, более беспечно и бесконтрольно. Если муж занят
существом дела, то сама природа велит, чтобы жены взяли на себя его форму.
Что же касается супружеских отношений, то, хотя и считается, что они
страдают от этих отлучек, я с этим решительно не согласен. Напротив, эта
близость такого рода, что непрерывное общение лишь охлаждает чувства и
привычка их убивает. Всякая женщина, которая с нами не связана, кажется нам
безупречной. И каждый познал на опыте, что постоянное пребывание вместе не
доставляет того удовольствия, какое испытываешь, то разлучаясь, то снова
встречаясь. Эти перерывы наполняют меня обновленной любовью к моим домашним
и делают для меня пребывание дома более сладостным и заманчивым; чередование
усиливает мое влечение как к одному, так и к другому. Я знаю, что руки у
дружбы достаточно длинные, чтобы касаться друг друга и сплетаться друг с
другом, протягиваясь с одного конца света в другой; и это в особенности
относится к супружеской дружбе, в которой имеет место непрестанный обмен
услугами, порождающими привязанность и признательные воспоминания. По
меткому слову стоиков, между мудрецами существует настолько тесная связь и
такая родственность, что если один из них закусывает во Франции, то тем
самым насыщает своего собрата в Египте, и что если кто-нибудь, где бы он ни
был, протянет хотя бы палец, то все мудрецы, какие только не существуют в
обитаемом мире, ощущают от этого помощь [84]. Наслаждение и обладание
опираются главным образом на воображение. А оно с большим пылом влечется к
тому, чего жаждет, чем к тому, что находится в наших руках. Припомните, как
вы провели время в течение дня, и вы увидите, что дальше всего вы были от
вашего друга, когда он был возле вас; его присутствие расслабляет ваше
внимание и предоставляет вашим мыслям неограниченную свободу отвлекаться по
каждому поводу и в любое мгновение.
Находясь в Риме, я не теряю власти над моим домом и управляю им и своим
имуществом, которое в нем оставил: я вижу, как растут мои стены, мои
деревья, мои доходы или как они понизились приблизительно на два пальца с
тех пор, как я уехал:

Ante oculos errat domus, errat forma locorum.

{Перед моими глазами встает дом, витают образы покинутых мест [85]
(лат.).}

Если бы мы наслаждались лишь тем, что находится в наших руках, то
прощай наши экю, как только мы заперли их в шкатулку, и прощай наши дети,
если они на охоте. Мы хотим, чтобы они были поближе. А если они в саду, это
далеко или нет? А на расстоянии полудневного перегона? А десять лье - это
далеко или близко? Если близко, то как же обстоит дело с одиннадцатью,
двенадцатью или тринадцатью? И так шаг за шагом. Поистине, я полагаю, что та
жена, которая вздумала бы предписать своему мужу: "на таком-то шагу
кончается "близко", а вот на этом начинается "далеко", - должна была бы
остановить его как раз посередине,

excludat iurgia finis.
Utor permisso, caudaeque pilos ut equinae
Paulatim vello, et demo unum, demo etiam unum,
Dum cadat elusus ratione ruentis acervi;

{Пусть установленный предел исключит споры. Я пользуюсь разрешением и,
словно из конского хвоста волос за волосом, вытяну то одно, то другое, пока
он [мой противник] не проиграет, одураченный, так как "куча" - исчезает [86]
(лат ).}

и пусть эта женщина смело обратится за помощью к философии, если
кто-нибудь пожелает бросить ей упрек в том, что, не видя ни того ни другого
кончика связующей нити между чрезмерным и малым, между длинным и коротким,
легким и тяжелым, близким и далеким, не умея распознавать, где начало и где
конец, она крайне неопределенно судит и о середине: Rerum natura nullam
nobis dedit cognitionem finium {Природа не дала нам познания предела вещей
[87] (лат ).}. А разве нет женщин, остающихся женами и подругами своих
покойных мужей и возлюбленных, которые не где-нибудь на другом конце света,
а в ином мире? Мы можем любить и тех, кого уже нет, и тех, кого еще нет, а
не то что отсутствующих. Вступая в брак, мы не брали на себя обязательства
быть такими же неразлучными, как некоторые букашки, которых нам случается
видеть, или как бесноватые из Карентии, сцепившиеся друг с другом в
совокуплении, подобно собакам [88].
Если жены и любят созерцать своих мужей спереди, то не должны ли они,
если потребуется, столь же охотно смотреть им и в спину?
И не будет ли здесь уместно, чтобы показать истинную причину их жалоб,
привести следующие слова поэта, так великолепно изображающего женские
чувства и мысли:

Uxor, si cesses, aut te amare cogitat,
Aut tete amari, aut potare, aut animo obsequi,
Et tibi bene esse soli, cum sibi sit male.

{Твоя жена, когда ты отсутствуешь, либо полагает, что ты любишь другую,
или что тебя любит другая, или что ты пьешь вино, или что как-нибудь
развлекаешься и что тебе одному хорошо, когда ей самой плохо [89] (лат.)}

Разве не похоже на истину, что сопротивление и противоречие сами по
себе их поддерживают и занимают и что они бывают довольны, когда вызывают
ваше неудовольствие?
В истинной дружбе - а она мне известна до тонкостей [90] - я отдаю
моему другу больше, чем беру у него. Мне больше по душе, когда я сам делаю
ему добро, чем когда он делает его мне; и больше всего добра он делает мне
тогда, когда делает его самому себе. И если ему приятно или полезно
куда-нибудь отлучиться, его отсутствие для меня еще сладостней, чем
присутствие. Да и какое же это отсутствие, если располагаешь средствами с
ним сноситься? Порою наша разлука бывала для меня не без приятности и не без
пользы. Разлучаясь, каждый из нас жил более заполненной жизнью и видел ее
шире и глубже: он жил, он наслаждался, он наблюдал для меня, я наблюдал для
него, делая это с такой полнотой, как если бы он был со мною. Когда мы
бывали вместе, какая-то наша часть оставалась праздной: мы сливались в
единое целое. Разъединение в пространстве обогащало нашу духовную связь.
Жажда непосредственной близости говорит о недостатке способности к духовному
общению.
Что касается моего пожилого возраста, на который мне также указывают,
то я думаю об этом совершенно иначе; это юности подобает считаться с
общественным мнением и ограничивать себя ради другого. Ее хватает на все: и
на людей и на себя; а у нас полно хлопот и забот и о самих себе. По мере
того, как мы лишаемся естественных удовольствий, мы возмещаем их
удовольствиями искусственными. Несправедливо прощать молодости ее погоню за
наслаждениями и мешать старости искать в них отраду. В юности я сдерживал
свои бурные страсти благоразумием; в старости я добавляю к моим печальным
утехам чуточку озорства. Да и законы Платона запрещают отлучаться за пределы
страны до сорока или пятидесяти лет, дабы эти отлучки были полезнее и
поучительнее; и еще больше сочувствия вызывает у меня второй пункт тех же
законов, воспрещающий их после шестидесяти лет.
"Но в ваши лета вам не вернуться из дальнего путешествия". - "А что мне
до этого?" Я предпринимаю его не для того, чтобы непременно вернуться, и не
для того, чтобы его завершить; я предпринимаю его лишь затем, чтобы
встряхнуться, пока это встряхивание мне нравится. И я езжу для того, чтобы
ездить. Кто бегает за доходным местом или за зайцем, тот, можно сказать, не
бегает; бегает только тот, кто бегает взапуски и для того, чтобы
поупражняться в беге.
Мои желания таковы, что их можно считать осуществившимися в любое
мгновение и в любом месте; они не сопряжены с особенными надеждами. Да и мое
путешествие через жизнь происходит точно так же. Впрочем, я видел на чужбине
достаточно мест, в которых был бы не прочь остаться. А почему бы и нет, если
Хрисипп, Клеанф, Диоген, Зенон, Антипатр и столько других мудрецов того же
наиболее сурового философского направления покинули свою родину, не имея
никаких оснований на нее жаловаться и единственно из желания подышать другим
воздухом [91]. И, конечно, самое большое неудовольствие, какое мне приносят
мои поездки, - это невозможность принять решение поселиться навсегда там,
где мне это было бы по сердцу, ибо, приспособляясь к общепринятым нравам, я
всегда должен думать о возвращении.
Если бы я боялся умереть где-нибудь в другом месте, чем место моего
рождения, если б я думал, что умирать вдали от домашних мне будет труднее, я
бы едва отважился выезжать за пределы Франции, я бы не выезжал без душевного
содрогания и за пределы моего прихода. Смерть всечасно дает мне о себе
знать; она непрерывно сжимает мне грудь или почки. Но я скроен на иной лад;
она для меня одна и та же повсюду. И если бы мне предоставили выбор, я бы,
надо полагать, предпочел умереть скорее в седле, чем в постели, вне дома и
вдалеке от домашних. В прощании с друзьями гораздо больше муки, чем
утешения. Я охотно забываю об этом требовании наших приличий, ибо из всех
обязанностей, налагаемых на нас дружбой, эта единственная для меня
неприятна, и я так же охотно забыл бы произнести напоследок величавое
"прощай навсегда". Если присутствие близких людей и доставляет умирающему
кое-какие удобства, то оно же причиняет ему тьму неприятностей. Мне пришлось
видеть умирающих, безжалостно осаждаемых всей этой толпой; множество
присутствующих было им невмоготу. Считается нарушением долга и
свидетельством недостаточной любви и заботы предоставить вам спокойно
испустить дух; один терзает и мучает ваши глаза, другой - уши, третий - рот;
нет такого чувства или такой части тела, которую нам бы при этом не
теребили. Ваше сердце переполняет жалость к себе самому, когда вы слышите
горестные стенания ваших друзей, и досада, когда вам доводится порою
услышать другие стенания, лживые и лицемерные. Кто всегда был изнеженным и
чувствительным, для того это еще мучительнее. В столь решительный час ему
нужна ласковая, приноровившаяся к его чувствительности рука, чтобы почесать
ему именно там, где у него зудит, или даже вовсе его не касаться. Если для
того, чтобы мы появились на свет, нужно содействие повитухи, то для того,
чтобы его покинуть, мы нуждаемся в человеке еще более умелом, чем она. Вот
такого-то человека, и вдобавок ко всему расположенного к вам, и следует, не
считаясь с расходами, нанимать для услуг этого рода.
Я отнюдь не дорос до той горделивой и презрительной твердости, которая,
черпая силы сама в себе, обходится без чьей-либо помощи и которую ничто не
может поколебать; я стою ступенькою ниже. Я попытаюсь улизнуть, словно
кролик, и уклониться от этой публичной сцены - не из безотчетного страха
перед ней, а совершенно сознательно. Я вовсе не намерен делать из этого акта
испытание или доказательство моей стойкости. К чему? Ведь, перейдя этот
порог я утрачу и права на добрую славу и всякую заинтересованность в ней. Я
удовольствуюсь смертью сосредоточенной, одинокой, спокойной, полностью моей,
и только моей, соответствующей образу жизни, уединенному и обособленному,
которого я придерживаюсь. Вопреки предрассудкам римлян, почитавших того, кто
умирал, не произнеся речи, и у кого не было близких, которые закрыли б ему
глаза, у меня хватит чем занять мое время, утешая себя и без того, чтобы
заниматься еще утешением других, хватит мыслей в моей голове и без того,
чтобы обстоятельства внушали мне новые, хватит тем для беседы с собой и без
того, чтобы заимствовать их извне. Обществу здесь не уготовлено никакой
роли; в этом акте лишь одно действующее лицо. Давайте жить и смеяться перед
своими, умирать и хмуриться перед посторонними. Всегда можно сыскать за
плату кого-нибудь, кто поправит вам голову или разотрет ваши ноги, но кто,
вместе с тем, не станет беспокоить вас, когда вам не до этого, и с
равнодушно-спокойным лицом предоставит вам беседовать с самим собою и
жаловаться на свой собственный лад.
Побуждаемый доводами рассудка, я упорно стараюсь отделаться от
ребяческой и бесчеловечной прихоти, в силу которой мы стремимся вызвать
своими страданиями сочувствие и скорбь у наших друзей. Мы сверх всякой меры
расписываем свои недуги, чтобы заставить наших друзей проливать о нас слезы.
И ту самую сдержанность, которая так восхваляется в каждом, кто стойко
переносит свое несчастье, мы поносим и осуждаем и ставим в упрек нашим
близким, когда они проявляют ее по отношению к нам. Нам недостаточно, что
они попросту соболезнуют нашим бедам, если при этом они по-настоящему не
удручены ими. Нужно преувеличивать свою радость и по возможности
преуменьшать свои огорчения. Кто без причины жалуется, тот не встретит
отклика на свои жалобы и тогда, когда они не будут беспричинными. Жаловаться
всегда - значит никогда не встречать отклика на свои жалобы; часто
изображать страдание - значит ни в ком не пробуждать сострадания. Кто,
полный жизни, изображает из себя умирающего, тому угрожает, что его сочтут
полным жизни и тогда, когда он и впрямь будет при смерти. Я видел таких,
которым словно вожжа под хвост попадала, если кто-нибудь находил, что у них
недурной цвет лица и размеренный пульс, и таких, что сдерживали улыбку,
потому что она указывала бы, что они выздоравливают, и таких, кто лютой
ненавистью ненавидел здоровье, так как здоровье не может вызывать жалость.
Но всего любопытнее, что это не были женщины.
Я изображаю мои болезни, самое большее, такими, каковы они есть, и
избегаю выражать озабоченность своим состоянием и сетовать на него. Если не
веселость, то, на худой конец, спокойная сдержанность окружающих - вот что
требуется рассудительному больному. Видя себя занемогшим, он не объявляет
войны здоровым: ему приятно смотреть на того, кто пышет здоровьем и в ком
оно нисколько не пошатнулось, и наслаждаться хотя бы его лицезрением.
Чувствуя, что движется под уклон, он не отбрасывает начисто мыслей о жизни и
не избегает привычных разговоров. Я хочу изучать болезнь пока здоров, но
когда я болен, она полностью завладевает мною и без помощи моего
воображения. Мы заранее приготовляемся к путешествию, которое задумали
предпринять и решили осуществить; но последний час перед тем, как сесть на
коня, мы предназначаем для окружающих, а порой ради них и удлиняем его.
Из этого предаваемого гласности повествования о моих нравах я
неожиданно для себя извлекаю некоторым образом выгоду, так как обретаю в нем
своего рода правило. Я нередко подумываю о том, что мне никоим образом не
подобает приукрашивать историю моей жизни. Этот публичный рассказ обязывает
меня не сходить с прямого пути и не искажать своей натуры и своих мыслей,
как правило, менее извращенных и сбивчивых, чем это свойственно злобным и
болезненным суждениям нашего времени. Устойчивость и простота моих нравов
должны, казалось бы, ограждать их от толкования вкривь и вкось, но поскольку
они немного по-новому скроены и необычны, здесь открывается широкий простор
для злословия. Пожелай кто-нибудь под личиной внешнего беспристрастия
смешать меня с грязью, у него было бы более чем достаточно поводов куснуть
меня за сознаваемые и признаваемые мною самим недостатки, он мог бы вдосталь
натешиться, попадая, что называется, в самую точку. Если бы, однако, ему
показалось, что, обличая и обвиняя самого себя, я лишаю жала его укусы, то
ему было бы проще простого воспользоваться своим правом преувеличения и
сгущения (право нападающего - пренебрегать справедливостью). Корни пороков,
которые я открываю в себе, пусть он превратит в раскидистые деревья; пусть
обрушится не только на те пороки, которые держат меня в своей власти, но и
на угрожающие мне в будущем - пороки постыдные и сами по себе, и потому, что
их великое множество; этим оружием пусть он меня и побьет.
Я бы охотно последовал примеру философа Диона. Антигон хотел его
уколоть низким происхождением; тот, однако, дал ему сдачи: "Я,- сказал он, -
сын раба, мясника, заклейменного, и потаскухи, которую мой отец смог взять
себе в жены только благодаря гнусности ее промысла. И отец и мать были
наказаны за какое-то преступление. Один оратор, которому я понравился, купил
меня малым ребенком; умирая, он завещал мне все свое состояние, которое я
переправил в Афины, где и посвятил себя изучению философии. Пусть историки
не трудятся выискивать обо мне сведения; я сообщу им все, как есть" [92].
Благородно и независимо высказанное признание ослабляет силу упрека и
выбивает оружие из рук оскорбителя.
Так или иначе, но, взвесив все, я склонен считать, что нередко меня
хвалят и порицают сверх меры. Мне также кажется, что с самого детства я
занимаю положение - и в отношении знатности, и в отношении оказываемых мне
почестей - скорее выше того, которое мне причитается.
Я бы чувствовал себя лучше в тех странах, в которых эти различия были
бы упорядочены или ничего бы не значили. Лишь только спор о праве первенства
в какой-либо процессии или при рассаживании по местам затягивается сверх
троекратного обмена разъяснениями и замечаниями, он становится неприличным.
Я не боюсь ни уступать, ни преступать существующие на этот счет правила,
лишь бы избегнуть столь недостойного препирательства; и всякому, выражавшему
желание выказать передо мной свое превосходство, я всегда тотчас же уступал.
Кроме пользы, которую я для себя извлекаю, описывая самого себя, я
также ласкаю себя надеждой, что, если моим нравам и взглядам еще при моей
жизни доведется прийтись по душе какому-нибудь порядочному и достойному
человеку, он не преминет меня разыскать, и мы с ним сойдемся, чтобы больше
не расставаться; я даю ему немалую фору, так как то, что он смог бы узнать
обо мне лишь после длительного знакомства и близости в течение многих лет,
станет ему известно из этих моих протокольных записей за какие-нибудь три
дня, и к тому же с большею достоверностью и большей точностью. Забавная
причуда: многие вещи, которые я не захотел бы сказать ни одному человеку, я
сообщаю всему честному народу и за всеми моими самыми сокровенными тайнами и
мыслями даже своих ближайших друзей отсылаю в книжную лавку.

Excutienda damus praecordia.

{Мы даем исследовать глубины нашего сердца [93] (лат.).}

Знай я так же досконально кого-нибудь, кто был бы мне близок по духу, я
бы непременно отправился на его розыски, будь то хоть на край света, ибо
удовольствие от подходящего и приятного общества ни за какие деньги,
по-моему, не купить. Ах, друг! До чего же справедливо древнее изречение,
гласящее, что дружба еще насущнее и еще сладостнее, чем вода и огонь [94]!
Возвращаюсь к моему рассуждению. Итак, не такое уж страшное зло умирать
вдали от своих и наедине с собой.
Считаем же мы совершенно необходимым уединяться для отправления наших
естественных нужд, куда менее неприятных, чем эта, и менее отвратительных.
Да и тем, кто значительную часть своей жизни проводит в медленном угасании,
также, пожалуй, не подобает, чтобы их несчастье мешало жить целой семье. И
индусы в одной из своих провинций считали вполне справедливым умерщвлять
всякого, кому досталась столь печальная доля; а в другой - они же оставляли
его в одиночестве, предоставляя ему спасаться, как может [95]. Кому эти
несчастные под конец не наскучивают и кому они не становятся нестерпимыми?
Обычно наши обязанности не простираются так далеко. В своих лучших друзьях
вы насильственно воспитываете жестокость, вы прививаете черствость и вашей
жене и детям, привыкающим не замечать ваших страданий и не сочувствовать им.
Стоны, которые я издаю во время одолевающих меня колик, никого больше не
трогают. И если порой мы испытываем известное удовольствие от общения с
нашими близкими, что, впрочем, бывает далеко не всегда, так как различие в
условиях существования вызывает в нас досаду и зависть к любому человеку, то
допустимо ли злоупотреблять этим удовольствием целый век? Чем больше я вижу,
как ради меня они, по своей доброте, стесняют себя во всем, тем больше меня
должны огорчать их мучения. Мы имеем право опираться иногда на другого, но
вовсе не наваливаться на него всей своей тяжестью и поддерживать себя ценой
его гибели, как тот, кто велел зарезать младенцев, чтобы исцелиться от своей
болезни их кровью [96]. Или как тот другой, к которому приводили молодых
девушек, чтобы они согревали по ночам его стынущее старое тело и смешивали
свое сладостное дыхание с его зловонным и прерывистым [97]. И если бы я
оказался в положении такого расслабленного, я бы скорее всего удалился в
Венецию, которую и избрал бы своим убежищем до конца дней.
Преклонному возрасту под стать одиночество. Я общителен до крайности. И
тем не менее я считаю для себя обязательным избавить отныне мир от
лицезрения моей немощи, таить ее про себя, съежиться и укрыться в своей
скорлупе, как черепаха под своим панцирем. Я учусь видеть людей, удалившись
от них; соваться к ним, когда твоя жизнь на волоске, означало бы оскорблять
их чувство. Пришла пора повернуться спиною к обществу.
"Но в таком длительном путешествии вы можете на свою беду застрять в
какой-нибудь жалкой лачуге, где будете лишены всяких удобств". Большая часть
того, что мне может понадобиться, всегда со мной; и потом, нам все равно не
уйти от судьбы, если она задумала нас настигнуть; когда я болею, мне не
требуется ничего сверх обычного; и раз сама природа бессильна прийти мне на
помощь, я не хочу, чтобы это сделала какая-нибудь пилюля. В самом начале
моих недомоганий или болезней, которые на меня накидываются, еще не
осиленный ими и, можно сказать, почти здоровый, я примиряюсь с господом,
исполняя последний долг христианина, и чувствую себя после этого легко и
свободно, точно с меня свалилось тяжелое бремя, так что мне начинает
казаться, что теперь я уж справлюсь с моим недугом. Нотариус и стряпчий мне
нужны еще меньше врачей. Пусть от меня не ждут, чтобы я больной занимался
теми делами, которые не наладил, находясь в полном здравии. Все
распоряжения, которые я наметил сделать на случай смерти, уже давно сделаны,
- я бы не посмел отложить их хотя бы на один день; ну, а если что мной и не
сделано, то причина этого или в том, что колебания задержали мое решение, -
ведь иногда лучшее решение не принимать никакого решения, - или в том, что я
и вовсе не хотел этого делать.
Я пишу свою книгу для немногих и на немногие годы. Будь ее содержание
долговечнее, его нужно было бы изложить более твердым и четким языком.
Принимая во внимание непрерывные изменения, которым наш язык подвергался до
самого последнего времени, может ли кто рассчитывать, что и через полсотни
лет его будут употреблять в том же виде, в каком употребляют сейчас? Он
безостановочно течет через наши руки и уже при моей жизни стал наполовину
другим. Мы говорим, что ныне он достиг совершенства. Но ведь каждый век
говорил о своем языке то же самое. Я отнюдь не склонен находить его
совершенным, пока он продолжает нестись без оглядки вперед и сам себя
искажает. Закрепить язык бывает дано лишь полезным и выдающимся сочинениям,
которые становятся для него образцами; ну, а его значение среди других
языков зависит от судеб нашего государства.
И все же я, не обинуясь, привношу сюда кое-какие отдельные выражения,
исчезающие из обихода моих современников и вполне понятные только тем из
них, кому они хорошо известны. Постоянно наблюдая, как тревожат память
покойников, я решительно не хочу, чтобы после меня предавались спорам: он
думал и жил так-то и так-то; он хотел того-то; если бы он говорил об этом
под конец своей жизни, он сказал бы то-то и то-то, он дал бы то и то; ведь я
знал его лучше, чем всякий другой.
Итак, я здесь откровенно рассказываю, насколько позволяет
благопристойность, о моих склонностях и пристрастиях, хотя свободнее и
охотнее делаю это в беседах с теми, кто изъявляет желание узнать об этом
подробнее. Как бы там ни было, заглянув в мои записи, каждый сможет
удостовериться, что я сказал обо всем или, по крайней мере, всего коснулся.
А чего я не мог произнести во весь голос, на то я указал пальцем:

Verum animo satis haec vestigia parva sagaci
Sunt, per quae possis cognoscere cetera tute.

{Но для проницательного ума достаточно этих слабых следов, чтобы по ним
достоверно узнать остальное [98] (лат.).}

В том, что я написал о себе, нет никаких недомолвок и ничего
загадочного. Но если обо мне все-таки найдут нужным поговорить, я хочу,
чтобы говорили только голую правду. Я охотно возвратился бы из
потустороннего мира, чтобы изобличить во лжи всякого, кто стал бы изображать
меня иным, чем я был, хотя бы он делал это с намерением воздать мне хвалу.
Ведь даже живых, как я вижу, рисуют совсем иными, чем они есть. И если бы я
не отстаивал изо всех сил одного моего умершего друга, его бы растерзали на
тысячу совершенно несхожих образов".
Дабы покончить с перечнем моих слабостей, признаюсь, что я никогда не
останавливаюсь в гостинице без того, чтобы не обратиться к себе с вопросом,
а такое ли это место, где я мог бы болеть и умирать в приемлемых для меня
условиях. Я стремлюсь располагаться в помещении, которое было бы отведено
мне одному, было бы не шумным, не грязным, не дымным и не душным. Заботясь
об этом, я стремлюсь облегчить себе смерть или, лучше сказать, избавиться от
дополнительных неприятностей и сосредоточиться в ожидании ее часа, а это,
надо думать, ляжет на меня достаточным грузом и безо всяких довесков. Пусть
и ей достанется ее доля от удобств и приятностей моей жизни. Она - большая и
важная часть нашего бытия, и я надеюсь, что не посрамлю ею всего остального.
Бывают разновидности смерти, которые легче других; впрочем, степень их
легкости определяется каждым по-своему. Между естественными смертями
наиболее милостивой и беспечальной кажется мне наступающая от слабости и
изнурения. Из насильственных смертей - упасть в пропасть, по-моему, более
страшно, чем остаться под развалинами рухнувшего строения, и погибнуть от
разящего удара меча страшнее, чем от выстрела из аркебузы. Я скорее
проглотил бы питье Сократа, чем закололся бы так, как это сделал Катон
[100]. И хотя, в конце концов, все едино, моему воображению представляется,
что между тем, брошусь ли я в пещь огненную или в воды спокойной реки,
различие нисколько не меньшее, чем между жизнью и смертью. Вот до чего
нелепа основа нашего страха, обращающего внимание не столько на результат,
сколько на способ. Это всего лишь мгновение, но оно так существенно, что я
бы охотно отдал немало дней моей жизни, лишь бы провести его по своему
усмотрению.
Поскольку воображению каждого та или иная смерть рисуется более или
менее тягостной и каждый в некоторой мере располагает свободой выбора
определенной ее разновидности, давайте и мы приищем себе такую, которая была
бы для нас наименее неприятной. Можно ли причинить себе смерть более
сладостную, нежели та, которую приняли приближенные Антония и Клеопатры,
пожелавшие умереть вместе с ними [101]? Величавых и мужественных примеров,
явленных нам философией и религией, я не касаюсь. Но, оказывается, и среди
людей среднего уровня можно указать еще на одну такую же замечательную, как
уже упомянутая, - я имею в виду смерть Петрония и Тигеллина во времена
древнего Рима. Вынужденные покончить с собой, они приняли смерть, как бы
предварительно усыпленную роскошью и изяществом, с какими они приготовились
ее встретить. И они принудили ее неприметно подкрасться к ним в самый разгар
привычного для них разгульного пира, окруженные девками и добрыми своими
приятелями; тут не было никаких утешений, никаких упоминаний о завещании,
никаких суетных разглагольствований о том, что ожидает их в будущем; тут
были только забавы, веселье, острословие, общий и ничем не отличающийся от
обычного разговор, и музыка, и стихи, прославляющие любовь [102]. Почему бы
и нам не проникнуться такой же решительностью, придав ей более
благопристойную внешность? Если бывают смерти, которые хороши для глупцов и
которые хороши для мудрых, давайте найдем и такие, что были бы хороши для
находящихся посередине между первыми и вторыми. Мое воображение рисует мне
облик легкой и, раз все равно предстоит умереть, то, стало быть, и желанной
смерти.
Римские тираны, предоставляя осужденным избирать для себя род смерти,
считали, что тем самым как бы даруют им жизнь. Но не решился ли Феофраст,
философ столь тонкий, скромный и мудрый, сказать по внушению разума
нижеследующие слова, сохраненные нам в латинском стихе Цицероном:

Vitam regit fortuna, non saplentia.

{Жизнью управляет не мудрость, но судьба [103] (лат.).}

И насколько же судьба облегчает мне расставание с жизнью, доведя ее до
черты, у которой она становится никому не нужной и никому не мешает! Такого
же положения дел я хотел бы для любого возраста моей жизни, но когда пора
сворачиваться и убираться отсюда, испытываешь особое удовлетворение при
мысли, что никому своей смертью не доставляешь ни радости, ни печали.
Поддерживая безупречное равновесие везде и всюду, судьба установила его и
здесь, и те, кто извлечет из моей смерти известную материальную выгоду, с
другой стороны, понесут вместе со всеми и материальный ущерб.
Подыскивая себе удобное помещение, я нисколько не думаю о пышности и
роскоши меблировки; больше того, я их, можно сказать, ненавижу; нет, я
забочусь только о простой чистоте, чаще всего встречающейся в местах, где
все бесхитростно, и которые природа отмечает своей особенной, неповторимою
прелестью: Non ampliter sed munditer convivium {Пир не роскошный, но
пристойный [104] (лат.).}. Plus salis quam sumptus {Больше веселья, чем
роскоши [105] (лат.).}.
И, наконец, всякие дорожные затруднения и опасности постигают лишь тех,
кто, побуждаемый своими делами, пускается в разгар зимы через швейцарские
горы. Что до меня, то я чаще всего путешествую ради своего удовольствия и
неплохо справляюсь с обязанностями проводника. Если небезопасно двигаться
вправо, я забираю влево; если мне трудно держаться в седле, я
останавливаюсь. И, поступая подобным образом, я, по правде говоря, никогда
не сталкиваюсь с чем-либо таким, что казалось бы мне менее приятным и менее
привлекательным, чем мой собственный дом. Правда, излишества я неизменно
считаю излишними и что в изысканности такое, на что следовало взглянуть?
Прекрасно, я туда возвращаюсь: ведь и тут проходит моя дорога. Я не провожу
для себя никакой точно обозначенной линии, ни прямой, ни кривой. А что, если
там, куда я направился, я не обнаруживаю того, о чем мне говорили? Ну что ж!
Очень часто случается, что мнения других не совпадают с моими, и чаще всего
я находил их ошибочными; но я никогда не жалею потраченных мною трудов, - я
узнал, что того, о чем мне говорили, в действительности там нет.
Мое тело выносливо, и мои вкусы неприхотливы, как ни у кого другого на
свете. Различия в образе жизни народов не вызывают во мне никаких других
чувств, кроме удовольствия, доставляемого разнообразием. Всякий обычай имеет
свое основание. Будут ли тарелки оловянными, деревянными или глиняными,
будут ли меня потчевать жареным или вареным, будет ли масло сливочным,
оливковым или ореховым, мне безразлично, и до того безразлично, что, старея,
я поругиваю это благородное свойство, и для меня было бы, пожалуй, полезнее,
если бы разборчивость и прихотливость пресекали нескромность моего аппетита,
предохраняя желудок от переполнения. Когда я бываю за пределами Франции и у
меня спрашивают, желая оказать мне любезность, не хочу ли я, чтобы мне
подали французские блюда, я неизменно отшучиваюсь и усаживаюсь за стол,
уставленный исключительно чужеземными кушаньями.
Мне стыдно за моих соотечественников, охваченных глупой привычкой
пугаться всего, что им непривычно; едва они выберутся за пределы своей
деревни, как им начинает казаться, что они перенеслись в другой мир. Всюду,
куда бы они ни попали, они держатся на свой собственный лад и гнушаются
чужестранцев. Наткнись они на француза где-нибудь в Венгрии, это радостное
событие тотчас же отмечается пиршеством; они с ним тут же сходятся и,
дружески облобызавшись, совместно принимаются поносить варварские нравы,
наблюдаемые ими вокруг себя. А почему бы им и не быть варварскими, раз они
не французские? И это еще самые смышленые между ними, ибо они все же
познакомились с этими нравами, хотя бы чтобы позлословить о них. Большинство
же французов предпринимают поездку, чтобы вернуться с тем, с чем уехали. Они
путешествуют, прикрытые и зажатые в тиски непроницаемым и молчаливым
благоразумием, оберегаясь от заразы, носящейся в незнакомом им воздухе.
Только что сказанное о моих соотечественниках напоминает мне еще об
одной черте, которую я нередко подмечал в молодых людях из числа наших
придворных. Они считают людьми только тех, кто принадлежит к их узкому
кругу, смотря на нас, всех остальных, как на существа из совершенно другого
мира, с презрением или со снисходительной жалостью. Отнимите у них их
придворные сплетни, и они окажутся ни при чем, с пустыми руками, такие же
неловкие и невежественные, какими представляемся им мы сами. Правильно
говорят, что порядочный человек - человек разносторонний.
Что до меня, то, отправляясь в странствия, сытый по горло нашим образом
жизни, и, конечно, не для того, чтобы искать гасконцев в Сицилии (их
довольно у меня дома), я ищу скорее, если угодно, греков или же персов; я с
ними знакомлюсь, я их изучаю; вот к кому стараюсь я приспособиться и
примениться. И что самое любопытное: я, кажется, ни разу не сталкивался с
обычаями, которые хоть в чем-нибудь уступали бы нашим. Впрочем, я на своем
не настаиваю, ведь, можно сказать, я не терял из виду флюгера на моей крыше.
Впрочем, случайные компании, образующиеся в пути, чаще всего доставляют
скорее неудобства, чем удовольствие; я никогда к ним не тянулся и еще меньше
льну к ним теперь, когда старость обособляет меня от всех остальных и дарует
мне кое-какие льготы по части следования общепринятым правилам вежливости.
Вы страдаете из-за другого, или из-за вас страдает другой; и то и это
стеснительно и тягостно, но последнее, по-моему, более неприятно. Редкая
удача, но и необыкновенное облегчение - иметь возле себя порядочного во всех
отношениях человека, с ясным умом и нравами, сходными с вашими, и с охотою
вам сопутствующего. Во всех моих путешествиях мне этого крайне недоставало.
Но такого спутника надо подыскивать и подбирать, еще не выезжая из дому. И
всякий раз, как мне приходит в голову какая-нибудь славная мысль, а
поделиться ею мне не с кем, меня охватывает сожаление, что я породил ее в
одиночестве. Si cum hac exceptione detur sapientia, ut illam inclusam teneam
nec enuntiem, reiiciam {Если бы мудрость дарилась природою с обязательным
условием держать ее про себя и ни с кем не делиться ею, я бы от нее
отказался [106] (лат.).}. А этому подавай еще выше: si contigerit ea vita
sapienti ut, omnium rerum affluentibus copiis, guamvis omnia guae cognitione
digna sunt summo otio secum ipse consideret et contempletur, tamen si
solitudo tanta sit ut hominem videre non possit, excedat e vita {Если бы
мудрецу досталась в удел жизнь такого рода, что, живя среди полного изобилия
и наслаждаясь безмятежным досугом, он имел бы возможность созерцать все
достойное изучения и обдумывать про себя познанное, но при этом не мог бы
нарушить свое одиночество и повидать хотя бы одного человека, то ему только
и оставалось бы, что расстаться с жизнью [107] (лат.).}. Я одобряю мнение,
высказанное Архитом, утверждавшим, что ему было бы не по душе даже на небе и
на великих и божественных небесных телах, попади он туда без спутника [108].
Но лучше быть одному, чем среди докучных и глупых людей. Аристипп любил
жить, чувствуя себя всегда и везде чужим [109].

Ме si fata meis paterentur ducere vitam
Auspiciis,

{Если бы судьба разрешила мне жить по моему усмотрению [110] (лат.).}

то я бы избрал для себя следующее: провести ее с задницею в седле;

visere gestiens
Qua parte debacchantur ignes,
Qua nebulae pluviique rores.

{Охваченный жаждой повидать те места, где царит сжигающий зной и где
постоянно бывают туманы и изморось [111] (лат.).}

"Неужели у вас нет менее утомительных развлечений? Не стоит ли ваш дом
в прелестной, здоровой местности? Не достаточно ли он обставлен и не более
ли чем достаточно просторен? Ведь не раз пышность его обстановки вполне
удовлетворяла его величество короля [112]? Не занимает ли ваш род почетного
положения, и не больше ли тех, кто ниже его, нежели тех, кто выше? Или вас
гложет какая-нибудь чрезвычайная и неустранимая забота о домашних делах?

Quae te nunc coquat et vexet sub pectore fixa?.

{...которая тебя терзает и мучит, затаившись в груди [113] (лат.).}

Или вы предполагали прожить без помех и волнений? Nunquam simpliciter
fortuna indulget {Судьба никогда не благоволит открыто [114] (лат.).}.
Присмотритесь - и вы увидите, что единственно кто вам мешает - это вы сами,
а куда бы вы ни отправились, вы всюду последуете за собою и всюду будете
жаловаться на свою участь. Ведь на нашей бренной земле нет удовлетворения
никому, кроме душ низменных или божественных. Кто не довольствуется столь
благоприятными обстоятельствами, где же он думает найти лучшие? Тысячи и
тысячи людей считали бы пределом своих мечтаний благосостояние, равное
вашему. Изменитесь сами, ибо это вполне в вашей власти, а что до всего
остального, то там вы обладаете единственным правом - терпеливо склоняться
перед судьбой. Nulla placida quies est, nisi quam ratio composuit" {Один
только разум может обеспечить безмятежный покой [115] (лат.).}.
Я сознаю всю справедливость этого увещания, и сознаю весьма хорошо;
впрочем, было бы и короче и проще сказать то же самое в двух словах: "Будьте
благоразумны". Но та душевная твердость, которой от меня требуют, ступенью
выше благоразумия: она им порождается и выковывается. Точно так же поступает
и врач, который докучает несчастному угасающему больному, требуя, чтобы он
был веселым и бодрым; его совет был бы не намного разумнее, говори он ему:
"Будьте здоровым". Ну, а я из обыкновенного теста. Вот благодетельное, ясное
и понятное изречение: "Будьте довольны своим", то есть тем, что в пределах
ваших возможностей. Но и для более мудрых, чем я, это так же невыполнимо,
как для меня. Это - общераспространенное изречение, но оно обнимает воистину
необъятное. К чему только оно не относится. Все на свете переживает себя и
подвержено изменениям.
Я очень хорошо знаю, что если подойти к делу с формальной меркой, то
страсть к путешествиям говорит о внутреннем беспокойстве и нерешительности.
Ничего не скажешь, таковы наши важнейшие качества и к тому же
главенствующие. Да, признаюсь, я не вижу вокруг себя ничего такого - разве
что во сне и в мечтах, - к чему бы я мог прилепиться душой; меня занимает
только разнообразие и постижение его бесчисленных форм, если вообще меня
что-нибудь может занять. В путешествиях меня именно то и влечет, что я могу
останавливаться повсюду, где мне вздумается, не руководясь никакими заранее
определенными целями, и так же свободно отступать от только что принятого
решения. Я люблю частную жизнь потому, что устраиваю ее по своему
усмотрению, а не потому, что общественная жизнь не по мне; и к ней я был бы,
пожалуй, не меньше пригоден. Я с большей охотой служу своему государю из-за
того, что делаю это по собственному избранию и убеждению моего разума, а не
в силу каких-то особых, лежащих на мне обязательств или потому, что,
нежелательный ни в какой другой партии и всеми отвергнутый, я был вынужден
примкнуть к его стану. Так и со всем остальным. Я ненавижу куски, которые
мне выкраивает необходимость. И любое преимущество комом стало бы у меня в
горле, если бы я зависел исключительно от него:

Alter remus aquas, alter mihi radat arenas.

{Пусть одно весло у меня задевает воду, а другое песок [116] (лат.).}

Чтобы связать меня накрепко, нужна не одна веревка, а несколько. Вы
скажете, что к такому развлечению, как путешествия, приметалась суетность. А
почему бы ей и не быть? Ведь и прославленные и превосходные наставления -
суетность, и суетность - всякое мудрствование. Dominus novit cogitationes
sapientium, quoniam vanae sunt {Господь знает умствования мудрецов, что они
суетны [117] (лат.).}. Эти едва ощутимые тонкости годны лишь для проповедей;
это все - речи, которые тщатся переправить нас в иной мир совсем
готовенькими к нему. Жизнь - движение телесное и вещественное, всякая
деятельность - несовершенна и беспорядочна по самой своей сущности; и я
стремлюсь служить жизни в соответствии с ее требованиями.

Quisque suos patimur manes.

{Каждый из нас претерпевает свои особые страдания [118] (лат.).}

Sic est faciendum ut contra naturam universam nihil contendamus; ea
tamen conservata, propriam sequamur.

{Мы должны действовать таким образом, чтобы не идти наперекор всеобщим
законам природы, но, соблюдая их, следовать, вместе с тем, своим склонностям
[119] (лат.).}

К чему эти высоко взнесенные вершины философии, если ни одному
человеческому существу все равно до них не добраться, и к чему эти правила,
которым не подчиняются наши обычаи и которые людям не по плечу? Я часто
вижу, как нам предлагают такие образцы жизни, следовать которым не имеют ни
малейшей надежды - и, что еще хуже, охоты - ни тот, кто их предлагает, ни
его слушатели. От того же листа бумаги, на котором он только что начертал
обвинительный приговор по делу о прелюбодеянии, судья отрывает клочок, чтобы
написать любовное письмецо жене своего сотоварища, и та, к кому вы придете,
чтобы насладиться с нею запретной любовью, вскоре затем, в вашем же
присутствии, обрушится на точно такие же прегрешения какой-нибудь из своих
товарок, да еще с таким возмущением, что куда до нее самой Порции [120]. И
такой-то осуждает на смерть за преступления, которые считает в душе не более
чем проступками. В моей юности мне довелось видеть, как некий дворянин в
одно и то же мгновение протянул народу одной рукой стихи, выдающиеся как
своей прелестью, так и распущенностью, а другою - самое горячее обличение в
безбожии и разврате, какого уже давно не доводилось выслушивать миру [121].
Таковы люди. Законам и заповедям предоставляется жить своей жизнью, мы
же живем своею; в не только вследствие развращенности нравов, но зачастую и
потому, что придерживаемся других взглядов и смотрим на вещи иными глазами.
Послушайте какое-нибудь философское рассуждение - богатство мысли,
красноречие, точность высказываний потрясают ваш ум и захватывают вас, но в
нем вы не обнаружите ничего такого, что бы всколыхнуло или хотя бы затронуло
вашу совесть, - ведь обращаются не к ней. Разве не так? Аристон говорил, что
и баня и урок - бесполезны, если они не смывают грязи и после них человек не
становится чище [122]. Отчего же! Можно грызть и самую кость, но сначала из
нее следует высосать мозг: ведь и мы, лишь влив в себя доброе вино из
превосходного кубка, принимаемся рассматривать вычеканенный на нем рисунок и
судить о работе мастера.
Во всех философских сообществах древности всегда можно найти такого
работника, который в поучении всем оглашает свои правила воздержности и
умеренности и вместе с тем предает гласности свои сочинения, воспевающие
любовь и распутство. И Ксенофонт, предаваясь любовным утехам с Клинием,
написал против Аристиппова учения о наслаждении [123]. Это происходило с
упомянутыми философами не потому, что они переживали какие-то чудесные
превращения, находящие на них волнами. Нет, это то самое, из-за чего Солон
предстает перед нами то самим собой, то в облике законодателя; то он говорит
для толпы, то для себя; и для себя он избирает правила естественные и не
стеснительные, ибо уверен в крепости и незыблемости заложенных в нем добрых
начал.

Curentur dubii medicis maioribus aegri.

{Пусть опасно больные лечатся у лучших врачей [124] (лат ).}

Антисфен разрешает мудрому любить, как он того пожелает, и делать все,
что бы он ни счел полезным, не связывая себя законами; ведь он прозорливее,
чем они, и ему лучше ведомо, что есть настоящая добродетель [125]. Его
ученик Диоген говорил, что страстям следует противопоставлять разум, судьбе
- твердость, законам - природу [126].
Желудки, подверженные расстройству, нуждаются в искусственных
ограничениях и предписаниях. Что до здоровых желудков, то они попросту
следуют предписаниям своего естественного влечения. Так и поступают наши
врачи, которые едят дыню, запивая ее молодым вином, между тем как держат
своих пациентов на сахарной водице и хлебном супе.
"Я не знаю, какие они пишут книги, - говорила куртизанка Лаиса, - в чем
их мудрость, какие философские взгляды они проповедуют, но эти молодцы столь
же часто стучатся ко мне, как и все остальные" [127]. Так как наша
распущенность постепенно уводит нас за пределы дозволенного и допустимого,
нашим житейским правилам и законам была придана, и во многих случаях без
достаточных оснований, излишняя жестокость.

Nemo satis credit tantum delinquere quantum
Permittas.

{Никто не считает, что он грешит сверх или хотя бы в меру дозволенного
[128] (лат.).}

Было бы желательно установить более разумное соотношение между
требуемым и выполнимым; ведь цель, достигнуть которой невозможно, и
поставлена, очевидно, неправильно. Нет ни одного честного человека, который,
сопоставив свои поступки и мысли с велениями законов, не пришел бы к выводу,
что на протяжении своей жизни он добрый десяток раз заслуживал виселицы, и
это относится даже к тем, карать и казнить которых было бы и очень жалко,
принимая во внимание приносимую ими пользу, и крайне несправедливо.

Olle, quid ad te
De cute quit faciat ille, vel illa sua?

{Что тебе, Олл, до того, как поступили со своей кожей такой-то и такая
то? [129] (лат.).}

А иной, может статься, и не нарушает законов, и все же недостоин
похвалы за свои добродетели, и философия поступила бы вполне справедливо,
если бы его как следует высекла. Взаимоотношения тут крайне сложные и
запутанные. Мы не можем и помышлять о том, чтобы считать себя порядочными
людьми, если станем исходить из законов, установленных для нас господом
богом; мы не можем притязать на это и исходя из наших законов. Человеческое
благоразумие еще никогда не поднималось до такой высоты, которую оно себе
предписало; а если бы оно ее и достигло, то предписало бы себе нечто высшее,
к чему бы всегда тянулось и чего жаждало; вот до чего наша сущность
враждебна всякой устойчивости. Человек сам себя заставляет впадать в
прегрешения. Отнюдь не умно выкраивать для себя обязанности не по своей
мерке, а по мерке кого-то другого. Кому же предписывает он то, что по его же
собственному разумению никому не под силу? И неужели он творит нечто
неправое, если не совершает того, чего не в состоянии совершить?
Законы обрекают нас на невозможность выполнять их веления, и они же
судят нас за невыполнение этих велений.
Если безобразная наша свобода выказывать себя с разных сторон -
действовать по-одному, рассуждать по-другому - и простительна, на худой
конец, тем, кто говорит о чем угодно, но только не о себе, то для тех, кто
говорит исключительно о себе, как я, она решительно недопустима; моему перу
подобает быть столь же твердым, как тверда моя поступь. Общественная жизнь
должна отражать жизнь отдельных людей. Добродетели Катона были для его века
чрезмерно суровыми, и, берясь наставлять других, как человек,
предназначенный для служения обществу, он мог бы сказать себе, что его
справедливость если и не окончательно несправедлива, то по меньшей мере
слишком суетна и несвоевременна. И мои нравы, которые отличаются от
общепринятых всего на какой-нибудь волосок, нередко восстанавливают меня
против моего века и препятствуют моему сближению с ним. Не знаю, обоснованна
ли моя неприязнь к обществу, в котором я должен вращаться, но зато я очень
хорошо знаю, насколько с моей стороны было бы необоснованно жаловаться на
то, что оно относится ко мне неприязненнее, чем я к нему.
Добродетель, потребная для руководства мирскими делами, есть
добродетель с выпуклостями, выемками и изгибами, чтобы ее можно было
прикладывать и пригонять к человеческим слабостям, добродетель не
беспримесная и не безыскусственная, не прямая, не беспорочная, не
устойчивая, не незапятнанная. Одного из наших королей упрекают за то, что он
слишком бесхитростно следовал добрым и праведным увещаниям своего
исповедника [130]. Государственные дела требуют более смелой морали:

exeat aula
Qui vult esse plus.

{Кто хочет остаться честным, тот должен покинуть двор [131] (лат.).}

Как-то раз я попытался руководствоваться при исполнении моих служебных
обязанностей воззрениями и набором жизненных правил - строгих, необычных,
жестких и беспорочных, придуманных мною в моем углу или привитых мне моим
воспитанием, которые я применяю в моей частной жизни если не без некоторых
затруднений, то все же уверенно; короче говоря, я попытался
руководствоваться добродетелью отвлеченной и весьма ревностной. И что же! Я
обнаружил, что мои правила совершенно неприемлемы и, больше того, даже
опасны. Кто затесывается в толпу, тому бывает необходимо пригнуться, прижать
к своему телу локти, податься назад или, напротив, вперед, даже уклониться
от прямого пути в зависимости от того, с чем он столкнется; и ему приходится
жить не столько по своему вкусу, сколько по вкусу других, не столько в
соответствии со своими намерениями, сколько в соответствии с намерениями
других, в зависимости от времени, от воли людей, в зависимости от положения
дел.
Платон говорит, что кому удается отойти от общественных дел, не замарав
себя самым отвратительным образом, тот, можно сказать, чудом спасается
[132]. И он же говорит, что, веля своему философу стать во главе
государства, он имеет в виду не какое-нибудь развращенное государство вроде
Афин [133] - и тем более вроде нашего, в котором сама мудрость, и та
потеряла бы голову. Ведь и растение, пересаженное в совершенно непривычную и
непригодную для него почву, скорее само приспособляется к ней, чем
приспособляет ее к себе.
Я чувствую, что если бы мне пришлось полностью отдаться подобным
занятиям, я был бы вынужден во многом изменить себя и ко многому
примениться. Даже если бы я смог это сделать (а почему бы и нет, будь только
у меня достаточно времени и старания), я бы ни за что этого не захотел;
небольшого опыта, который я имею в этих делах, оказалось достаточно, чтобы я
проникся к ним отвращением. Правда, я ощущаю, как в душе у меня копошатся
смутные искушения, порождаемые во мне честолюбием, но я одергиваю себя и не
даю им над собой воли:

At tu, Catulle, obstinatus obdura.

{Но ты, Катулл, продолжай упорствовать [134] (лат.).}

Меня не призывают к подобной деятельности, и я нисколько этим не
огорчаюсь. Свободолюбие и приверженность к праздности - мои основные
свойства, а эти свойства совершенно несовместимы с упомянутым занятием.
Мы не умеем распознавать человеческие способности; их оттенки и их
границы с трудом поддаются определению и едва уловимы. На основании
пригодности кого-либо к частной жизни заключать о его пригодности к
исполнению служебных обязанностей - значит делать ошибочное заключение:
такой-то прекрасно себя ведет, но он не умеет вести за собой других,
такой-то творит "Опыты", но не очень-то горазд на дела; такой-то отлично
руководит осадой, но не мог бы руководить сражением в поле; такой-то
превосходно рассуждает в частной беседе, но он плохо говорил бы перед
народом или перед лицом государя. И если кто-нибудь отлично справляется с
тем-то и тем-то, то это говорит скорее всего о том, что с чем-либо другим
ему, пожалуй, не справиться. Я нахожу, что души возвышенные не меньше
способны на низменные дела, чем низкие - на возвышенные.
Можно ли поверить, что Сократ неизменно подавал афинянам повод к
насмешкам на его счет из-за того, что никогда не умел правильно сосчитать
черепки при голосовании своей филы и соответствующим образом доложить о
результатах Совету [135]?
Восхищение, с каким я отношусь к совершенствам Сократа, заслуживает
того, чтобы судьба этого человека явила столь великолепный пример,
извиняющий главнейшие мои недостатки.
Способности наши раздроблены, и каждая из них приурочена к чему-либо
строго определенному. Мои отнюдь не многообразны и ничтожны числом. Сатурнин
заявил передававшим ему верховное начальствование над войском: "Друзья, вы
лишились хорошего полководца и приобрели дурного главнокомандующего" [136].
Кто похваляется, что в наше занемогшее столь тяжким недугом время он отдает
на служение обществу добродетель бескорыстную и искреннюю, тот или вовсе ее
не знает, так как воззрения извращаются вместе с нравами (и в самом деле,
послушайте, какою они рисуют свою добродетель, послушайте, как большинство
из них хвастается своим мерзостным неведением и как они определяют свои
житейские правила: вместо того, чтобы изобразить добродетель, они рисуют
самую очевидную неправедность, а также явный порок, и в таком искаженном
виде преподносят в поучение государям), или, если он все же имеет о ней
понятие, то похваляется ею безо всяких к тому оснований и, что бы он об этом
ни говорил, делает тысячи вещей, за которые его укоряет совесть.
Я охотно поверил бы Сенеке, обладавшему большой опытностью в делах
этого рода, если бы он пожелал говорить со мною вполне чистосердечно и
искренне. Наивысшая степень добропорядочности в таком сложном и
затруднительном положении - это смело обнаружить как свои собственные
ошибки, так и ошибки другого; противодействовать, используя свое влияние и
могущество, дурным наклонностям государя и сдерживать их, насколько это
возможно; уступать им лишь скрепя сердце; уповать на лучшее и желать
лучшего. Я замечаю, что среди раздирающих Францию междоусобиц и распрей, в
которые мы себя ввергли, каждый хлопочет только о том, чтобы отстоять свое
дело, и что при этом даже самые лучшие лицемерят и лгут. И тот, кто стал бы
писать о нем с полною откровенностью, написал бы что-нибудь дерзкое и
безрассудное. Но и наиболее чистая наша партия - не что иное как часть
некоего тела, насквозь изъеденного червями и кишмя кишащего ими. Впрочем,
наименее больную часть подобного тела называют здоровой - и с достаточным
правом, ибо о наших качествах можно судить лишь путем сравнения с другими.
Гражданская безупречность определяется в зависимости от места и времени. Я
считал бы вполне справедливым, если бы Ксенофонт похвалил Агесилая за
следующее: некий соседний царь, с которым Агесилай прежде сражался, попросил
его позволить ему пройти на свои земли; Агесилай ответил на это согласием и
предоставил ему свободный проход через Пелопоннес; и он не только не бросил
его в темницу и не поднес ему яду, хотя тот и был в его власти, но оказал
ему любезный прием и ничем его не обидел [137]. При воззрениях того времени
в этом не было ничего особенного; но в другие времена и в другом месте на
благородство и великодушие такого поступка обратили бы несомненно больше
внимания. А наши прожженные молодцы без чести и совести подняли бы его
насмех - вот до чего далеко спартанское простодушие от французских нравов!
И у нас не перевелись добродетельные мужи - правда, по нашей мерке.
Если чья-нибудь нравственность подчинена правилам, возвышающимся над общим
уровнем века, то пусть такой человек либо в чем-нибудь урежет и смягчит эти
правила, либо, и это я бы ему скорее всего посоветовал, забьется в свою
конуру и не толчется среди нас. Что он мог бы от этого выиграть?

Egregium sanctumque virum si cerno, bimembri
Нос monstrum puero, et miranti iam sub aratro
Piscibus inventis, et foetae comparo mulae.

{Если я замечаю выдающегося и непорочного мужа, я сравниваю это чудо с
двуголовым ребенком, или с рыбами, вдруг на удивление пахарю оказавшимися
под плугом, или с беременным мулом [138] (лат.).}

Можно сожалеть о лучших временах, но нельзя уйти от своего времени;
можно мечтать о других правителях, но повиноваться, несмотря ни на что,
приходится существующим. И, пожалуй, большая заслуга повиноваться дурным,
чем хорошим. Пусть хоть какой-нибудь уголок нашего королевства озарится
светом своих исконных и привычных законов, и я тотчас же устремлюсь туда. Но
если эти законы начнут на беду противоречить себе самим и мешать друг другу
и на этой почве возникнут две враждебные партии, выбор между которыми
затруднителен и внушает сомнения, мое решение, вернее всего, будет состоять
в том, чтобы как-нибудь улизнуть и укрыться от этой бури; а тем временем за
мною, быть может, протянут руку сама природа или превратности гражданской
войны. Я мог бы без околичностей высказаться, за кого я, за Цезаря или
Помпея. Но при тех трех мошенниках [139], которые пришли вслед за ними,
только и оставалось, что скрыться или отдаться на волю волн; и я это считаю
вполне позволительным, если разум больше не в состоянии руководить
государством,

Quo diversus abis?

{Куда же ты отклоняешься? [140] (лат.).}

Начинка, которую я сюда напихал, отвлекла меня от моей темы. Я блуждаю
из стороны в сторону, но скорее по собственной прихоти, чем по неумелости.
Мои мысли следуют одна за другой, - правда, иногда не в затылок друг другу,
а на некотором расстоянии, - но они все же всегда видят друг друга хотя бы
краешком глаза. Я пробегаю взглядом некий диалог Платона, представляющий
собой причудливую и пеструю смесь: начало его о любви, конец посвящен
риторике. Древние ничуть не боялись такого переплетения и с невыразимым
изяществом позволяли увлекать себя дуновениям ветра или, что тоже возможно,
притворялись, будто дело обстоит именно так. Названия моих глав не всегда
полностью охватывают их содержание; часто они только слегка его намечают,
служа как бы вехами, вроде следующих заглавий, данных своим произведениям
древними: "Девушка с Андроса", "Евнух" [141],- или таких заглавий-имен, как
"Сулла", "Цицерон", "Торкват".
Я люблю бег поэзии, изобилующий прыжками и всякого рода курбетами. Это
- искусство, как говорит Платон [142], легкокрылое, стремительное, лукавое.
У Плутарха есть сочинения, в которых он забывает о своей теме, где предмет
его рассуждения, погребенный под целой грудой побочного материала,
появляется на поверхности лишь от случая к случаю; посмотрите, как он
рассказывает о Сократовом "демоне" [143]! О боже, до чего пленительны эти
внезапные отклонения в сторону, это неиссякаемое разнообразие, и они тем
больше поражают нас своей красотой, чем более случайной и непредумышленной
она представляется. И если кто теряет нить моих мыслей, так это нерадивый
читатель, но вовсе не я; он всегда сможет найти где-нибудь в уголке
какое-нибудь словечко, которого совершенно достаточно, чтобы все стало на
свое место, хотя такое словечко и не сразу разыщешь. Всегда и везде я
домогаюсь разнообразия, притом шумно и навязчиво. Мой стиль и мой ум
одинаково склонны к бродяжничеству. Лучше немного безумия, чем тьма
глупости, говорят наставления наших учителей и еще убедительнее -
оставленные ими примеры.
Тысячи поэтов проходят свой путь, уныло плетясь, и их поэзия насквозь
прозаична: зато лучшая античная проза (а я рассыпаю ее здесь наравне со
стихами) блещет поэтической силой и смелостью и проникнута той же
вдохновенною одержимостью, которая отличает поэзию. Поэзии, и только поэзии,
должно принадлежать в искусстве речи первенство и главенство.
Это - исконный язык богов. Поэт, по словам Платона [144], восседая на
треножнике муз, охваченный вдохновением, изливает из себя все, что ни придет
к нему на уста, словно струя родника; он не обдумывает и не взвешивает своих
слов, и они истекают из него в бесконечном разнообразии красок,
противоречивые по своей сущности, и не плавно и ровно, а порывами. Сам он с
головы до пят поэтичен, и, как утверждают ученые, древняя теогоническая
поэзия - это и есть первая философия.
Я считаю, что предмет изложения сам за себя говорит: хорошо видно, где
начинается его рассмотрение, где заканчивается, где оно изменяется или
возобновляется, и вовсе не нужно переплетать излагаемое всевозможными
вставками, швами и связками, включенными в него только затем, чтобы помочь
слабому и небрежному слуху, как не нужно и на каждом шагу пояснять себя
самого. Кто бы не предпочел, чтобы его лучше совсем не читали, чем читали,
засыпая над ним или бегло проглядывая? Nihil est tam utile, quod in transitu
prosit {Что приносит нам пользу походя, то не так уж полезно [145] (лат.).}.
Если бы подержать книги в руках означало удержать их в голове, если бы
взглянуть на них означало рассмотреть все, что в них заключается, если бы
поверхностно ознакомиться с ними означало бы охватить их во всей полноте, то
мне бы действительно не следовало выставлять себя, как я это делаю, круглым
невеждой.
Раз я не могу привлечь внимания читателя своими достоинствами, manco
male {Не так уж плохо [146] (ит.).}, если его привлекут мои запутанность и
неясность. - Вот как! А если он потом пожалеет о потраченном времени? -
Возможно, но время на меня он все же потратит. И потом встречаются души,
глубоко презирающие все, что доступно их разумению; и они оценят меня тем
выше, чем непонятнее для них будут мои слова; они заключат о глубине моих
мыслей, исходя из их смутности, которую, по совести говоря, я ненавижу всем
сердцем и которой я бы с радостью избегал, если бы умел ее избежать.
Аристотель где-то похваляется тем, что питает к ней слабость; вот уж,
поистине, порочная слабость [147]!
Так как дробление текста на чересчур короткие главы - чем я поначалу
широко пользовался - отвлекает внимание, как мне кажется, прежде, чем оно
успевает сосредоточиться, и оно рассеивается, не желая себя утруждать и
задерживаться ради такой безделицы, я решил нарастить им длины с тем, чтобы
за них принимались, лишь настроясь на чтение и отводя ему известное время.
Если какому-нибудь занятию не хотят уделить и часа, это значит, что ему
вообще ничего не хотят уделить. Если для кого-либо делают что-нибудь попутно
и между прочим, это значит, что для него вообще ничего не делают.
Кроме того, в силу особых причин иногда я бываю вынужден говорить
только наполовину, говорить только обиняками, говорить сбивчиво.
Я хотел сказать, что проклинаю тот разум, который убивает всякую
радость, и что сумасбродные выдумки, которые усложняют жизнь, и
необыкновенно тонкие мысли, даже если в них есть зерно истины, обходятся, на
мой взгляд, слишком дорого и причиняют слишком много хлопот. Что до меня, то
я, например, стараюсь извлечь пользу даже из суетности и ослиной глупости,
если они доставляют мне удовольствие, и следую вложенным в меня природою
склонностям, не очень-то их стесняя и не придираясь к ним по мелочам.
И в других местах я видел развалины зданий, и статуи, и землю, и небо,
и везде и всюду - людей. Все это так, но, тем не менее, как бы часто я ни
посещал гробницу некогда столь великого и могучего города, я неизменно в
восхищении от него и благоговею пред ним. Не забывать мертвых похвально. А с
этими мертвыми я знаком с детства, вырос бок о бок с ними; я познакомился с
историей Рима намного раньше, чем с историей моего рода. Я знал Капитолий и
его план прежде, чем узнал Лувр, и Тибр - прежде, чем Сену. У меня в голове
было больше сведений об образе жизни и богатствах Лукулла, Метелла и
Сципиона [148], чем о ком-либо из моих соотечественников. Это покойники. Но
ведь покойник и мой отец, и точно такой же, как эти. За восемнадцать лет
[149] он удалился от меня и от жизни на точно такое же расстояние, как они
за шестнадцать столетий. А между тем, чтя его память и постоянно вспоминая о
нем, я продолжаю пользоваться его дружбой и обществом, и у меня с ним на
редкость близкие отношения и исключительное единомыслие.
Что до моих личных склонностей, то я охотнее всего оказываю услуги
умершим: они не могут себе помочь и тем больше, мне кажется, нуждаются в
моей помощи. Это проявление благодарности, и притом в ее наиболее чистом
виде. В благодеянии тем меньше истинного великодушия и благородства, чем
больше вероятность, что оно будет возмещено. Аркесилай, посетив больного
Ктесибия и застав его в крайней бедности, незаметно сунул под его изголовье
деньги; сделав это украдкой, он, сверх того, как бы выдал ему расписку,
подтверждающую, что они в полном расчете [150]. Люди, заслужившие с моей
стороны дружеское расположение и признательность, никогда не бывали внакладе
от того, что их больше нет возле меня; с ними, отсутствующими и ничего не
подозревающими, я всегда расплачивался и с большей щедростью и с большей
тщательностью, чем со всеми другими. И о своих друзьях я говорю с особой
теплотою и любовью лишь тогда, когда у них больше нет ни малейшей
возможности узнать об этом.
Я сотни раз затевал жаркие споры, защищая Помпея и вступаясь за Брута
[151]. Наши близкие отношения продолжаются и посейчас; ведь даже события
современности мы представляем себе не иначе как при посредстве нашего
воображения. Считая, что моему веку я совершенно не нужен, я мысленно
переношусь в далекое прошлое, и я настолько им покорен и пленен, что меня
увлекает и страстно интересует решительно все, относящееся к древнему городу
Риму - свободному, справедливому и находящемуся в расцвете сил (ибо я не
люблю ни его младенчества, ни его старости). Вот почему, как бы часто мне ни
доводилось смотреть на места, где были проложены его улицы и где стояли его
дома, и на эти развалины, уходящие так глубоко в землю, точно они
простираются до антиподов, я неизменно испытываю все то же волнение. И
внушено ли это нам самою природой или, быть может, прихотью нашего
воображения, но только вид площадей, на которых собирались и где обитали те,
чьи славные имена сохраняются в нашей памяти, волнует нас значительно
больше, чем если бы нам рассказывали об их деяниях или мы сами читали их
собственные творения.

Tanta vis admonitionis inest in locis. Et id quidem in hac urbe
infinitum; quacunque enim ingredimur, in aliquam historiam vestigium ponimus
{Настолько сильное впечатление производят на нас самые места. А в этом
городе таких мест бесчисленное множество, ведь куда бы мы ни направились, мы
всюду вступаем в какое-либо место, отмеченное молвой [152] (лат.).}. Мне
нравится всматриваться в их лица, изучать их манеру держаться, их одежду. Я
снова и снова твержу про себя их великие имена, и они непрерывно отдаются в
моих ушах. Ego illos veneror et tantis nominibus semper assurgo {Я
благоговею перед ними и встаю, когда называют их имена [153] (лат.).}. И
если что-либо хоть какой-нибудь частичкой своей величественно и
замечательно, я восхищаюсь в нем всем, даже тем, что не представляет собой
ничего выдающегося. С каким наслаждением наблюдал бы я этих людей за
беседой, за трапезой, на прогулке! Было бы черной неблагодарностью
относиться с пренебрежением к останкам и теням стольких доблестных и
достойных мужей, которые жили и умирали, можно сказать, у меня на глазах и
которые всей своей жизнью могли бы преподать нам столько полезного и
поучительного, если бы мы умели следовать их примеру.
И потом тот Рим, который мы теперь видим, заслуживает нашей любви также
и потому, что он в течение столь долгого времени и столькими узами связан с
нашей державою. Это единственный город, общий для всех и всесветный.
Правящий им верховный владыка в одинаковой мере почитаем повсюду; этот город
- столица всех христианских народов; испанец и француз - всякий в нем у себя
дома. Чтобы быть подданным его государя, достаточно быть христианином,
независимо от того, откуда ты родом и где находится твое государство. На
нашей бренной земле нет другого такого места, которому небо дарило бы с
таким постоянством свою благосклонность. Даже развалины этого города
величавы и овеяны славой,

Laudandis pretiosior ruinis.

{Еще более драгоценный благодаря своим достославным развалинам [154]
(лат.).}

Даже в гробнице он сохраняет отличительные черты и облик времен
империи. Ut palam sit uno in loco gaudentis opus esse naturae {Только в
одном этом месте природа явно осталась довольна своим творением [155]
(лат.).}. Иной мог бы себя обругать и возмутиться собой самим, заметив, что
и он не остается бесчувственным к столь суетным удовольствиям. Но наши
склонности, если они даруют нам приятные ощущения, не так уже суетны. И
какими бы они ни были, если они доставляют удовлетворение человеку, не
лишенному здравого смысла, я не стану его жалеть.
Я бесконечно обязан судьбе, до последнего времени не причинившей мне
особенно больших горестей, по крайней мере таких, вынести которые мне было
бы не под силу. Не значит ли это, что она оставляет в покое тех, кто ничем
ей не досаждает?

Quanto quisque sibi plura negaverit
A diis plura feret. Nil cupientium
Nudus castra peto...
...multa petentibus
Desunt multa.

{Чем больше будет каждый себе отказывать, тем больше ему дадут боги.
Ничего не имея, я, тем не менее, тянусь в стан ничего не желающих... Кто
стремится ко многому, у того и многого недостает [156] (лат.).}

Если и впредь она будет вести себя не иначе, я уйду из этого мира
вполне довольным и удовлетворенным,

nihil supra
Deos lacesso.

{Ни о чем больше я не прошу богов [157] (лат ).}

Но берегись толчка у причала! Тысячи людей погибают уже по прибытии в
гавань.
Я заранее мирюсь со всем, что свершится, когда меня больше не будет;
мне хватает забот, причиняемых событиями нашего времени,

fortunae cetera mando.

{Прочее я препоручаю судьбе [158] (лат,).}

И к тому же я свободен от тех прочных уз, которыми, как говорят,
человека связывают с будущим дети, наследующие его имя и его честь; ну что
ж! Значит, мне тем более не к чему их желать, если они вообще так уж
желательны. Я и через себя самого слишком крепко привязан к этому миру и к
этой жизни. С меня совершенно достаточно, что я в руках у судьбы и мое
существование всецело зависит от обстоятельств, находящихся в ее воле; а раз
так, то я не хочу, чтобы она властвовала надо мной и в другом; и я никогда
не считал бездетность несчастьем, обязательно лишающим человека радости и
полноты жизни. Бесплодие также имеет свои преимущества. Дети - из числа тех
вещей, которых не приходится так уж пламенно жаждать, и особенно в наши дни,
когда столь трудно воспитать их добропорядочными. Bona iam nec nasci licet,
ita corrupta sunt semina {Уже не может родиться ничто хорошее, настолько
испортились семена [159] (лат.).}; а вот оплакивать их потерю тем, у кого
они были, приходится, и даже очень приходится.
Тот, кто оставил на мое попечение дом и поместье, неоднократно
предсказывал, что я доведу их до полного разорения; он исходил из того, что
во мне нет хозяйственной жилки. Он ошибся. Я такой же, каким вступил во
владение ими, если только не стал чуточку побогаче; и это - без
государственной должности и без сторонних доходов от бенефиция.
Если судьба не обрушила на меня никаких из ряда вон выходящих и особо
сильных ударов, то вместе с тем она меня и не баловала. У меня нет ничего
по-настоящему значительного и стоящего, за что я должен был бы благодарить
ее щедрость. Если я и мои домашние и обласканы иными ее дарами, то все это
приобретено более чем за век до меня. Впрочем, она мне подарила кое-какие
легковесные милости, каковы, например, титулы и почет, не представляющие
собой ничего существенного; да в их, по правде говоря, она мне не
пожаловала, а всего-навсего предложила; господи боже! - и это мне, человеку
с головы до пят земному и телесному, находящему для себя удовольствие только
в вещественном и осязаемом, и притом лишь весомом и основательном, и
считающему, если позволительно в этом признаться, жадность не менее
извинительной, чем честолюбие, страх перед физической болью не менее
уважительным, чем страх перед позором, здоровье не менее драгоценным, чем
ученость, и богатство не менее желанным, чем знатность.
Среди ее суетных милостей я могу назвать единственную, которая и впрямь
тешит одну из моих нелепых причуд; я говорю о грамоте, жалующей меня римским
гражданством и выданной мне в мое последнее посещение этого города;
нарядная, с золотыми печатями и выведенными золотом буквами, она была
пожалована мне с милостивейшей щедростью. И так как подобные грамоты
составляются в разном стиле, с выражением большей или меньшей
благосклонности, и так как я сам был очень непрочь ознакомиться с ее текстом
прежде, чем она будет мне вручена, я хочу привести ее здесь слово в слово,
чтобы удовлетворить любопытство тех, кто - если такие найдутся - страдает
этой болезнью не меньше моего:

Quod Horatius Maximus, Martius Cecius, Alexander Mutus, almae urbis
conservatores, de Illustrissimo viro Michaele Montano, equite sancti
Michaelis et a Cubiculo Regis Christianis simi, Romana civitate donando, ad
senatum retulerunt, S. P. Q. R. de ea re ita fieri censuit:
{По докладу о даровании прав римского гражданина преcлавному мужу
Мишелю Монтеню, кавалеру ордена святого Михаила и придворному кавалеру
христианнейшего короля, представленному в Сенат блюстителями города Рима
Орацио Массини, Марцо Чечо и Алессандро Мути, Сенат и народ Римский
определяют:}

Cum veteri more et instituto cupide illi semper studioseque suscepti
sint, qui, virtute ac nobilitate praestantea, magno Reip, nostrae usui atque
ornamento fuissent vel esse aliquando possent. Nos, maiorum nostrorum
exemplo atque auctoritate permoti, praeclaram hanc Consuetudinem nobis
imitandam ac servandam fore censemus. Quamobrem, cum Illustrissimus Michael
Montanus, Eques sancti Michaelis et a Cubiculo Regis Christianissimi, Romani
nominis studiosissimus, et familiae laude atque splendore et propriis
virtutum meritis dignissimus sit, qui summo Senatus Populique Romani iudicio
ac studio in Romanam Civitatem adsciscatur, placere Senatui P. Q. R.
Illustrissimum Michaelem Montanum, rebus omnibus ornatissimum atque huic
inclyto populo carissimum, ipsum posterosque in Romanam Civitatem adscribi
ornarique omnibus et praemils et honoribus quibus illi fruuntur qui Cives
Patriciique Romani nati aut lure optimo facti sunt. In quo censere Senatum
P. Q. R. se non tam illi Jus Civitatis largiri quam debitum tribuere, neque
magis beneficium dare quam ab ipso accipere qui, hoc Civitatis munere
accipiendo, singulari Civitatem ipsam ornamento atque honore affecerit. Quam
quidem S. C. auctoritatem iidem Conservatores per Senatus P. Q. R. scribas
in acta referri atque in Capitolii curia servari, privilegiumque huiusmodi
fieri, solitoque urbis sigillo communiri curarunt. Anno ab urbe condita
MMCCCXXXI, post Christum natum M. D. LXXX, III Idus Martii. Horatius Fuscus,
sacri S. P. Q. R. scriba. Vincen. Martholus, sacri S. P. Q. R. scriba.

{"Поскольку, следуя давнему обычаю и установлению, мы всегда с
благожелательностью и готовностью принимали тех, кто, отличаясь
добродетелями и знатностью, оказывали значительные услуги вашему городу и
служили ему украшением или могли бы стать таковым, то и теперь, побуждаемые
примером и заветами наших предков, мы находим, что это похвальное
обыкновение должно быть нами сохранено и поддержано. Посему, поскольку
преславный Мищель Монтень, кавалер ордена святого Михаила и придворный
кавалер христианнейшего короля, известный своей ревностною приверженностью к
римскому народу, безусловно достоин, как благодаря славе и блеску своего
рода, так и по личным своим заслугам, предоставления ему римского
гражданства, Сенату и Римскому народу было угодно, чтобы вышеупомянутый
достославный Мишель Монтень, наделенный выдающимися достоинствами и глубоко
чтимый нашим славным народом, как лично, так и в лице потомков своих, был
пожалован римским гражданством и располагал всеми правами и преимуществами,
которыми пользуются исконные римские граждане или те, кто на законном
основании стали таковыми. Принимая это решение. Сенат и народ Римский
считают, что они не столько даруют вышеуказанному Мишелю Монтеню римское
гражданство, сколько воздают ему должное, и не столько оказывают ему
благодеяние, сколько сами благодетельствуемы с его стороны, ибо, принимая от
них звание римского гражданина, он оказывает их городу честь и именем своим
послужит к его украшению. Вышеуказанные блюстители города повелели, чтобы
через секретарей Сената и народа Римского настоящее решение Сената города
Рима было внесено в протоколы и хранилось в Капитолийском архиве, а также,
чтобы был составлен надлежащий акт и этот акт скреплен обычною городской
печатью. Дано от основания Рима в году 2331, а от Рождества Христова 1580 в
тринадцатый день месяца марта. Орацио Фуско, секретарь священного Сената и
народа Римского, Винченцо Мартоли, секретарь священного Сената и народа
Римского" (лат.).}

Не являясь гражданином ни одного города, я был весьма рад сделаться
гражданином самого благородного из всех, какие когда-либо были или
когда-либо будут. Если бы и другие всматривались в себя так же пристально,
как это делаю я, то и они нашли бы себя такими же, каков я, то есть
заполненными всякой тщетой и всяким вздором. Избавиться от этого я не могу
иначе, как избавившись от себя самого. Все мы проникнуты суетой, но кто это
чувствует, тот все же менее заблуждается; впрочем, может быть, я и неправ.
Всеобщее обыкновение и стремление всматриваться во что угодно, но
только не в самих себя, в высшей степени благодетельно для нашего брата.
Ведь мы представляем собой не очень-то приятное зрелище: суетность и
убожество - вот и вся наша сущность. Чтобы не отнять у нас бодрости духа,
природа направила - и, надо сказать, весьма кстати - деятельность нашего
органа зрения лишь на пребывающее вне нас. Мы плывем по течению, а повернуть
в обратную сторону и возвратиться к себе - дело исключительно трудное; ведь
и море злится и препятствует себе самому, когда, встретив преграду, отходит
назад. Посмотрите, говорит каждый, как разыгрывается ненастье, посмотрите на
окружающих, посмотрите на иск, предъявленный тем-то, посмотрите на цвет лица
того-то, на завещание, оставленное таким-то; короче говоря, посмотрите вверх
или вниз, или вбок, или перед собой, или оглянитесь назад. Но повеление
дельфийского бога, полученное нами от него в стародавние времена,
предъявляет нам требования, идущие наперекор всем нашим повадкам:
"Всмотритесь в себя, познайте себя, ограничьтесь самими собой; ваш разум и
вашу волю, растрачиваемые вами вовне, направьте, наконец, на себя; вы
растекаетесь, вы разбрасываетесь; сожмитесь, сосредоточьтесь в себе; вас
предают, вас отвлекают, вас похищают у вас самих. Разве ты не видишь, что
этот мир устремляет свои взоры внутрь себя и его глаза созерцают лишь себя
самого? Суетность - вот твой удел и в тебе самом и вне тебя, но, заключенная
в тесных границах, она все-таки менее суетна. О, человек, кроме тебя одного,
- говорит этот бог, - все сущее прежде всего познает самого себя и в
соответствии со своими потребностями устанавливает пределы своим трудам и
своим желаниям. И нет ни одного существа, которое было бы столь же нищим и
одолеваемым нуждами, как ты, человек, жаждущий объять всю вселенную. Ты -
исследователь без знаний, повелитель без прав и, в конце концов,
всего-навсего шут из фарса".


Глава X - О ТОМ, ЧТО НУЖНО ВЛАДЕТЬ СВОЕЙ ВОЛЕЙ

По сравнению с другими людьми меня задевают или, правильнее сказать,
захватывают только немногие вещи; что задевают, это вполне естественно, лишь
бы они не держали нас в своей власти. Я прилагаю всяческие старания, чтобы с
помощью упражнения и размышления усилить в себе душевную неуязвимость, к
чему я в немалой мере приуготовлен самой природой и что является большим
преимуществом для человека. Меня увлекает и, стало быть, волнует очень
немногое. Взгляд у меня острый, но я останавливаю его лишь на немногих
предметах; чувства у меня тонкие и сильные. Но что касается восприимчивости
и внимательности, то тут я глух и туп: меня трудно пронять. Насколько это у
меня получается, я занимаюсь только собой; но и любовь к себе я бы охотно
обуздывал и укрощал, чтобы она не поглотила меня целиком и полностью, потому
что и она направлена на предмет, которым я владею по чужой милости и на
который судьба имеет больше прав, нежели я. Таким образом, даже здоровья,
которое я так высоко ценю, - и его я не должен желать и отдаваться заботам о
нем с таким пылом, чтобы болезни стали казаться мне чем-то совершенно
невыносимым. Следует держаться между ненавистью к страданию и любовью к
наслаждению; и Платон советует избирать средний жизненный путь между этими
двумя чувствами [1].
Но чувствам, отвлекающим меня от себя и привязывающим к чему-либо
другому, - им я противлюсь изо всех сил. Я считаю, что хотя и следует
одалживать себя посторонним, отдавать себя нужно только себе самому. Если бы
моя воля с легкостью предоставляла себя в распоряжение кого-то другого, я бы
не выдержал этого, - слишком уж я изнежен и от природы и вследствие давних
моих привычек,

fugax rerum, securaque in otia natus.

{Бегущий от дел, рожденный для безмятежного досуга [2] (лат.).}

Ожесточенные и упорные прения, в которых мой противник, в конце концов,
взял бы надо мной верх, их исход, делающий постыдной мою горячность в
отстаивании своей правоты, нанесли бы мне, по всей вероятности, очень
жестокий удар. Если бы я уходил в мои дела с головой, как это бывает с
другими, моя душа никогда бы не смогла справиться с тревогами и
треволнениями, неотступно следующими за теми, кто всегда и везде увлекается
и горит: этим внутренним возбуждением она была бы немедленно подавлена и
разбита. В тех случаях, когда меня все-таки заставляют браться за чужие
дела, я обещаю, что возьму их в свои руки, но не в легкие и не в печень; что
возложу их на себя; что буду о них радеть - это так, - но не стану ради них
расшибаться в лепешку; я за ними присматриваю, но я их не высиживаю, как
курица яйца. У меня достаточно забот с налаживанием и приведением в порядок
моих собственных дел, которые сидят у меня в печенках и тянут из меня жилы,
чтобы принимать и взваливать на себя еще и чужие, и я достаточно поглощен
моими делами - существенными, сугубо личными и навязанными мне самою
природой, чтобы обременять себя, вдобавок, и посторонними. Кто хорошо видит,
в каком он долгу пред собою и сколько обязан для себя сделать, тот понимает,
что природа возложила на него достаточно сложное и отнюдь не допускающее
праздности поручение. У тебя сколько угодно дела с самим собой; так не
отдаляйся же от себя.
Люди предоставляют себя внаймы. Их способности служат не им, но тем, к
кому они идут в кабалу; в них обитают их наниматели, но не они сами. Это
всеобщее поветрие не по мне; нужно оберегать свободу нашей души и ущемлять
ее только в тех случаях, когда это безусловно необходимо; а таких случаев,
если рассудить здраво, очень немного. Взгляните на людей, которым
свойственно вечно гореть и вмешиваться во все на свете; они делают это
всегда и везде, как в малом, так и в большом, как в том, что их касается,
так и в том, что их ни с какой стороны не касается; и они суются во все, что
им сулит хлопоты и обязанности, и не чувствуют, что живут, если не исполнены
тревоги и возбуждения. In negotiis sunt negotii causa {Занятия ради занятия
[3] (лат.).}. Они ищут себе занятий лишь для того, чтобы себя занять.
И это вовсе не потому, что им хочется двигаться, а потому, что они не в
состоянии остаться на месте; ни дать ни взять, как падающий с высоты камень,
которому никак не остановиться, пока он не шлепнется на землю. Занятость для
известного сорта людей - доказательство их собственных дарований и их
достоинств. Их дух успокаивает встряхивание, подобно тому как младенцев -
люлька. Они могли бы себе сказать, что столь же услужливы для других, как
несносны самим себе. Никто не раздает всех своих денег другим, а вот свое
время и свою жизнь раздает каждый; и нет ничего, в чем бы мы были настолько
же расточительны и в чем скупость была бы полезнее и похвальнее.
Что до меня, то я совершенно другого склада. Я цепко держусь за себя и
обычно вяло желаю того, чего желаю, а желаю я малого; то же относится и к
моим занятиям и трудам; я предаюсь им редко и не теряя спокойствия. А рвутся
к этому всеми своими помыслами и изо всех сил. Но ведь бывает столько ложных
шагов, что для большей уверенности и безопасности следовало бы ступать по
этому миру полегче и едва касаясь его поверхности. Следовало бы скользить по
нему, а не углубляться в него. Даже наслаждение в глубинах своих мучительно.

incedis per ignes
Suppositos cineri doloso.

{Ты ступаешь по огню, прикрытому обманчивым пеплом [4] (лат.).}

Горожане Бордо избрали меня мэром их города, когда я был далеко от
Франции и еще дальше от мысли об этом [5]. Я отнекивался, но мне принялись
доказывать, что я поступаю неправильно, и к тому же дело было решено
повелением короля. Эта должность должна казаться тем привлекательнее, что
она никак не оплачивается и не приносит никаких иных выгод, кроме почета,
связанного с ее исполнением. Срок пребывания в ней - два года; впрочем, он
может быть удлинен повторным избранием, что случается чрезвычайно редко. Это
произошло и со мной; а до меня происходило лишь дважды: несколько лет тому
назад с господином де Лансаком, а совсем недавно с господином де Бироном
[6], маршалом Франции, место которого я и занял, освободив свое для
господина де Матиньона [7], также маршала Франции. Я горжусь столь знатными
сотоварищами,

uterque bonus pacis bellique minister.

{Оба - выдающиеся деятели в мирное и в военное время [8] (лат.).}

Судьба захотела особо отметить мое возвышение, привнеся от себя это
частное обстоятельство. Однако оно вовсе не маловажно. Александр с
пренебрежением выслушал коринфских послов, предложивших ему звание
гражданина их города; когда же они сослались на то, что Вакх и Геракл также
были гражданами Коринфа, он с благодарностью принял их предложение [9].
По возвращении я честно и добросовестно рассказал городским советникам,
каков я на мой собственный взгляд: у меня нет ни памяти, ни усердия, ни
опыта, ни настойчивости, но вместе с тем нет и ненависти к кому бы то ни
было, нет честолюбия, жадности, жажды насилия; я это сделал ради того, чтобы
они были полностью обо мне осведомлены и знали, чего могут ожидать от меня в
этой должности. И так как к моему избранию их побудило исключительно то, что
им был хорошо известен мой покойный отец и они продолжали высоко чтить его
память, я добавил с полною откровенностью, что мне было бы крайне
прискорбно, если бы что-нибудь поглотило меня так же сильно, как его
поглощали дела их города в те времена, когда он управлял ими, занимая ту
самую должность, на которую они меня призывают [10]. Мне вспомнилось, как в
дни моего детства я видел его, уже старика, постоянно в жестоких волнениях и
тревогах, связанных с этими многотрудными общественными обязанностями; он
забывал о том, что дышит сладостным воздухом своего дома, к которому его за
много лет перед тем приковали естественные для его возраста недуги и
слабость, о своем хозяйстве, своем здоровье; и, ставя под угрозу самую
жизнь, - он считал, что все это для него гибельно, - пускался, побуждаемый
городскими делами, в дальние и утомительные поездки. Таков он был; и эта
свойственная ему черта объясняется бесконечной его добротой, вложенной в
него самою природой; никогда еще не бывало души более благожелательной и
милосердной. И хотя я не склонен придерживаться схожего образа жизни, на что
у меня найдутся свои оправдания, все же я считаю его достойным всяческой
похвалы. От кого-то мой отец слышал, что ради ближнего нужно забывать о себе
и что личное не идет ни в какое сравнение с общим.
Большинство распространенных в мире правил и наставлений ставит себе
задачей извлечь нас из нашего уединения и выгнать на площадь, дабы мы
трудились на благо обществу. Они задуманы с тем, чтобы, оказав на людей
благотворное действие, принудить их отвернуться и отвлечься от своего "я";
при этом они исходят из представления, что мы слишком за себя держимся и что
в этом повинна чрезмерная, хотя и естественная привязанность к самому себе;
в них не упущено ничего, что может быть сказано с этой целью. Ведь мудрецам
вовсе не внове изображать вещи не такими, каковы они в действительности, а
такими, чтобы они могли сослужить известную службу. Истина иногда бывает для
нас затруднительна, неудобна и непригодна. Нам нередко необходимо
обманывать, чтобы не обмануться, щуриться и забивать себе мозги, чтобы
научиться отчетливее видеть и донимать. Imperiti enim iudicant, et qui
frequenter inhoc ipsum fallendi sunt, ne errent {Судят люди невежественные,
и часто их нужно обманывать, чтобы они не заблуждались [11] (лат.).}. Когда
правила эти велят нам любить три, четыре, пятьдесят разрядов вещей сильнее,
чем самих себя, они идут по стопам искусного лучника, который целит, чтобы
попасть в нужную ему точку, намного выше своей мишени. Чтобы выпрямить
изогнутый кусок дерева, нужно гнуть его в противоположную сторону.
Думаю, что в храме Афины-Паллады, как и в остальных известных нам
культах, были таинства явные, предназначенные для всех, и таинства более
возвышенные и более сокровенные, предназначенные только для посвященных.
Весьма вероятно, что именно здесь закладывались корни учения о той дружбе к
себе, которой подобает жить в каждом из нас. Это - не та мнимая дружба, что
заставляет нас любить славу, науку, богатство и тому подобные вещи такой же
всеохватывающей и безграничной любовью, какую мы питаем к членам нашего
тела; это - и не та расслабленная и неразумная дружба, с которой случается
то же, что бывает, как мы наблюдаем, с плющом, портящим и разрушающим
обвиваемую им стену; нет, речь идет о дружбе благодетельной и упорядоченной,
как полезной, так равно и приятной. Кто знает ее обязанности и исправно их
выполняет, тот, поистине, в обиталище муз: он достиг вершин человеческой
мудрости и доступного для нас счастья. Зная в точности, в чем его долг пред
собой, он находит в списке предъявленных к нему требований, что ему надлежит
придерживаться обыкновения, принятого другими людьми и всем миром, и в силу
этого - служить обществу, выполняя обязанности, которые оно на него
возлагает. Кто в некоторой мере не живет для других, тот совершенно не живет
для себя. Qui sibi amicus est, scito hunc amicum omnibus esse {Знай, что кто
друг тебе, тот друг и всем [12] (лат.).}. Главнейшая обязанность каждого -
это вести себя подобающим образом; и только благодаря этому мы существуем.
Кто забывает о том, что ему следует жить свято и праведно, и думает, что,
подталкивая и направляя других, тем самым рассчитывается по лежащему на нем
долгу, тот - глупец и тупица; а кто отказывает себе в удовольствии жить
здраво и весело и полностью отдается служению на благо другим, тот,
по-моему, также избирает себе плохой и противоестественный путь.
Этим я отнюдь не хочу сказать, что, взяв на себя должность, кто-нибудь
вправе затем отказывать ей во внимании, заботе, словах и поте и крови, если
это понадобится:

non ipse pro caris amicis
Aut patria timidus perire.

{Он не боится умереть за дорогих друзей и за родину [13] (лат.).}

Последнее, однако, не правило, а исключение: нужно, чтобы дух был
неизменно уравновешенным и спокойным; чтобы он не был бездеятелен, но вместе
с тем и не чувствовал гнета и оставался бесстрастным. Обычная деятельность
ему нипочем; он деятелен даже у спящего. Но встряхивать его нужно с умом,
ибо, в то время как тело ощущает возложенный на него груз в полном
соответствии с его действительным весом, дух, нередко в ущерб самому себе,
усугубляет и преувеличивает его тяжесть, определяя ее, как ему
заблагорассудится. Одно и то же совершается нами с неодинаковыми усилиями и
неодинаковым напряжением воли. Прямой связи тут нет. Какое множество людей
ежедневно рискуют жизнью, участвуя в войнах, до которых им, в сущности
говоря, нет ни малейшего дела, сколь многие бросаются в самую гущу
опасностей на полях битв, а случись им понести поражение, они и не подумают
спать от этого хоть чуточку хуже. А иной, сидя у себя дома, вдали от всякой
опасности, на которую не решился бы даже взглянуть, с большим нетерпением
ожидает исхода войны и переживает ее гораздо сильнее, чем солдат, отдающий
ей свою кровь и самую жизнь. Я умел выполнять общественные обязанности, не
отдаляясь от себя ни на одну пядь, и отдавать себя на службу другим, ничего
не отнимая от самого себя.
Напряженность и неукротимость желаний скорее препятствуют, чем
способствуют достижению поставленной цели: они вселяют в нас нетерпение,
если события развиваются медленнее, чем мы рассчитывали, и вопреки нашим
предположениям, а также недоверие и подозрительность в отношении тех, с кем
нам приходится иметь дело. Мы никогда не руководим тем, что безраздельно над
нами властвует и само нами руководит;

male cuncta ministrat
Impetus.

{Страсть всегда плохо руководит делами [14] (лат.).}

Кто прибегает только к расчету и своей ловкости, тот достигает
большего; он притворяется, изворачивается, в зависимости от обстоятельств
откладывает и отступает; если он обманулся в своих ожиданиях, это его не
огорчает и не волнует; он неизменно готов к новой попытке и неизменно во
всеоружии; и он всегда держит себя в узде. Но кто поглощен своим
тираническим и неукротимым стремлением, в том неизбежно бывает много
безрассудства и несправедливости; неудержимость его желания берет над ним
верх и подчиняет его себе; он несется вперед, закусив удила, и если ему не
улыбнется удача, плоды его стараний ничтожны. Философия хочет, чтобы,
собираясь отметить за понесенные нами обиды, мы предварительно побороли свой
гнев, и не для того, чтобы наша месть была мягче, а напротив, для того,
чтобы она была лучше нами обдумана и стала тем чувствительней для обидчика;
а этому, как представляется философия, неудержимость наших порывов только
препятствует. Мало того, что гнев вносит в душу смятение; он, сверх того,
сковывает руки карающего. Это пламя их расслабляет, и они делаются
бессильными. Во всем, что бы ни взять, festinatio tarda est {Торопливость
задерживает [15] (лат.).}, и торопливость сама себе ставит подножку, сама на
себя надевает путы и сама себя останавливает. Ipsa se velocitas implicat
{Поспешность сама себе препятствует [16] (лат.).}. Так, например, для
алчности, судя по моим наблюдениям над повседневною жизнью, нет большей
помехи, чем сама алчность: чем она беспредельнее и ненасытнее, тем меньшего
достигает. И обычно она гораздо быстрее скапливает богатства, когда
прикрывается личиною щедрости.
Некий дворянин, весьма порядочный человек и мой добрый знакомый,
опасался, что может повредиться в рассудке из-за того, что, занимаясь с
чрезмерным вниманием делами одного государя, своего господина, вносил в это
излишнюю страстность. А этот его господин сам себя обрисовал следующим
образом: он видит значение того или иного события совершенно так же, как
всякий другой, но в отношении тех из них, против которых нет средств, он тут
же на месте решает, что нужно смириться; в остальном же, отдав необходимые
распоряжения, - а он это делает поразительно быстро благодаря живости своего
ума, - он спокойно ждет, что затем последует. И действительно, мне
приходилось видеть его в такие моменты, когда у него на руках были дела
исключительной важности и к тому же весьма щекотливые, но он тем не менее
сохранял полную невозмутимость и в своих действиях, и в своем облике. Я
нахожу, что он более велик и более находчив в несчастье, чем при
благоприятствовании судьбы: поражения приносят ему больше славы, чем победы,
и скорбь - больше, чем торжество.
Заметьте, что даже в таких пустячных и легковесных делах, как игра в
шахматы, в мяч и другие, подобные им, всепоглощающее пылкое увлечение,
пробуждаемое в нас неукротимым желанием, тотчас приводит в смятение и
расстройство и наш разум, и наше тело: человек забывает все, даже самого
себя. Но в ком ни выигрыш, ни проигрыш не порождают горячки, тот всегда
остается самим собой; чем меньше волнений и страсти он вкладывает в игру,
тем увереннее и успешнее он играет.
И вообще, перегружая душу множеством впечатлений, мы мешаем ей
познавать и запечатлевать в себе познанное. Есть вещи, с которыми ее нужно
лишь поверхностно познакомить; с другими - связать; третьи в нее вложить.
Она обладает способностью видеть и ощущать все, что угодно, но пищу для себя
ей должно черпать только в себе; и она должна быть осведомлена обо всем том,
что имеет к ней прямое касательство и что так или иначе является ее
достоянием и частицею ее сущности. Законы природы определяют наши истинные
потребности. Мудрецы говорят, что бедняков, если исходить из этих
потребностей, нет и не может быть и что всякий, считающий себя таковым,
исходит лишь из собственного суждения; основываясь на этом, они весьма тонко
подразделяют наши желания на внушенные природой и на те, что внушены нам
нашим необузданным воображением; те, конечная цель которых ясна, - от
природы; те, которые опережают нас и за которыми нам не угнаться, - от нас.
Нищете материальной нетрудно помочь, нищете души - невозможно.

Nam si, quod satis est homini, id satis esse potesset,
Нос sat erat: nunc, cum hoc non est, qui credimus porro
Divitias ullias animum mi explere potesse?

{Если бы то, чего человеку достаточно, удовлетворяло его, он был бы
вполне обеспечен; но раз дело обстоит по-иному, как мы можем поверить, что
какое-либо богатство способно насытить мои желания [17]? (лат.).}
Сократ, видя, как торжественно проносят по городу бесчисленные
сокровища, драгоценности и богатую домашнюю утварь, воскликнул: "Сколько
вещей, которых я совсем не желаю!" [18]. Ежедневный паек Метродора весил
двенадцать унций, Эпикура - еще того меньше [19]; Метрокл зимой ночевал
вместе с овцами, летом - во дворах храмов [20]. Sufficit ad id natura, quod
poscit {Природа дает достаточно, чтобы удовлетворить природные потребности
[21] (лат.)}.
Клеанф жил трудом своих рук и хвалился, что, если того пожелает, Клеанф
сможет прокормить еще одного Клеанфа [22].
Если то, что требуется от нас природой (речь идет лишь о безусловно
необходимом и ни о чем большем), - сущий пустяк (сколько же это в
действительности и как немного нужно для сохранения нашей жизни, лучше всего
может быть доказано следующим соображением: это такой пустяк, что,
неприметный судьбе, он ускользает от ее ударов по причине своей
ничтожности), то давайте тратить кое-что и сверх этого, давайте назовем
природою наши привычки и условия, в которых каждый из нас живет; давайте
ограничим себя, будем держаться этого уровня; пусть наше достояние и наше
корыстолюбие не переступают этих пределов. В таких границах они, как мне
представляется, извинительны. Привычка - вторая природа и равна ей в
могуществе. Если я чего-либо лишен, я считаю, что испытываю лишения. И для
меня, пожалуй, невелика разница, отнимут ли у меня жизнь или только ограбят
и тем самым ухудшат мое положение, к которому я успел за долгие годы
привыкнуть.
Я не в том возрасте, когда нам нипочем резкие перемены, и мне не
сжиться с новым и неизведанным образом жизни. Даже если он дал бы мне больше
свободы и всяких возможностей, у меня нет времени становиться другим, и как
любая большая удача, свались она сейчас в мои руки, вызвала бы во мне
сожаление, что пришла с опозданием, а не тогда, когда бы я мог насладиться
ею по-настоящему,

Quo mihi fortuna si non conceditur uti,

{К чему мне удача, если я не могу ею воспользоваться [23] (лат.).}

- так его вызвало бы во мне и любое душевное приобретение. В некотором
смысле лучше так и не стать порядочным человеком и не научиться праведно
жить, чем постигнуть это тогда, когда жизни уже не осталось. Собираясь уйти
из этого мира, я бы с радостью отдал всякому, кто в него только вступает,
все то из мудрости, что я накопил, общаясь с людьми. Горчица после обеда.
Мне нечего делать с добром, с которым я уже ничего не в состоянии сделать. К
чему наука тому, у кого больше нет головы? Предлагать нам подарки,
наполняющие нас справедливой досадой, почему они не были предложены нам в
свое время, - это не что иное, как издевательство злобной судьбы. Меня
больше не нужно поддерживать: я больше не в силах идти. Из достаточно
большого количества человеческих свойств нам теперь достаточно лишь одного -
терпения. Подарите замечательный тенор певчему, у которого поражены легкие,
а красноречие - отшельнику, удалившемуся в пустыни Аравии. Чтобы упасть, не
нужно искусства; по завершении всякого дела сам собою приходит конец. Мой
мир от меня отдаляется; моя оболочка стала пустой; я полностью в прошлом;
мне следует принять это как должное и сообразно с этим убраться отсюда. Я
хочу привести следующий пример: недавнее исчезновение десяти дней,
исключенных из календаря повелением папы [24], застало меня в таких летах,
что я к нему никак не привыкну. Я принадлежу тем годам, когда их считали
совсем по-иному. Столь давняя и устойчивая привычка до того в меня въелась,
что мне от нее не отделаться. Вследствие этого я принужден быть в некотором
отношении еретиком, неспособным воспринять новшество, даже если оно
исправляет ошибку; мое воображение, вопреки моим добрым намерениям,
неизменно убегает на десять дней вперед или назад, и его воркотня постоянно
звучит у меня в ушах. Это преобразование касается только тех, у кого вся
жизнь в будущем. И если здоровье, которое для меня так сладостно и
заманчиво, навещает меня с перерывами, то оно скорее приносит мне огорчение,
чем хорошее самочувствие. Я больше не знаю, куда мне его девать. Время
покидает меня, а без него и радость не в радость. До чего же ничтожна в моих
глазах ценность тех высоких должностей, которые у нас приняты и которые
обычно дают только тем, кто накануне ухода из этого мира, и, давая их,
думают не о том, сможет ли такой-то подобающим образом отправлять свою
должность, а о том, как долго он будет ее отправлять; с часа ее замещения
начинают загадывать, когда же она снова освободится.
Короче говоря, я здесь для того, чтобы покончить с тем человеком,
который не кто иной, как я сам, а не для того, чтобы его переделать.
Вследствие давней привычки моя оболочка сделалась моей сущностью, а моя
судьба - моей природой.
Итак, я говорю, что поскольку мы существа слабые, каждому из нас
извинительно тянуться к тому, что не превышает названной меры. Ну, а
тянуться к находящемуся за ее пределами - чистейшее безумие. Это - самое
большее, что мы вправе себе позволить. Чем больше наши потребности и наше
имущество, тем больше опасность подставить себя под удары судьбы и
подвергнуться всевозможным невзгодам. Область наших желаний должна быть
строго очерчена; пределом их должно быть некоторое, весьма незначительное
количество жизненных благ, обеспечивающих нам насущно необходимое; эти
желания должны к тому же располагаться не по прямой, конец которой был бы
где-то вне нас, а по кругу, смыкаясь крайними точками внутри нас и образуя
фигуру небольшого размера. Поступки, совершаемые вопреки этому соображению,
крайне важному и существенному, как например поступки скупцов, честолюбцев и
многих других, которые, сломя голову, бегут вперед и вперед и которых их бег
увлекает все дальше и дальше, - поступки порочные и ошибочные.
Большинство наших занятий - лицедейство. Mundus universus exercet
histrioniam {Весь мир занимается лицедейством [25] (лат.).}. Нужно
добросовестно играть свою роль, но при этом не забывать, что это
всего-навсего роль, которую нам поручили. Маску и внешний облик нельзя
делать сущностью, чужое - своим. Мы не умеем отличать рубашку от кожи.
Достаточно посыпать мукою лицо, не посыпая ею одновременно и сердца. Я знаю
людей, которые, получив повышение в должности, тотчас изменяют и преобразуют
себя в столь новые обличия и столь новые существа, что становятся важными
господами вплоть до печенки и до кишок и продолжают отправлять свою
должность, даже сидя на стульчаке. Я не могу их научить отличать поклоны,
отвешиваемые их положению, свите, мулу, на котором они восседают, от тех
поклонов, что предназначены непосредственно им. Tantum se fortunae
permittunt, etiam ut naturam dediscant {Они настолько упоены своим счастьем,
что забывают даже природу [26] (лат.).}. Они чванятся и пыжатся и тщатся
вытянуть свою душу и данный им от природы ум до высоты своего служебного
кресла. Господин мэр и Мишель Монтень никогда не были одним и тем же лицом,
и между ними всегда пролегала отчетливо обозначенная граница. Будучи
адвокатом или банкиром, нельзя закрывать глаза и не видеть плутней, которые
весьма часто свойственны этим профессиям. Порядочный человек не может
отвечать за пороки или нелепости своего ремесла и из-за них не должен его
бросать; так принято у него в стране, и он имеет от этого выгоду. Приходится
извлекать средства к жизни из окружающего нас мира, приходится добывать из
него свое пропитание, каков бы он ни был. Но мысль императора должна витать
над подвластной ему империей. Смотря на нее, он должен в ней видеть явление,
пребывающее вне его сущности; и должен уметь отличать себя одного от себя
другого, беседуя с собою самим, как какой-нибудь Жак с каким-нибудь Пьером.
Я не умею увлекаться ни особенно глубоко, ни безраздельно. Когда мои
чувства привлекают меня к какой-нибудь партии, это вовсе не означает, что
моя привязанность к ней настолько сильна, чтобы захватить также и мой
рассудок. В нынешних раздорах, терзающих нашу страну, мои взгляды не
затмевают в моих глазах ни похвальных качеств наших противников, ни того,
что заслуживает порицания в тех, за кем я последовал. Люди обычно бывают
восхищены всем, что находится по их сторону; я же отнюдь не склонен
снисходительно относиться к большей части того, что я вижу в избранном мною
стане.
Хорошее сочинение не утрачивает для меня присущих ему достоинств и в
том случае, если оно нападает на дело, которое я защищаю. Вне существа спора
я сохраняю душевное равновесие и полную беспристрастность. Neque extra
necessitates belli praecipuum odium gero {Я не питаю ненависти сверх той,
которую требует от меня война [27](лат.).}, с чем я себя и поздравляю, тем
более что обычно, как я постоянно вижу, люди впадают в противоположную
крайность. Utatur motu animi qui uti ratione non potest {Кто не может
следовать велениям разума, тот пусть следует за движениями души [28]
(лат.).}.Кто выносит свой гнев и свою ненависть за пределы деловых
разногласий, - а это свойственно большинству, - тот сам себя обличает в том,
что они у него из какого-то другого источника и вызваны какой-то особой
причиной; тут все обстоит совсем так же, как у того, кто, излечившись от
язвы, не избавился тем не менее от горячки, и это доказывает, что его
горячка коренится где-то гораздо глубже. Происходит же это из-за того, что
люди, как правило, не питают вражды ко всему делу в целом и им непонятно,
что оно затрагивает интересы всех вместе взятых и всего государства, а видят
в нем только то, что ущемляет их частные интересы. Вот почему они, вопреки
справедливости и общественной целесообразности, так упорно мстят за свои
личные обиды. Non tam omnia universi quam ea quae ad quemque pertinent
singuli carpebant {Они не столько нападали на все в совокупности, сколько
каждый нападал на то, что имело к нему прямое отношение [29] (лат.).}. Я
хочу, чтобы победа осталась за нами, но я не безумствую, если выходит иначе.
Я крепко держусь за наиболее здравую из существующих у нас партий, но я
нисколько не жажду прослыть заклятым врагом всех остальных и в том, в чем
разум на их стороне. Я решительно порицаю порочные выводы вроде следующего:
он восхищается любезностью герцога Гиза - значит он приверженец Лиги;
неутомимость короля Наваррского его поражает - стало быть, он гугенот; он
позволил себе осудить нравы нашего короля - значит в душе он мятежник. И я
никоим образом не стал бы оправдывать действия наших властей, если бы они
осудили целую книгу только из-за того, что среди лучших поэтов нашего века в
ней оказался один еретик. Неужели мы не посмеем сказать о ловком грабителе,
что у него хорошая хватка?
И неужели распутная женщина всенепременно должна быть уличной девкой?
Если адвоката встретили неприязненно, то на следующий день людям
начинает казаться, что он утратил свое красноречие. Я уже упоминал в другом
месте о рвении, толкавшем вполне честных людей на заблуждения подобного
рода. Что до меня, то я всегда умею сказать: вот тут он поступил дурно, а
тут замечательно хорошо. Равным образом, люди хотят, чтобы всякий,
принадлежащий к их партии, был слеп и глух к зловещим предсказаниям на ее
счет и ко всем ее неудачам; они хотят, чтобы наши убеждения и наш разум
служили не раскрытию истины, а поддержанию в нас наших надежд. Я склонен
скорей к другой крайности, ибо боюсь, как бы эти мои надежды не увлекли меня
за собой. К тому же я не вполне себе доверяю, когда мне чего-нибудь очень
хочется. Я повидал в свое время немало чудес: я видел совершенно
непостижимое и безрассудное легкомыслие целых народов, позволявших себя
вести и собою руководить своим избранникам и вождям, которые вселяли в них
надежду и веру, как им самим было выгодно и угодно, хотя и громоздили сотни
ошибок одну на другую и гнались за мечтами и призраками. И я больше
нисколько не дивлюсь тем, кого обольстили обезьяньи ужимки Аполлония
Тианского [30] и Магомета. И здравый смысл и разум подавлены в них
страстями. Им не остается другого выхода, как устремляться за тем, что им
улыбается и подкрепляет в них уверенность в своей правоте. Особенно
явственно я это заметил на примере той из наших лихорадящих партий, которая
сложилась у нас раньше других [31]. Создавшаяся позднее вторая партия,
подражая первой, во многом ее превзошла [32]. Отсюда я делаю вывод, что это
неизбежное свойство всех общественных заблуждений. Достаточно кому-нибудь
высказаться по тому или иному животрепещущему вопросу, как начинается
столкновение взглядов, мятущихся, словно волны морские по воле ветра. Если
ты решаешься иметь свое мнение, если не отбиваешь шага вместе со всеми,
значит дух товарищества тебе чужд. Но помогать плутням даже тех партий, чье
дело правое, означает наносить им ущерб. Я всегда противился этому. Таким
способом можно воздействовать лишь на глупые головы; а чтобы поддержать дух
людей здравомыслящих и объяснить им причины случившихся неудач, существуют
пути не только более честные, но и более верные.
Небу не приходилось видеть другой столь же глубокой распри, как распря
между Цезарем и Помпеем; ничего похожего оно не увидит и в будущем. И все же
мне кажется, что я обнаруживаю в этих великих душах поразительную терпимость
друг к другу. Это было соперничество в борьбе за почет и за первенство, не
приведшее их, однако, к яростной и слепой ненависти, соперничество, не
прибегавшее к коварству и поношениям. Даже в их наиболее резких выпадах я
открываю следы какого-то взаимного уважения и какой-то доброжелательности и
прихожу к выводу, что, если бы это было для них достижимо, и тот и другой
предпочли бы добиться своего, не обрекая на гибель соперника. А насколько
по-другому дела обстояли у Мария с Суллой; примите же и это в расчет. Нельзя
слепо отдаваться своим страстям и нестись сломя голову в погоню за выгодой.
Подобно тому как в дни моей молодости я противился своему любовному чувству,
если видел, что оно во мне разгорается, и прилагал всяческие старания, чтобы
сделать его для себя менее сладостным и чтобы оно не могло меня окончательно
подчинить своей власти и превратить в своего покорного пленника, так и
теперь, в совершенно несходных случаях, когда мои желания становятся слишком
настойчивыми, я пользуюсь тем же самым приемом: если я вижу, что они
пропитываются и охмеляются собственным хмелем, я отклоняюсь в сторону,
противоположную той, куда они меня увлекают; я избегаю доводить свое
удовольствие до такой полноты, чтобы оно меня одолело и я был бы не в силах
расстаться с ним, не понеся при этом кровавых потерь.
Души, по своему неразумию видящие вещи только наполовину, извлекают из
этого то преимущество, что и неприятные вещи воспринимаются ими не так
болезненно, как всеми другими; это духовная скудость, напоминающая в
некоторой мере здоровье, и такое здоровье отнюдь не презирается философией.
И все же нет ни малейшего основания называть ее мудростью, что тем не менее
мы частенько делаем. И в древности некто следующим образом насмеялся над
Диогеном, который, пожелав испытать собственное терпение, разделся донага и
в самый разгар зимы заключил в объятия снежную бабу. Застав Диогена за этим
делом, он обратился к нему с вопросом: "Тебе сейчас очень холодно?" -
"Нисколько", - ответил ему Диоген. - "В таком случае, - продолжал его
собеседник, - неужели ты полагаешь, что делаешь нечто трудное и
исключительное?"33. Для того, чтобы измерять душевную стойкость, нужно
знать, каково истинное страдание.
Но душам, которые воспринимают несчастья и нападки судьбы во всей их
глубине и жестокости, которые взвешивают и переживают их соответственно
подлинному их весу и подлинной горечи, - этим душам следует направлять все
свое умение и способности на то, чтобы устранить причины всех этих невзгод и
закрыть для них все и всяческие пути. Как поступил царь Котис? Он щедро
заплатил за доставленный ему превосходный и роскошный сосуд, но так как этот
сосуд был исключительно хрупким, Котис тут же собственноручно разбил его
вдребезги, дабы лишить себя столь вероятного повода для гнева на своих слуг
[34]. И я равным образом неизменно стараюсь избегать неясности и
запутанности в моих делах и стремлюсь к тому, чтобы мои земли никоим образом
не примыкали к владениям моих родственников или тех, с кем меня связывает
тесная дружба; ведь такое соседство обычно приводит к ссорам и взаимному
неудовольствию. Некогда я любил азартные игры - карты и кости; но уже давно
заставил себя от них отказаться, и притом только из-за того, что как бы я ни
изображал в случае проигрыша полнейшее равнодушие, все же мне не удавалось
отделаться от какой-то беспокоившей меня изнутри занозы. Человеку чести,
которому подобает до глубины души чувствовать изобличение в какой бы то ни
было лжи и самое что ни на есть ничтожное оскорбление, который не может
допустить по отношению к себе глупых шуток, преподносимых ему в утешение и
возмещение проигрыша, - такому человеку следует всячески уклоняться от
сомнительных дел и никогда не ввязываться в крикливые споры. От мрачных
характеров и от сварливых людей я бегу, как от чумы, и не вмешиваюсь в
беседу, которую не могу вести бесстрастно и хладнокровно, разве только что
меня обязывает к ней мой долг. Melius non incipient, quam desinent {Им легче
не начинать, чем остановиться на полпути [35] (лат.).}.
Итак, лучше всего подготовить себя заранее, не дожидаясь, когда в этом
окажется надобность.
Мне хорошо известно, что иные из мудрецов избрали для себя другой путь,
что они не страшились ввязываться в жаркие споры на самые разнообразные
темы. Эти люди уверены в своих силах, под прикрытием которых могли не
бояться, что их противники нанесут им поражение; они противопоставляли
несчастьям неодолимость своего терпения:

velut rupes vastum quae prodit in aequor
Obvia ventorum furiis, expostaque ponto,
Vim cunctam atque minas perfert coelique marisque
Ipsa immota manens.

{Словно утес, выступающий в открытое море навстречу ярости ветров и
открытый для волн, выдерживает натиск и угрозы воды и неба, сам оставаясь
недвижным [36] (лат.).}

Не будем гнаться за этими образцами; нам их все равно не нагнать. Эти
люди с решимостью и спокойствием в сердце могли взирать на гибель своей
родины, которая владела всеми их помыслами и приковывала к себе все их
чувства. Для наших обыденных душ это было бы чрезмерным усилием, ибо для
этого нужна не наша закалка. Катон оставил нам в назидание память о наиболее
благородной жизни, какая когда-либо была прожита. Что до нас, меньших
братьев, то нам нужно бежать от грозы, и как можно дальше; нам нужно
принимать в расчет нашу чувствительность, а не наше терпение, и нам нужно
ускользать от ударов, отразить которые мы не в силах. Зенон, видя, что к
нему приближается Хремонид, юноша, которого он любил, чтобы сесть рядом с
ним, внезапно поднялся со своего места. Присутствовавший при этом Клеанф
спросил у него, по какой причине он это сделал. "Сколько я знаю, - ответил
Зенон, - врачи велят не касаться опухолей и вообще предоставлять им полный
покой" [37]. Сократ не говорил: "Будьте непоколебимы перед соблазнами
красоты, боритесь с нею, старайтесь противиться ей". Но он говорил: "Бегите
ее, бегите очей ее и встреч с нею, как могучего яда, который нападает на вас
и поражает вас издали" [38]. А его верный ученик и последователь, выдумывая
или передавая правду - по-моему, скорее передавая правду, а не выдумывая, -
про редкие совершенства Кира Великого, рассказывает, что он не считал себя
достаточно сильным, чтобы устоять перед соблазнами божественной красоты
знаменитой Панфеи, его пленницы, и поручил навещать ее и заботиться о ней
другому лицу, менее свободному в своих действиях, нежели он [39]. Да и
святой дух глаголет нам то же самое: ne nos inducas in tentationem {И не
введи вас во искушение [40] (лат.).}. Мы молим не только о том, чтобы наш
разум не был повержен в прах и побежден вожделением, мы молим также о том,
чтобы он даже не подвергался подобному испытанию, о том, чтобы мы не дошли
до столь жалкого состояния, когда нам только и оставалось бы, что
претерпевать натиск, уговоры и искус греха; и мы молим господа, чтобы
совесть наша пребывала в спокойствии и была полностью и навсегда ограждена
от соприкосновения со злом. Те, кто оправдывают свою мстительность или
какую-нибудь другую дурную страсть, часто правдиво изображают положение дел,
каково оно есть, но не каким оно было. Они говорят нам об этом тогда, когда
причины их заблуждений ими облагорожены и возвеличены, но отойдем немного
назад, вспомним, как выглядели эти причины в своем изначальном виде, и мы
поймаем этих людей с поличным. Неужто они хотят, чтобы их проступок казался
меньшим, потому что совершен ими давно, и чтобы неправедно начатое имело
праведные последствия?
Кто желает своей родине блага так же, как я, то есть без того, чтобы
предаваться скорби о ней и худеть от этого, тот будет огорчен, но не станет
отчаиваться, видя, что ей грозит гибель или существование, равнозначное
гибели. Несчастный корабль: его стремятся подчинить своей власти - и с
такими несхожими целями - волны, ветры и кормчий;

in tam diversa magister
Ventus et unda trahunt [41].

Кто не алчет милостей государевых, как вещи, без которой не может
прожить, того не слишком заденет ни холодность оказанного королями приема,
ни холодное выражение их лиц, ни шаткость их благосклонности. Кто не дрожит,
как наседка, над своими детьми или своими почестями и не находится у них в
рабстве, тот не перестанет жить в свое удовольствие и после того, как их
потеряет. Кто творит добро главным образом с тем, чтобы доставить себе
удовлетворение, тот не изменит своего образа действий, видя, что люди не
ценят его поступков. Чтобы справиться с подобными неприятностями, достаточно
запастись каплей терпения. Этот рецепт приносит мне огромную пользу; я сразу
выкупаю себя из рабства, и притом по исключительно дешевой цене, и тем самым
избавляюсь от множества трудностей и хлопот. Затрачивая крайне
незначительные усилия, я пресекаю еще в зародыше возникающие во мне душевные
переживания и ухожу от того, что начинает меня тяготить, прежде чем этот
гнет станет по-настоящему обременительным. Кто не отменяет отплытия, тому
уже не отменить плаванья. Кто не умеет захлопнуть дверь перед своими бурными
чувствами, тот не изгонит их, когда они вторгнутся внутрь. У кого нейдет
дело с началом, у того оно не пойдет и с концом. Кто не смог помешать их
зарождению, тот не сможет помешать им и обрушиться на него. Etenim ipsae se
impellunt ubi semel a ratione discessum est; ipsaque sibi imbecillitas
indulget in altumque provehitur imprudens nec reperit locum consistendi
{Ведь страсти сами себя возбуждают, лишь только перестаешь следовать разуму;
слабость снисходит к самой себе и, неразумная, идет все дальше и дальше и
больше не в силах остановиться [42] (лат.).}. По временам я ощущаю в себе
какие-то легкие дуновения, с шелестом овевающие меня изнутри; эти дуновения
- предвестники бури: animus, muilo antequam opprimatur, quatitur" {Душа,
прежде чем поддаться страстям, содрогается [43] (лат.).}.

...ceu flamina prima
Cum deprensa fremunt silvis, et caeca volutant
Murmura, venturos nautis prodentia ventos.

{Когда первые дуновения ветра начинают шуметь в лесах и повсюду носятся
неясные шумы, возвещающие морякам, что идет буря [44] (лат.).}

Сколько раз я совершал в отношении себя явную несправедливость, лишь бы
избегнуть опасности узнать еще худшую со стороны судей, и к тому же после
целого века нудной возни и гнусных и отвратительных происков, которые для
меня хуже костра и пытки. Convenit а litibus quantum licet, et nescio an
paulo plus etiam quam licet, abhorrentem esse. Est enim non modo liberale,
paululum nonnumquam de suo iure decedere, sed interdum etiam fructuosum
{Нужно сделать все возможное и, больше того, невозможное, чтобы избежать
тяжбы. Ведь не только красиво и благородно, но порой и выгодно поступиться
ради этого кое-какими из своих прав [45] (лат.).}. Если бы мы были и вправду
мудрыми, то, потерпев неудачу в суде, мы бы ликовали и хвастали, подобно
тому ребенку, которого я как-то видел в одном знатном доме и который с
прелестною непосредственностью сообщал всем и каждому, что у его мамы нет
больше тяжбы, потому что она ее проиграла; и он сообщал об этом с таким
восторгом, точно у нее нет больше кашля, горячки или чего-нибудь другого,
столь же неприятного. Следуя велениям моей совести, я всегда пренебрегаю
теми милостями, которыми могла бы меня осыпать судьба, подарившая меня
родством и знакомствами с лицами, располагающими высшей властью в делах
этого рода; и я упорно отказывался употребить их влияние в ущерб кому-либо
другому и, опираясь на них, придавать моим правам силу большую, чем
предусмотрено законом. Короче говоря, всю жизнь я вел себя таким образом, -
да будет это сказано в добрый час, - что и поныне остаюсь совершеннейшим
девственником по части судебных процессов, хотя у меня было немало поводов к
их возбуждению и я мог бы, если бы того пожелал, сделать это с достаточным
основанием, и таким же девственником я остаюсь и по части распрей и ссор.
Итак, не нанося и не испытывая сколько-нибудь значительных оскорблений, я
прожил довольно долгую жизнь и ни разу не слышал, чтобы, обращаясь ко мне,
меня называли каким-нибудь ругательным словом, а не по имени. Редкое
благоволение неба!
Причины и пружины наших даже самых жестоких волнений смехотворно
ничтожны. Сколько бедствий навлек на себя наш последний герцог Бургундский
[46] вследствие ссоры из-за тележки с овчинами! А разве изготовление
какой-то печатки не было первейшей и главнейшей причиной наиболее страшного
потрясения, какое когда-либо постигало нашу землю? Ибо Помпей и Цезарь -
всего-навсего ростки и отпрыски своих двух предшественников [47]. И в свое
время я видел, как мудрейшие умы нашего королевства были собраны на совет,
обставленный пышными церемониями и сопряженный с тратою государственных
средств, якобы для заключения союзов и договоров, в действительности
зависевших только от решения всесильной дамской гостиной и прихотей
какой-нибудь досужей бабенки. Поэты хорошо это поняли и из-за одного яблока
ввергли Грецию вместе с Азией в море огня и крови [48]. Поглядите, из-за
какого вздора такой-то вверяет свою честь и самую жизнь своей шпаге или
кинжалу; пусть он поведает вам, что повело к этой ссоре; ему не сделать
этого, не покрывшись краской стыда, до того все это выеденного яйца не
стоит.
Невелика хитрость взойти на корабль, но раз уж взошел на него, смотри в
оба! Тут уж приходится думать о множестве различных вещей, а это потруднее и
посложнее. Разве не много проще совсем не входить, чем войти, чтобы выйти?
Словом, никоим образом не следует подражать тростнику, который поначалу
выбрасывает прямой длинный стебель, но затем, как бы устав и выдохшись,
начинает завязывать частые и плотные узелки, точно делает в этих местах
передышки, свидетельствующие о том, что у него не осталось ни былого
упорства, ни былой силы. Гораздо правильнее начинать спокойно и
хладнокровно, сберегая свое дыхание и свой порыв для преодоления возможных
препятствий и для завершения начатого. Приступив к нашим делам, мы на первых
порах управляем ими и держим их в своей воле, но позднее, когда они уже
сдвинуты с места, они управляют нами и тащат нас за собой, так что нам
только и остается, что идти следом.
Означает ли это, что я утверждаю, будто мои житейские правила неизменно
избавляли меня от всех и всяческих затруднений и я с легкостью одергивал и
обуздывал свои страсти? Не всегда эти страсти соразмерны с вызвавшими их
обстоятельствами и уже при своем пробуждении нередко бывают жестокими я
неистовыми. И все же мои правила сберегают немало сил и приносят плоды и
бесполезны лишь тем, кто, творя добро, не довольствуется никакими плодами,
если его имя не снискивает славы. Впрочем, по правде говоря, выгоды,
приносимые этими правилами, каждый подсчитывает на свой лад. Вы достигнете
большего, хоть это и доставит вам меньшую славу, если основательно
поразмыслите, прежде чем уясните себе сущность дела и пуститесь во все
тяжкие. Во всяком случае, не только в этом одном, но и во всех возлагаемых
на нас жизнью обязанностях путь тех, кто домогается почестей, значительно
отличается от пути, которого держатся равняющиеся на порядок и разум.
Я сплошь да рядом вижу людей, которые рьяно, но нерасчетливо
устремляются вперед на ристалище и вскоре замедляют свой бег. Плутарх
говорит, что кто по застенчивости или из ложного стыда чрезмерно податлив и
с легкостью обещает все, о чем его ни попросят, тот с такою же легкостью
нарушает слово и от него отказывается; равным образом, кто легко ввязывается
в ссору, не прочь так же легко пойти и на мировую [49], тогда как твердость,
препятствующая мне затевать ссоры, должна побуждать меня упорствовать в них,
коль скоро я буду выведен из равновесия и распалюсь гневом. То, о чем
упоминает Плутарх, - дурное обыкновение: пустившись в путь, нужно идти до
последнего вздоха. "Начинайте с прохладцей, - говорит Биант, - продолжайте с
горячностью" [50]. Нерассудительность приводит к нестойкости, а она еще
несноснее.}
В большинстве случаев наши примирения после ссоры бывают лживыми и
постыдными; мы стремимся только к соблюдению внешней благопристойности и
вместе с тем отрекаемся от наших истинных побуждений и совершаем по
отношению к ним предательство. Мы приукрашиваем действительность. Мы очень
хорошо знаем, что именно мы сказали и в каком смысле сказали, и это так же
хорошо знают и присутствовавшие и наши друзья, перед которыми мы хотим
выказать свое превосходство. Поступаясь нашей искренностью и честью нашего
мужества, мы отрекаемся от своих мыслей и ищем в искажении истины лазейку,
лишь бы, несмотря ни на что, помириться. Мы сами изобличаем себя во лжи,
чтобы извинить изобличения такого же рода, которые исходили от нас самих.
Негоже доискиваться, нельзя ли как-нибудь по-иному истолковать наши поступки
или наши слова; нужно твердо держаться своего собственного толкования
свершенного нами в держаться его, чего бы это ни стоило. Речь идет о нашей
порядочности и нашей совести, а это вещи, не терпящие личины. Предоставим же
такие низменные уловки и отговорки ябедам и крючкотворам из Дворца
Правосудия. Извинения и объяснения, на которые, как я ежедневно вижу, никто
не скупится, чтобы загладить ту или иную неловкость, кажутся мне хуже самой
неловкости. Было бы лучше нанести врагу еще одно оскорбление, чем наносить
его себе самому, налагая на себя подобное наказание. Вы задели своего
противника в пылу гнева, а подольщаетесь к нему и успокаиваете его
хладнокровно и обдуманно; вот и получается, что вы отступаете за черту,
которую преступили. Я не знаю слов столь же предосудительных для дворянина,
как слова, в которых он отказывается от своих прежних слов, когда это -
отказ, вырванный у него принуждением; и они, по-моему, тем больше должны
вгонять его в стыд, что упрямство ему простительнее, чем малодушие.
Мне настолько же легко избегать страстей, как трудно их умерять.
Abscinduntur facilius animo quam temperantur {Их легче вырвать из души, чем
умерить [51] (лат.).}. Кто не в силах возвыситься до благородной
бесстрастности стоиков, пусть ищет спасения в присущей мне низменной
черствости. Чего те достигали с помощью добродетели, того я стараюсь
достичь, опираясь на свойства моего характера. Область, лежащая посередине,
- средоточие бурь; обе крайние - философов и деревенского люда - могут между
собой поспорить, какая из них спокойнее и счастливее:

Felix qui potuit rerum cognoscere cusas,
Atque metus omres et inexorabile fatum
Subiecit pedibus, strepitumque Acherontis avari.
Fortunatus et ille deos qui novit agrestes,
Panaque, Silvanumque senem, Nymphasque sorores.

{Счастлив, кто мог познать причины вещей и пренебречь всевозможными
страхами и неумолимой судьбой и рокотом жадного Ахерона; счастлив и тот, кто
знает сельских богов, и Пана, и старца Сильвана, в сестер Нимф [52] (лат.).}

Все на свете рождается слабым и нежным. Тем не менее с самого начала
следует глядеть в оба, ибо подобно тому как вследствие незначительности
какого-нибудь явления мы не находим в нем ни малейшей опасности, точно так
же, когда оно наберет силы, мы не найдем против него средства. Дав волю
своему честолюбию, я бы наткнулся на миллионы препон, и справляться с ними
мне бы всякий день стоило гораздо больше труда, нежели затраченный мною на
обуздание этой естественной склонности, которая ставила бы меня перед такими
препонами:

iure perhorrui
Late conspicuum tollere verticem.

{Я с достаточным основанием опасаюсь поднимать голову в обращать на
себя внимание [53] (лат.).}

Всякая деятельность на общественном поприще подвергается крайне
противоречивому и произвольному истолкованию, потому что о ней судит слишком
много голов. Некоторые считают, что, пребывая в должности мэра (я рад
сказать несколько слов и об этом, и не потому, что речь пойдет о чем-то
заслуживающем внимания, а потому, что они помогут полнее обрисовать, как я
веду себя в подобных делах), так вот, некоторые считают, что, пребывая в
названной должности, я показал себя человеком, который с трудом
раскачивается и у которого холодное сердце; и они, возможно, не так уж
далеки от истины. Я всегда стараюсь хранить спокойствие и в душе и в мыслях.
Cum semper natura, tum etiam aetate iam quietus {Всегда спокойный по
природе, а теперь и вследствие моего возраста [54] (лат.).}. И если под
воздействием какого-нибудь неожиданного и сильного впечатления они все же
иногда распускаются и безобразничают, то, по правде говоря, это у меня
получается не намеренно. Такая врожденная вялость не может, однако, служить
доказательством умственной немощности (ведь нерадивость и неразумие - вещи,
конечно, разные) и еще меньше - бесчувственности и неблагодарности по
отношению к жителям нашего города, которые сделали все, что только было в их
силах, дабы почтить меня этим высоким постом, и тогда, когда я был им совсем
не известен, и позже, переизбрав меня на второй срок, сделали для меня еще
больше, чем когда избрали впервые. Я желаю им всего самого наилучшего, и
будь в этом настоятельная нужда, я бы, разумеется, ничего не пожалел, служа
им. За них я тревожился не меньше, чем за самого себя. Это славный народ,
воинственный и благородный, готовый, однако, к повиновению и дисциплине и
способный совершить много хорошего, если им соответствующим образом
руководят. Говорят и о том, что мое пребывание в должности мэра не отмечено
ничем сколько-нибудь значительным и не оставило заметных следов. Ну что ж,
это неплохо; меня обвиняют в бездеятельности в такое время, когда почти все
одержимы зудом делать чересчур много.
Если мне что-нибудь по сердцу, я горячо берусь за это. Но такое
напряжение не в ладу с постоянством. Кто хочет меня использовать
соответственно моим склонностям, пусть поручит дела, требующие силы
характера и свободолюбия, такие дела, которые можно выполнить, идя прямою
дорогой, и за короткий срок: тут я кое-что смогу сделать; но если дело
предстоит затяжное, щепетильное, хлопотливое, для которого обязательны
ловкость и изворотливость, и к тому же запутанное, то этот человек поступит
гораздо правильнее, обратившись к кому-либо другому.
Всякая крупная должность не так уж трудна. Я готов был бы работать
несколько напряженнее, если бы в этом была действительная необходимость. Ибо
в моих возможностях сделать кое-что сверх того, что я делаю и чего не люблю
делать. Насколько мне известно, я не упустил ничего такого, что, по моему
разумению, составляло мой долг. Я забывал совершать лишь те поступки,
которые честолюбие примешивает к нашему долгу и прикрывает его именем.
Обычно это то, что дает пищу глазам и ушам и нравится людям, привлекая их не
самой сущностью, а внешностью. Если до них не доносится шум, им кажется, что
тут сонное царство. Мои склонности противоположны склонностям любителей
шума. Я предпочел бы пресечь волнение, не волнуясь, и покарать беспорядки,
не впадая в тревогу. Если мне нужно выказать гнев и горячность, я прибегаю к
притворству, надевая на себя маску. Характер у меня вялый, и я скорее
равнодушен, чем черств. Я не обвиняю высших должностных лиц, дремлющих на
своих постах, если дремлют также и их подчиненные; да что там - дремлют и
сами законы. Что до меня, то я поклонник жизни как бы скользящей,
малоприметной, немой, neque summissam et abiectam, neque se efferentem {Не
подчиненной и не низменной, но и не бросающейся в глаза [55] (лат.).}. Так
хочет моя судьба. Я происхожу из рода, который струился из поколения в
поколение без блеска и без треволнений и испокон века горд главным образом
своею порядочностью.
Мои соотечественники до того тщеславны и суетливы, что даже не замечают
таких неярких и не бросающихся в глаза человеческих качеств, как доброта,
умеренность, уравновешенность, постоянство и другие тому подобные.
Шероховатые предметы мы хорошо ощущаем, а вот что касается гладких, то,
прикасаясь к ним, мы их, можно сказать, не чувствуем; болезнь также
ощущается нами, а здоровье или вовсе или почти вовсе не ощущается; и так со
всем, что елеем нас поливает, в отличие от того, что за горло хватает.
Выносить на площадь исполнение дела, которое можно выполнить в канцелярии,
совершить его в полдень на ярком свету, хотя оно могло быть выполнено
предыдущею ночью, ревниво стремиться делать все самолично, хотя сослуживец
может сделать то же самое нисколько не хуже, означает действовать ради
собственной славы и личных выгод, а не ради общего блага. Так, например,
поступали греческие хирурги, производившие операции на помостах, на глазах у
прохожих, дабы увеличить приток пациентов и свою выручку [56]. Иные люди
считают, что разумные распоряжения могут быть поняты только под звуки анфар.
Честолюбие - порок не для мелких людишек и не для усилий такого
размаха, как наши. Александру говорили: ваш отец оставит вам могущественную
державу, благоденствующую и мирную. Но этот мальчик завидовал победам своего
отца и справедливости его управления. Он не пожелал бы властвовать и надо
всем миром, достанься ему такое владычество спокойно и без войны [57].
Алкивиад у Платона - молодой, красивый, богатый, знатный, превосходный
ученый - предпочитает умереть, чем остановиться на том, что у него есть
[58]. Эта болезнь, пожалуй, простительна душе столь сильной и столь
одаренной. Но когда жалкие, карликовые душонки пыжатся и лопаются от спеси и
думают, что, решив правильно какое-нибудь судебное дело или поддерживая
порядок среди стражников у каких-нибудь ворот города, они покрывают славою
свое имя, то чем выше они надеются на этом основании задрать голову, тем
больше выставляют напоказ свою задницу. Эти малые подвиги лишены плоти и
жизни; рассказ о них замрет на первых устах и не уйдет дальше перекрестка
двух улиц. Поговорите об этом, не стесняясь, с вашим сыном и вашим слугой,
как тот древний, который, за неимением иного слушателя своей похвальбы,
чванился перед служанкой, восклицая: "О Перетта, до чего же у тебя
доблестный и умелый хозяин!" [59]. На худой конец поговорите о том же с
самим собой, как один мой знакомый советник, который, излившись целым морем
параграфов своей речи, бесконечно тягучей и столь же бездарной, удалился в
отхожее место Дворца Правосудия и там, как слышали, в здравом уме и полной
памяти бормотал: Non nobis, domine, non nobis, sed nomini tuo da gloriam {Не
нам, господи, не нам, но имени твоему дай славу [60] (лат.).}. Кто не может
сделать иначе, тот пусть сам себе платит из своего же кошелька. Слава не
покупается по дешевке. Деяния редкостные и образцовые, которые ею по
справедливости вознаграждаются, не потерпели бы общества бесчисленной толпы
мелочных повседневных дел и делишек. Мрамор вознесет ваши заслуги, если вы
починили кусок городской стены или расчистили общественную канаву, на такую
высоту, на какую вам будет угодно, но здравомыслящие люди не сделают этого.
Молва не следует, по пятам за всяким хорошим поступком, если с ним не
сопряжены трудности и он не выделяется своей исключительностью. Даже
простого уважения, по мнению стоиков, заслуживают далеко не все
добросовестные поступки, и они не хотят, чтобы одобрительно отзывались о
человеке, который, соблюдая воздержанность, отказывается от старой
распутницы с гноящимися глазами [61]. Люди, хорошо знавшие, какими
блестящими качествами отличался Сципион Африканский, отнимают у него
похвалы, расточаемые ему Панэцием за то, что он не принимал подношений, так
как похвалы этого рода относятся не столько к нему, сколько ко всему его
веку [62].
Наши наслаждения под стать нашей судьбе; так давайте же не будем
зариться на чужие, на те, что подобают величию. Наши для нас естественнее, и
чем они низменнее, тем они основательнее и надежнее. Раз мы не можем
отказаться от честолюбия по велению совести, давайте откажемся от него хотя
бы из честолюбия. Давайте презрим эту жажду почета и славы, низменную,
заставляющую нас выпрашивать их у людей всякого сорта, - Quae est ista laus
quae possit e macello peti {Чего стоит слава, которая может быть приобретена
на рынке? [63] (лат.).}? - прибегая к способам мерзким и отвратительным и
платя за них любой ценой. Пребывать в подобной чести - бесчестие. Давайте
научимся жаждать не большей славы, чем та, что для нас достижима.
Раздуваться от восхищения собою самим после всякого полезного, но ничем не
выдающегося поступка пристало лишь тем, для кого и такой поступок - нечто
редкое и необычное и которые норовят получить за него цену, в какую он им
самим обошелся. И чем больше шума поднимают вокруг того или иного хорошего
дела, тем меньшего оно стоит в моих глазах, так как во мне рождается
подозрение, что оно совершено скорее ради того, чтобы вокруг него поднялся
шум, чем из-за того, что оно хорошее: выставленное напоказ, оно уже
наполовину оплачено. Но поступки, которые, выскользнув из рук того, кто их
совершает как бы совсем невзначай и безо всякой шумихи, будут впоследствии
выделены каким-нибудь порядочным человеком и, извлеченные им из тьмы,
выставлены на свет единственно по причине своих достоинств, - такие поступки
гораздо чище и привлекательнее: Mihi quidem laudabiliora videntur omnia,
quae sine venditatione et sine populo teste fiunt {Мне представляется более
похвальным все то, что совершается без хвастовства и не на глазах у народа
[64] (лат.).}, говорит самый прославленный человек на свете [65] .
От меня требовалось лишь сохранять и поддерживать, а это - дела
довольно незначительные и незаметные. Вводить новшества - в этом,
действительно, много настоящего блеска, но отваживаться на них - вещь в наши
дни совершенно запретная; ведь они и без того одолевают нас со всех сторон,
и нам только и остается, что защищаться от них. Воздерживаться от действий -
подчас столь же благородно, как действовать, но такое поведение менее на
виду; и то немногое, чего я и вправду стою, я стою только благодаря заслугам
по этой части. Короче говоря, события, имевшие место во время моего
пребывания в должности, соответствовали моему складу характера, и за это я
им приношу превеликую благодарность. Существует ли кто-нибудь, страстно
желающий заболеть, чтобы доставить своему врачу практику, и не заслуживает
ли порки врач, который страстно желал бы нашествия на нас моровой язвы,
чтобы пустить в ход свое лекарское искусство? Я никогда не склонялся к такой
недозволительной, но тем не менее постоянно встречающейся игре воображения,
как, например, страстно желать, чтобы разразившаяся в нашем городе смута и
неурядицы в городских делах возвеличили и прославили мое управление ими: я
от всей души и изо всех сил пекся о том, чтобы они процветали и ничто не
могло замутить спокойное их течение. Кто не захочет воздать мне
благодарность за порядок, за благословенное и ничем не нарушаемое
спокойствие, царившее при мне в городе, тот все же не сможет лишить меня
причитающейся мне в этом доли, которая зовется моим везением. И я уж так
сотворен, что мне столько же по душе быть счастливым, как мудрым, и столько
же - быть обязанным всеми своими успехами только милости божьей, как своему
собственному вмешательству в них. Я достаточно красноречиво расписал людям
мою неспособность к руководству общественными делами. Но во мне есть и нечто
худшее, чем эта моя неспособность, и это худшее - то, что она меня вовсе не
огорчает и я вовсе не жажду от нее исцелиться, принимая во внимание образ
жизни, к которому я себя предназначил. Я нисколько не удовлетворен своей
деятельностью, но я добился, по крайней мере, того, что сам себе обещал, и
намного превзошел свои обещания тем, кому я был обязан служить, ибо в моих
правилах обещать несколько меньше, чем я могу и надеюсь исполнить. Я
убежден, что никого не обидел и не оставил по себе ненависти. Ну, а оставить
по себе сожаления и пылкие чувства, этого я - могу сказать с полной
откровенностью - никогда и не жаждал:

mene huic confidere monstro,
Mene salis placidi vultum fluctusque quietos
Ignorare?

{Мне ли верить в подобное чудо? Мне ли не знать, что таится за гладкой
поверхностью моря и обликом спокойно катящихся волн? [66] (лат.).}


Глава XI - О ХРОМЫХ

Года два или три тому назад во Франции календарный год сократили на
десять дней. Сколько перемен должно было последовать за этой реформой!
Казалось, и земля и небо должны были бы перевернуться. Однако же ничто со
своего места не сдвинулось; для моих соседей время посева и жатвы, время,
подходящее для их дел, счастливые и несчастливые дни - все это падает как
раз на те сроки, которые были от века установлены. Как ошибка в календаре
нами не ощущалась, так не ощущается и исправление: ведь все кругом так
недостоверно, а способность наша замечать то или иное так несовершенна, так
слаба, так притуплена. Говорят, что это исправление можно было произвести
гораздо менее хлопотным способом, отменив на протяжении ряда лет добавочные
дни високосных годов, всегда связанные с неудобством и неурядицей, до той
поры, пока вся эта задолженность не будет погашена (что введенным сейчас
исправлением достигнуто не было, так что мы и теперь на несколько дней
отстаем). Тот же способ оказался бы весьма действенным и на будущее время,
если было бы установлено, что по прошествии стольких-то лет добавочный день
отменяется: тогда наша ошибка ни при каких обстоятельствах не превышала бы
одних суток. У нас нет иного исчисления времени, как по годам. Весь мир
употребляет этот способ уже много веков, и тем не менее он еще не
окончательно упорядочен прежде всего потому, что мы постоянно пребываем в
неведении - какую форму придали ему на свой лад другие народы и как они им
пользуются. А может быть, как утверждают некоторые, светила небесные,
старея, опускаются ниже к нашей земле и повергают нас в сомнения насчет
длительности дней и годов? А насчет месяцев еще Плутарх говорил, что наука о
звездах в его время не могла точно определить движение луны [1]. Как удобно
нам при таких условиях вести летопись минувших событий и дел!
В данном случае я, как это со мной часто бывает, размышлял о том, какое
прихотливое и неосновательное орудие - человеческий разум. Мне постоянно
приходится наблюдать, что когда людей знакомишь с чем-либо, они задумываются
не над тем, насколько это само по себе верно, а забавляются отыскиванием его
основы: они пренебрегают вещами и увлекаются рассуждениями о причинах.
Забавные рассуждения! Подлинное понятие о причинах может иметь лишь тот, кто
направляет движение всех вещей, а не мы, которым дано лишь испытывать то или
иное, которым дано лишь пользоваться вещами по мере надобности, не проникая
в их происхождение и сущность. Тем, кому известны главнейшие свойства того
или иного вина, оно не становится вкуснее. Напротив: наши тело и дух
нарушают и ослабляют данное им право пользоваться миром вещей, когда
присовокупляют сюда еще свои мнения и рассуждения. Определять и знать - дело
правящего и господствующего; низшим, подчиненным, научающимся дано лишь
принимать и пользоваться. Но возвратимся к вопросу о том, что нам привычно.
Люди отмахиваются от явлений как таковых и принимаются дотошно исследовать
их причины и следствия. Обычно они начинают так: "Как это происходит?" А
надлежало бы выяснить: "Да происходит ли это на самом деле?" Ум наш способен
вообразить сотни других миров, изыскать их начала и способ их устройства.
Для этого не требуется никакого вещества, никакой основы. Пусть воображение
действует: на зыбком основании оно строит так же искусно, как на твердой
почве, из ничего - так же ловко, как из подлинно сущего,

dare pondus idonea fumo

{Способное придать тяжесть дыму [2] (лат.).}.

Я полагаю, что почти на всякий вопрос надо отвечать: не знаю. И я бы
часто прибегал к такому ответу, да не решаюсь: тотчас же подымается крик,
что так отвечают лишь по слабости ума и невежеству. И мне приходится обычно
заниматься болтовней вместе со всеми, рассуждать о всяких пустяках, в
которые я нисколько не верю. К этому следует добавить, что действительно
трудно просто-напросто отрицать то, что считается фактом, если не хочешь
прослыть записным спорщиком. А ведь немногие люди, особенно когда речь идет
о вещах, убедить в которых трудно, не станут утверждать, что они сами это
видели, или же ссылаться на таких свидетелей, чей авторитет заставляет
умолкнуть возражающего. Видя себя таким образом, мы якобы знаем основы и
причины вещей, никогда не существовавших. Так и спорит весь мир по поводу
тысячи вещей, коих все за и против одинаково ложны. Ita finitima sunt falsa
veris, ut in praecipitem locum non debeat se sapiens committere {Ложное до
того близко соседствует с истиной, что мудрец должен остерегаться столь
опасной близости [3] (лат.).}. Истина и ложь сходны обличием, осанкой,
вкусом и повадками: мы смотрим на них одними и теми же глазами. Я нахожу,
что мы не только малодушно поддаемся обману, но и сами стремимся и жаждем
попасть в его сети. Мы очень охотно даем себя опутать тщеславию, столь
свойственному нашей природе.
За свою жизнь я неоднократно видел, как рождались чудеса. Даже в том
случае, если они, едва успев родиться, снова превращаются в ничто, мы имеем
возможность предугадывать, что получилось бы, если бы они выжили. Ибо нужно
лишь ухватиться за свободный конец нити, и тогда размотаешь, сколько
понадобится. Между ничем и ничтожнейшей из существующих в мире вещей
расстояние большее, чем между этой ничтожнейшей и величайшей. Так вот, те,
кто первыми прослышали о некоем удивительном явлении и начинают повсюду
трезвонить о нем, отлично чувствуют, встречая недоверие, где в их
утверждениях слабое место, и всячески стараются заделать прореху, приводя
ложные свидетельства. Кроме того, insita hominibus libidine alendi de
industria rumores {Из-за свойственной людям страсти умышленно распространять
слухи [4] (лат.).}, мы, естественно, считаем долгом совести вернуть то, что
нам ссудили, без каких-либо изъятий, а также и не без добавлений со своей
стороны. Спервоначалу чье-то личное заблуждение становится общим, а затем уж
общее заблуждение становится личным. Вот и растет эта постройка, к которой
каждый прикладывает руку так, что самый дальний свидетель события
оказывается осведомленным лучше, чем непосредственный, а последний человек,
узнавший о нем, - гораздо более убежденным, чем первый. Все это происходит
самым естественным образом, ибо каждый, кто во что-то поверил, считает актом
великодушия убедить в том же другого человека и ради этого, не смущаясь,
добавляет кое-что собственного сочинения, если, по его мнению, это
необходимо, чтобы во всеоружии встретить сопротивление другого и справиться
с непониманием, которое тому, по ему мнению, свойственно.
Даже я сам, считающий долгом совести не лгать и не очень заботящийся о
том, чтобы придавать особый вес и авторитет своим словам, замечаю, однако
же, когда о чемлибо рассказываю, что достаточно мне распалиться от
возражений или даже от своего собственного увлечения рассказом, - и я
начинаю украшать и раздувать то, о чем у меня идет речь, повышая голос,
жестикулируя, употребляя сильные и впечатляющие выражения и даже кое-что
преувеличивая и добавляя, не без ущерба для первоначальной истины. Но делаю
я это, соблюдая все же одно условие: первому, кто меня отрезвит и потребует
лишь голой и чистой правды, я, презрев все свои усилия, скажу ее без
малейших преувеличений, без каких-либо украшений велеречивости. Речь моя,
обычно очень живая и громкая, охотно впадает в гиперболы.
Люди обычно ни к чему так не стремятся, как к тому, чтобы возможно шире
распространить свои убеждения. Там, где нам это не удается обычным способом,
мы присовокупляем приказ, силу, железо, огонь. Беда в том, что лучшим
доказательством истины мы склонны считать численность тех, кто в нее
уверовал, огромную толпу, в которой безумцы до такой степени превышают -
количественно - умных людей. Quasi vero quicquam sit tam valde, quam nil
sapere vulgare {Словно есть что-то несомненнее, чем невежество толпы [5]
(лат.).}.
Sanitatis patrocinium est, insanientium turba {Благоразумию должно
руководить, ибо неразумных - толпы [8] (лат.).}. Трудное дело - сохранить в
неприкосновенности свое суждение, когда общепринятые взгляды оказывают такое
давление на него. Сперва предмет разговора убеждает простаков, после них
убежденность, поддержанная численностью уверовавших и древностью
свидетельств, распространяется и на людей весьма умных. Я же лично если в
чем-либо не поверю одному, то и сто одного не удостою веры и не стану также
судить о воззрениях на основании их древности.
Недавно один из наших принцев, которого подагра лишила приятной
наружности и веселого расположения духа, прослышал о чудесах некоего
священника, словами и движениями рук исцелявшего все болезни, и дал себя
убедить настолько, что предпринял дальнее путешествие, чтобы до него
добраться. Силой воображения он так воздействовал на свои ноги, что на
несколько часов боль утихла, и они стали служить ему, как давно уже не
служили. Произойди то же самое еще пять или шесть раз, и все признали бы,
что чудо это стало несомненным фактом. Впоследствии чудотворец оказался
таким простаком, а действия его столь безыскусственными, что он был признай
недостойным какой-либо кары. Так поступали бы при подобных обстоятельствах в
большинстве случаев, если бы проникали в самую их сущность. Miramur ex
intervallo fallentia {Смотря на обманчивую вещь издали, мы часто восхищаемся
ею [7] (лат.).}. Часто взгляду нашему предстают издали удивительные образы,
которые исчезают, едва к ним приблизишься. Nunquam ad liquidum fama
perducitur {Слава никогда не склоняется к бесспорному [8] (лат.).}.

Диву даешься, как незначительны основания и легковесны причины,
производящие столь глубокое впечатление. Именно потому и трудно отдать себе
в них отчет. Ибо, ища причин и следствий, достаточно существенных и весомых
для столь важного дела, теряешь из виду его действительные причины и
следствия: они кажутся слишком ничтожными. И, по правде сказать, для
подобных изысканий необходим исследователь крайне осторожный, внимательный и
тонкий, беспристрастный и незаинтересованный. До настоящего времени всякие
чудеса и сверхъестественные явления для меня оставались скрытыми. На этом
свете я не видел чудища более диковинного, чем я сам. К любой странности
привыкаешь со временем и благодаря постоянному с ней общению; но чем больше
я сам с собою общаюсь и себя познаю, тем больше изумляюсь своей
диковинности, тем меньше разбираюсь в том, что же я, собственно, такое.
Право порождать и производить всякого рода необычайные явления
принадлежит случаю. Оказавшись позавчера в одной деревне в двух лье от моего
имения, я обнаружил, что ее жители все еще взбудоражены чудом, которое здесь
недавно произошло и уже в течение нескольких месяцев волнует всю округу и
молва о котором доходит до соседних провинций, откуда начинают стекаться
сюда многочисленные толпы людей всякого состояния и положения. Один молодой
человек из местных однажды ночью у себя дома стал забавляться тем, что вещал
таким загробным голосом, будто был не человек, а некий дух; при этом он не
имел никакой иной цели, как только подшутить над односельчанами. Так как это
ему удалось сверх ожидания, он пожелал дать своей проказе больший размах и
для этого привлек в качестве помощницы одну из деревенских девок,
совершенную дурочку и тупицу. В конце концов, их оказалось трое, одинаково
юных и в равной степени нахальных. От вещаний в домашней обстановке они
перешли к публичным, прячась в церкви под алтарем, говоря только ночью и не
допуская, чтобы в это время зажигали свет. Сперва они говорили о покаянии и
грозили страшным судом (ибо этот предмет, всем внушающий уважение и
благоговение, особенно удобен для всяческих обманщиков). Затем принялись
устраивать явления духов и всевозможной чертовщины, притом так нелепо и
смехотворно, что вряд ли малые дети в играх своих бывают столь неискусны. И
однако же, прояви к ним хоть немного благосклонности судьба - неизвестно,
как далеко могли бы зайти эти шутовские выходки. Сейчас бедняги в тюрьме, и
по всей вероятности им одним придется искупить всеобщую глупость. Кто знает,
как выместит на них свою собственную какой-нибудь судья! Этот обман
раскрылся, и все увидели, в чем тут дело, но я полагаю, что относительно
многих подобных вещей, превосходящих наше разумение, мы в равной мере
склонны и сомневаться и верить.
В мире зарождается очень много злоупотреблений, или, говоря более
смело, все в мире злоупотребления возникают оттого, что нас учат боязни
открыто заявлять о нашем невежестве и что мы якобы должны принимать все, что
не в состоянии опровергнуть. Обо всем мы говорим наставительно и уверенно.
По римскому праву требовалось, чтобы свидетель, даже рассказывая о том, что
он видел собственными глазами, и судья, даже вынося постановление о том, что
он доподлинно знал, употребляли формулу: "Мне кажется". Начинаешь ненавидеть
все правдоподобное, когда его выдают за нечто непоколебимое. Я люблю слова,
смягчающие смелость наших утверждений и вносящие в них некую умеренность:
"может быть", "по всей вероятности", "отчасти", "говорят", "я думаю" и тому
подобные. И если бы мне пришлось воспитывать детей, я бы так усердно
вкладывал им в уста эти выражения, свидетельствующие о колебании, а не о
решимости: "что это значит?", "я не понимаю", "может быть", "возможно ли
это?", - что они и в шестьдесят лет стали бы держаться, как ученики, вместо
того чтобы изображать, как это у них в обычае, докторов наук, едва достигнув
десятилетнего возраста. Если хочешь излечиться от невежества, надо в нем
признаться. Ирида - дочь Фавманта [9]. В начале всяческой философии лежит
удивление, ее развитием является исследование, ее концом - незнание. Надо
сказать, что существует незнание, полное силы и благородства, в мужестве и
чести ничем не уступающее знанию, незнание, для постижения которого надо
ничуть не меньше знания, чем для права называться знающим.
В детстве я был свидетелем процесса по поводу одного необыкновенного
случая. Данные об этом процессе опубликовал Корас, советник тулузского
парламента, и речь шла о том, что два человека выдавали себя за одно и то же
лицо [10]. Помнится (ничего другого я не помню), мне тогда показалось, что
обман, совершенный тем из них, кого Корас признал виновным, выглядел так
удивительно, настолько превосходил наше понимание и понимание самого судьи,
что я нашел слишком смелым постановление суда, приговаривавшее обвиняемого к
повешению. Предпочтительнее было бы, чтобы формула судебного заключения
гласила: "Суд в этом деле разобраться не может". Это было бы и прямодушнее и
честнее, чем решение ареопагитов, которые, будучи вынужденными вынести
заключение по делу, для них совершенно неясному, постановили, чтобы обе
стороны явились для окончательного разбора через сто лет [11].
Ведьмы всей нашей округи оказываются в смертельной опасности каждый
раз, как какой-нибудь новый автор выскажет мнение, признающее их бред за
действительность. Для того чтобы несомненные и неопровержимые примеры
подобных явлений, преподносимые Священным Писанием, приспособить к нам и
связать с событиями нашего времени, причины и ход которых нам непонятны,
необходимо иное разумение, чем у нас. Может быть, лишь этому всемогущему
свидетельству дано сказать нам: "Вот это есть ведовство, и это, а вон то -
нет". Богу мы в этих делах должны верить - и с полным основанием, но не
кому-либо из нас, дивящемуся своим собственным россказням (если сам он
разума не утратил, они и должны вызывать у него удивление), сообщает ли он о
чужом опыте или о своем собственном.
Я человек с умом грубоватым, со склонностью ко всему материальному и
правдоподобному, стремящийся избежать упрека древних: Majorem fidem homines
adhibent iis quae non intelligunt {Люди охотно верят тому, чего они не могут
понять [12] (лат.).}. Cupidine humani ingenii libentius obscura creduntur
{Человеческому уму свойственно охотнее верить непостижимому [13] (лат.).}. Я
понимаю, что это вызывает гнев, что мне запрещают сомневаться в чудесах,
грозя в противном случае самыми ужасными оскорблениями. Вот вам и новый
способ убеждения. Но, слава богу, верой моей нельзя руководить с помощью
кулачной расправы! Пусть люди эти обрушиваются на тех, кто объявляет их
убеждения ложными. Я считаю эти мнения лишь трудно доказуемыми и слишком
смелыми и даже осуждаю противоположные утверждения, хотя и не столь властным
тоном: Videantur sane, ne affirmentur modo {Допустим, что это правдоподобно,
но настаивать на этом недопустимо [14] (лат.).}. Те, кто подкрепляет свои
речи вызывающим поведением и повелительным тоном, лишь доказывают слабость
своих доводов. Когда ведется спор чисто словесный и схоластический, пусть у
них будет такая же видимость правоты, как у их противников. Но когда дело
доходит до вещественных следствий, которые из этого спора можно извлечь, у
последних есть несомненное преимущество. Если речь идет о том, чтобы лишить
кого-то жизни, необходимо, чтобы все дело представало в совершенно ясном и
честном освещении. И жизнь наша есть нечто слишком реальное и существенно
важное, чтобы ею можно было расплачиваться за какие-то сверхъестественные и
воображаемые события. Что же касается отравления ядовитым зельем, то его я
не имею в виду: это ведь человекоубийство, и притом самое гнусное. Однако
говорят, что и в этих делах не всегда можно полагаться только на признание
такого рода людей, ибо бывали случаи, когда они заявляли, что ими убиты
люди, которые потом оказывались живыми и здоровыми.
Относительно же других необычайных обвинений я со всей прямотой сказал
бы так: каким бы безупречно правдивым ни казался человек, ему можно верить
лишь в том, что касается дел человеческих. Во всем же, что вне его
разумения, что сверхъестественно, ему следует верить лишь в том случае, если
слова его получают и некое сверхъестественное подтверждение. Богу угодно
было удостоить им некоторые наши свидетельства, но не должно опошлять его и
легкомысленно распространять на все решительно. У меня уши вянут от
бесчисленных россказней вроде следующего: такого-то человека в такой-то день
трое свидетелей видели на востоке, трое других на следующий день - на
западе, в такой-то час, в таком-то месте, одетым так-то. Разумеется, я и
себе самому в этом не поверил бы! Насколько естественней и правдоподобней
допустить, что двое из этих свидетелей лгут, чем поверить, что какой-то
человек мог за двенадцать часов с быстротою ветра перенестись с востока на
запад! Насколько естественнее считать, что разум наш помутился от причуд
нашего же расстроенного духа, чем поверить, будто один из нас в своей
телесной оболочке вылетел на метле из печной трубы по воле духа
потустороннего! И для чего нам, постоянным жертвам воображаемых домашних и
житейских тревог, поддаваться обману воображения по поводу явлений
сверхъестественных и нам неведомых. Мне кажется, что вполне простительно
усомниться в чуде, если во всяком случае достоверность его можно испытать
каким-либо не чудесным способом. И я согласен со святым Августином, что
относительно вещей, которые трудно доказать и в которые опасно верить,
следует предпочитать сомнение [15].
Несколько лет назад я проезжал через земли одного владетельного принца,
который из внимания ко мне и для того, чтобы посрамить мое недоверие, был
так милостив, что в некоем месте и в своем присутствии показал мне десять
или двенадцать обвиняемых в колдовстве, среди которых была одна старуха,
доподлинно, можно сказать, ведьма по уродливой своей внешности, издавна
весьма знаменитая в колдовских делах. Я получил и всяческие доказательства,
и добровольные признания, мне показаны были какие-то незаметные для
непосвященных признаки ведовства у этой злосчастной старухи, я свободно
расспрашивал ее и вдосталь наговорился с нею, вооружившись предельным
вниманием и здравомыслием, как человек, который не позволит никакой
предвзятой мысли ввести себя в заблуждение. И должен со всей прямотой
заявить, что этим людям я прописал бы скорее чемерицу, чем цикуту [16].
Captisque res magis mentibus, quam consceleratis similis visa {Было больше
похоже, что это - дело тронувшихся умом, а не преступников [17] (лат.)}. Но
у правосудия для таких болезней есть свое врачевание.
Что же до возражений и доводов, которые приводились мне разными вполне
достойными людьми и там и в других местах, то я не слышал таких, которые
убедили бы меня и из которых нельзя было бы сделать выводов гораздо более
правдоподобных, чем заключения моих противников. Правда и то, что нить
доказательств и доводов, основанных на опыте и на фактах, я разматывать не
стал бы: у нее нет конца, за который можно ухватиться. Этот клубок я часто
разрубаю, как Александр - Гордиев узел [18]. Во всяком случае, заживо
поджарить человека из-за своих домыслов - значит придавать им слишком
большую цену. Приводят немало примеров такого рода, как рассказ Престанция о
своем отце, которому, когда он был погружен в очень глубокий и тяжелый сон,
пригрезилось, будто он вьючная лошадь, везущая пожитки его же солдат [19]. А
он и был тем, что ему привиделось. Если колдуны так же реально грезят наяву,
если сны подобным образом могут порою превращаться в действительность, я все
же не считаю, что воля наша за это ответственна. Говорю я это, как человек,
не являющийся ни судьей, ни королевским советником и отнюдь не считающий
себя достойным притязать на это, как обыкновенный человек, рожденный и
предназначенный для того, чтобы и поступками своими и словами оказывать
всяческое уважение общественным установлениям. Тот же, кто воспользуется
этими моими размышлениями, чтобы нанести ущерб даже самому незначительному
закону, или господствующему мнению, или обычаю своей деревни, причинит
величайший вред самому себе, а кроме того, нисколько не меньший и мне. Ибо
для обоснования того, что я говорю, я не могу добавить ничего, кроме
заявления, что это мысли, которые тогда у меня возникли, а мысли мои -
зачастую нетвердые и путаные.
Я говорю о чем угодно, ведя беспритязательную болтовню, а не занимаясь
поучениями. Nec me pudet, ut istos, fateri nescire quod nesciam {Я не
стыжусь, подобно этим людям, признаваться в незнании того, чего я не знаю
[20] (лат.).}. И я не говорил бы так смело, если бы считал себя человеком,
чьим словам полагается верить. Такой ответ дал я одному из сильных мира,
жаловавшемуся на резкость и горячность моих суждений. Когда я вижу, как
прочно вы связаны с одной стороной и как упрямо ее держитесь, я показываю
вам усерднейшим образом и другую - для того, чтобы просветить ваше
разумение, а не для того, чтобы принудить вас с чем-то согласиться. Сердце
ваше и ум в руках божьих, и бог внушит вам правильный выбор. Я не так
самоуверен и вовсе не жалею, чтобы лишь мои мнения склоняли чашу весов в
столь существенном вопросе: судьба моя отнюдь не предопределила их выражать
решения столь возвышенные и важные. По правде сказать, у меня есть много не
только таких черт характера, но и таких взглядов, от которых я желал бы
отвадить своего сына, будь он у меня. Ведь человек по природе своей так
упрям, что даже самые правильные суждения не всегда являются для него
наиболее удобными.
К месту будь это сказано или не к месту, но есть в Италии
распространенная поговорка: тот не познает Венеры во всей ее сладости, кто
не переспал с хромоножкой. По воле судьбы или по какому-либо особому случаю
словцо это давно у всех на устах и может применяться как к мужчинам, так и к
женщинам. Ибо царица амазонок недаром ответила скифу, домогавшемуся ее
любви:
ariota cwloz oiwei
- "хромец это делает лучше" [21]. Амазонки,
стремясь воспрепятствовать в своем женском царстве господству мужчин, с
детства калечили им руки, ноги и другие органы, дававшие мужчинам
преимущества перед ними, и те служили им лишь для того, для чего нам в нашем
мире служат женщины. Я сперва думал, что неправильные телодвижения
хромоножки доставляют в любовных утехах какое-то новое удовольствие и особую
сладость тому, кто с нею имеет дело. Но недавно мне довелось узнать, что уже
философия древних разрешила этот вопрос [22]. Она утверждает, что так как
ноги и бедра хромоножек из-за своего убожества не получают должного питания,
детородные части, расположенные над ними, полнее воспринимают жизненные
соки, становясь сильнее и крепче. По другому объяснению, хромота вынуждает
пораженных ею меньше двигаться, они расходуют меньше сил и могут проявлять
больше пыла в венериных утехах. По этой же причине греки считали ткачих
более пылкими, чем других женщин: из-за сидячего образа жизни, к которому
вынуждает их это ремесло, не требующее расхода сил на ходьбу. Но к каким
только выводам не придем мы, рассуждая подобным образом? О ткачихах я мог бы
с таким же основанием сказать, что, сидя за своей работой, они вынуждены все
время ерзать на месте, что возбуждает их и горячит, как знатных дам,
разъезжающих в каретах, тряска их экипажей.
Не доказывают ли примеры эти того, с чего я начал: что доводы наши
часто притягиваются к выводам и притязают на такой охват явлений, что в
конце концов мы начинаем судить и рядить о всевозможных нелепостях и
небылицах? Кроме удивительной податливости нашего мышления, изобретающего
доводы в пользу любой выдумки, и воображение наше с легкостью воспринимает
ложные впечатления от весьма поверхностной видимости вещей. Ибо, доверившись
тому, что упомянутая выше поговорка - старинная и общераспространенная, я в
свое время убедил себя, будто получил особое наслаждение от близких
отношений с одной женщиной, не ходившей прямо, и особенность эту отнес к ее
прелестям.
Проводя сравнение между Францией и Италией, Торквато Тассо утверждает,
будто он заметил, что ноги у нас более щуплые, чем у итальянских дворян, и
причину этого он усматривает в том, что мы постоянно ездим верхом [23]. Но
из той же причины Светоний вывел совершенно противоположное следствие, ибо
он, наоборот, говорит, что у Германика ноги стали гораздо мускулистее также
из-за постоянной верховой езды [24]. Нет ничего более гибкого и податливого,
чем наше разумение: это туфля Ферамена, которая каждому по ноге [25]. Оно
двусмысленно и постоянно меняет значения, так же как двусмысленны и самые
вещи. "Дай мне серебряную драхму", - сказал некий философ-киник Антигону. -
"Это подарок, недостойный царя", - ответил тот. - "Ну, так дай мне талант".
- "Это подарок, неподходящий для киника" [26].

Seu plures calor ille vias et caeca relaxat
Spiramenta, novas veniat qua succus in herbas;
Seu durat magis et venas astringit hiantes,
Ne tenues pluviae, rapldive potentia solis
Acrior, aut Boreae penetrabile frigus adurat.

{Или это тепло открывает многочисленные пути и скрытые поры, по которым
к молодым растениям могла бы поступать влага или оно придает растениям
крепость и сжимает их чрезмерно раскрывшиеся жилки, оберегая нежные стебли и
листья от моросящих дождей, зноя палящего солнца или пронизывающей стужи
Борея [27] (лат.).}

Ogni medaglia ha il suo riverso {Всякая медаль имеет оборотную сторону
[28] (ит.)}. Вот почему Клитомах говорил в древности, что Карнеад превзошел
труды Геркулеса, ибо доказал, что люди неспособны познавать истину, и тем
самым отнял у них право на смелость и непререкаемость суждений [29]. Эта
смелая мысль возникла у Карнеада, по-моему, из-за бесстыдства тех, кто
воображает, будто им все, известно, и их непомерной заносчивости. Эзопа
выставили на продажу вместе с двумя другими рабами. Покупатель спросил у
одного из них, что он умеет делать. Тот, желая набавить себе цену, наговорил
с три короба, что он и то умеет, и это. Второй сказал о себе столько же,
если не больше. Когда же настала очередь Эзопа, и у него спросили, что умеет
делать он, Эзоп ответил: "Ничего, ведь все уже забрали те двое: они все
умеют" [30]. Так произошло и с философскими школами. Гордость тех, кто
приписывает человеческому разуму способность познавать все, заставила
других, вызывая в них досаду и дух противоречия, проникнуться убеждением,
что разум совершенно бессилен. В утверждении невежества одни держатся такой
же крайности, какой другие - в утверждении знания. Да не решится кто-либо
отрицать, что человек ни в чем не знает меры и останавливается лишь по
необходимости, когда у него уже нет сил идти дальше.


Глава XII - О ФИЗИОГНОМИИ

Почти все наши мнения опираются на некий авторитет и на веру. В этом
нет беды: ибо в наш слабый духовно век мы, руководствуясь лишь своим
разумением, сделали бы самый плачевный выбор. Поучения Сократа, сохраненные
в писаниях его друзей [1], восхищают нас лишь потому, что их чтят и уважают
все, а не потому, что мы ими прониклись: в жизни мы их не применяем.
Возникни что-либо подобное в наши дни, весьма немногие одобрили бы его.
Красоту и изящество мы замечаем лишь тогда, когда они предстают
искусственно заостренными, напыщенными и надутыми. Если же они скрыты за
непосредственностью и простотой, то легко исчезают из поля столь грубого
зрения, как наше. Прелесть их - неброская, потаенная: лишь очень ясный и
чистый взор может уловить это тихое сияние. Разве непосредственность,
по-нашему, не родственна глупости и не является пороком? Душевным движениям
Сократа свойственны естественность и простота. Так говорит крестьянин, так
говорит женщина. На устах у него одни возчики, плотники, сапожники и
каменщики. Формулы и сравнения свои он заимствует из простейших,
повседневнейших человеческих действий. Каждому они понятны. Мы никогда не
распознали бы в столь жалкой оболочке благородства и великолепия его
философских построений, мы, считающие пошлым и низменным все не сдобренное
ученостью, мы, способные усмотреть богатство лишь в показной пышности. Наш
мир создан словно лишь для чванства: людей, надутых воздухом, кто-то
подбрасывает вверх, как воздушные шары. Сократ же не тешит себя суетными
выдумками; цель его состояла в том, чтобы дать нам поучения и предписания,
которые самым непосредственным и действенным образом послужили бы нам в
жизни,

servare modum, finemque tenere
Naturamque sequi.

{Сохранять меру, исполнять свой долг, следовать природе [2] (лат.).}

Он оставался всегда цельным, верным себе и поднимался до предельных
высот силы духовной не случайными скачками, а неуклонным ростом всего своего
существа. Или, лучше сказать, он вовсе не поднимался, а скорее спускался и
возвращался к своему врожденному и естественному душевному складу, ставя его
превыше силы, препятствий, трудностей. Ибо на примере Катона мы ясно видим
стремление ввысь, за пределы общедоступного: подвиги его жизни, его кончина
показывают нам, как высоко он парил. Сократ же не покидает земли;
нетороплив, размерен шаг его на путях мудрого философствования, и тем же
шагом идет он к смерти по терниям самых тяжких испытаний, какие могут
встретиться в человеческой жизни.
Как хорошо, что о человеке, наиболее достойном известности и того,
чтобы служить для всех примером, мы все знаем достоверно. Нам поведали о его
жизни самые мудрые и проницательные люди, которые когда-либо существовали:
свидетельства о нем, дошедшие до нас, удивительны по своей правдивости и
точности.
Большое это дело - так направить ничем не запятнанное воображение
ребенка, не угнетая его и не напрягая, чтобы оно могло порождать самые
прекрасные душевные движения. Душу человеческую Сократ не изображает
возвышенной и особо щедро одаренной. В его представлении основное качество
ее - здоровье, но здоровье, полное силы и ясности. Пользуясь самыми обычными
и естественными средствами, всем понятными и доступными образами, раскрыл он
перед нами не только наиболее свойственные природе человека, но и наиболее
возвышенные взгляды, основы поведения и нравы, какие только известны от
начала времен. Это Сократ вернул разум человеческий с неба, где ему нечего
было делать, на землю, чтобы он вновь стал достоянием людей и действовал в
положенной ему области наиболее прилежным и полезным образом [3].
Посмотрите, как Сократ защищает себя перед своими судьями, какими доводами
укрепляет он свое мужество в превратностях войны и какими воспитывает в себе
терпенье перед лицом клеветы, угнетения, смерти и, наконец, даже перед
злонравием своей жены [4]. Ничего не заимствует он у искусства или науки,
самые простые люди видят, что учит он посильному и возможному для них,
доходит до самых темных, опускается до самых малых. Величайшее благо оказал
он природе человеческой, показав, как много может она сама по себе.
Любой из нас гораздо богаче, чем ему кажется, но мы приучены жить
займами или подаянием, мы воспитаны так, чтобы охотнее брать у других, чем
извлекать нечто из самих себя. Ни в чем не умеет человек ограничиться лишь
тем, что ему необходимо. Любовных утех, богатства, власти - всего этого он
хочет получить больше, чем в состоянии насладиться ими. Алчность его не
знает удержу. Я полагаю, что то же самое налицо и в стремлении к знанию.
Человек притязает на то, чтобы сделать больше, чем ему по силам и чем это
вообще нужно, считая в науке полезным для себя все без исключения, что она
охватывает. Ut omnium rerum sic litterarum quoque intemperantia laboramus {В
изучении наук мы отличаемся такою же невоздержанностью, как и во всем
остальном [5] (лат.).}.
И Тацит прав, когда хвалит мать Агриколы за то, что она обуздывала у
своего сына чрезмерно кипучую жажду знания [6]. Если к последней отнестись
трезво, то убедишься, что к ней, как и к прочим благим устремлениям,
примешивается немало тщеславия, а также свойственной всем нам естественной
слабости, и что обходится она порою весьма дорого.
Питаться ею гораздо более рискованно, чем каким-либо другим яством или
питьем. Ибо то, что нами куплено, мы относим к себе домой в каком-нибудь
сосуде и там обязательно разбираемся в ценности приобретенного, в том, какое
количество этой пищи мы примем и когда именно. Но что касается наук, их-то
мы не можем заключить с самого начала в сосуд иной, чем наша душа: мы
поглощаем эти яства, как только приобрели их, и из рынка выходим уже или
отравленными, или насыщенными, как должно. А среди них есть такие, которые
не питают нас, а лишь отягощают нам желудок и препятствуют пищеварению, и
такие, которые отравляют нас под видом излечения.
Я не без удовольствия наблюдал, как кое-где люди из благочестия давали
обет невежества, как дают обет целомудрия, бедности, покаяния. Точно таким
же укрощением необузданных желаний является способность смирять жадное
увлечение книжной наукой и отказывать душе своей в тех сладостных утехах,
которыми соблазняет ее чрезмерно высокое мнение об этой науке. Обет нищеты
еще полнее, когда к нему добавляется нищета духовная. Для благополучного
существования ученость совершенно не нужна. Сократ наставляет нас, что она -
в нас самих и что от нас зависит извлечь ее из себя и пользоваться ею.
Ученость же, которая за пределами естественности, всегда более или менее
суетна и излишня. Хорошо еще, если она не отягощает нас и не сбивает с толку
в еще большей степени, нежели приносит нам пользу. Paucis opus est litteris
ad mentem bonam {Для хорошей души не требуется много науки [7] (лат.).}. Все
это - ненужная лихорадка ума, орудие, создающее лишь путаницу и
беспокойство. Сосредоточтесь мыслями, и в самом себе обретете вы доводы
против страха смерти, доводы истинные и наиболее способные послужить вам в
нужде: именно благодаря им простой крестьянин, да и целые народы, умирают
столь же мужественно, как философы. Разве для того, чтобы примириться со
смертью, мне необходимо было прочесть "Тускуланские беседы" [8]? Полагаю,
что нет. И если я призадумаюсь, то увижу, что язык мой обогатился, но сердце
- нисколько: оно осталось таким, каким создала его природа, и в предстоящей
борьбе пользуется лишь теми средствами защиты, которыми владеют все.
Книги не столько обучили меня чему-то, сколько послужили мне для
упражнения моих умственных способностей. А что, если наука, вооружая нас
новыми защитными средствами против неизбежных жизненных превратностей, тем
самым представляет превратности эти нашему воображению гораздо более
существенными и грозными, чем те доводы и ухищрения, которыми она пытается
нас защитить? Ибо это действительно ухищрения, и нередко ученость наша
тревожит нас ими совершенно зря. Обратите внимание, как писатели, даже самые
осторожные и мудрые, окружают некое истинное положение многими легковесными
и, если приглядеться, даже бессодержательными доводами. Вот это лишь
обманчивые плетения словес. Но так как среди них попадаются и полезные, я не
стану больше заниматься их разоблачением. Ими у нас увлекаются повсюду, либо
заимствуя, либо подражая. Поэтому пусть каждый сам остерегается называть
сильным то, в чем есть лишь приятность, крепким то, что является лишь
острым, и благим то, что лишь красиво: quae magis qustata quam potata
delectant {...что приятнее отведать, чем выпить [9] (лат.).}. Не все золото,
что блестит. Ubi non ingenii sed animi negotium agitur {...где важен не ум,
а душа [10] (лат.).}.
Видя, каких усилий стоило Сенеке подготовиться к смерти, как он
обливался кровавым потом, стараясь держаться крепче, уверенней и как можно
дольше на своей жердочке, я усомнился бы в его славе, если бы в смертный час
он не оправдал ее столь блистательно [11]. Страстное возбуждение, так часто
находившее на него, показывает лишь, как пылок и неукротим он был по своей
природе. Magnus animus remissius loquitur et securius {Великая душа
изъясняется спокойнее и увереннее [12] (лат.).}. Non est alius ingenio,
alius animo color {И ум и душа окрашены одинаково [13] (лат.).}. Победа
далась ему дорого, и видно, что противник едва не одолел его. Рассуждения
Плутарха, более спокойные и бесстрастные, на мой взгляд, мужественнее и
убедительнее: я склонен считать, что душевные движения у него уверенней и
гармоничней. Первый острее, и, внезапно поражая нас, он более волнует нашу
душу. Второй хладнокровнее, он учит, обосновывает свои положения и тем самым
постоянно укрепляет нас, обращаясь скорее к разуму. Первый покоряет наш
рассудок, второй убеждает его.
Точно так же в других, еще более чтимых творениях усмотрел я, что,
рисуя борьбу души с плотскими соблазнами, они изображают последние столь
жгучими, властными и неодолимыми, что нам, людям простым, приходится
изумляться необычности и силе искушения не меньше, чем сопротивлению
подвижников.
Для чего нам призывать себе в помощь силу науки? Обратим взор свой к
земле, на бедных людей, постоянно склоненных над своей работой, не ведающих
ни Аристотеля, ни Катона, никаких примеров, никаких философских поучений:
вот откуда сама природа каждодневно черпает примеры твердости и терпения,
более чистые и более ясные, чем те, которые мы так любознательно изучаем в
школе. Сколько приходится мне видеть бедняков, не боящихся своей бедности!
Сколько таких, что желают смерти или принимают ее без страха и скорби!
Человек, работающий у меня в саду, похоронил нынче утром отца или сына. Даже
слова, которыми простой человек обозначает болезни, словно смягчают и
ослабляют их тяжесть. О чахотке он говорит "кашель", о дизентерии -
"расстройство желудка", о плеврите - "простуда", и, именуя их более мягко,
он и переносит их легче. Болезнь для него по-настоящему тяжела тогда, когда
из-за нее приходится прекращать работу. Эти люди ложатся в постель лишь для
того, чтобы умереть. Simplex illa et aperta virtus in obscuram et sollertem
scientiam versa est {Эта простая и понятная добродетель превратилась в
таинственную и мудреную науку [14] (лат.).}.
Я писал это в то время, когда на меня всей тяжестью навалились беды,
связанные с нашей смутой. С одной стороны у дверей моих стоял неприятель, с
другой донимали меня мародеры, враги еще более зловредные - non armis sed
vitiis certatur {Сражаются не оружием, а пороками [15] (лат.).}, - и я
терпел одновременно всевозможные невзгоды военного положения.

Hotis adest dextra levaque a parte timendus,
Vicinoque malo terret utrumque latus.

{Страшный враг подходит и слева и справа, и близкая беда угрожает c
обеих сторон [16] (лат.).}

О чудовищная война! Другие войны врываются к нам извне, эту мы ведем
сами против себя, калеча свое собственное тело и отравляя себя своим же
ядом. По природе своей она так мерзостна и губительна, что как бы сама себя
уничтожает вместе со всем прочим, сама себя раздирает в исступленной ярости.
И чаще всего мы видим, что она выдыхается сама по себе, а не из-за
недостатка в необходимых припасах или из-за силы врага. Какая бы то ни была
воинская дисциплина ей совершенно чужда. Она стремится справиться с мятежом,
но мятеж в ней самой, она хочет покарать неповиновение и сама же дает пример
его, ведущаяся в защиту законов - превращается в восстание против них же. К
чему мы пришли? Лечебные средства наши только распространяют заразу:

Хвораем мы, и нет спасенья -
Мы помираем от леченья [17].

Exsuperat magis aegrescitque medendo.

{От лечения болезнь только усиливается [18] (лат.).}

Omnia fanda, nefanda, malo permixta furore,
Justificam nobis mentem avertere deorum.

{Добро и зло - все смешалось из-за нашей преступной ярости, и боги
отвратила от нас свою благосклонность [19] (лат.).}

В этих общественных недугах поначалу еще можно разобрать, кто здоров,
кто болен; но когда болезнь затягивается, как это произошло у нас, то она
охватывает все тело, с головы до пят: ни один орган не остается
незатронутым. Ибо нет дуновения, которое вдыхалось бы людьми с такой
жадностью, которое распространялось бы так быстро и широко, как всяческая
разнузданность. Для наших войск единственным скрепляющим раствором являются
теперь иноземцы: из французов нельзя набрать ни одной упорядоченно
действующей регулярной воинской части. Какой позор! Дисциплина существует
только у иностранных наемников. Что до нас самих, то мы ведем себя по
случайной прихоти, и притом не по прихоти начальника, а именно как кому
взбредет в голову. И бороться нам приходится не столько с внешним врагом,
сколько с внутренним. Командиру только и приходится, что тащиться в хвосте,
льстить и уступать, только он должен подчиняться: все остальные свободны и
разнузданны. Мне даже забавно видеть, как много подлости и малодушия в
честолюбце, какими гнусными и низменными способами он пользуется, чтобы
достичь цели. Но горько наблюдать, как люди, по природе своей великодушные и
справедливые, все время развращаются от того, что в этой смуте им приходится
быть вождями и начальниками. Длительно перенося что-либо, начинаешь
привыкать, а привычка порождает примирение со злом и даже подражание ему. И
без того хватало нам низменных душ, - теперь растление коснулось
благонамеренных и благородных. Если так пойдет дальше, некому будет
руководить государством, коль скоро по воле судьбы мы обретем его вновь.

Hunc saltem everso iuvenem succurrere saeclo
Ne prohibite.

{По крайней мере, не мешайте этому юноше прийти на помощь извращенному
веку [20] (лат.).}

Что сталось со старинным правилом, по которому солдаты должны бояться
своего начальника больше, чем врага? И с поучительнейшим примером яблони,
случайно оказавшейся в центре лагерной стоянки римского войска и, после того
как на другой день солдаты ушли, возвращенной владельцу со всеми своими
спелыми сочными плодами [21]? Я предпочел бы, чтобы наша молодежь, вместо
того чтобы без толку скитаться по городам и весям да обучаться бог знает
чему, тратила половину своего времени на участие в морских походах под
началом какого-нибудь хорошего капитана, командора родосских рыцарей [22], а
другую половину на изучение дисциплины, принятой в турецком войске, как
имеющей большие преимущества по сравнению с нашей. У нас солдаты становятся
в походе разнузданней, там - смирней и сдержанней. Ибо если обиды, чинимые
обывателям, и мародерство караются в мирное время палочными ударами, то в
военное время это очень серьезные проступки: за одно яйцо, взятое без
уплаты, положено пятьдесят ударов, за любую другую вещь, даже пустяковую,
если это не съестные припасы, виновного сажают на кол или обезглавливают на
месте преступления. В истории Селима, самого жестокого из завоевателей, я с
удивлением прочел, что, когда он шел походом на Египет, замечательные сады,
окружающие Дамаск, густые, искусно возделанные, остались не тронутыми его
воинами, хотя стояли ничем не огороженные и доступ в них был открыт [23].
Но можно ли в управлении каким-либо государством усмотреть такие
недостатки, которые допустимо было бы излечивать столь смертоносным
лекарством? Нет, говорит Фавоний, узурпация власти в государстве и в этом
случае недопустима [24]. Платон также не соглашается, чтобы мир в его стране
нарушался ради того, чтобы усовершенствовать ее управление, и не принимает
никаких улучшений, если цена их - кровопролитие и разорение граждан. Он
полагает, что человек доброй воли должен в этом случае все оставить, как оно
есть, и только молить бога о чудодейственном спасении [25]. Похоже, что он
не одобрял и своего любимого друга Диона, когда тот поступил по-иному [26].
В этом смысле я был платоником еще до того, как узнал, что на свете был
Платон. А если мы не можем считать своим даже Платона, человека, который
благородством своих помыслов заслужил милость божию - провидеть свет
христианского учения сквозь духовный сумрак своего времени, - то, по-моему,
нам тем более не подобает учиться у настоящего язычника. До чего же
нечестиво предполагать, что господь не поможет нам, если мы не окажем ему
содействия. Часто дивлюсь я, может ли среди стольких людей, вмешивающихся в
подобные дела, найтись глупец, способный искренне поверить, что он идет к
переустройству через всеобщее расстройство, что он обеспечивает душе своей
спасение средствами, которые бесспорно навлекают на нас вечное проклятие,
что, разрушая государственное управление, свергая власти предержащие,
уничтожая законы, которые сам бог повелел ему защищать, рассекая на части
тело матери-родины и бросая их на съедение былым врагам, наполняя
отцеубийственной ненавистью сердца своих братьев, призывая на помощь чертей
и фурий, он споспешествует всесвятейшей любви и правде слова божия.
Честолюбие, стяжательство, жестокость, мстительность сами по себе еще
недостаточно яростны: раздуем же пламень как можно жарче, присвоив им
славные имена праведности и благочестия. Худшее обличье принимают вещи
тогда, когда зло объявляется законным и с согласия власть имущих облекается
в мантию добродетели. Nihil in speciem fallacius quam prava religio ubi
deorum numen praetenditur sceleribus {Нет ничего более лживого, чем порочное
суеверие, оправдывающее преступления волей богов [27] (лат.).}. По Платону,
неправда достигает предела, когда несправедливое почитается справедливым
[28].
Народу пришлось тогда немало выстрадать, и не только от настоящих
бедствий,

undique totis
Usque adeo turbatur agris,

{Повсюду разоряют поля [29] (лат.).}

но и от грядущих. Страдали живые, страдали и те, кто еще не родился. У
народа - и в частности у меня - отнимали все вплоть до надежды, ибо он
лишался того, чем собирался жить долгие годы.

Quae nequeunt secum ferre aut abducere perdunt,
Et cremat insontes turba scelesta casas.

{Чего не могут унести или увести с собой, то беспощадно уничтожают, и
преступная толпа сжигает ни в чем не повинные хижины [30] (лат.).}

Muris nulla fides, squallent populatibus agri.

{Стены не дают никакой защиты, и поля из-за опустошений остаются
невозделанными [31] (лат.).}

Кроме этого потрясения, претерпел я и другие. На меня посыпались
неприятности, которые при всяких общественных неустройствах выпадают на долю
людей умеренных. Притесняли меня со всех сторон: гибеллин считал меня
гвельфом, гвельф - гибеллином [32]. Один из любимых моих поэтов хорошо об
этом говорит, да сейчас не припомню, где именно. Дом мой и связи с соседями
придавали мне один облик, жизнь моя и поступки - другой. Никто не мог
предъявить мне определенных обвинений - не за что было уцепиться. Я всегда
соблюдаю законы и сумел бы постоять за себя, пожелай кто-нибудь преследовать
меня по суду. Все это были безмолвные подозрения, наветы исподтишка. В
смутное время им всегда хватает правдоподобия, как хватает в такое время
людей завистливых и тупых. Обычно я содействую оскорбительным предубеждениям
на мой счет, которыми донимает меня злой рок, ибо всегда избегаю
оправдываться, извиняться и объясняться, считая, что защищать свою совесть -
значит вступать относительно ее в недостойную сделку. Perspicuitas enim
argumentatione elevatur {Очевидность умаляется доказательствами [33]
(лат.).}. И, словно каждый видит мою душу насквозь не хуже меня самого, я,
вместо того чтобы опровергать обвинение, иду ему навстречу и только усиливаю
его своим ироническим, насмешливым признанием, если не попросту
отмалчиваюсь, как на нечто не достойное ответа. Но те, кто расценивает такое
поведение как высшую степень самоуверенности, возмущаются им не меньше, чем
те, кто видит в нем признание моей слабости и невозможности защищать
безнадежное дело: таковы прежде всего сильные мира сего, считающие
неподчинение себе высшим преступлением и беспощадные ко всякому, кто,
сознавая свою правоту, не намерен смиренно и покорно молить о прощении. Я
нередко натыкался на эту стену. Из-за того, что мне в таких случаях
выпадало, честолюбец повесился бы, равно как и стяжатель. Но я меньше всего
жажду обогащения.

Sit mihi quod nunc est, etiam minus, ut mihi vivam
Quod superest aevi, si quid superesse volent dii.

{Пусть я располагаю тем, чем располагаю сейчас, и даже меньшим, лишь бы
я мог прожить в свое удовольствие тот срок, что мне осталось прожить, если
боги захотят подарить меня этой отсрочкой [34] (лат.).}

Однако потери, которые я терплю от воровства или разбоя, по чьей-то
злой воле, для меня так же мучительны, как для человека, страдающего
скупостью, ибо обида бесконечно горше простой утраты.
Тысячи различных бедствий обрушивались на меня одно за другим; легче
мне было бы перенести их все сразу. Часто возникала у меня мысль, на кого из
моих друзей смог бы я рассчитывать в старости, немощный и нищий, - но,
поглядев вокруг себя, я убеждался, что наг и бос. Чтобы уцелеть, падая
камнем с большой высоты, надо попасть в объятия настоящего друга, притом
человека сильного и благополучного. А такие друзья если и бывают, то очень
редко. И в конце концов я убедился, что самое верное - рассчитывать в нужде
на самого себя и, если фортуна поглядит на меня немилостиво, довериться
своим собственным силам, в себе самом обрести опору и своими глазами
присматривать за собой. Люди же всегда склонны прибегать к чужой помощи,
щадя собственные силы, единственные подлинно надежные, если умеешь ими
пользоваться.
Каждый бежит от себя, надеясь на будущее, и никто еще не стремился к
самому себе. И я пришел к выводу, что бедствия бывают полезны. Во-первых,
плохих учеников наставляют розгой, когда не помогают увещания, а кривую
деревяшку для выпрямления обжигают и обстругивают. Давно уже я внушаю себе
держаться лишь себя самого, отвращаться от вещей посторонних и тем не менее
продолжаю глядеть по сторонам: доброжелательность, благосклонное слово
вельможи, ласковая улыбка соблазняют меня. Один бог знает, дорого ли все это
по нынешним временам стоит и что за этим кроется! Не хмурясь, выслушиваю я
льстивые речи тех, кто хочет задешево купить меня, и так вяло обороняюсь,
что может показаться, будто я готов уже поддаться им. Так вот, натура столь
ленивая нуждается в хорошей встряске, бочку, которая разваливается на части,
надо заново сбить крепким молотом, чтобы из нее ничего не брызгало и не
растекалось. Во-вторых, беда может послужить мне для того, чтобы подготовить
к еще худшим испытаниям на тот случай, если я, рассчитывающий благодаря
своим хорошим обстоятельствам и мирному нраву быть одним из последних, кого
заденет буря, оказался бы вдруг одним из первых: тогда я заблаговременно
научусь всячески ограничивать себя в жизни и приспосабливаться к невзгодам.
Подлинная свобода состоит в том, чтобы иметь над собою полную власть.
Potentissimus est qui se habet in potestate {Наиболее могуществен тот, кто
имеет над собой власть [35] (лат.)}.
Во времена мирные и спокойные человек готовится к случайностям, не
выходящим за пределы обычного. Но в нашей смуте, длящейся вот уже тридцать
лет, все французы вообще и каждый в отдельности должны быть в любой миг
готовы к полному перевороту в своей судьбе. Тем крепче следует нам закалить
и вооружить свое сердце. Возблагодарим же рок, суливший нам жить в такое
время, когда нельзя быть мягким, изнеженным и бездеятельным: тот, кто не
достиг бы славы иным путем, прославится своим несчастьем.
Читая в истории о смутах в других государствах, я всегда жалел, что не
мог наблюдать их собственными глазами. Вот и теперь настолько велико мое
любопытство, что я радуюсь возможности созерцать гибель нашего государства,
наблюдать признаки ее и формы, какие она принимает. И раз я не в силах
воспрепятствовать ей, то доволен хотя бы тем, что могу, присутствуя при этих
событиях, извлечь из них полезный урок.
Недаром так жадно стараемся мы в образах, появляющихся пред нами в
театре, познать подлинную трагедию человеческих судеб. Необычайность
жалостных событий, происходящих на сцене, вызывает в нас волнение и
сочувствие, от которых мы испытываем наслаждение. Что щекочет, то и щиплет.
И хорошие историки избегают повествований о мирной жизни, словно стоячей
воды или мертвого моря, и постоянно обращаются к смутам, к войнам, ибо
знают, что этого-то мы от них и требуем. Более половины своей жизни провел я
среди бедствий родной страны и уже не знаю, пристойно ли будет признаться,
как мало пришлось мне при этом поступиться своим покоем. По правде сказать,
не много стоит мне терпеливо переносить события, которые не затрагивают меня
лично. Прежде чем сожалеть о своей горькой участи, я стараюсь разобраться не
столько в том, что у меня отнято, сколько в том, что у меня - и внешне и
внутренне - сохранилось. Есть некое утешение в том, чтобы, избегая то
одного, то другого из обрушивающихся на нас бедствий, наблюдать, как они
свирепствуют кругом. Точно так же и в делах общественных: чем шире
распространяется затронувшая меня беда, тем меньше я ее ощущаю.
К тому же почти с полным правом можно сказать, что tantum ex publicis
malis sentimus, quantum ad privatas res pertinet {Мы ощушаем общественные
бедствия лишь настолько, насколько они отражаются на наших личных делах [36]
(лат.)}.
А здоровье, которого мы лишились, было такого рода, что оно само
облегчает сожаления, которые мы должны были ощущать от его утраты. Это было
здоровье, но лишь по сравнению с последовавшим недугом. Не с такой уж
большой высоты мы пали. Хуже всего, на мой взгляд, - растление и разбой
находящихся в чести и при должности. Гораздо обиднее, когда тебя обирают в
безопасном месте, чем в темном лесу. Наш мир представлял какую-то
совокупность органов, один немощнее другого, и гнойники большей частью
настолько застарели, что их нельзя было излечить, да они и не желали этого.
Вот почему всеобщее крушение скорее воодушевило меня, чем пришибло; ведь
совесть моя была не только спокойна, но даже горда и не могла меня ни в чем
упрекнуть. К тому же, так как господь бог никогда не посылает людям одни
только бедствия, как не посылает одних только благ, здоровье мое в то время
было на редкость крепкое, а хотя, не будучи здоровым, я не способен ни к
чему, мало есть вещей, которых я не мог бы сделать, когда я здоров. Оно дало
мне возможность собрать все свои силы и собственной рукой излечить язвы,
которые иначе распространились бы по всему телу. Тогда я убедился, что у
меня хватает выдержки и я могу противостоять ударам судьбы и что выбить меня
из седла можно лишь очень уж мощным ударом. Говорю я это не для того, чтобы
искушать судьбу, не для того, чтобы бросить ей вызов. Я - слуга ее и с
мольбой протягиваю к ней руки: пусть, во имя божие, она будет довольна!
Чувствую ли я удары ее? Конечно. Как те, кто, будучи охвачен тяжкой скорбью,
иногда поддаются соблазнам какого-либо удовольствия и способны улыбнуться,
так и я достаточно владею собой, чтобы сохранять обычно мирное состояние
духа и отгонять от себя докучные помыслы. Тем не менее порою я испытываю
внезапные укусы этих пагубных мыслей, которые нападают на меня как раз
тогда, когда я вооружаюсь, чтобы одолеть их и отогнать.
Но вот, после всех обрушившихся на меня зол, претерпел я нечто еще
худшее. И во внешнем мире и у себя дома стал я жертвой чумы, а беда эта
покруче всех других [37]. Здоровое тело подвержено гораздо более тяжким
болезням, ибо только они могут с ним справиться; так животворный воздух
моего окружения, куда не проникало никакое, даже очень близкое поветрие,
оказавшись вдруг зараженным, причинил нам множество неслыханных бед.

Mixta senum et iuvenum densantur funera, nullum
Saeva caput Proserpina fugit.

{Смешиваются похоронные процессии юношей и стариков; никому не убежать
от безжалостной Прозерпины [38] (лат.).}

Мне пришлось очутиться в таком приятном положении, когда вид
собственного дома внушает ужас. Все, что в нем было, осталось безо всякой
защиты, так что любой человек мог присвоить себе любую приглянувшуюся ему
вещь. Я, всегда отличавшийся гостеприимством, оказался вынужденным искать
крова для себя и своей семьи, несчастной растерянной семьи, внушавшей страх
и своим друзьям, и себе самой, внушавшей отвращение всюду, где она пыталась
найти убежище, и вынужденной поспешно сниматься с места всякий раз, как у
кого-либо из ее членов начинал болеть хоть кончик пальца. Все болезни
принимают за чуму: никто не дает себе труда разобраться в них. Лучше же
всего то, что, по правилам врачебного искусства, вы после соприкосновения с
больным должны в течение сорока дней выжидать, не заразились ли, а в это
время воображение ваше работает вовсю и может даже здорового человека
довести до болезни.
Все это гораздо меньше тронуло бы меня, если бы мне не пришлось
страдать за других и в течение полугода самым злосчастным образом быть
вожаком этого каравана. Ибо при мне всегда находятся средства защиты -
твердость и терпеливость. Ожидание и боязнь заразы, которых в этом случае
особенно опасаются, не могли бы меня смутить. Если бы я был одинок и
заразился, то считал бы болезнь лишь довольно легким и быстрым способом уйти
из этого мира. По-моему, такая смерть не из худших: обычно она скорая,
теряешь сознание без мучений, причем утешением тебе может служить то, что
это общая беда, все происходит без торжественных обрядов, без траура, без
похоронной сутолоки. Но что касается окрестного люда, то спаслась едва ли
сотая часть.

videas desertague regna
Pastorum, et longe saltus lateque vacantes.

{Ты мог бы увидеть покинутые пастухами земли и везде и повсюду
пустынные пастбища [39] (лат.)}

Основное имущество мое - труд крестьян: поле, на котором работали сто
человек, теперь надолго осталось под паром.
И каких только примеров твердости духа не давал нам в этих
обстоятельствах простой народ! Почти все отказывались от какой-либо заботы о
своем существовании. Неубранные гроздья висели на виноградных лозах, главном
богатстве нашего края, ибо все ожидали смерти, если не нынче вечером, так
назавтра, но лицо их и голос выражали так мало страха, что казалось - эти
люди осознали необходимость своей гибели и приняли ее как неизбежный
приговор, одинаково касающийся всех. Но как мало нужно, чтобы человек
проникся решимостью умереть! Расстояние, разница во времени на несколько
часов, одна мысль, что ты не один, и смерть принимает совсем другое обличье.
Взгляните на наших людей: видя, сколько детей, молодежи, стариков
умерло за один месяц, они уже не поражаются, не плачут. Я знал таких,
которые даже боялись выжить, чтобы не остаться в ужасном одиночестве, и мне
приходилось заботиться лишь о погребении умерших: людям горько было видеть
трупы, лежащие прямо в поле, оставшиеся добычей диких зверей, которые в то
время сильно расплодились. (Как различны у людей представления обо всем
этом! Неориты, один из покоренных Александром народов, бросали тела
мертвецов в самую глубь лесной чащи, на съедение зверям - единственный, по
их взглядам, достойный способ погребения! [40]) Можно было видеть, как
совсем здоровый еще человек роет себе могилу. Другие живьем укладывались в
ямы. А один из моих крестьян, умирая, старался руками и ногами набросать на
себя побольше земли: не так ли человек натягивает на себя одеяло, чтобы ему
удобнее было спать? И разве деяние это нельзя по величию сравнить с тем, как
поступили римские воины после битвы при Каннах, когда они вырыли ямы,
засунули туда головы и сами засыпали их землей, чтобы таким образом
задохнуться [41]. Словом, целый народ за самое короткое время приучился к
поведению, которое по твердости и мужеству не уступало никакой заранее
обдуманной и взвешенной решимости.
В тех уроках мужества, которые мы черпаем из книг, больше видимости,
чем подлинной силы, больше красивости, чем настоящей пользы. Мы отошли от
природы, которая так удачно и правильно руководила нами, и притязаем на то,
чтобы учить ее. И все же кое-что из того, чему она нас учила, сохраняется;
не совсем стерся у людей, чуждых нашей учености, и образ ее, отпечатлевшийся
в той жизни, которую ведут сонмы простых крестьян. И ученость вынуждена
постоянно заимствовать у природы, создавая для своих питомцев образцы
стойкости, невинности и спокойствия. Даже радуешься, видя, как эти питомцы,
напичканные самыми расчудесными познаниями, вынуждены подражать глупой
простоте, и притом подражать в самых основах добродетельной жизни.
Радуешься, видя, как наша наука даже от животных получает полезнейшие в
самых важных и существенных жизненных делах уроки: в том, как нам жить и
умирать, как нам обращаться со своим добром, как любить и воспитывать детей,
как соблюдать справедливость. Изумительное свидетельство человеческой
слабости, а также того, что разум, который мы приспосабливаем к своим
потребностям и который всегда изобретает что-нибудь особенное, новое, не
оставляет в нашей жизни никаких ощутительных следов природы. Люди обращаются
с разумом, как составители духов с оливковым маслом: они насыщают его таким
количеством всевозможных аргументов и домыслов, привлеченных извне, что он
становится противоречивым и начинает приспосабливаться к каждому отдельному
человеку, утратив свою постоянную всеобщую сущность. Вот и приходится нам
искать примеров у животных, которые не знают предвзятости, испорченности и
противоречий во взглядах. Ибо хотя звери тоже не всегда и не во всем точно
следуют природе, их отклонения от нее так незначительны, что всегда можно
заметить правильную колею. Так же и лошади, когда их ведешь на поводу,
прыгают, рвутся в разные стороны, но не дальше, чем позволяет длина повода,
и все же при этом идут туда, куда идешь ты. Так же и птица на шнуре может
летать, но только по радиусу шнура. Exilia, tormenta, bella, morbos,
naufragia meditare, ut nullo sis malo tiro {Размышляй об изгнании, пытках,
войнах, болезнях, кораблекрушениях, чтобы не быть новичком ни при каком
бедствии [42] (лат.).}. Для чего мы с таким усердием изучаем все препятствия
развитию нашей человеческой природы и так усиленно готовимся к борьбе даже с
теми из них, которые, по всей вероятности, не встанут у нас на пути? Parem
passis tristitiam facit, pati posse {Предчувствие страдания повергает тех,
кто страдал, в такую же скорбь, какую они испытывали страдая [43] (лат.).}.
Нас поражает не только нанесенный нам удар, но даже резкий порыв ветра или
громкий треск. Или какой смысл, поддавшись порыву безумия (ибо это самое
настоящее безумие), напрашиваться на порку только потому, что когда-нибудь
нам, может быть, придется ее перенести, или же с Иванова дня [44] доставать
шубу, потому что она понадобится на Рождество? Старайтесь заранее
познакомиться с бедами, которые могут вас постигнуть, даже с самыми тяжкими,
говорят эти безумцы, испытывайте себя, укрепляйте свои силы. Напротив,
естественнее и проще всего даже не помышлять об этом. Для нас же они как бы
недостаточно рано приходят и недостаточно долго одолевают нас в подлинном
своем существе. Ум наш стремится увеличить их, удлинить и еще до того, как
они возникнут, впитать в себя и все время занимать себя ими, как будто они и
так недостаточно тяготят наши чувства. Когда настанет их час, они себя
покажут, говорит один из мудрецов, принадлежащий к секте отнюдь не
изнеженной, а наоборот - к одной из самых суровых [45]. Но до того - щади
себя, верь в то, что тебе больше по сердцу. Для чего предвосхищать беду и
терять настоящее из страха перед будущим и быть несчастным сейчас, потому
что должен стать им со временем? Так учит этот мыслитель. Наука часто
оказывает нам хорошую услугу тем, что весьма точно определяет истинные
размеры наших бед,

Curis acuens mortalia corda.

{...совершенствуя заботами человеческие сердца [46] (лат.).}

Жаль было бы, если бы наши чувства и разум не полностью отдавали себе
отчет в том, насколько они могущественны.
Нет сомнения, что большинству людей приуготовление себя к смерти было
мучительнее самих страданий. Правильно сказал в свое время некий весьма
рассудительный автор: minus afficit sensus fatigatio quam cogitatio
{Усталость изнуряет чувства меньше, чем размышление [47] (лат.).}.
Ощущение близости смерти часто само по себе преисполняет нас внезапной
решимостью идти навстречу неизбежному. В древности многие гладиаторы,
трусливо бившиеся в поединке, мужественно встречали смерть, подставляя горло
под меч врага и призывая его нанести последний удар. Предвидение же смерти
еще не столь близкой требует мужества длительного и потому весьма редкого.
Не беспокойтесь, что не сумеете умереть: сама природа, когда придет срок,
достаточно основательно научит вас этому. Она сама все за вас сделает, не
занимайте этим своих мыслей.

Incertam frustra, mortales, funeris horam
Quaeritis, et qua sit mors aditura via.

{Напрасно, смертные, вы хотите узнать час своих похорон и какой дорогой
к вам явится смерть [48] (лат.).}

Poena minor certam subito perferre ruinam, Quod timeas gravius
sustinuisse diu.

{Менее мучительно претерпеть внезапную гибель, чем пребывать в
длительном страхе [49] (лат.).}

От мыслей о смерти более тягостной становится жизнь, а от мыслей о
жизни - смерть. Первая нам не дает покоя, а вторая нас страшит. Не к смерти
мы подготовляем себя, это ведь мгновение. Каких-нибудь четверть часа
страданий, после чего все кончается и не воспоследует никаких новых мук, не
стоят того, чтобы к ним особо готовиться. По правде говоря, мы
подготовляемся к ожиданию смерти. Философия предписывает нам постоянно иметь
перед глазами смерть, предвидеть ее и созерцать еще до наступления смертного
часа, а затем внушает нам те правила предосторожности, благодаря которым
предвидение смерти и мысль о ней нас уже не мучат. Так поступают врачи,
ввергающие человека в болезнь, чтобы получить возможность испытать свое
искусство и свои зелья. Если мы не сумели по-настоящему жить, несправедливо
учить нас смерти и усложнять нам конец всего. Если же мы способны были
прожить свою жизнь стойко и спокойно, то сумеем и умереть точно так же.
Философы могут хвалиться этим, сколько пожелают. Tota philosophorum vita
commentatio mortis est {Вся жизнь философов есть приуготовление к смерти
[50] (лат.)}. Но я остаюсь при том мнении, что смерть действительно конец,
однако не венец жизни. Это ее последняя грань, ее предел, но не в этом смысл
жизни, которая должна ставить себе свои собственные цели, свои особые
задачи. В жизни надо учиться тому, как упорядочить ее, должным образом
прожить, стойко перенося все жизненные невзгоды. Среди многих других
обязанностей, перечисленных в главном разделе науки о жизни, находим мы и
положение о том, как надо умирать, которое является одним из самых легких,
когда мы не отягощаем его страхом.
С точки зрения пользы и бесхитростной правды простые уроки ни в чем не
уступают тем, которые преподносит нам ученость; напротив. Люди отличаются
друг от друга и способностями и склонностями. Их следует вести ко благу
различными путями, исходя из их нрава. Quo me cunque rapit tempestas,
deferor hospes {Где ни застанут меня обстоятельства, я тот же самый повсюду
[51] (лат.).}. Никогда не видел я, чтобы кто-либо из крестьян моей округи
задумывался о том, сколько твердости и терпения понадобится ему в смертный
час. Природа учит его думать о смерти лишь тогда, когда приходит время
умирать. И тогда ему лучше, чем Аристотелю, которому смерть вдвойне тягостна
- и сама по себе, и из-за столь длительного ее предвидения. А ведь недаром
Цезарь высказывал мнение, что самая блаженная и легкая смерть - та, о
которой меньше всего думалось [52]. Plus dolet quam necesse est, qui ante
dolet quam necesse est {Кто страдает раньше, чем это необходимо, тот
страдает больше необходимого [53] (лат.).}.
Мучительное это предвосхищение возникает у нас от нашего любопытства. И
всегда мы все сами себе усложняем, стремясь опережать природу и законы ее
заменяя своими правилами. Предоставим ученым мужам терять охоту к еде, даже
когда они здоровы, и с угрюмым видом размышлять о смерти. Простые люди
нуждаются в лекарствах и утешениях лишь тогда, когда гром уже грянул, и о
беде они думают лишь в той мере, в какой ощутили ее. Разве это не то, о чем
мы и говорим всегда: тупость и невежество простонародья помогают ему
терпеливо переносить навалившиеся на него испытания и с глубочайшим
безразличием относиться к тому, что может грозить в будущем; душа его, более
грубая, неотесанная, менее уязвима и чувствительна. Ей-богу же, если это
так, будем учиться в школе глупости! Вот последняя цель, которую обещает нам
наука, вот куда она полегоньку ведет своих питомцев.
У нас не окажется недостатка в хороших руководителях, способных
преподать нам простую мудрость природы. Один из них - Сократ. Ибо, насколько
мне помнится, он приблизительно в таком смысле говорил своим судьям: "Если
бы я стал, господа, просить вас пощадить мою жизнь, то боюсь, что тем самым
подтвердил бы наветы моих обвинителей, будто я изображаю себя человеком,
знающим больше, чем все другие, ведающим о том, что скрыто от нас в небесах
и в преисподней. Могу сказать, что со смертью я не знаком, что ничего о ней
мне не известно и что я не видел ни одного человека, который на собственном
опыте познал бы ее и мог бы просветить меня на этот счет. Те, кто боятся
смерти, полагают, видимо, что знают ее. Что до меня, то я не ведаю, что она
собою представляет и что делается на том свете. Смерть может быть
безразличной, а может быть и желанной. (Можно, впрочем, предполагать, что
если это переселение из одного места в другое, то есть даже некое
преимущество в том, чтобы существовать в общении со всеми ушедшими из этого
мира великими людьми и быть избавленным от произвола неправедных и
нечестивых судей. Если же смерть есть уничтожение нашего существа, то вечный
ненарушимый покой тоже является благом. Ведь в жизни для нас нет ничего
сладостнее отдыха, глубокого, спокойного сна без всяких видений.) Я стараюсь
избегать того, что, как мне ведомо, дурно, - например, обижать ближнего или
не подчиняться тому, кто выше тебя, будь то бог или человек. Но того, о чем
я не знаю, хорошо оно или дурно, я не страшусь. Если я умру, а вы останетесь
среди живых, то одни боги ведают, кому из нас будет лучше. Поэтому решайте,
как вам заблагорассудится. Но, следуя своему обыкновению давать советы о
том, что справедливо и полезно, я сказал бы, что вам по совести своей лучше
было бы оправдать меня, если в моем деле вы разбираетесь не лучше, чем я
сам. Судя обо мне на основании моей прежней деятельности, и общественной и
частной, на основании моих намерений и на основании той пользы, которую
ежедневно извлекают из бесед со мною многие наши граждане, и молодые и
старые, той пользы, которую я приношу вам всем, вы могли бы воздать мне по
заслугам, лишь распорядившись, чтобы меня, ввиду моей бедности, кормили на
общественный счет в Пританее, - милость, которую, как мне случалось видеть,
вы с гораздо меньшим правом жаловали другим. Не считайте упорством и
высокомерием с моей стороны, если я не следую обычаю умолять вас о пощаде и
стараться растрогать ваши сердца. У меня есть друзья и родичи (ибо, как
говорит Гомер, я, подобно всем прочим людям, рожден не от камня и не от
дерева), которые могут предстать перед вами в слезах и в трауре, есть у меня
и трое плачущих детей, способных вызвать у вас жалость. Но я опозорил бы
свой родной город, если бы в моем возрасте, и к тому же слывущий мудрецом,
сам опустился до столь недостойного поведения. Что стали бы говорить о
других афинянах? Всех собиравшихся, чтобы слушать меня, я всегда наставлял
не жертвовать честью ради сохранения жизни. И во время войн, которые вела
моя родина, при Амфиполисе, при Потидее, при Делии и в других сражениях, где
я принимал участие, мне случалось всем поведением своим доказывать, как
далек был я от того, чтобы покупать безопасность ценой позора. Вдобавок,
обращаясь к вам с мольбами, я пытался бы склонить вас к измене своему долгу
и к совершению весьма непохвального дела, ибо не мольбам моим подобало
убедить вас, а беспорочным и крепким доводам справедливости. Вы же клялись
богам судить по правде: значит, выходило бы, что я подозреваю и укоряю вас в
том, будто вы в них не верите. Да я и сам свидетельствовал бы против себя,
обнаружив, что не верю в них, как должно, раз сомневаюсь в их промысле и не
желаю просто-напросто вручить им свою судьбу. Между тем я во всем полагаюсь
на них и твердо верю, что они совершат все к лучшему и для вас и для меня.
Людям благонамеренным - и на этом и на том свете - нечего бояться богов
[54]. Вот, не правда ли, защитительная речь, немногословная и здравая, но в
то же время полная простоты и непосредственности, необычайно возвышенная,
правдивая, искренняя, беспримерно справедливая и к тому же произнесенная в
столь роковой час? Сократ имел полное основание предпочесть ее той, которую
написал для него великий оратор Лисий [55], отлично составленной по всем
правилам судебного красноречия, но недостойной такого благородного узника.
Можно ли было бы услышать из уст Сократа голос, звучащий мольбой? Могла ли в
полном своем блеске унизиться столь высокая добродетель? Мог ли человек, по
природе своей такой великодушный и сильный, прибегнуть для защиты к
ораторскому искусству и в час величайшего испытания отказаться от
непосредственной правдивости, лучшего украшения своих речей, ради витиеватых
и ловких приемов речи, написанной кем-то другим и заученной наизусть? Он
поступил мудро и согласно своей природе, не изменив поведению, которого
придерживался в течение всей своей безупречной жизни, и не осквернив столь
святого человеческого облика ради того, чтобы на какой-нибудь год продлить
свое старческое существование и запятнать неумирающую память о своей славной
кончине. Жизнь Сократа принадлежала не ему, она должна была служить примером
для всего мира. Разве не было бы ущербом для человечества, если бы она
завершилась неприглядным и малодушным образом? И, конечно, его безразличие и
презрение к своей смерти заслужили того, чтобы потомство придало ей за то
особое значение, как на самом деле и произошло. Среди самых справедливых
воздаяний нет ничего справедливее посмертной славы Сократа. Ибо афинянам
стали так ненавистны виновники его гибели, что все стали избегать их, как
людей отверженных: все, к чему они прикасались, считали нечистым, в
общественных банях никто вместе с ними не мылся, никто не приветствовал их и
не заговаривал с ними, так что в конце концов, не в силах будучи выносить
этого всеобщего отвращения, они повесились [56].
Если кто найдет, что в поисках примеров для своего рассуждения об
учении Сократа я остановился на примере неудачном и что эта речь слишком уж
возвышенна по сравнению с воззрением большинства людей, я отвечу, что сделал
это намеренно. Ибо я придерживаюсь совершенно иного мнения и полагаю, что
речь эта по своей непосредственности находится на уровне даже как бы более
низком, чем воззрения большинства: в своей безыскуственной, простоватой
смелости, в своей детской уверенности она раскрывает нам первичные, чистые
впечатления бездумного естества. Ибо вполне можно представить себе, что
врожденной является у нас боязнь страданий, но не боязнь смерти самой по
себе: ведь это такая же необходимая сторона нашего бытия, как и жизнь.
Почему бы стала природа наделять нас отвращением и ужасом перед смертью,
если та ей столь полезна для порождения и взращивания новых поколений, если
в устройстве вселенной она больше служит рождению и прибавлению вещей, чем
их разрушению и утрате?

Sic rerum summa novatur.

{Так обновляется совокупность вещей [57] (лат.).}

Mille animas una necata dedit.

{Одна пресекшаяся жизнь породила тысячу других [58] (лат.).}

Гибель одной жизни есть источник тысячи других жизней. Природа вложила
в животных свойство заботиться о себе и своем благополучии. Животные
опасаются того зла, которое они причиняют себе в своих столкновениях, боятся
они также неволи у людей и насилий, которые мы чиним над ними. Но они не
могут испытывать страха быть убитыми, не могут иметь и никакого
представления о смерти. Говорят, что они порою с радостью принимают ее
(лошади, умирая, большей частью ржут, лебеди - поют) и даже ищут смерти,
испытывая в ней потребность, как это бывает у слонов.
Вдобавок ко всему этому, разве не изумительны простота и одновременно
пылкость, с которыми Сократ старается убедить своих судей? Поистине, легче
говорить, как Аристотель, и жить, как Цезарь, чем говорить и жить, как
Сократ. Здесь именно предел трудности и совершенства: никакое искусство
ничего сюда не прибавит. Нашим же способностям не хватает такой выучки. Мы
их не знаем и не умеем ими пользоваться, стараемся усвоить чужие и оставляем
в пренебрежении свои собственные.
Кто-нибудь, пожалуй, скажет, что и я здесь только собрал чужие цветы, а
от меня самого - только нитка, которой они связаны. И правда, подчиняясь
вкусам общества, выступил я в этих заимствованных уборах, но при этом отнюдь
не допускаю, чтобы они заслоняли и скрывали меня самого. Это совершенно
противно моим намерениям, ибо я хочу показать лишь свое, лишь то, что
свойственно моей натуре, и если бы я с самого начала поступил, как мне
хотелось, то говорил бы только от себя. И, несмотря на первоначальный свой
замысел и способ изложения, я каждый раз взваливаю на себя все больший груз,
уступая природе своего времени и различным побуждениям со стороны. Если меня
самого эти ссылки не украшают, как я и думаю, - пускай: другие могут извлечь
из них пользу. Есть люди, которые цитируют Платона и Гомера, а между тем
творений их и в глаза не видели. Да и сам я нередко черпаю отнюдь не из
первоисточника. Обложенный тут, где я пишу, бесчисленными томами, я мог бы,
если бы захотел, без труда и без особых познаний надергать у доброй дюжины
этих начетчиков, которых даже не перелистываю, сколько угодно цитат, чтобы
разукрасить свой трактат о физиогномии. Достаточно мне прочесть предисловие
какого-нибудь ученого немца, и я уже буду весь напичкан цитатами. Многие из
нас любят лакомиться славой, которую добывают таким способом, мороча
дураков.
Эти заимствованные у других общие фразы, из которых составляется вся
ученость очень многих людей, служат лишь для выражения самых обыденных
мыслей и, кроме того, не для настоящего полезного наставления, а лишь для
красивого пустословия - смехотворный плод учености, который был так забавно
использован Сократом против Эвтидема [59]. На моих глазах люди писали книги
о вещах, которых они никогда не изучали и даже не могли бы понять. При этом
автор поручал кое-кому из своих ученых друзей изыскания в той или иной
области для своего труда, а сам довольствовался только тем, что набрасывал
общий план и ловко соединял в одну связку различные наброски о вещах, ему
неведомых. Чернила и бумагу он, на худой конец, для всего этого давал. Но,
по совести говоря, это значит не создать труд, а купить его или
позаимствовать. Это значит не доказать людям свою способность написать
книгу, а обнаружить перед ними полнейшую неспособность сделать что-либо
подобное, если они паче чаяния в этом сомневались. Некий председатель
парламента хвастался в моем присутствии тем, что в одном из своих
постановлений использовал более двухсот чужих мнений. Выбалтывая это всем и
каждому, он, по-моему, сам у себя отнимал славу, которую ему воздавали:
хвастовство это для такого лица и по поводу таких вещей, на мой взгляд, -
крайне ребяческое и нелепое. Я же если и заимствую многое, то радуюсь каждой
возможности скрыть это, всячески переряжая и переиначивая заимствованное для
нового употребления. Даже идя на то, что могут подумать, будто я плохо понял
чужой текст, я стараюсь видоизменить его таким образом, чтобы он не слишком
резко выделялся из всего прочего. А есть такие люди, которые хвалятся своим
воровством и гордятся им; судят о них поэтому гораздо благожелательней, чем
обо мне. Мы, сторонники природы, полагаем, что слава изобретателя
несравненно выше славы ловкого начетчика.
Если бы я стремился говорить как ученый, я заговорил бы раньше: я начал
бы писать в годы, более близкие к годам моего учения, когда ум мой был
изощреннее, а память лучше, и если бы труд писателя я пожелал сделать своим
ремеслом, то задача эта была бы моему юному возрасту более по силам, чем
теперешнему. И кроме того, если бы благодаря моему труду мне улыбнулось
счастье, оно бы выпало в гораздо более благоприятное для меня время. Двое
моих знакомых, люди в этой области выдающиеся, наполовину, по-моему,
потеряли, не выступив со своими произведениями, когда им было сорок лет, а
предпочтя дожидаться шестидесятилетнего возраста.
Зрелость имеет свои темные стороны, как и юность, и даже худшие. И для
этого рода деятельности старость так же неблагоприятна, как и для любого
другого. Тот, кто рассчитывает выжать что-нибудь из своей дряхлости, -
безумец, если надеется, что полученное им масло не будет затхлым,
заплесневелым и безвкусным. Ум наш к старости коснеет и тяжелеет. О
невежестве я расуждаю велеречиво и красно, о знании - мелко и убого. Одно я
как бы случайно, мимоходом затрагиваю, о другом говорю всерьез и по
существу. Ничто я не обсуждаю так основательно, как Ничто, и единственное
знание, о котором я говорю, - это неведение. Я выбрал время, когда жизнь
моя, которую я стремился изобразить, вся у меня перед глазами. Все, что мне
остается прожить, уже больше касается смерти. И если, умирая, я окажусь
таким же болтливым, как многие другие, то и о смерти своей охотно сообщу
людям все, что только смогу.
Как жаль мне, что Сократ, являющийся величайшим примером всех
добродетелей, был, как утверждают безобразен лицом и фигурой, - это так не
соответствовало красоте его души: ведь он был до безумия влюблен во все
прекрасное. Природа оказалась несправедливой к нему.
Ибо вероятнее всего, что между духом и плотью существует некое
соответствие. Ipsi animi magni refert quali in corpore locati sint: multa
enim e corpore existunt quae acuant mentem, multa quae obtundant {Для самих
душ весьма важно, в каком теле они заключены; ведь от тела исходит много
такого, что либо возвышает, либо притупляет душу [60] (лат.).}. В данном
случае речь идет о противоестественном уродстве, об искажении членов
человеческого тела. Но мы называем безобразием и те недостатки, которые
заметны с первого взгляда, портят прежде всего лицо и очень часто вызваны
малосущественными причинами: плохим цветом лица, родимым пятном, грубостью
лепки, наконец - каким-то неуловимым недостатком в соотношении отдельных
черт лица, даже если они в общем правильны и не искалечены. Такого именно
рода была некрасивость Ла Боэси, скрывавшая полную красоты душу. Это
поверхностное безобразие, хотя оно и очень бросается в глаза, может меньше
всего соответствовать состоянию души, и люди могут быть о ней различного
мнения. Другое, которое гораздо правильнее называть уродством, значительно
более существенно и чаще затрагивает глубины нашего существа. Не всякая
обувь, будь она даже из тонкой кожи, хорошо облегает ногу, а вот всякая
ловко скроенная приходится впору.
Сократ говорил о своем безобразии, что оно отражает пороки его души, от
которых он избавился благодаря самовоспитанию [61]. Но я полагаю, что в
данном случае он по обыкновению шутил, и никогда душа человека не обретала
своей собственной волей более совершенной красоты.
Я без конца готов повторять, что чрезвычайно ценю красоту, силу могучую
и благородную. Сократ называл ее благостной тиранией [62], Платон -
величайшим преимуществом, которым может наделить природа [63]. Среди свойств
человеческих нет ни одного, которое бы так ценилось всеми. Она имеет
первостепенное значение во взаимоотношениях между людьми: ее замечают раньше
всего; производя на нас неотразимое впечатление, она властно завладевает
нашими помыслами. Фрина проиграла бы свое дело, хотя оно находилось в руках
отличного адвоката, если бы, сбросив одежды, не покорила судей блеском своей
красоты [64].
И я убедился, что Кир, Александр, Цезарь, эти три повелителя вселенной,
не пренебрегали ею, творя свои великие дела. Не пренебрегал ею и Сципион.
По-гречески два понятия - красота и добро - обозначаются одним словом
[65]. И в Писании святой дух часто называет благими тех, кого он хочет
назвать прекрасными.
Я готов принять иерархию ценностей, содержащуюся в одной песне некоего
древнего поэта, которую еще Платон считал общеизвестной: здоровье, красота,
богатство [66]. Аристотель говорил, что красивым принадлежит право
повелевать, а тем из них, чья красота уподобляется ликам богов, подобает
оказывать такое же поклонение, как богам [67].
Тому, кто его спросит, почему с красивыми людьми общаются чаще и
дольше, чем с другими, Аристотель ответил: такой вопрос подобало бы задать
только слепому [68]. Большинство великих философов могли оплачивать свое
учение и приобретать мудрость благодаря своей красоте и через ее посредство.
Не только в людях, которые мне служат, но и в животных красота, на мой
взгляд, почти так же важна, как доброта.
Однако я полагаю, что не следует по чертам и выражению лица определять
внутреннюю сущность человека и предугадывать его судьбу; это вещи, не
зависящие прямо и непосредственно от красоты или безобразия, точно так же
как не всякий благоухающий и чистый воздух обязательно хорош для здоровья и
не всякий тяжелый и зловонный непременно вызывает заразу во время
какого-либо поветрия. Те, кто считает, что у некоторых дам красота вступает
в противоречие с безнравственным поведением, нередко ошибаются: ибо и лицо
не слишком привлекательное может порою быть открытым и честным, как и
наоборот, - мне случалось видеть красивые глаза, взглядом своим выдававшие
натуру коварную и злонамеренную. Есть лица, внушающие доверие, и в толпе
победоносных врагов вы сразу же выберете среди неизвестных вам людей того,
которому сдадитесь и доверите свою жизнь скорее, чем кому-либо другому,
отнюдь не руководствуясь при этом соображениями о красоте.
Внешний облик сам по себе мало что доказывает, хотя некоторое значение
ему придавать все же можно. И если бы мне пришлось кого-то бичевать, я бы
гораздо сильнее хлестал тех злодеев, которые своим поведением нарушают
обещания, начертанные, казалось бы, природой на их лицах: я бы жестче карал
зло, скрывающееся за привлекательной внешностью.
По-видимому, есть лица располагающие и есть отталкивающие. И думается
мне, что нужно уметь разбираться, где доброе выражение лица, а где глупое,
где строгое, а где жестокое, где злое, а где скорбное, где высокомерное, а
где задумчивое - и так далее в отношении других свойств характера, которые
легко спутать. Бывают красивые лица не только гордые, но и надменные, не
только кроткие, но и маловыразительные. Делать на этом основании какие-либо
предположения о дальнейшей судьбе этих людей я бы не решился.
Я уже имел случай говорить, что для себя лично принял просто и без
обиняков древнее правило: мы никогда не ошибемся, следуя природе; высшая
мудрость в том, чтобы ей повиноваться. Я никогда не исправлял, подобно
Сократу, силою разума своих природных наклонностей, никогда ни в чем не
ставил им искусственных преград. Я плыву по течению, ни с чем не борюсь, обе
мои главные страсти живут между собою в мире и согласии, но с молоком моей
кормилицы, слава богу, я впитал здравомыслие и умеренность. Скажу между
прочим: по-моему, мы слишком высоко оцениваем некий весьма распространенный
среди нас тип честного ученого, раба правил и предписаний, придавленного
надеждой и страхом. Такого рода ученость я одобряю в том случае, если она
умеет поддерживать себя без помощи извне, если она естественно укоренилась в
нас, зародившись от семени всеобщего разума, которое таится в душе каждого
не извращенного человека. Это тот разум, который сгладил в душе Сократа
последние складки порочности, заставил его покориться людям и богам,
властвующим в его родном городе, и мужественно встретить смерть, притом не
потому, что душа его бессмертна, а именно потому, что он смертен.
Учение, убеждающее народы, что божественному правосудию от нас ничего
не надо, кроме веры, даже без добрых нравов, для любого государства вредно,
и тем вреднее, чем оно изощреннее и утонченнее. В делах человеческих
отчетливо проявляется, как бесконечно мало общего имеют между собой
благочестие и совесть.
Внешность моя и сама по себе недурна и производит благоприятное
впечатление.

Quid dixi, habere me? Imo habui, Chreme!

{Что я сказал? Я сказал, что имею? Да, я имел, Хремес, так будет
правильнее! [69] (лат.)}

Heu tantum attriti corporis ossa vides.

{Увы! Ты видишь лишь кости изнуренного тела [70] (лат.).}

Вследствие этого для меня все обстоит иначе, чем для Сократа. Часто
случалось, что лишь благодаря моему присутствию и моей наружности люди,
совершенно меня не знавшие, полностью доверялись мне во всем, что касалось
их собственных дел или же моих. И в чужих странах мне поэтому выпадала
необыкновенная, редкая удача.
Но два примера из многих стоят того, чтобы о них рассказать особо.
Некий человек задумал ограбить мой дом, застигнув меня врасплох. С этой
целью он один подъехал к моему дому и принялся настойчиво колотить в дверь.
Я знал его по имени и полагал, что могу доверять ему, как соседу и даже до
некоторой степени родичу. Я велел впустить его, как делаю обычно для всех.
Он перепуган, конь его задыхается, весь в мыле. Рассказывает он мне
следующую небылицу: на расстоянии полумили от нас ему повстречался один его
враг, о котором я тоже знал, а также слышал об их ссоре. Враг этот вынудил
его пришпорить коня, и он, подвергшись внезапному нападению и имея под своим
началом численно гораздо более слабый отряд, устремился к моему дому искать
у меня спасения. При этом он добавил, что очень обеспокоен судьбой своих
людей, считая, что все они перебиты или захвачены в плен. Я по простоте
душевной старался утешить его, успокоить и накормить с дороги. Но вот вскоре
появляются четверо или пятеро его солдат, изображающие такой же испуг, и
тоже просятся в дом, затем еще и еще другие, все исправно одетые и в полном
вооружении, в количестве двадцати пяти - тридцати человек, с таким видом,
будто за ними по пятам гонятся враги. Таинственная эта история уже начала
возбуждать во мне подозрения. Я хорошо понимал, в какое время мы живем, как
можно позариться на мой дом, и мне было известно, что кое с кем уже
случались подобные злоключения. Как бы то ни было, но я решил, что ничего не
выиграю, если, начав проявлять гостеприимство, стану в нем отказывать, и что
мне невозможно идти на попятный без решительного разрыва. Поэтому я избрал
самый естественный и простой выход, как всегда делаю, и велел впустить всех.
Должен признаться, что вообще я доверчив и подозрительностью не отличаюсь,
всегда готов оправдать человека и истолковать его действия в хорошую
сторону, считаю большинство людей ни слишком добрым, ни слишком злыми и,
если не вынужден к тому очевидностью, верю в какие-то особо злодейские
наклонности человека не более, чем в чудовищ и чудеса. К тому же я из тех
людей, что охотно полагаются на судьбу и без оглядки предаются на ее волю.
До настоящего времени я от этого больше выигрывал, чем проигрывал,
убеждаясь, что судьба устраивает мои дела гораздо умнее и лучше, чем мог бы
устроить я сам. За всю мою жизнь мне приходилось несколько раз выпутываться
из сложных обстоятельств, по справедливости говоря, с трудом - или, если
угодно, с умом. Но и тут, если успехом я на одну треть обязан самому себе,
то две трети уж наверно приходятся на долю счастливой случайности. Я считаю
ошибкой с нашей стороны, что мы недостаточно полагаемся на провидение и
рассчитываем на свои силы больше, чем имеем на то право. Потому-то начинания
наши так редко венчаются успехом.
Судьба ревниво относится к тому, что мы чрезмерно расширяем права
человеческого разумения за счет ее прав, и урезывает их тем сильнее, чем
обширнее наши притязания. Упомянутые выше солдаты расположились со своими
лошадьми во дворе, начальник их сидел со мною у меня в зале. Он не захотел,
чтобы его лошадь поставили в конюшню, заявляя, что уедет сейчас же после
того, как узнает о судьбе своих солдат. Теперь он был хозяином положения,
оставалось только осуществить злодейский замысел. Впоследствии он часто
говорил (ибо рассказывал мне об этом без малейшего стыда), что мое лицо и
мое чистосердечное обращение так поразили его, что кулаки у него разжались
сами собой и коварные намерения отступили. Он снова вскочил в седло, а
солдаты между тем не спускали с него глаз, ожидая, какой знак он им подаст,
и с удивлением видя, что он уезжает, не воспользовавшись своим
преимуществом.
В другой раз, доверившись очередному перемирию, о котором сообщили
нашим войскам, я отправился в поездку по местности, где было еще в высшей
степени неспокойно. Я не успел далеко отъехать, как три-четыре конных отряда
устремились с разных сторон за мною в погоню. Один из них нагнал меня на
третий день, и я подвергся нападению со стороны пятнадцати - двадцати
замаскированных дворян, за которыми следовал отряд солдат с ружьями. Меня
захватили, увели в чащу ближайшего леса, стащили с коня, отняли мои вещи,
стали рыться в моих сундуках, забрали шкатулку с деньгами, а лошадей и слуг
поделили между собой новые хозяева. Долгое время спорили мы в этом лесу
насчет моего выкупа: не зная, по-видимому, кто я такой, они назначили очень
большую сумму. Много спорили и о том, оставлять ли меня в живых. И правда,
несколько раз дело оборачивалось так, что нависшая надо мною опасность уже
грозила гибелью.

Tunc animis opus, Aenea, tunc pectore firmo.

{Тогда, Эней, нужна отвага и душевная твердость [71] (лат.).}

Я же твердо стоял на своем условии: им остается все, что было у меня
отнято, не такая уж малая толика, но никакого другого выкупа они у меня не
требуют. Так прошли два или три часа. Они велели мне сесть верхом на лошадь,
на которой я не смог бы от них бежать, и поручили стеречь меня пятнадцати
или двадцати солдатам с аркебузами, а людей моих распределили между другими
солдатами и приказали им везти нас в качестве пленников по разным дорогам. Я
удалился уже на расстояние двух-трех аркебузных выстрелов,

Iam prece Pollucis, iam Castoris implorata,

{Уже воззвав в молитве к Кастору и Поллуксу [72] (лат.).}

как вдруг в настроении моих похитителей произошла неожиданная и резкая
перемена. Ко мне подъехал предводитель этой банды с гораздо более мирными
речами, принялся собирать у своих людей мои уже растащенные пожитки и
возвращать мне все, что можно было найти, вплоть до шкатулки. Лучшим даром с
их стороны была, однако, моя свобода: остальное по тем временам для меня
весьма мало значило. До сих пор я не ведаю истинных причин этой внезапной,
как будто бы ничем не вызванной перемены, этого столь чудесного раскаянья в
такое время, в деле, заранее обдуманном, обсужденном и даже оправданном
тогдашними обычаями (ибо я с самого начала открыто признался, к какой партии
принадлежу и куда направляюсь). Предводитель этих людей, который снял маску
и назвал свое имя, повторил мне тогда несколько раз, что освобождением я
обязан выражению моего лица и тому, что говорил с ним так твердо и так
свободно, ибо все это свидетельствовало, что я не заслужил подобного
злоключения. Расставаясь со мной, он просил меня при случае отплатить ему
тем же. Быть может, милость божия употребила это ничтожное орудие для моего
спасения. Она же защитила меня и на другой день от еще большей опасности,
насчет которой эти самые люди меня предупредили. Второй из них был еще жив и
может подтвердить мои слова, первый был не так давно убит.
Если бы лицо мое не свидетельствовало в мою пользу, если бы по глазам
моим и по голосу нельзя было убедиться в чистоте моих намерений, я не прожил
бы так долго без раздоров и обид, принимая во внимание полнейшую свободу, с
которой я направо и налево говорю все, что мне взбредет на ум, и высказываю
самые дерзкие суждения о вещах. Такой способ вести себя может с полным
основанием считаться неучтивым и не соответствующим принятому у нас обычаю.
Однако я не встретил пока никого, кто считал бы его злонамеренным и
оскорбительным, а также никого, кто обиделся бы на свободные речи,
услышанные из моих уст. Слова же, переданные от одного человека к другому,
имеют и иное звучание, и иной смысл. К тому же я ни к кому не испытываю
ненависти, и мне так тягостно кого-нибудь оскорбить, что я не могу этого
сделать даже во имя правды. Ut magis peccari nolim, quam satis animi ad
vindicanda peccata habeam {Я хотел бы, чтобы люди были виноваты передо мной
лишь настолько, насколько у меня хватит духу их покарать [73] (лат.).}.
Говорят, что Аристотеля как-то упрекали за излишнее мягкосердечие к одному
злодею. "Верно, - ответил он, - я проявил мягкосердечие, но к человеку, а не
к злодейству" [74]. Обычно люди со всем пылом помышляют о возмездии из
отвращения к совершенному преступлению. Но именно это охлаждает мой пыл:
отвращение к одному убийству заставляет меня бояться другого, ненависть к
жестокому поступку - ненавидеть подражание ему. Ко мне, хоть я не король, я
всего-навсего трефовый валет [75], можно отнести то, что говорилось о
спартанском царе Харилае: "Его нельзя считать добрым, ибо он не суров со
злыми" [76]. Можно, впрочем, сказать и по-другому, ибо Плутарх дает оба
варианта, как он это очень часто делает, высказывая об одних и тех же вещах
самые различные и даже противоположные суждения: "Он уж наверно добрый
человек, раз он добр и к злодеям" [77]. Мне претит совершать вполне законные
деяния, если они неприятны людям, которых затрагивают, но, по правде говоря,
совесть не позволяет мне творить беззакония, даже когда они идут кому-то на
пользу.


Глава XIII - ОБ ОПЫТЕ

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию. Мы
прибегаем к любому средству овладеть им. Когда для этого нам недостает
способности мыслить, мы используем жизненный опыт,

Per varios usus artem experientia fecit:
Exemplo monstrante viam,

{Благодаря всевозможным пояскам опыт создал искусство, путь к которому
указывают примеры [1] (лат.).}

средство более слабое и менее благородное, но истина сама по себе столь
необъятна, что мы не должны пренебрегать никаким способом, могущим к ней
привести. Существует столько разнообразных форм мышления, что мы
затрудняемся, какую избрать. Столь же многочисленны виды опыта. Выводы, к
которым мы пытаемся прийти, основываясь на сходстве явлений, недостоверны,
ибо явления всегда различны: наиболее общий для всех вещей признак - их
разнообразие и несходность. Стараясь привести самый яркий пример сходства
между вещами, и греки, и латиняне, и мы вспоминаем о яйцах. Однако же
находились люди, и, между прочим, был один такой в Дельфах, которые
обнаруживали различие между яйцами: этот человек никогда не принимал одно
яйцо за другое и, имея несколько кур, умел разбираться, какое яйцо снесено
той или иной курицей [2]. Произведения же наших рук в основе своей несходны:
в искусстве ничто никогда не бывает одинаково. Ни Перрозе, ни любой другой
фабрикант игральных карт не в состоянии отполировать и выбелить их рубашку,
чтобы хоть некоторые игроки не сумели обнаружить различие между этими
картами, увидев их в руках своих партнеров.
Сходность между вещами, с одной стороны, никогда не бывает так велика,
как несходность между ними - с другой. Природа словно поставила себе целью
не создавать ничего, что было бы тождественно ранее созданному.
Тем не менее я не одобряю мнения того человека, который рассчитывал при
помощи дробности законов обуздать произвол судей, назначив каждому сверчку
свой шесток: он не понимал, что возможностей свободно и широко толковать
любой закон столько же, сколько самих законов. И насмешкой звучат притязания
людей, рассчитывающих уменьшить или даже вовсе прекратить наши споры,
приводя нам те или иные слова Библии. Тем более что ум наш для опровержения
чужих взглядов находит поле не менее широкое, чем для изложения своих
собственных, и что толкование старых текстов вызывает такие же острые и
гневные споры, как появление новых трудов. Мы видим, как ошибался человек,
рассчитывавший на дробность законов. Ибо у нас во Франции законов больше,
чем во всем остальном мире, и больше даже, чем понадобилось бы, чтобы
навести порядок во всех мирах Эпикура [3]: ut olim flagitiis, sic nunc
legibus laboramus {Подобно тому как когда-то мы страдали от преступлений,
так страдаем теперь от законов [4] (лат.).}. И нашим судьям приходится
прибегать к столь разнообразным толкованиям и решениям, что, кажется, ни у
кого никогда не было такой свободы и такой возможности для произвола. Чего
достигли наши законодатели, когда выбрали сто тысяч каких-то примеров и
отдельных фактов и к ним пристегнули сотню тысяч законов? Это количество ни
в какой мере не соответствует бесконечному разнообразию человеческих деяний.
Сколько бы новых суждений и взглядов у нас ни вырабатывалось, жизнь породит
еще большее разнообразие явлений. Добавьте еще в сто раз больше: все равно в
числе событий и дел будущего не найдется ни одного, которое среди тысяч уже
отобранных и классифицированных нами явлений нашло бы себе настолько полное
соответствие, что между ними не обнаружилось бы таких различий, которые
потребовали бы и особого суждения. Наши всегда различные и переменчивые
действия не имеют почти никакого отношения к твердо установленным и
застывшим законам. Наиболее подходящи для нас - и наиболее редки - самые из
них простые и общие. Да и то я считаю, что лучше обходиться совсем без
законов, чем иметь их в таком изобилии, как мы.
Природа всегда рождает законы гораздо более справедливые, чем те,
которые придумываем мы. Доказательство тому - золотой век, каким он
изображается у поэтов, а также то состояние, в котором живут народы, не
ведавшие иных законов, кроме естественных. Среди этих народов есть такие,
которые не имеют никаких постоянных судей и за решением возникающих у них
споров обращаются к любому страннику, путешествующему в их горах. А другие в
дни торга назначают кого-либо из своей среды, и тот на месте разбирает их
споры. Разве плохо было бы, если бы и у нас самые мудрые решали все споры в
зависимости от обстоятельств, на глаз, без непременной оглядки на уже бывшие
случаи и без того, чтобы их решение стало примером для будущего? Обувь
должна быть каждому по ноге. Король Фердинанд, посылая колонистов в Индию,
мудро предусмотрел, чтобы среди них не было ученых законников, опасаясь, что
и в Новом Свете расплодятся суды, ибо юриспруденция как наука естественно
порождает споры и разногласия. Король, как в свое время Платон, полагал, что
любая страна только терпит от юристов и медиков [5].
Почему наш язык, которым мы говорим в обыденной жизни, столь удобный во
всех других случаях, становится темным и малопонятным в договорах и
завещаниях, и почему человек, умеющий ясно выражаться, что бы ни говорил и
ни писал, не находит в юридических документах такого способа изложить свои
мысли, который не приводил бы к сомнениям и противоречиям? Единственно
потому, что великие мастера этого искусства, особенно прилежно стараясь
отбирать торжественно звучащие слова и изысканно формулировать оговорки, так
тщательно взвесили каждый слог, так основательно обработали все виды
литературного стиля, что завязли и запутались в бесчисленных риторических
фигурах и в таких мелких подразделениях юридических казусов, которые уже не
подпадают ни под какие нормы и правила и разобраться в которых нет
возможности. Confusum est quidquid usque in pulverem sectum est {Все, что
размельчено в порошок, - перемешано [6] (лат.).}. Кто не видел, как дети
пытаются собрать в крупные капли некоторое количество ртути? Чем больше они
ее давят, сжимают, стараются подчинить своему желанию, тем настойчивее
рвется на свободу этот своевольный металл: он не поддается их стараниям,
дробится на мельчайшие капельки, которых и не сосчитать. Так же и с языком
юриспруденции: чем больше в нем тонкостей, тем больше сомнений порождают они
в умах людей. Нас толкают на то, чтобы мы увеличивали и разнообразили
возникающие затруднения: их удлиняют, их сеют повсюду. Создавая все новые и
новые вопросы, перетасовывая их и так и этак, приводят к тому, что колебания
и споры множатся, кишат: так почва становится плодороднее, если ее глубоко
вспахивать, дробя при этом крупные комья. Difficultatem facit doctrina
{Ученость создает трудности [7] (лат.).}. Ульпиан порождал в нас сомнения;
читая Бартоло и Бальдо [8], мы станем еще больше сомневаться. Надо было
всячески сглаживать следы этого бесконечного разнообразия мнений, а не
хвалиться ими и не морочить голову потомкам.
Не знаю, право, что можно сказать по этому поводу, но сам опыт
показывает, что от множества толкований истина как бы раздробляется и
рассеивается. Аристотель писал так, чтобы быть понятным. Если ему это не
удалось, то какой-то другой человек, которому не сравняться с Аристотелем,
или третий, наверное, достигнут еще меньшего успеха, чем тот, кто излагает
свои собственные мысли. Раскрывая содержание предмета, мы льем столько воды,
что он словно растекается у нас из-под рук. Из одного делаем тысячу и,
беспрестанно дробя его, превращаем в бесконечные рои Эпикуровых атомов.
Никогда не бывает, чтобы два человека одинаково судили об одной и той же
вещи, и двух совершенно одинаковых мнений невозможно обнаружить не только у
двух разных людей, но и у одного и того же человека в разное время. Обычно
меня одолевают сомнения как раз по поводу того, на что комментатор не
соизволил обратить внимание. Я чаще спотыкаюсь на гладком месте, подобно тем
лошадям, которые, как мне известно, начинают хромать на ровной дороге.
Кто усомнится, что глоссы лишь увеличивают сомнения и невежество, когда
никакие толкования не облегчили понимания ни одной написанной человеком или
боговдохновенной книги, важной и нужной для всех? Сотый комментатор отсылает
нас к своему продолжателю, а у того узел оказывается запутанным еще сложнее
и хитрее, чем у первого.
Бывает ли, чтобы мы решили: для этой книги хватит, о ней уже все
сказано? В судебных тяжбах это еще очевиднее. Нет числа ученым юристам, их
определениям и толкованиям, которым придают авторитет и силу закона. Но
способны ли мы положить конец охоте нагромождать толкования? Приближаемся ли
мы хоть немного к спокойному взаимопониманию? Нуждаемся ли мы теперь в
меньшем числе адвокатов и судей, чем тогда, когда весь этот тяжкий груз
законов едва начинал накапливаться? Напротив, мы затемняем, погребаем свое
разумение; мы обретаем его вновь, лишь совладав с бесчисленными замками и
засовами. Люди не замечают естественного недуга, терзающего их разум: он все
рыщет да ищет, колобродит, что-то строит и путается в собственных
построениях, как шелковичные черви, и под конец задыхается в них. Mus in
pice {Мышь в смоле [9] (лат.)}. Ему кажется, что он усмотрел вдалеке свет
некоей воображаемой истины, но пока он стремится туда, путь ему преграждают
такие препятствия, трудности и новые задачи, что он шалеет и сбивается с
дороги. Совершенно то же самое произошло с собаками из басни Эзопа, которые,
увидев, что в море плавает нечто похожее на мертвое тело, и будучи не в
состоянии до него добраться, задумали вылакать отделявшую их от добычи воду
и захлебнулись. Сюда же относятся и слова Кратеса о произведениях Гераклита,
что для них нужен читатель, умеющий хорошо плавать, дабы глубина и сложность
Гераклитова учения не поглотила и не доконала их [10].
Если мы бываем довольны тем, что другие или же мы сами добыли в этой
погоне за знанием, то лишь по слабости своих способностей: человек более
пытливого ума не будет доволен. За ним пойдет кто-то другой (пойдем и мы
сами), открывая новые пути. Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.
Удовлетворенность ума - признак его ограниченности или усталости. Ни один
благородный ум не остановится по своей воле на достигнутом: он всегда станет
притязать на большее, и выбиваться из сил, и рваться к недостижимому. Если
он не влечется вперед, не торопится, не встает на дыбы, не страдает -
значит, он жив лишь наполовину. Его стремления не знают четкой намеченной
цели и строгих рамок, пища его - изумление перед миром, погоня за
неизвестным, дерзновение. То же было ив оракулах Аполлона, всегда
двусмысленных, темных, уклончивых; они не давали настоящего удовлетворения,
а только заполоняли и тревожили сознание. Все это - беспорядочное, но
непрерывное движение вперед, по неизведанным путям и к неясной цели. Мысли
наши воспламеняются, бегут друг за другом, одна порождает другую.

Так видим мы, склонившись у ручья:
Струю сменяет новая струя,
Друг с другом слиты, вдаль они текут,
Но друг от друга без конца бегут.
Одна другую мчаться заставляет,
Другая третью в беге обгоняет,
Погоня их и бегство - труд напрасный:
Ручей един, хоть струи вечно разны [11].

Гораздо больше труда уходит на перетолкование толкований, чем на
толкование самих вещей, и больше книг пишется о книгах, чем о каких-либо
иных предметах; мы только и делаем, что составляем глоссы друг на друга.
Комментаторы повсюду так и кишат, а настоящих писателей - самая
малость.
Разве самая первая и самая славная ученость нашего времени не в том,
чтобы уметь понимать ученых? Разве это не общая и последняя цель обучения
наукам?
Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем для
второго, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки на
ступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадает
больше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, он
лишь чуточку возвышается над ним.
Как часто я глупейшим, может быть, образом говорил в своей книге о ней
самой! Глупейшим хотя бы по той причине, что должен же был я помнить, как
отзывался о тех, кто поступает точно так же, а именно: эти столь частые
оглядки на собственный труд свидетельствуют, что сердце их трепещет от любви
к нему и что даже самые резкие и презрительные слова, которыми они его
бичуют, не что иное, как жеманное притворство материнской нежности. Ведь, по
Аристотелю, самовосхваление и самоуничижение часто бывают порождены одною и
той же гордыней [12]. Ибо мое извинение, что в этом случае я имею право на
большую свободу, чем другие, так как пишу ведь о себе и о своих
произведениях, как о прочих своих делах, и что моя тема - это я сам, - это
мое извинение, может быть, примут далеко не все.
В Германии я убедился, что после Лютера его учение вызвало не меньше и
даже больше раздоров и споров, чем сам он высказал сомнений насчет истин
Священного Писания. Наши разногласия чисто словесные. Я спрашиваю: что есть
природа, сладострастие, круг, субстанция? Вопрос выражен словами, и в словах
же дается ответ. "Камень есть тело". Но тот, кто станет спрашивать дальше:
"А что такое тело?" - "Субстанция". - "А субстанция?" - в конце концов
припрет отвечающего к стене. Одно слово разменивают на другое, часто еще
менее известное. Я лучше разумею, что такое человек, чем что такое животное,
смертное ли, разумное ли. Чтобы разрешить одно мое сомнение, мне предлагают
три новых: это же головы гидры [13]. Сократ спросил у Мемнона, что есть
добродетель.
"Существует, - ответил Мемнон, - добродетель мужская и добродетель
женская, добродетель должностного лица и частного человека, ребенка и
старца". "Вот хорошо! - вcкричал Сократ. - Мы искали одну добродетель, а у
тебя их оказывается уйма" [14]. Мы задаем один вопрос, а вместо ответа
получаем их целый рой. Как ни одно событие и ни один предмет не бывают
совершенно похожи на другое событие и другой предмет, так не может быть
между ними и полного различия. Природа в этом смешении проявила необычайную
мудрость. Если бы во внешности у нас не было ничего общего, человека нельзя
было бы отличить от животного; если бы мы были во всем схожи, нас нельзя
было бы отличить друг от друга. Все вещи взаимосвязаны некими общими
признаками, никакое подобие не бывает полным, отношения, познающиеся из
опыта, всегда не вполне достоверны и совершенны, и однако же сравнению
всегда есть за что уцепиться. Вот почему можно пользоваться законами,
которые в какой-то мере подходят к любому нашему делу, благодаря различным
окольным, притянутым за волосы и сомнительным толкованиям.
Поскольку моральные предписания, относящиеся к личному долгу каждого
человека, устанавливаются, как мы видим, с таким трудом, удивительно ли, что
законы, упорядочивающие отношения между людьми, вырабатывать еще труднее?
Поразмыслите о юридических нормах, которым мы подчиняемся: это же подлинное
свидетельство человеческого неразумия - столько в них противоречий и ошибок.
В нашем праве обнаруживается так много несправедливости и в смысле мягкости
и в смысле строгости, что я, право, не знаю, часто ли можно найти правильный
средний путь между ними. И все это больные органы и уродливые члены самого
тела, самого существа правосудия. Вот приходят ко мне крестьяне, торопясь
сообщить, что они только что нашли в принадлежащем мне лесу человека,
избитого до смерти, но еще дышащего, который попросил их сжалиться над ним,
дать ему напиться и поднять его. При этом они добавляют, что не решились
подойти к нему и поскорее убежали, боясь, как бы слуги закона не увидели их
на этом месте и как бы им не пришлось, подобно всем тем, кого застают у тела
убитого, отвечать за это дело и окончательно погибнуть: у них ведь нет ни
денег, ни иных средств защитить себя от обвинения. Что я мог им сказать?
Несомненно, им пришлось бы пострадать, прояви они человечность.
Сколько было случаев, когда невиновного постигала кара, и притом не по
вине судей? А сколько было таких же случаев, никем никогда не обнаруженных?
На моих глазах произошел такой случай. Несколько человек были присуждены к
смертной казни за убийство, причем приговор этот не был еще объявлен, но о
нем вынесли твердое согласное решение. И вот судьи получают от чиновников
одной находящейся по соседству низшей судебной инстанции извещение, что у
них есть заключенные, добровольно сознавшиеся в этом преступлении и
пролившие ясный свет на все дело. Тем не менее судьи начинают совещаться,
следует ли отложить приведение в исполнение приговора, вынесенного первым
обвиняемым. Высказывают разные соображения о необычности данного случая, о
том, что он может явиться прецедентом для отсрочек в других случаях, что
обвинительный приговор вынесен по всем юридическим правилам и судьям не в
чем себя упрекать. Одним словом, бедняги были принесены в жертву юридической
формуле. Филипп или кто-то другой разрешил подобную же задачу следующим
способом. После того, как он весьма решительно присудил одного человека к
уплате другому очень большого штрафа, обнаружилось, что это его решение было
неправильным. С одной стороны, приходилось считаться с доводами
справедливости, с другой - с доводами юридических норм. Он принял и те и
другие, оставив приговор в силе и из своих средств вернув осужденному
уплаченный им штраф [15]. Но тут дело оказалось поправимым; люди же, о
которых я говорю, были самым непоправимым образом повешены. Мало ли
приходилось мне видеть приговоров более преступных, чем само преступление?
Все это вызывает у меня в памяти мнение древних: тот, кто стремится к
некоей общей правде, вынужден допускать неправду в частностях, и тому, кто
хочет справедливости в делах великих, приходится совершать несправедливость
в мелочах [16], а правосудие человеческое действует на манер медицины [17],
с точки зрения которой все полезное тем самым правильно и честно.
Припоминается мне и положение стоиков о том, что в своем творчестве природа
большей частью попирает справедливость, и учение киренаиков, что не
существует вещей, которые были бы справедливы сами по себе, ибо правосудие
создают обычаи и законы [18], и воззрения феодорян, полагающих, что для
мудрого воровство, святотатство и всякого рода разврат вполне допустимы,
если он убежден, что они ему на пользу [19].
Тут ничем не поможешь. Я, подобно Алкивиаду, никогда, насколько это
было бы в моих силах, не вручил бы свою судьбу одному человеку, так чтобы
жизнь моя и честь зависели от ума и ловкости моего защитника больше, чем от
моей невиновности [20]. Я скорее доверился бы трибуналу, способному отдать
должное и моим добрым делам и моим проступкам, на который я могу надеяться,
даже опасаясь его решения. Безнаказанность - недостаточное воздаяние
человеку, который делает больше, чем просто не совершает преступления. Наше
правосудие протягивает нам лишь одну руку, да и то левую. Кем ты ни будь,
без ущерба не обойдешься.
Китайское царство, не имевшее с нами общения и не ведавшее наших
законов и наших искусств, тем не менее во многом их превзошло: история его
учит, насколько мир обширнее и разнообразнее, чем древние и даже мы сами
полагали. Так вот в Китае чиновники, которых государь посылает обследовать
состояние провинций, не ограничиваются наказанием тех, кто недобросовестно
выполняет свои обязанности, но и весьма щедро раздают награды тем, кто
делает возложенное на него дело особенно ревностно и с большим тщанием, чем
того требует простой долг. Люди являются к этим посланцам государя не только
чтобы защищаться, но и чтобы получать поощрение, не только за
вознаграждением, но и за подарком [21].
Слава богу, еще ни один судья не говорил со мною в качестве именно
судьи по какому бы то ни было делу - моему лично или другого лица,
уголовному или гражданскому. Не бывал я и ни в какой тюрьме - даже хотя бы
из любопытства. Воображение у меня так развито, что даже один вид тюрьмы мне
неприятен. Моя потребность в свободе так велика, что если бы мне вдруг
запретили доступ в какой-то уголок, находящийся где-нибудь в индийских
землях, я почувствовал бы себя в некоторой степени ущемленным. И я не стал
бы прозябать там, где вынужден был бы скрываться, если бы где-то в другом
месте можно было обрести свободную землю и вольный воздух. Боже мой, как
трудно было бы мне переносить участь стольких людей, прикованных к какому-то
определенному месту в нашем государстве, лишенных доступа в главные города и
королевские замки и права путешествовать по большим дорогам за то, что они
не желали повиноваться нашим законам! Если бы те законы, под властью коих я
живу, угрожали мне хоть кончиком мизинца, я немедленно постарался бы
укрыться под защиту других законов, куда угодно, в любое место. В наше
время, когда кругом свирепствуют гражданские распри, все мое малое разумение
уходит на то, чтобы они не препятствовали мне ходить и возвращаться куда и
когда мне заблагорассудится.
Однако законы пользуются всеобщим уважением не в силу того, что они
справедливы, а лишь потому, что они являются законами. Таково мистическое
обоснование их власти, и иного у них нет. Впрочем, этого им вполне
достаточно. Часто законы создаются дураками, еще чаще людьми,
несправедливыми из-за своей ненависти к равенству, но всегда людьми -
существами, действующими суетно и непоследовательно.
Ничто на свете не несет на себе такого тяжелого груза ошибок, как
законы. Тот, кто повинуется им потому, что они справедливы, повинуется им не
так, как должен. Наши французские законы по своей неупорядоченности и
нечеткости весьма содействуют произволу и коррупции у тех, кто их применяет.
Сформулированы они так темно и неопределенно, что это некоторым образом даже
оправдывает и неподчинение им, и все неправильности в их истолковании,
применении и соблюдении. Поэтому можно сказать, что как ни полезен для нас
опыт вообще, не много пользы принесет нашему жизнеустройству тот, который мы
черпаем у иноземцев, если мы оказываемся не способными извлечь выгоду из
нашего собственного: ведь свое нам все-таки ближе и, конечно, в достаточной
мере может научить нас тому, что нам насущно необходимо.
Тот предмет, который я изучаю больше всякого иного, - это я сам. Это
моя метафизика, это моя физика.

Qua deus hanc mundi temperet arte domum,
Qua venit exoriens, qua deficit, unde coactis
Coraibus in plenum menstrua luna redit;
Unde salo superant venti, quid flamine captet
Eurus, et in nubes unde perennis aqua.
Sit ventura dies mundi quae subruat arces.

{Каким образом бог управляет мирозданием, как появляется новая луна,
как она убывает, как, соединив вместе свои полосинки, ежемесячно вырастает в
полную; каким образам ветры властвуют над морем, за чем гонится порывистый
Эвр, откуда в тучах неиссякаемая вода, и придет ли день, когда рухнут своды
вселенной [22] (лат.).}

Quaerite quos agitat mundi labor.

{Ищите на это ответ, вы, кого занимает устройство мира [23] (лат.)}

В этом университете я, невежественный и беспечный, всецело подчиняюсь
общему закону, управляющему вселенной. Я знаю о нем достаточно, если
чувствую его. Сколько бы я ни познавал, он не отклонится от своего пути, он
не изменится ради меня. Безумием было бы надеяться на это, а еще худшим
безумием - огорчаться, ибо закон этот по необходимости единообразен, всеобщ
и очевиден.
Благонамеренность и одаренность правящего должны начисто освободить нас
от забот о делах управления. Философские изыскания и помышления служат лишь
пищей нашей любознательности. С полным основанием отсылают нас философы к
законам природы, но им самим эта высокая наука не очень-то по плечу. Они
ложно толкуют их и лик ее являют нам слишком уж ярко расписанным, слишком
искаженным, отчего единый предмет и предстает перед нами в столь различных
видах.
Природа наделила нас ногами для хождения, она же с умом руководит нами
на жизненном пути. Разум ее не столь искусный, тяжеловесный и велеречивый,
как тот, что изобрели философы, но зато он легок и благодатен и во всем, что
обещает разум философов на словах, хорошо помогает на деле тому, кто, к
счастью своему, умеет подчиниться природе бесхитростно и безмятежно, иначе
говоря - естественно.
Самый мудрый способ ввериться природе - сделать это как можно более
просто. О, какой сладостной, мягкой, удобной подушкой для разумно устроенной
головы являются незнание и нежелание знать! Я предпочел бы хорошо понимать
самого себя, чем Цицерона. Если я буду прилежным учеником, то мой
собственный опыт вполне достаточно умудрит меня. Кто восстановит у себя в
памяти все неистовство своей недавней гневной вспышки, припомнит, куда она
его завела, тот уразумеет лучше, чем из творений Аристотеля, как безобразна
страсть, и с более глубоким основанием отвратится от нее. Кто вспоминает о
постигавших его бедствиях, о тех, что ему угрожали, о незначительных
случайностях, так резко изменивших его жизненные обстоятельства, тот
подготовляется к будущим переменам в своей судьбе и к осознанию своего
истинного положения. В жизни Цезаря мы не найдем большего числа поучительных
примеров, чем в нашей собственной. И жизнь правителя, и жизнь простолюдина -
это всегда человеческая жизнь, полная обычных для нее превратностей. Не
будем упускать этого из вида. Мы всегда говорим друг с другом о наших самых
насущных нуждах. Разве со стороны того, кто помнит, как часто он ошибочно
судил о вещах, не глупо доверять постоянно и неизменно своему суждению?
Когда доводы другого человека убеждают меня в ложности моего мнения, я не
столько узнаю от него нечто новое, узнаю, что проявил невежество именно в
данной области (это было бы не такое уж ценное приобретение), сколько
убеждаюсь в своей слабости вообще и в шаткости своего рассудка, вследствие
чего и стараюсь исправить все в целом. Так же точно поступаю я и в отношении
других своих заблуждений, и следование этому правилу приносит мне большую
пользу. Каждый данный случай и все, к чему он относится, я рассматриваю не
просто как камень, о который споткнулся: я понимаю, что в походке моей не
все вообще ладно, и стараюсь выправлять свой шаг. Уразуметь, что сказал или
сделал какую-то глупость, - это еще пустяки: надо понять, что ты по сути
своей глуп, - вот наука куда более значительная и важная. Ложные шаги, на
которые наталкивала меня моя память, даже когда она была особенно уверена в
себе, не остались без пользы: теперь в ответ на все ее клятвы и заверения я
затыкаю уши. Первые же возражения, которые встречает ее свидетельство,
настораживают меня, и я уже не решаюсь слепо довериться ей в чем-либо
существенно важном и положиться на нее в деле, где замешан кто-то другой. И
хотя другие, может быть, гораздо чаще совершают по недобросовестности те
ошибки, в которых я повинен из-за недостатка памяти, все же в том или ином
деле я охотнее поверю словам, исходящим из уст другого человека, чем своим
собственным. Если бы каждый так же пристально изучал последствия и
воздействия страстей, которым он подвластен, как я поступал в отношении тех,
которым поддался сам, он мог бы предвидеть их прилив и несколько умерять его
бурное неистовство. Не всегда они внезапно обрушиваются на нас, вцепляясь
нам в глотку: тут наблюдается и отдаленная угроза, и постепенное нарастание.

Fluctus uti primo coepit cum albescere vento,
Paulatim sese tollit mare, et altius undas
Erigit, inde imo consurgit ad aethera fundo.

{Подобно тому, как на морской поверхности появляются белые гребни, а
затем море постепенно вздувается и вздымает все выше волны, пока, наконец,
от самых глубин не возносится к небу [24] (лат.).}

В душевной жизни моей рассудок занимает важнейшее место, во всяком
случае, он всячески старается его занять. Он не препятствует свободному
развитию моих влечений, моим враждебным и дружеским чувствам, даже моей
любви к самому себе, но они не задевают и не замутняют его. Если он не
способен исправить прочие мои душевные свойства по своему подобию, то, во
всяком случае, он не поддается их вредному влиянию: он живет сам по себе.
Призыв "познай самого себя" имеет, видно, существеннейшее значение,
если бог знания и света начертал его на фронтоне своего храма [25] как
всеобъемлющий совет, который он мог нам дать. Платон говорит, что
осуществление этой заповеди и есть следование разуму [26], и Сократ у
Ксенофонта подтверждает это различными примерами [27]. Трудности и темные
места любой науки заметны лишь тем, кто ею овладел. Ибо нужно обладать
некоей степенью разумения, чтобы заметить свое невежество, и надо толкнуть
дверь, чтобы удостовериться, что она заперта. Отсюда и хитроумное
платоновское положение, что знающим незачем познавать, раз они уже знают, а
незнающим тоже незачем, ибо для того, чтобы познать, надо разуметь, что
именно познаешь [28]. Точно так же обстоит с познанием самого себя. Каждый
уверен, что в этом отношении у него все в полном порядке, каждый думает, что
отлично сам себя понимает, но это-то и означает, что решительно никто о
самом себе ничего не знает, как показал Сократ Эвтидему у Ксенофонта [29].
Я, не занимающийся ничем иным, нахожу в этой науке такую глубину и столь
бесконечное разнообразие, что все мои изыскания приводят меня лишь к
ощущению того, как много мне еще надо узнать. Своей многократно
признававшейся мною слабости обязан я склонностью к скромной самооценке, к
подчинению предписанным мне верованиям, обязан моим неизменным
хладнокровием, умеренностью во взглядах и отвращением к докучной и
бранчливой наглости самодовольных всезнаек - главным врагам истины и
подлинной учености. Послушайте-ка их речи: любую чепуху городят они
торжественным слогом заповедей и законов. Nil hoc est turpius quam
cognitioni et perceptioni assertionem approbationemoque praecurrere {Нет
ничего постыднее, чем предварять утверждением и одобрением познание и
восприятие [30] (лат.).}. Аристарх сказал, что в древние времена с трудом
можно было насчитать семь мудрецов, а в его время трудно было найти семь
невежд [31].
Разве мы в наше время можем сказать это не с большим основанием, чем
он? Самоуверенность и упрямство - явные признаки глупости. Такой-то сто раз
на дню зарывался носом в землю, но вот он опять в седле, столь же
решительный и невозмутимый, как и прежде. Можно подумать, что в него вселили
новую душу, силу разумения и что с ним произошло то же, что с древним сыном
земли, который, падая и соприкасаясь с землею, обретал новую мощь [32],

cui, cum tetigere parentem,
Iam defecta vigent renovato robore membra.

{...у которого, когда он прикасался к родительнице, исполнялись новою
силою истомленные мышцы [33] (лат.).}

Уж не рассчитывает ли этот неугомонный упрямец заново воодушевиться для
новой словесной распри? На основании собственного опыта говорю я так о
людском невежестве: оно, на мой взгляд, и есть самое точное знание, какое
можно получить в школе жизни. Те, кто не хочет признать этого, исходя из
столь жалкого примера, как мой или их собственный, могут опереться на
Сократа, учителя учителей. Ибо философ Антисфен сказал своим ученикам:
пойдемте, послушаем Сократа, вместе с вами стану я у него учиться [34]. И,
утверждая положение стоической школы о том, что одной добродетели
достаточно, чтобы сделать жизнь счастливой и ничего больше не желать, он
добавлял: кроме Сократовой силы духа [35].
Неустанное внимание, с которым я сам себя изучаю, научило меня довольно
хорошо разбираться и в других людях, и мало есть на свете вещей, о которых я
говорил бы более успешно и удачно. Часто случается, что жизненные
обстоятельства своих друзей я вижу и понимаю лучше, чем они сами.
Правильность моего изложения изумила кое-кого из них и заставила их обратить
внимание на многое в их собственных обстоятельствах. Приучившись с детства
созерцать свою жизнь в зеркале других жизней, я приобрел в этом деле
опытность и искусство, и когда я думаю над этими вещами, от меня ускользает
очень немногое из того, что к ним относится, - из человеческого поведения,
настроений, речей. Я изучаю все: и то, чего мне надо избегать, и то, чему я
должен следовать. Так и друзьям своим на основании их дел и поступков
объясняю я их внутренние склонности, и не просто для того, чтобы
распределить эти бесконечно разнообразные действия но определенным видам и
рубрикам, а затем четко распределить все, что приведено мною в порядок, по
существующим типам и классам.

Sed neque quam multae species, et nomina quae sint,
Est numerus.

{Но невозможно исчислить, сколь много видов и каковы их названия [39]
(лат.).}

Ученые находят для своих построений гораздо более дробные и детальные
обозначения. Я же, не проникающий во все эти вещи глубже, чем мне нужно в
данный момент, не руководствуюсь никакими правилами и свои построения
формулирую лишь в общих чертах и, так сказать, на ощупь. Так же обстоит дело
и с этой книгой: я высказываю свои взгляды в отдельных фразах, как если бы
речь шла о чем-то таком, что не может рассматриваться как единое целое.
Взаимосвязанности и единообразия не найти в душах столь обычных и низменных,
как наши. Мудрость есть здание прочное и цельное, каждая часть которого
занимает строго определенное место и имеет свой признак. Sola sapientia in
se tota conversa est {Лишь одна мудрость полностью обращена на себя [37]
(лат.).}. Я предоставляю художникам распределять по клеткам все бесконечное
многообразие обликов, закреплять и упорядочивать нашу переменчивость, но не
знаю, удастся ли им справиться с предметом столь сложным, состоящим из
такого количества случайных мелочей. Я считаю крайне затруднительным не
только увязывать наши действия одно за другим, но и правильно обозначать
каждое из них по одному главному признаку, настолько двусмысленны они и
пестры и пребывают в зависимости от освещения.
То, что в царе македонском Персее [38] считали странностью, а именно,
что дух его, никогда не пребывая в некоем определенном состоянии, стремился
проявить себя в различных образах жизни, в необычных и переменчивых нравах и
благодаря этому ни сам Персей, ни другие не в состоянии были понять, что же
он за человек, - эти черты представляются мне свойственными всем людям.
Особенно хорошо знаю я другого такого же человека, к которому, по-моему, с
еще большим правом можно отнести нижеследующее заключение: ему чужд какой бы
то ни было средний путь, он по самому неожиданному поводу бросается из одной
крайности в другую, он, даже двигаясь куда-то, беспрестанно сворачивает в
сторону или возвращается обратно, все его свойства противоречивы, так что
наиболее правильное мнение сведется когда-нибудь к тому, что он старался и
стремился стать известным из-за того, что его невозможно познать.
Надо иметь очень чуткие уши, чтобы выслушивать откровенные суждения о
себе. И так как мало таких людей, которые могут выносить это, не
оскорбляясь, те, кто решаются высказывать нам, что они думают о нас,
проявляют тем самым необыкновенно дружеские чувства. Ибо ранить и колоть для
того, чтобы принести пользу, - это и есть настоящая любовь. Мне тягостно
судить человека, у которого дурных свойств больше, чем хороших. Платон
говорит, что у того, кто хочет познать чужую душу, должны быть три свойства:
понимание, благожелательность и смелость [39].
Меня иногда спрашивали, к какой деятельности я считал бы себя наиболее
способным, если бы кому-нибудь пришло в голову применить к чему-либо мои
силы, когда я был еще в подходящем для этого возрасте.

Dum melior vires sanguis dabat, aemula necdum
Temporibus geminis canebat sparsa senectus.

{Пока более быстрая кровь давала мне силы и пока завистливая старость
не посеребрила мне виски [40] (лат.).}

- Ни к какой, - отвечал я. И я даже рад, что не умею делать ничего, что
бы могло превратить меня в раба другого человека. Но я сумел бы высказать
моему господину всю правду о нем и ясно обрисовать ему его нрав, если бы он
этого захотел. Не в общих суждениях, по схоластическому способу, чего я
делать не умею (впрочем, уменье это не приносит никакой пользы тем, у кого
оно есть), но наблюдая его шаг за шагом, поскольку для этого у меня имелась
бы полная возможность, и внимательным взглядом оценивая их во всех
подробностях; и я излагал бы ему это просто и естественно, разъясняя, что о
нем думают на самом деле люди, и всячески опровергая его льстецов. Каждый из
нас стоил бы куда меньше, чем короли, если бы его постоянно портили лестью,
как портит властителей окружающая их сволочь. Да что говорить, если даже
Александр, этот великий государь и великий мыслитель, был беззащитен перед
лестью! У меня хватило бы верности, и разума, и внутренней свободы для того,
чтобы говорить правду. Это была бы служба, не дающая славы: иначе она
утратила бы всю свою действенность, все свои благодатные свойства. И
подобную роль может сыграть не каждый человек. Ибо даже истине не дано
преимущество быть высказываемой в любое время и при любых обстоятельствах:
как ни благородно быть ее глашатаем, и это дело требует определенных
условий, определенных рамок. Мир так устроен, что нередко ее доводят до
слуха властителя не только без всякой пользы, но даже с дурными
последствиями и к тому же неоправданно. И меня никто не убедит в том, что
даже самый справедливый укор не может оказаться несвоевременным и что суть
дела не должна порою уступать форме. Я полагаю, что такая деятельность
больше всего подобала бы человеку, довольному своей участью,

Quod sit esse velit, nihilque malit,

{...который хочет быть тем, что он есть, и не хочет ничего другого [41]
(лат.).}

и рожденному в среднем состоянии. Ибо, с одной стороны, он не побоялся
бы слишком глубоко затронуть сердце властителя и тем самым повредить своей
карьере, а с другой, как человек среднего состояния, находился бы в
постоянном общении со всякого рода людьми. Я считаю, что в подобной роли
должен был бы выступать лишь один человек, ибо даровать право на такую
свободу и близость к государю многим людям означало бы породить весьма
пагубное неуважение к верховной власти. И кроме того, от такого человека я
потребовал бы прежде всего верности и молчания.
Нельзя верить королю, хвалящемуся тем, что ради славы своей он стойко
дожидался нападения неприятеля, если он не способен ради своей пользы и
назидания выслушать откровенные речи друга, которые могли бы лишь оскорбить
его слух, так как всякое другое их действие зависит только от его доброй
воли. А между тем из всех людей именно облеченные властью более всего
нуждаются в правдивом и свободном слове. Жизнь их протекает на глазах у
всех, и им приходится домогаться симпатии огромного количества зрителей. Но
так как принято скрывать от них все, что может заставить их свернуть с
предначертанного пути, они, даже не сознавая того, становятся порою
ненавистными своим народам по причинам, которых они часто могли бы избежать,
не пожертвовав при этом ни одним из своих удовольствий, если бы их вовремя
предупредили и подали им добрый совет. Обычно их любимцы заботятся больше о
себе, чем о своем повелителе, и ничего на этом не теряют, ибо, говоря по
правде, подлинно дружеские чувства к государю подвергаются всегда суровым и
опасным испытаниям, так что такая дружба требует не только привязанности и
искренности, но и мужества.
В общем же все состряпанное мною здесь кушанье есть лишь итог моего
жизненного опыта, который для всякого здравомыслящего человека может быть
полезен как призыв действовать совершенно противоположным образом. Но что до
здоровья телесного, то ничей опыт не будет полезнее моего, ибо у меня он
предстает в чистом виде, не испорченном и не ущемленном никакими
ухищрениями, никакой предвзятостью. В отношении медицины опыт - как петух,
роющийся в своем же помете: разумное он обретает в самом себе. Тиберий
говорил, что каждый, проживший двадцать лет, должен сам понимать, что для
него вредно, а что полезно, и уметь обходиться без врачей [42]. Эту мысль он
мог позаимствовать у Сократа, который, советуя своим ученикам прилежно
изучать, как важнейшую вещь, свое здоровье, добавлял, что было бы
невероятно, если бы рассудительный человек, следящий за тем, чтобы правильно
упражнять свое тело, есть и пить, сколько нужно, не понимал бы лучше всех
врачей, что для него хорошо, что плохо [43]. Да и медицина всегда заявляет,
что во всех предписаниях исходит из опыта. Следовательно, Платон был прав,
когда говорил, что настоящему врачу, стремящемуся усовершенствоваться в
своем искусстве, следовало бы испытать все болезни, которые он намеревается
лечить, все случаи и обстоятельства, на основании которых он должен
принимать решения [44]. И правильно: если они хотят лечить сифилис, пусть
переболеют им. Такому врачу я бы доверился, ибо все прочие, руководя нами,
уподобляются тому человеку, который рисует моря, корабли, гавани, сидя за
своим столом и в полной безопасности водя перед собою взад и вперед
игрушечный кораблик. А когда им приходится взяться за настоящее дело, они
ничего не могут и не знают. Они описывают наши болезни, как городской
глашатай, выкрикивающий приметы сбежавшей лошади или собаки: такой-то масти
шерсть, такой-то рост, такие-то уши, - но покажите им настоящего больного, и
они не распознают болезни.
Дал бы бог, чтобы медицина хоть раз в жизни оказала мне настоящую
ощутимую помощь, и я с открытой душой вскричал бы:

Tandem efficaci do manus scientiael

{Наконец-то я подаю руку этой могущественной науке [45] (лат.).}

Искусства, сулящие нам телесное и душевное здоровье, обещают много, но
именно они реже всего исполняют свои обещания. И в наше время те, кто
считает врачевание своей профессией, действуют в этой области хуже, чем
любой другой человек. Самое большее, что о них можно сказать, - это, что они
продают лекарственные средства, но сказать, что они врачи, никак нельзя.
Я прожил достаточно долго, чтобы оценить те навыки, которые обеспечили
мне столь продолжительное существование. Так как они мною уже испробованы,
на меня могут опираться все, кто захотел бы к ним прибегнуть. Вот кое-что из
них, насколько мне помнится. У меня не было таких навыков, которые не
изменялись бы в зависимости от обстоятельств, но здесь я указываю наиболее
постоянные и свойственные мне до настоящего времени. И здоровый, и больной,
я веду один и тот же образ жизни: сплю на одной и той же кровати,
придерживаюсь того же распорядка дня, ем и пью одно и то же. Ничего к этому
не добавляется, я меняю только количество пищи и часов сна, в зависимости от
своих сил и аппетита. Я блюду свое здоровье, следуя без изменений привычному
жизненному распорядку. Болезнь выбила меня из него с одной стороны? Если я
доверюсь врачам, они выбьют меня из него и с другой, так что и волею
обстоятельств и из-за медицинского искусства я окажусь вне своей обычной
колеи. А между тем больше всего я верю в то, что мне никак не могут
повредить вещи, к которым я издавна привык.
Именно привычка сообщает нашей жизни ту форму, какая ей
заблагорассудится. Здесь она всемогуща: это волшебный напиток Цирцеи,
придающий существу нашему любой облик [46]. Многие народы в трех шагах от
нас, считают нелепостью бояться столь явно мучительной для нас вечерней
прохлады; наши моряки и крестьяне тоже над этим смеются. Немец плохо себя
чувствует, лежа на матраце, итальянец - на перине, а француз - если он спит
без штор и без огня в камине. Желудок испанца не выносит нашего способа
питаться, а наш - швейцарской манеры пить.
Один немец, к великому моему удовольствию, поносил неудобство наших
каминов, используя те же доводы, какими мы осуждаем их печи. И правда, жар в
замкнутом пространстве и запах раскаленного кирпича, из которого сложены
печи, тягостны для большинства тех, кто к этому не приучен. Для меня,
впрочем, нет. Вообще же это устойчивое и равномерно распределенное всюду
тепло, без пламени, без дыма, без ветра, задувающего через широкие зевы
наших каминов, вполне выдерживает сравнение с нашим способом обогревания
комнат. Но почему мы не подражаем архитектуре римлян? Ибо говорят, что в
древности дома их обогревались снаружи и снизу, откуда тепло
распространялось по всему жилью с помощью труб, положенных внутри стен и
проходящих через все помещения, которые надо было обогревать: обо всем этом
очень ясно говорится где-то у Сенеки [47]. Вышесказанный немец, слыша, как я
нахваливаю удобства и красоты его города, вполне заслуживающего похвал,
принялся жалеть меня по поводу моего отъезда: одним из первых неудобств, с
которыми мне, по его мнению, пришлось бы столкнуться, явилась бы тяжесть в
голове из-за каминного угара во Франции. Говорил он с чьих-то чужих слов и,
не имея случая столкнуться с этим неприятным явлением у себя, считал его
характерной чертой нашего обихода. Всякий жар от горящего пламени
действительно вызывает у меня слабость и тяжесть в голове. Хотя Эвен и
говорил, что лучшая утеха жизни - огонь [48], я предпочитаю любой другой
способ избегать холода.
Мы не любим пить вино со дна бочки. Для португальцев же винный осадок -
наслаждение, царский напиток. В общем, каждый народ имеет свои обычаи и
привычки, не только не известные другим народам, но диковинные и странные с
их точки зрения.
Что сказать о народе, который уважает лишь печатное свидетельство,
доверяет только тем людям, о которых можно прочесть в книге, и верит только
в истины очень почтенного возраста? Отливая свои глупости в металлическом
шрифте, мы как бы придаем им некое благородство. Когда говоришь "я прочел",
кажется, что это звучит более веско, чем "я слышал". Но я, придающий устам
человеческим не меньшее значение, чем рукам, знающий, что писать можно так
же легкомысленно, как говорить, я, уважающий наш век не менее, чем любой из
минувших, так же охотно сошлюсь на кого-либо из своих друзей, как на Авла
Геллия или Макробия, и на то, что я видел, как на то, что они написали. И
как принято считать, что добродетель отнюдь не выше от того, что ей
предавались дольше, так и я полагаю, что та или иная истина не становится
мудрее от своего возраста. Я часто говорю, что погоня наша за примерами
чужеземными и книжными - чистейшее недомыслие. Опыт нашего времени так же
плодотворен, как опыт времен Гомера или Платона. Но разве не правда, что
звонкая цитата соблазняет нас больше, чем правдивая речь? Как будто
доказательства, которые можно почерпнуть в книжной лавке Васкосана или
Плантена [49], стоят больше, чем те, которые приводит нам жизнь нашего села?
Или, может быть, нам не хватает ума, чтобы исследовать то, что происходит у
нас перед глазами, дать ему правильную оценку и составить о нем решительное
суждение, чтобы извлечь некий пример? Ибо, когда мы утверждаем, что мнения
наши недостаточно вески, чтобы люди придавали веру нашему свидетельству,
говорится это впустую. Тем более, что, на мой взгляд, если пролить настоящий
свет на самые обыкновенные, общеизвестные и всем привычные вещи, они могут
предстать как величайшие чудеса мира и из них можно извлечь удивительнейшие
примеры, в особенности касательно дел человеческих.
Но вернемся к моему предмету. Оставив в стороне книжные свидетельства и
то, что Аристотель говорит об Андроне, аргийце, который пересекал пески
ливийской пустыни и при этом ничего не пил [50], хочу упомянуть об одном
дворянине, достойным образом отправлявшем различные должности, который
рассказывал в моем присутствии, что он в самый разгар лета ездил из Мадрида
в Лиссабон и ничего не пил в дороге. Он отличается превосходным для своего
возраста здоровьем и ведет самый обычный образ жизни - за исключением того,
что в течение двух-трех месяцев, а иногда и года, ничего не пьет, как он мне
сам говорил. Он испытывает жажду, но ждет, чтобы она прошла, считая, что это
ощущение само по себе ослабевает, и вообще он пьет лишь по случайному
побуждению, а не по нужде или ради удовольствия [51].
А вот еще пример. Недавно я видел, как один из ученейших мужей Франции,
и притом один из наиболее состоятельных, занимается у себя в углу залы,
отделенной от остального помещения портьерой. Кругом совершенно
беззастенчиво кричали и суетились его слуги. Он же сказал мне - до него это
говорил и Сенека [53], - что весь этот шум ему даже полезен, ибо, оглушенный
им, он еще глубже погружается в созерцание: громкие голоса помогают ему
сосредоточиться. Будучи студентом в Падуе, он занимался в помещении, куда с
площади доносился звон колоколов и уличный гвалт, и не только приучился
переносить шум, но у него даже выработалась привычка к шуму в часы занятий.
Когда Алкивиад спрашивал Сократа, как это он выносит беспрестанную сердитую
воркотню жены, тот отвечал: "Привыкают же к скрипу колес, с помощью которых
вытягивают из колодца ведра с водой" [53]. Для меня все обстоит иначе. Дух
мой чувствителен и легко возбудим: когда он погружен в себя, даже жужжание
мухи для него мучительно.
Сенека с молодых лет увлекся примером Секстия [54], который никогда не
ел мяса убитых или умерших животных, и уже через год Сенека с удовольствием
обходился без мясной пищи. Он отказался от этой привычки лишь потому, что
опасался, как бы его не заподозрили в склонности к новой религии,
проповедовавшей такое воздержание. Одновременно он следовал совету Аттала
[55] не спать на мягких матрацах и до самой старости пользовался твердыми,
не сгибающимися под тяжестью человеческого тела. И если нравы его времени
побуждали Сенеку искать сурового образа жизни, то обычаи наших дней
заставляют нас стремиться к удобствам.
Обратите внимание на образ жизни мой и моих слуг: даже скифы и индийцы
не более отличаются от меня силой и обликом, чем они. Я брал к себе на
службу нищенствующих детей, которые вскоре покидали меня и мою кухню,
сбрасывали с себя мою ливрею, чтобы возвратиться к своему прежнему
существованию. Среди них был один, который, уйдя от меня, питался ракушками,
разысканными среди отбросов, и ни уговорами, ни угрозами я не добился, чтобы
он отверг радости и блага полуголодной жизни. У нищих бродяг есть и своя
роскошь и свои наслаждения, как у богатых, и даже, говорят, свое особое
общественное устройство с должностями и званиями. Все зависит от привычки.
Она может не только отливать нас в любую форму (но мудрецы говорят, что нам
все же следует выбирать лучшую, и привычка облегчит нам это дело), но даже
приучить к любым переменам, что является благороднейшей и полезнейшей из
наук. Лучшее из моих природных свойств - гибкость и податливость: я обладаю
некоторыми склонностями, более для меня подходящими, привычными и приятными,
чем другие, но без особых усилий могу отказаться от них и с легкостью
перейти к навыкам совершенно противоположным. Молодой человек должен
нарушать привычный для него образ жизни: это вливает в него новые силы, не
дает ему закоснеть и опошлиться. Самые нелепые и жалкие жизненные навыки -
те, что целиком подчиняют человека каким-то неизменным правилам и жестокой
дисциплине.

Ad primum lapidem vectari cum placet, hora
Sumitur ex libro; si prurit frictus ocelli
Angulus, inspecta genesi collyria quaerit.

{Если она собирается выехать куда-нибудь неподалеку за город, то время
отъезда устанавливается по книге астрологии; если у нее зачешется уголок
глаза, который она только что потерла, то она не приложит примочки, пока не
заглянет в свой гороскоп [56] (лат.).}

На мой взгляд, юноша должен порою быть невоздержанным: иначе для него
окажется губительной любая буйная шалость и в веселой беседе он окажется
неудобным и неприятным обществу. Самое неблаговидное для порядочного
человека свойство - это чрезмерная щепетильность и приверженность к какой-то
особой манере держаться: неподатливость и негибкость и составляют ее
особенность. Постыдно, когда человек отказывается от чего-то из-за своего
бессилия или не осмеливается делать то, что делают его товарищи. Пусть
подобные люди плесневеют у себя на кухне. Такое поведение неприлично для
каждого человека, но особенно пагубно и недопустимо оно для воина, который,
по словам Филопемена, должен приучаться к любым жизненным превратностям и
переменам [57].
В свое время я был в достаточной мере приучен к свободе и готовности
менять свои привычки, но, старея, поддался слабости и стал усваивать
определенные постоянные навыки (в моем возрасте переучиваться уже не
приходится, надо думать лишь о том, чтобы сохранить себя в какой-то форме).
Теперь уже привычка к некоторым вещам незаметным образом так властно
завладела мною, что нарушение ее представляется мне просто разгулом. Без
тягостного для себя ощущения я не могу ни засыпать среди дня, ни есть
что-нибудь в неустановленные для трапез часы, ни лишний раз позавтракать, ни
ложиться спать раньше, чем пройдет по крайне мере три часа после ужина, ни
делать детей иначе как только перед сном и только лежа, ни ходить
вспотевшим, ни пить одну воду или же неразбавленное вино, ни оставаться
долгое время с непокрытой головой, ни бриться после обеда. Обходиться без
перчаток мне теперь так же трудно, как без рубашки, трудно не помыть рук
после обеда и, встав ото сна, трудно обходиться без полога и занавесок на
кровати, как вещей совершенно обязательных. Пообедать без скатерти я могу,
но на немецкий манер, без чистой салфетки - очень неохотно. Я пачкаю
салфетки гораздо больше, чем немцы или итальянцы, и редко пользуюсь ложкой и
вилкой. Жаль, что у нас не привился обычай, принятый при дворе: менять
салфетки вместе с тарелками, с каждым блюдом. О таком суровом воине, как
Марий, известно, что с возрастом он стал очень брезглив в питье и
пользовался только своей собственной чашей. Я тоже предпочитаю особой формы
стаканы и неохотно пью из любого, так же как и из поданного любой рукой. Я
не признаю металла - прозрачное, ясное стекло мне приятнее. Пусть глаза мои
наслаждаются, как могут, когда я пью.
Кое-какими чертами изнеженности я обязан привычке, но постаралась тут
со своей стороны и природа. Так, я не могу основательно поесть дважды в
день, не отягчив желудка, но не могу и всю дневную порцию съедать в один
присест, иначе меня начинает пучить, пересыхает во рту, нарушается аппетит.
Не могу я и проводить долгое время на воздухе в ночную пору, ибо если в
походе - как это нередко бывает - приходится всю ночь бодрствовать под
открытым небом, с некоторых пор у меня в таких случаях часов через пять или
шесть начинается расстройство желудка, сильные головные боли, а к утру -
обязательно рвота. Когда другие идут завтракать, я заваливаюсь спать, а
выспавшись, встаю как ни в чем не бывало. Я всегда слыхал, что вредоносная
сырость распространяется лишь с ночной темнотой. Но за последние годы мне
пришлось близко и длительно общаться с одним господином, проникнутым
уверенностью в том, что сырость особенно въедлива и опасна под вечер, за час
или два до захода солнца. Господин этот старательно избегает выходить именно
в это время, а ночной сырости совсем не боится, и на меня он тоже повлиял в
этом смысле - не столько, правда, своими доводами, сколько силой
убежденности. Что ж, значит, сомнение и исследование могут настолько
поразить наше воображение, что мы способны измениться? Кто поддается такому
направлению мыслей, сам себя губит. Я очень жалею некоторых известных мне
дворян, которые из-за глупости своих врачей еще в молодом возрасте и в
добром здоровье стали жить, как в больнице. Лучше перенести простуду, чем,
отвыкнув от жизни в обществе, навсегда отказаться от нее и от всякой нужной
и полезной деятельности. Одна беда от этой науки, лишающей нас самых
сладостных в жизни часов! Надо полностью использовать все предоставленные
нам возможности. Упорство чаще всего закаляет и лечит, - так исцелился
Цезарь от падучей тем, что не обращал на нее внимания и не поддавался ей
[58]. Следует руководствоваться разумными правилами, но не подчиняться им
слепо - разве что тем, если такие существуют, рабская приверженность которых
благодетельна.
Короли и философы ходят по нужде, а также и дамы. Жизнь людей,
находящихся на виду, связана со всяческими церемониями; моя же независима; к
тому же солдату и гасконцу свойственно говорить свободно. Вот почему я и
скажу: по нужде надо ходить в определенные часы, лучше ночью, приучить себя
к такому порядку, как я это сделал, но не стать рабом его, как случилось со
мной, когда я постарел, так что теперь мне для этого дела необходимо
определенное место и сиденье, и оно связано для меня с неудобствами и
проволочками из-за вялости моего кишечника. Но разве не извинительно
стараться соблюдать при отправлении самых грязных функций самую тщательную
чистоту? Natura homo mundum et elegans animal est {Человек по своей природе
- животное чистое и изящно [59] (лат.).}. Когда я отправляю именно эту
естественную потребность, всякий перерыв мне особенно неприятен. Мне
приходилось встречать немало военных, которые страдали от расстройства
пищеварения. Я же и мое пищеварение никогда не бываем в разладе, встречаясь
как раз в тот момент, когда надо вставать с постели, разве что нам в этом
помешает какое-нибудь очень важное дело или болезнь.
Как мне уже приходилось говорить, я не вижу, что лучшего может сделать
больной, если не придерживаться своего обычного образа жизни, своей
привычной пищи. Какое бы то ни было изменение всегда мучительно. Попробуйте
доказывать, что каштаны вредны жителям Перигора или Лукки, а молоко и сыр -
горцам. А им станут предписывать не только новый, но и совсем
противоположный образ жизни; такой перемены не вынесет и здоровый человек.
Заставьте семидесятилетнего бретонца пить одну родниковую воду, заприте
моряка в ванную комнату, запретите лакею-баску гулять, лишите его движения,
воздуха и света. An vivere tanti est? {Стоит ли жизнь такой цены? [60]
(лат.)}

Cogimur a suetis animum suspendere rebus,
Atque, ut vivamus, vivere desinimus.
Hos superesse reor, quibus et spirabilis aer
Et lux qua regimur redditur ipsa gravis?

{Нас заставляют отучить душу от привычных вещей, и, чтобы жить, мы
перестаем жить. Можно ли считать живущими тех, кого лишают и воздуха,
которым мы дышим, и света, столь много значащего для нас [61]? (лат.).}

Если врачи не делают ничего хорошего, то они хоть подготовляют
заблаговременно своих больных к смерти, подтачивая постепенно их здоровье и
понемногу ограничивая их во всех жизненных проявлениях. И здоровый и
больной, я всегда готов был поддаться обуревавшим меня влечениям. Я очень
считаюсь со своими желаниями и склонностями. Я не люблю лечить одну беду с
помощью другой и ненавижу лекарства, еще более докучные, чем болезнь.
Страдать от колик и страдать от того, что лишаешь себя удовольствия есть
устрицы, - это две беды вместо одной. Мучит нас болезнь, мучит и режим. Раз
мы и так и этак вынуждены идти на печальный риск, давайте, рискуя, получать
хоть какое-то удовольствие. Люди же обычно поступают наоборот, считая, что
полезным может быть только неприятное: все, что не тягостно, кажется им
подозрительным. Аппетит мой во многих случаях обходился без постороннего
вмешательства, во всем завися от состояния моего желудка. Острые приправы и
соусы я любил, когда был молод. Затем они стали вредить моему желудку, и я
тотчас же потерял к ним всякий вкус. Вино вредно больным: когда я болен,
первое, к чему я начинаю испытывать непреодолимое отвращение, - это именно к
вину. Все, что мне противно, является и вредным для меня, как не причиняет
вреда ничто из того, к чему у меня есть влечение и вкус. Никогда не
приходилось мне страдать, если я делал нечто для меня приятное, и я всегда
смело жертвовал врачебными предписаниями ради своего удовольствия. В
молодости,

Quem circumcursans huc atque huc saepe Cupido
Fulgebat, crocina splendidus in tunica,

{Когда порхающий взад и вперед Купидон блистал возле меня, облаченный в
великолепную пурпурную тунику [62] (лат.).}

я предавался обуревавшему меня желанию с таким же безудержным
сладострастием, как любой другой юноша,

Et militavi non sine gloria,

{И сражался не бесславно [63] (лат.).}

но выражалось это у меня больше в длительности и непрерывности его, чем
в количестве любовных приступов:

Sex те vix memini sustinuisse vices.

{Помню, что счет у меня едва доходил до шести [64] (лат.).}

Мне даже стыдно признаться, в каком необычайно юном возрасте познал я
впервые власть желания. Вышло это случайно, ибо событие совершилось задолго
до того, как я вступил в возраст сознания и разума. Никаких других
воспоминаний о тех годах у меня нет, и мою судьбу можно сравнить с судьбою
Квартиллы, не помнившей времени, когда она была еще девственницей [65].

Inde tragus celeresque pili, mirandaque matri
Barba meae.

{Вот почему я стал похотлив, и на теле у меня рано выросли волосы, и
моя мать была поражена моей бородой [66] (лат.).}

Часто врачи весьма благотворно согласуют свои предписания с теми
сильными желаниями, которые возникают у больных: такая сила потребности в
чем-то внушается самой природой, и в ней не может быть ничего вредного. И
затем, как важно утолить свою фантазию! На мой взгляд, все зависит от этого,
во всяком случае, больше, чем от чего-либо другого. Самые частые и тяжкие
болезни - те, которыми мы обязаны своему воображению. Мне во многих
отношениях чрезвычайно нравится испанская поговорка: Defenda me dios de mi
{Защити меня, господи, от себя самого [67] (исп.).}. Когда я болен, то очень
жалею, если у меня нет желания, удовлетворив которое, я мог бы получить
удовольствие, и врачам было бы нелегко отвратить меня от этого. Так же
обстоит со мной, и когда я здоров: самое лучшее для меня - надеяться и
хотеть. Плохо, когда и желания твои слабы и хилы.
Искусство врачевания еще не имеет столь твердо установленных правил,
чтобы мы, делая что угодно, не могли сослаться на какой-либо авторитет:
предписания медицины меняются в зависимости от климата, от лунных фаз, от
теорий Фернеля или Скалигера [68]. Если ваш врач не дает вам спать вволю,
пить вино, есть такой-то сорт мяса, не тревожьтесь: я найду вам другого,
который выскажет противоположное мнение. Различия во мнениях и доводах у
врачей принимают любого рода формы. На моих глазах некий больной изнемогал и
мучился от жажды, чтобы выздороветь, а после другой врач смеялся над ним,
осуждая этот совет, как пагубный. На пользу ли ему пошла его мука? Недавно
от камней в почках умер один человек того же ремесла, прибегнувший для
борьбы со своей болезнью к самой крайней воздержанности. Сотоварищи его
утверждают, что, напротив, голодовка только иссушила ему ткани, и песок у
него в почках спекся.
Я заметил, что при ранениях и во время болезни говорить мне вредно, так
как это возбуждает меня не меньше, чем беспорядочные движения. Голос у меня
громкий, резкий, я напрягаюсь и утомляюсь, когда говорю. Доходило до того,
что когда я являлся к сильным мира беседовать о важных делах, им приходилось
просить меня умерить мой голос. Вот рассказ, который меня позабавил: в одной
греческой школе кто-то говорил очень громко, как я; наблюдавший за порядком
велел передать ему, чтобы он говорил потише. "Пусть он мне покажет, -
возразил тот, - каким тоном должен я говорить". Ему ответили, чтобы он
равнялся на слушающего [69]. Ответ неплохой, но при условии, что смысл его
был таков: говорите так или иначе в зависимости от сути того, что хотите
сказать своему собеседнику. Ибо если совет означал: достаточно, чтобы он вас
услышал, - или: соразмеряйтесь с его слухом, - я не считаю его правильным.
На мой взгляд, тон, высота голоса всегда что-то выражают и обозначают. Я и
должен пользоваться им так, чтобы он меня представлял. Один голос поучает,
другой льстит, третий бранит. Я хочу, чтобы мой голос не только дошел до
слушающего, но чтобы он, когда нужно, поразил его и пронзил. Когда я
распекаю своего слугу резким и язвительным голосом, ему подобает сказать
мне: "Хозяин, говорите-ка потише, я вас отлично слышу". Est quaedam vox ad
auditum accommodata, non magnitudine, sed proprietate {Есть некий голос,
который хорошо доходит до слушателей не потому, что он громкий, а в силу
присущих ему свойств особого рода [70] (лат.).}. Произнесенные слова
принадлежат наполовину говорящему, наполовину слушающему. Последний должен
принимать их так, как они ему брошены, подобно тому как во время игры в мяч
принимающий делает те или иные движения в зависимости от движений бросающего
или от характера броска.
Опыт научил меня и тому, что мы губим себя нетерпением. Беды наши имеют
свою жизнь и свой предел, свои болезни и свое здоровье. Болезни обладают тем
же строением, что и живые существа. Едва зародившись в нас, они следуют
своей строго определенной судьбе, им тоже дается некий срок. Тот, кто хочет
во что бы то ни стало насильственно сократить или прервать их течение,
только удлиняет его, только усиливает недуг, вместо того чтобы его затушить.
Я согласен с Крантором, что не следует ни упорно и безрассудно
сопротивляться болезни, ни безвольно поддаваться ей, а надо предоставить ее
естественному течению в зависимости и от ее свойств и от наших [71]. Пусть
болезни проходят сами собой, и я нахожу, что они меньше длятся у меня, не
вмешивающегося в их течение. Даже от самых упорных и стойких недугов я
избавлялся благодаря bх естественному прекращению, без помощи врачевания и
вопреки правилам медицины. Предоставим природе действовать по ее усмотрению:
она лучше знает свое дело, чем мы. - Но, - говорят мне, - такой-то умер от
этой болезни. - Вы тоже умрете, не от этой, так от другой. А сколько людей
умерло от нее, хотя за ними и ходили три врача? Пример - зеркало довольно
неясное: все в него смотрятся и все, что угодно, в нем видят. Если вам
предлагают приятное лечение, соглашайтесь на него: на этом вы ничего не
потеряете. Меня не смутят ни название, ни цвет лекарства, если оно приятно
на вкус и вызывает аппетит.
Удовольствие - одно из главных видов пользы. Сколько раз нападали на
меня и сами собою проходили простуда, флюс, подагрические и сердечные
приступы, мигрени, которые оставили меня, когда я уже почти примирился с
тем, что надолго буду их жертвой. С ними легче справляться, потакая им, чем
сопротивляясь. Мы должны кротко подчиняться установленному для нас самой
судьбой закону. Ведь мы и созданы для того, чтобы стареть, слабеть, болеть,
несмотря ни на какое врачевание. Это первый урок, который мексиканцы
преподают своему потомству; едва оно успеет появиться из материнского чрева,
как они приветствуют его словами: "Дитя, ты явилось в мир, чтобы терпеть:
терпи же, страдай и молчи".
Несправедливо жаловаться на то, что с кем-то случилось нечто такое, что
может случиться с каждым, indignare si quid in te inique proprie constitutum
est {Возмущайся, если несправедливость совершена только по отношению к тебе
одному [72] (лат.).}. Взгляните на старика, который молит бога, чтобы он
даровал ему полноту сил и здоровья, то есть вернул ему молодость.

Stulte, quid haec frustra votis puerilibus optas?

{Глупец! Что ты тщетно предаешься ребяческим мечтам? [73] (лат.).}

Разве это не глупость, противная естественным условиям возраста?
Подагра, почечные колики, несварение желудка - признаки пожилых лет, как
зной, дождь и ветер - неизменные спутники длительных путешествий. Платон не
считает, что Эскулап озабочен тем, чтобы благодаря его предписаниям
сохранить жизнь в разрушенном, ослабевшем теле, бесполезном отечеству,
бесполезном делу, которым оно занималось, бесполезном и для производства
здорового, крепкого потомства. Не считает он также, что божественной
мудрости и справедливости, все ведущей ко благу, подобало бы об этом
заботиться [74]. Милейший старик, ничего не поделаешь: тебя уже не поставить
на ноги. Можно немножко починить, немножко подправить, продлить еще на
несколько часов твое жалкое существование,

Non secus instantem cupiens fulcire ruinam,
Diversis contra nititur obicibus,
Donec certa dies, omni compage soluta,
Ipsum cum rebus subruat auxilium.

{Не иначе, как тот, кто старается поддержать разрушающуюся стену и для
этого ставит всякого рода подпорки, пока в один прекрасный день его
сооружение не развалится и не рухнет со всеми своими подпорками [75]
(лат.).}

Надо уметь переносить то, чего нельзя избежать. Наша жизнь, подобно
мировой гармонии, слагается из вещей противоположных, из разнообразных
музыкальных тонов, сладостных и грубых, высоких и низких, мягких и суровых.
Что смог бы создать музыкант, предпочитающий лишь одни тона и отвергающий
другие? Он должен уметь пользоваться всеми вместе и смешивать их. Так должно
быть и у нас с радостями и бедами, составляющими нашу жизнь. Само
существование наше немыслимо без этого смешения; тут необходимо звучание и
той и другой струны. Пытаться восставать против естественной необходимости -
значит проявлять то же безумие, что и Ктесифонт, который бил своего мула
ногами, чтобы с ним справиться [78].
Я редко обращаюсь к врачам, когда чувствую себя плохо, ибо люди эти,
видя, что вы в их власти, становятся заносчивыми. Они забивают вам уши
своими прогнозами, а недавно, найдя меня ослабевшим от болезни, они
гнуснейшим образом донимали меня своими догматами и своей ученой
напыщенностью, угрожая мне то тяжкими страданиями, то близкой смертью. Я не
был этим ни угнетен, ни потрясен, но меня охватили раздражение и возмущение.
И хотя мысли мои не ослабели и не помутились, им все же пришлось преодолеть
какие-то препоны, а это всегда означает волнение и борьбу.
Между тем я стараюсь, чтобы воображение мое ничем не омрачалось, и если
бы я только мог, то избавил бы его от малейшей неприятности, малейшего
смятения. Ему надо по возможности приходить на помощь, ласкать его,
обманывать. Разум мой к этому весьма склонен - у него наготове любые доводы,
и он оказывал бы мне большую услугу, если бы его проповеди всегда убеждали.
Хотите пример? Он говорит, что камни в почках для меня даже к лучшему;
что вполне естественно в моем возрасте немного страдать от подагры (моим
органам уже пришло время слабеть и портиться; это для всех неизбежно, и не
могу же я рассчитывать, что ради меня произойдет чудо? Тем самым я плачу
дань старости и даже довольно дешево отделываюсь); что я не один в таком
положении и должен этим утешаться: болезнь эта - самая в моем возрасте
обычная (повсюду вижу я людей, страдающих от того же самого, и для меня даже
почетно находиться в их обществе, тем более что подагра чаще всего одолевает
знатных людей и по самой природе своей обладает неким благородным
достоинством); что мало кто из людей, страдающих ею, получал облегчение так
легко, как я: им это стоило строгого режима и повседневной докуки принимать
лекарства, мне же в данном случае просто повезло, ибо я без всякого
отвращения проглотил несколько бесполезных, на мой взгляд, настоек
чертополоха и грыжника исключительно ради дам, тем более любезных, чем
болезнь моя жестока, которые предлагали мне половину своей порции. Для того
чтобы без особых болей избавиться от большого количества песка, им
приходится тысячу раз взывать к Эскулапу и выплачивать такое же количество
экю своему врачу, а у меня это зачастую происходит само собой. Мне даже
нетрудно при этом соблюдать приличие в обществе, и я могу задерживать мочу
хоть десять часов подряд и, во всяком случае, так же долго, как человек
вполне здоровый. Страх перед этой болезнью, говорит мне разум, овладевал
тобой в то время, когда ты с ней не был знаком: ужас внушали тебе отчаянные
вопли тех, кто усугубляет недуг своим нетерпением. Болезнь эта поразила те
твои члены, которыми ты более всего грешил. Ты ведь сознательный человек!

Quae venit indigne poena, dolenda venit.

{Незаслуженное страдание - особенно мучительно [77] (лат.)}

Кара, постигшая тебя, еще очень мягка по сравнению с тем, что терпят
другие: это поистине отеческое наказание. Пришла она поздно, мучит и
донимает тебя в том возрасте, который сам по себе бесплоден и никчемен,
предоставив, словно по соглашению, твоей молодости предаваться всем радостям
и удовольствиям. Страх этой болезни и сострадание, которое люди испытывают к
пораженным ею, дают тебе право на известную гордость. Если ты в мыслях и
свободен от нее, если она не проявляется в твоих речах, то друзья твои все
же не могут не замечать мужества и достоинства в том, как ты держишься.
Нельзя не испытывать удовлетворения, когда слышишь о себе: "Какая сила духа,
какое терпение!" Люди видят, как на лбу у тебя выступает пот, как ты
бледнеешь, краснеешь, дрожишь, как у тебя начинается кровавая рвота,
жестокие судороги, как у тебя порою выступают слезы и то появляется густая,
темная, ужасающего вида моча, то, напротив, она задерживается из-за
какого-нибудь острого шероховатого камня, который режет и разрывает тебе
ткани у входа в мочеиспускательный канал, но видят они также, что ты
одновременно ведешь любезный разговор с посетителями, иногда даже шутишь со
своими людьми, принимаешь участие в длительной беседе, стараясь словами
заглушить боль и не показывать, что страдаешь. Припомни людей древности,
жаждавших, чтобы их постигали бедствия и они тем самым могли непрерывно
упражняться в добродетели. Подумай и о том, что в этом случае сама природа
посодействовала твоему вступлению в эту славную философскую школу,
приверженцем которой ты никогда не стал бы по доброй воле. Ты, может быть,
скажешь мне, что болезнь эта - опасная и смертельная, но разве другие не
таковы? Ибо, когда врачи уверяют, что некоторые болезни отнюдь не ведут к
смерти, это с их стороны чистейший обман. Не все ли равно, наступает конец
благодаря внезапному приступу или же к смертному исходу приводит нас ровное
течение болезни? Но ты умираешь не потому, что ты болеешь, а потому, что ты
живешь. Смерть покончит с тобой и без помощи болезни. А некоторых болезнь
даже избавляла от скорой смерти, и они жили дольше, думая, что вот-вот
умрут. К тому же болезни, как и раны, бывают лечебными и спасительными.
Каменная болезнь часто бывает не менее живучей, чем ты сам. Есть люди, у
которых она была с детства и до глубокой старости, и если бы некоторые не
избавились от нее, она бы и дальше сопровождала их на жизненном пути. Люди
убивают ее чаще, чем она их, а если бы даже она и являла тебе образ близкой
смерти, то разве это не добрая услуга - внушать человеку преклонных лет
помыслы о кончине? А хуже всего, что тебе-то уже незачем держаться за жизнь.
Так или иначе, но в некий день и тебя постигнет неизбежная участь. Подумай,
как искусно и с какой постепенностью внушает она тебе отвращение к жизни и
отдаляет от мира. Она не терзает тебя своей тиранической властью, как многие
другие болезни старческих лет, которые не дают своим жертвам передышки между
приступами слабости и болей. Она приучает к мысли о смерти медленно, с
перерывами, с длительными паузами между приступами, словно для того, чтобы
ты мог сколько угодно обдумывать и повторять урок. А чтобы дать тебе
возможность здраво рассуждать обо всем и мужественно примириться с
неизбежным, она представляет тебе твое состояние в целом, и с хорошими и с
дурными сторонами, и в один и тот же день делает жизнь твою то довольно
легкой, то невыносимой. Если ты и не попадаешь прямо в объятия смерти, то во
всяком случае раз в месяц пожимаешь ей руку. Благодаря этому ты можешь даже
надеяться, что однажды она завладеет тобою незаметно: ты так часто бывал уже
почти в гавани, что и тут будешь думать, будто все обстоит как обычно, а
между тем в одно прекрасное утро тебя с твоей доверчивостью переправят на ту
сторону так, что ты и осознать этого не успеешь. Нечего жаловаться на
болезнь, которая честно чередуется со здоровьем.
Я благодарен судьбе за то, что она так часто нападает на меня с одним и
тем же оружием, так что я приучаюсь переносить его удары, закаляюсь,
приобретаю навык к сопротивлению и, во всяком случае, знаю, чего мне
ожидать. Не обладая хорошей памятью, я прибегаю к помощи бумаги и записываю
каждый новый симптом моего недуга. Так как я испытал на себе почти все
возможные проявления его, то, чувствуя начало приступа, я перелистываю свои
записи, не связанные между собой, как изречение сивиллы, и почти всегда
нахожу в своем прошлом опыте какое-нибудь утешительное для себя
благоприятное предсказание. Привычка помогает мне и надеяться на будущее,
ибо камни у меня выходят уже в течение долгого времени одинаковым образом и
я имею основание думать, что природа ничего тут не изменит и хуже того, что
я обычно ощущаю, не будет. К тому же условия, при которых протекает эта
болезнь, довольно хорошо согласуются с моей склонностью к быстроте и
решительности. Когда приступы болезни не очень мучительны, это меня даже
тревожит, ибо в таком случае они гораздо продолжительнее. Обычно же болезнь
проявляется в сильных, но кратких приступах и дает мне в течение одного-двух
дней основательную встряску. Мои почки действовали исправно столько времени,
сколько в среднем живет человек; и почти столько же времени я ими страдаю.
В жизни и хорошему и дурному положен определенный срок: может быть, и
эта беда подходит к концу. С возрастом ослабел жар моего желудка: он варит
уже не так хорошо и передает почкам полусырой материал. Почему через
некоторое время не уменьшится и жар почек, так что они уже не смогут
превращать мою желчь в камень и природе придется искать какой-нибудь другой
способ выведения отбросов из организма? В течение прожитых лет в нем,
очевидно, иссякли источники ревматических болей. Почему не может случиться
то же самое с выделениями, порождающими почечные камни?
Но есть ли на свете что-либо приятнее внезапного облегчения, когда
после невыносимых болей камень, наконец, выходит и ко мне с быстротой молнии
свободно и полностью возращается сладостный свет здоровья, как это бывает
после внезапных и наиболее мучительных приступов? Разве перенесенные
страдания хоть в чем-то перевешивают блаженство столь быстрого улучшения?
Насколько сладостнее для меня здоровье после болезни, только что миновавшей,
еще совсем близкой, так что я могу противопоставить их друг другу в самом
ярком их проявлении, когда они словно красуются друг перед другом,
соперничают и борются! Вслед за стоиками, которые говорят, что и у пороков
есть своя польза, - они придают цену добродетелям и как бы поддерживают их,
- мы можем с еще большим основанием и гораздо менее дерзновенно утверждать,
что природа даровала нам боль в помощь и славу наслаждению и истоме. Когда с
Сократа сняли оковы и он ощутил приятный зуд там, где тяжесть их раздражала
кожу его ног, он порадовался, что имеет возможность испытать, как тесно
связаны страдание и удовольствие, как неизбежна эта их взаимная связь, при
которой они следуют друг за другом и порождают друг друга. И он воскликнул,
что доброму Эзопу следовало бы извлечь из этого наблюдения подходящий сюжет
для басни [78].
На мой взгляд, в других болезнях самое худшее то, что они менее тяжелы
по своим проявлениям, чем по своему исходу: целый год ты не можешь
поправиться, охваченный слабостью и страхом; на путях к выздоровлению
столько случайностей и оно может происходить лишь так постепенно, что никак
его не завершить; прежде чем тебе позволят снять головную повязку, а затем
ермолку, прежде чем тебе дадут снова подышать свежим воздухом, выпить вина,
переспать с женой, поесть дыни - редко, редко, если на тебя не навалится
какая-нибудь новая хворь. У моей же то преимущество, что проходит она
начисто, тогда как другие оставляют в нашем теле какой-то след, какой-то
изъян, из-за чего оно становится подверженным еще иным болезням, которые все
время словно помогают друг другу. Мы можем извинить те недуги, что
довольствуются своей властью над нами, не распространяются и не приводят за
собою свою свиту, но по-настоящему любезны и милостивы те, что, посетив нас,
принесли нам и некую пользу. Заболев каменной болезнью, я, как мне кажется,
стал гораздо реже подвергаться всякой другой хвори, - так, с тех пор меня
никогда не лихорадит. Думается мне, что частые сильные рвоты, которыми я
страдаю, очищают мои внутренности, а с другой стороны, отвращение к пище и
необычное воздержание содействуют перевариванию вредных соков и сама природа
выводит вместе с этими камнями все лишнее и пагубное. Пусть не говорят мне,
что плата за подобное врачевание непомерно велика: а что сказать обо всех
этих зловонных зельях, прижиганиях, разрезах, потогонных средствах,
заволоках, диетах и других способах лечения, часто доводящих нас до смерти
из-за того, что мы не можем вынести тягот и мучений, которых они нам стоят?
Таким образом, когда я мучаюсь болями, то считаю их своего рода лекарством,
когда же они меня отпускают, то полагаю, что излечен раз и навсегда. Вот еще
одно особое преимущество моего недуга: он делает свое дело и в общем не
препятствует мне делать мое, вмешиваясь в него лишь настолько, насколько у
меня не хватает мужества терпеть. В самый острый его период я десять часов
провел верхом на коне. Надо только терпеливо переносить боль, никакого
другого режима не требуется: играйте, обедайте, бегайте, делайте и то и это,
если можете, - разгул вам скорей пойдет на пользу, чем повредит. То же самое
можно посоветовать сифилитику, подагрику, больному грыжей. С другими
болезнями приходится считаться больше: они гораздо сильнее стесняют наши
действия, нарушают наш привычный распорядок, и из-за них нам приходится
менять весь образ жизни. Моя же болезнь только щиплет кожу, не влияя ни на
разум, ни на волю, не отнимая у больного ни языка, ни ног, ни рук и скорее
возбуждая его, чем погружая в оцепенение. Душу человека потрясает
лихорадочный жар, ввергает в беспамятство падучая, разрывает острая мигрень
и, наконец, сокрушают другие болезни, поражающие все наше тело или самые
благородные его члены. А здесь душа остается незатронутой. Если ей плохо, то
по ее же вине; она сама себя предает, сама себя развинчивает, сама себя
лишает мужества. Только глупцы способны поверить, что твердое и плотное
вещество, образующееся у нас в почках, может раствориться от лекарств.
Поэтому, как только оно сдвинулось с места, надо обеспечить ему проход, да,
впрочем, оно и само это сделает.
Отмечаю еще одно преимущество: при этой болезни нам ни о чем гадать не
приходится. Мы свободны от волнения, в которое повергают нас прочие недуги
из-за неясности причин, обстоятельств и течения, а волнение это мучительно.
Нам ни к чему советы и толкования врачей: по собственным ощущениям узнаем
мы, что это и где.
Убедительны или нет эти мои доводы, подобные тем, которыми пользовался
Цицерон, говоря о болезни старости [79], но ими я пытаюсь успокоить и
развлечь свое воображение, пролить бальзам на его раны. Если завтра они
сильнее воспалятся, постараемся найти новые уловки.
Да будет так. С тех пор, как я все это написал, у меня стала снова при
малейшем движении выступать из мочевого канала кровь. И несмотря на это, я
продолжаю двигаться, как всегда, и с юношеским пылом и дерзостью скачу
верхом за своими охотничьими псами. Я нахожу, что отлично справлюсь с этой
крупной неприятностью, которая стоит мне лишь тупой боли и жжения в этой
части тела. Наверно, крупный камень терзает и разрывает ткани моих почек,
отчего понемногу с мочой и кровью вытекает из меня жизнь, как ненужные, даже
вредные нечистоты, и я испытываю при этом нечто вроде приятного чувства.
Есть ли у меня ощущение какого-то конца? Во всяком случае, не ждите, что я
стану щупать себе пульс и изучать свою мочу, для того чтобы получить
какое-нибудь неприятное предсказание; я уж успею почуять беду, и не
предваряя ее страхом. Кто боится страданий, тот страдает уже от своей
боязни.
Добавлю, что неуверенность и невежество тех, кто притязает на
истолкование законов природы и ее внутренних сил, а также их частые ошибки в
предсказании должны убедить нас, сколько у природы неизвестных нам
возможностей: и в том, что она нам сулит, и в том, чем она нам угрожает,
много темного, неясного, противоречивого. Ни в каких случайностях и событиях
нашей жизни, кроме старости, - несомненного признака надвигающейся кончины,
- не могу я усмотреть никаких законов, по которым мы могли бы строить
догадки о своем будущем.
О себе самом я могу судить лишь по своему непосредственному чувству, а
не по догадкам. Но к чему и это, раз я не призываю на помощь ничего, кроме
терпеливого ожидания? Хотите знать, что я на этом выигрываю? Посмотрите на
тех, кто поступает иначе, ставя себя в зависимость от стольких разнообразных
советов и уговоров: как часто заболевают они в воображении, когда тело еще
здорово! Нередко я, хорошо себя чувствуя после опасного приступа болезни, с
удовольствием расписывал врачам его симптомы, якобы начавшие у меня
появляться. Я совершенно безмятежно выслушивал их ужасные заключения и еще
больше благодарил бога за его милосердие и еще глубже постигал всю суетность
врачебного искусства.
Деятельность и бдительность - вот качества, которые больше всего
необходимо воспитывать в молодежи. Жизнь наша в сплошном движении. Мне
расшевелиться трудно, и я все делаю с запозданием: и встаю, и ложусь, и
принимаю пищу. Семь часов для меня - раннее утро, и там, где я распоряжаюсь,
я не обедаю раньше одиннадцати, а ужинаю всегда после шести вечера. Прежде я
усматривал причину донимавших меня лихорадок и других недугов в осоловелом и
дурманном состоянии, в котором находился после долгого сна, и всегда
раскаивался, что сплю по утрам. Злоупотребление сном Платон считал более
пагубным, чем злоупотребление вином [80]. Я люблю спать на твердом ложе и
один, даже без своей жены, по-королевски и под плотным одеялом. Я не
позволяю согревать мне постель, но с тех пор, как я стал стар, мне по мере
необходимости кладут лишние простыни на ноги и на живот. Великого Сципиона
попрекали за то, что он любил долго спать, но, по-моему, лишь потому, что
людям было досадно - как это в нем самом нечего осудить. В моем жизненном
обиходе важнее всего для меня, пожалуй, постель, но и тут я, как всякий
другой человек, без труда приспосабливаюсь к обстоятельствам. Много времени
уделял я сну в течение всей моей жизни, да и теперь, в пожилом возрастет
сплю восемь-десять часов подряд. Однако я с пользой для себя преодолеваю эту
склонность к лени и чувствую себя лучше: сперва, правда, испытываешь
неприятные ощущения, но через три дня привыкаешь. Я не знаю человека,
который довольствовался бы меньшим в случае необходимости, который бы так
много двигался и для которого физический труд был бы менее тяжел. Тело мое
может выдерживать и тяжкие усилия, если они не порывисты и не внезапны. Я
избегаю слишком резких телесных упражнений, вызывающих пот. Мое тело устает
еще до того, как успеет разогреться. Я могу целый день оставаться на ногах и
с удовольствием гуляю, но по мостовой я еще с детских лет предпочитал ездить
верхом: идя пешком, я всегда оказываюсь вымазанным в грязи. Вдобавок людей
невысокого роста на улицах постоянно пинают и толкают, так как они
малозаметны. Отдыхать я любил лежа или сидя, но так, чтобы ноги были выше
сиденья.
Нет занятия более привлекательного, чем военное дело. Благородно оно и
в своем внешнем проявлении (ибо самая мощная, самоотверженная и
блистательная добродетель - отвага), и в основе своей не существует дела
более правого и более важного для всех, чем защита родины и охрана ее
величия. Есть нечто веселящее сердце в обществе стольких молодых,
деятельных, благородных людей, в том, что трагическое зрелище становится
привычным, в свободной и безыскусственной беседе, в суровой простоте образа
жизни и отношений между людьми, в пестром разнообразии того, что приходится
делать, в порождающих отвагу звуках военной музыки, возбуждающе действующей
и на слух и на душу, в чести, связанной с воинской долей, и даже в жестоких
тяготах этой доли, которую Платон ценит так мало, что в своем "Государстве"
делает ее доступной даже женщинам и детям. Добровольно становясь солдатом,
возлагаешь на себя те или иные задачи, подвергаешься тем или иным
опасностям, смотря по тому, насколько все это, на твой взгляд, доблестно и
значительно, и с полным основанием жертвуешь даже своей жизнью:

pulchrumque mori succurrit in armis.

{Прекрасно, по-моему, умереть сражаясь [81] (лат.).}

Страшиться опасностей, которым подвергается на войне столько людей, не
отваживаться на То, на что отваживаются сердца столь различные, - значит
проявлять крайнее, низменнейшее малодушие. В сотовариществе с другими и дети
проявляют мужество. Если кто-то превзошел тебя в знаниях, изяществе, силе,
удачливости, можно ссылаться и на причины, от тебя не зависящие. Но если ты
уступаешь себе подобным в твердости духа, то никого, кроме себя, обвинять не
можешь. Смерть более отвратительна, медленна и тягостна в постели, чем на
поле битвы, лихорадочное состояние или всевозможные катары так же
мучительны, как рана от аркебузного выстрела. Тот, кто способен стойко
переносить тяготы нашего повседневного существования, не имеет нужды
усиливать свое мужество, берясь за оружие.

Vivere, mi Lucili, militare est.

{Жить, мой Луцилий, значит бороться [82] (лат.).}

Не помню, чтобы у меня когда-либо была чесотка.
Чесаться - одно из самых приятных и доступных удовольствий, какие
даровала нам природа. Но за удовольствием этим слишком уж быстро следует
искупление. Занятию этому я предаюсь главным образом, когда - временами у
меня это бывает - ощущаю зуд в ушах.
Природа наделила меня всеми пятью чувствами без малейшего ущерба и
почти в совершенстве. Желудок у меня достаточно хороший, голова ясная, и так
бывает почти всегда, даже когда я болен; дышу я легко. Прошло уже шесть лет
с тех пор, как я достиг пятидесятилетнего возраста, который многие народы не
без основания считали пределом жизни, не допуская даже, чтобы кто-либо его
переступал. У меня и теперь бывает вполне хорошее самочувствие: правда, оно
продолжается недолго, но тогда мне бывает настолько хорошо, что я вспоминаю
о здоровье и беззаботности моей юности. О силе и бодрости я не говорю: нет
никаких причин, чтобы они оставались при мне в моем возрасте.

Non haec amplius est liminis, aut aquae
Coelestis, patiens latus.

{Это тело больше не в силах переносить пребывание под открытым небом
или терпеть ливни [83] (лат.).}

Лицо и глаза сразу выдают мой возраст и самочувствие. Именно в них с
самого начала отражается каждая перемена в моем состоянии, и даже гораздо
более резко, чем она ощущается мною на деле. Частенько мои друзья начинают
выражать свою жалость ко мне до того, как я сам пойму, в чем дело. Глядясь в
зеркало, я не тревожусь, так как и в молодости мне не раз случалось иметь
плохой вид и цвет лица, которые могли внушить опасения, но ничего худого при
этом не случалось. Врачи, не находившие в моем внутреннем состоянии ничего,
что соответствовало бы внешним изменениям, приписывали их душевным волнениям
или какой-либо тайной страсти, подтачивающей меня изнутри. Но они ошибались.
Если бы телом можно было управлять так же, как, на мой взгляд, управляют
своими чувствами и мыслями, нам было бы куда легче жить. В то время в моей
душе не только не было смятения, но напротив - она полна была мира и
веселья, как это ей вообще свойственно наполовину от природы, наполовину по
сознательному намерению.

Nec vitiant artus aegrae contagia mentis.

{Тревоги моей больной души не подтачивают здоровья моего тела [84]
(лат.).}

Я убежден, что эта сила души неоднократно поднимала и слабеющее тело:
оно у меня часто в упадке, она же если и не весела, то, во всяком случае,
полна ясности и покоя. В течение четырех-пяти месяцев болел я четырехдневной
лихорадкой, совершенно исказившей мой внешний облик, дух же оставался не
только спокойным, но даже радостным. Если я не ощущаю никаких болей, то
слабость и истома не порождают во мне уныния. Существует множество телесных
страданий, их и называть-то страшно, но я опасаюсь их меньше, чем
бесчисленных страстей и треволнений души, которые я вижу вокруг себя.
Я мирюсь с тем, что мне уже не бегать, - с меня довольно и того, что я
влачусь, - и не стану жаловаться на естественный упадок своих телесных сил.

Quis tumidum guttur miratur in Alpibus?.

{Кто удивится, увидев в Альпах зобатого [85] (лат.).}

Не жалею я и о том, что проживу не столь долгой и мощной жизнью, как
дуб. Нет у меня причин для жалоб и на свое воображение: в жизни я редко
тревожился мыслями, способными лишить меня сна, разве что они связаны были с
желанием, которое заставляло меня бодрствовать, не омрачая души. Я редко
вижу сны, и большей частью то бывают фантастические образы и химеры, обычно
порождаемые мыслями приятными и скорее смешными, чем грустными. По-моему,
верно, что в снах хорошо проявляются наши склонности, но чтобы соединить в
одно разрозненные сонные грезы и истолковать их, требуется особое искусство.

Res quae in vita usurpant homines, cogitant, curant, vident,
Quaeque agunt vigilantes, agitantque, ea sicut in somno accidunt,
Minus mirandum est.

{Неудивительно, что в сновидениях перед людьми проходит все то, чем они
занимаются в жизни, о чем они думают и заботятся и что видят и делают и
замышляют, пока бодрствуют [86] (лат.).}

Платон идет еще дальше. Он полагает, что разум наш должен извлекать из
снов предвещание будущего [87]. Мне на этот счет нечего сказать, могу лишь
напомнить удивительные примеры, приводимые Сократом, Ксенофонтом,
Аристотелем - людьми, чье свидетельство безукоризненно [88]. История
говорит, что атланты [89] никогда не видят снов, они же не едят ничего, что
претерпело смерть; могу добавить, что, возможно, по этой-то причине они не
ведают сновидений. Ибо Пифагор советовал принимать определенную пищу для
того, чтобы видеть те или иные сны [90].
У меня грезы легкие, они не выводят моего тела из состояния покоя и не
заставляют меня говорить во сне. А в свое время мне приходилось видеть
многих людей, которые из-за тревожных видений очень беспокойно спали.
Философ Теон бродил во сне взад и вперед, а слуга Перикла ходил даже по
черепицам и гребню крыши [91].
Сидя за столом, я не выбираю кусков, а беру первый попавшийся, который
поближе, и редко меняю свои вкусы в пище. Чрезмерное обилие блюд и мисок на
столе неприятно мне, как любая чрезмерность. Я легко довольствуюсь малым
количеством яств и решительно не согласен с мнением Фаворииа, что на пиру
нужно отнимать у человека блюдо, к которому он пристрастился, и подсовывать
ему все время новые и что жалок тот ужин, где гостей не потчуют гузками
различных птиц, ибо лишь дрозд стоит того, чтобы съесть его целиком [92]. Я
охотно ем солонину, но предпочитаю хлеб без соли, и, в противоположность,
обычаю наших мест, булочник поставляет к моему столу только такой хлеб.
Когда я был ребенком, взрослым приходилось всячески бороться с моим
нежеланием есть именно то, что дети обычно любят: сласти, варенье, пирожные.
Мой воспитатель старался отучить меня от этого отвращения к тонким яствам,
как от своего рода утонченности. Но это и есть изысканность вкуса, в чем бы
она ни проявлялась. Тот, кто борется с особенным, упорным пристрастием
ребенка к черному хлебу, салу, чесноку, лишает его лакомства. Есть люди,
которые хотят прослыть простыми и неприхотливыми, вздыхая о говядине и
свином окороке, когда им подают куропаток. Пусть стараются: они-то и есть
самые прихотливые, у них вкус настолько изнежен, что им уже не хочется того,
что они могут иметь, когда угодно, per quae luxuria divitiarum taedio ludit
{Это забавы пресытившейся богатством роскоши [93] (лат.).}. Сущность этого
порока в том и состоит, чтобы отказываться от изысканной пищи, потому что
она есть у кого-то другого, чтобы придумывать для своего стола нечто
необычайное:

Si modica coenare times olus omne patella.

{Если ты боишься отведать овощи, поданные в простой миске [94] (лат.).}

Тут, правда, есть та особенность, что лучше уж баловать себя вещами,
которые легко достать, но любое баловство - порок. Я в свое время считал
изнеженным одного из моих родственников, который, служа на наших галерах,
разучился пользоваться обычными постелями и раздеваться для сна.
Если бы у меня были сыновья, я пожелал бы для них своей собственной
доли. Добрый отец, которого дал мне бог (и который от меня не получил
ничего, кроме благодарности за свою доброту, но, правда, великой
благодарности), почти из колыбели послал меня в одну из принадлежавших ему
деревушек и держал меня там, пока мне нужна была кормилица, и даже еще
дольше, приучая меня к самому простому и бедному образу жизни: Magna pars
libertatis est bene moratus venter {Довольствующийся немногим желудок
освобождает от очень многого [95] (лат.).}. Не берите на себя самих, а тем
более не поручайте женам заботу о питании своих детей. Пусть они растут, как
придется, подчиняясь общему для всех естественному закону, пусть они
приучаются и привыкают к воздержанию и простоте, пусть они лучше идут от
суровой жизни к легкой, чем обратно. Отец мой преследовал еще и другую цель:
он хотел, чтобы я узнал народ, познакомился с участью простых людей,
нуждающихся в нашей поддержке, и полагал, что мне лучше глядеть туда, откуда
ко мне протягивают руки, чем туда, где мне поворачивают спину. По той же
причине он избрал в качестве моих восприемников у купели людей самого
скромного звания, чтобы между ними и мной возникли тесные отношения и
привязанность.
В надеждах своих он не обманулся. Я люблю дружить с маленькими людьми -
как потому, что в этом есть нравственная заслуга, так и по природной своей
сострадательности, во многом руководящей мною. В наших гражданских распрях я
склонен более резко осуждать партию победоносную и процветающую, и она сразу
завоюет мое сочувствие, когда я увижу ее несчастной и угнетенной. Как по
сердцу мне душевное благородство Хелониды, дочери и супруги спартанских
царей [96]! Когда во время разразившейся в их городе смуты муж Хелониды
Клеомброт одержал верх над ее отцом Леонидом, она показала себя хорошей
дочерью и разделила участь отца в его беде и в изгнании, противостоя
победителю. Но когда переменилось счастье, изменилась и ее воля, и она
мужественно приняла сторону своего супруга и сопровождала его всюду, куда
его бросала злая судьба, считая, видимо, что единственный для нее правильный
выбор - быть с тем, кому она больше нужна и кто больше нуждается в ее
сострадании. Натуре моей более свойственно следовать примеру Фламинина,
которому ближе были те, кто в нем нуждался, чем те, кто мог его
облагодетельствовать [97], нежели примеру Пирра, унижавшегося перед сильными
и надменного со слабыми [98].
Я не люблю продолжительного застолья, и оно мне вредно. Ибо я, видимо,
с детства привык, не имея за столом иного занятия, есть все время, пока
длится трапеза. Однако у себя дома, где, впрочем, не засиживаются за
трапезой, я люблю приходить к столу немного позже других, как это делал
Август, но я не подражаю ему в привычке выходить из-за стола раньше всех
[99]. Напротив, я люблю длительный отдых за столом после еды и рассказы
сотрапезников, только бы мне самому не приходилось говорить, ибо я устаю и
плохо себя чувствую, если говорю на полный желудок, хотя нахожу, что крики и
споры перед едой очень полезны и приятны. Древние греки и римляне поступали
правильнее, чем мы, посвящая, если их не отвлекало какое-нибудь другое
чрезвычайное дело, принятию пищи - главному событию повседневной жизни -
много часов и даже добрую половину ночи: они ели и пили не так быстро, как
мы, привыкшие во всем, что нами делается, мчаться, словно на почтовых,
уделяли этому естественному удовольствию больше времени и предавались ему
более утонченно, сопровождая его поучительной и приятной беседой.
Те, кто обо мне заботится, легко могут не подавать мне пищи, которую
считают для меня вредной: ибо я никогда не желаю и не требую ничего такого,
чего не вижу на столе. Но зато они даром теряли бы время, проповедуя мне
воздержание от стоящих передо мной кушаний. Так что, возымев намерение
попоститься, я должен не выходить к общему столу, и мне надо подавать ровно
столько, сколько в данном случае положено, ибо едва я усядусь за стол, как
сразу забываю о своем намерении. Когда я отдаю распоряжение, чтобы
какое-нибудь блюдо было приготовлено по-другому, слуги мои уже знают, что я
потерял к нему аппетит и не стану есть его в прежнем виде.
Мясо, если оно подходящего сорта, я люблю недоваренное, а
предпочтительнее провяленное и в некоторых случаях даже с легким душком. Не
переношу лишь, когда оно жесткое, что же касается всяких других свойств, то
здесь я не привередлив и меня легче удовлетворить, чем любого из моих
знакомых. Вопреки общему вкусу, я даже рыбу нахожу иногда чрезмерно свежей и
твердой. Дело не в моих зубах - они у меня всегда были превосходные, и даже
возраст мой начинает угрожать им только сейчас. С детства я приучился
вытирать их салфеткой и по утрам, и перед едой, и после.
Бог милостив к тем, у кого проявление жизни он отнимает постепенно: это
единственное преимущество старости. Тем менее тяжкой и мучительной будет
окончательная смерть: она унесет лишь пол- или четверть человека. Вот у меня
только что выпал зуб - без усилий, без боли: ему пришел естественный срок. И
эта частица моего существа и многие другие уже отмерли, даже наиболее
деятельные, те, что были самыми важными, когда я находился в расцвете сил.
Так-то я постепенно истаиваю и исчезаю. Я опустился уже настолько низко, что
было бы нелепо, если бы последнее падение ощутилось мною так, словно я упал
с большой высоты. Надеюсь, что этого не будет.
По правде говоря, при мысли о смерти главное мое утешение состоит в
том, что явление это естественное, справедливое и что если бы я требовал и
желал от судьбы какой бы то ни было милости в этом отношении, такая милость
была бы чем-то незаконным. Люди воображают, что некогда род их обладал и
более высоким ростом, и большим долголетием. Но Солон, живший в те древние
времена, считает крайним пределом существования семьдесят лет [100]. Я,
всегда безраздельно чтивший
arioton metron
{Благодетельную уверенность [101]
(греч.).} древности и считавший самой совершенной мерой золотую середину,
могу ли притязать за чрезмерную, противоестественную старость? Все, что
противостоит естественному течению вещей, может быть пагубным, но то, что
ему соответствует, всегда должно быть приятным. Omnia quae secundum naturam
fiunt, stint habenda in bonis {Все, что делается согласно природе, должно
считать хорошим [102] (лат.).}. И Платон говорит в одном месте, что смерть
от ран и болезней насильственна и мучительна, та же, к которой нас приводит
старость, - наиболее легкая и даже восхитительная! [103] Vitam
adolescentibus vis aufert, senibus maturitas {Молодых лишает жизни насилие,
стариков - преклонный возраст [104] (лат.).}.
Ко всему в нашей жизни незаметно примешивается смерть: закат начинается
еще до своего часа, а отблеск его освещает даже наше победное шествие
вперед. У меня есть изображения мои в возрасте двадцати пяти и тридцати пяти
лет. Я сравниваю их с моим нынешним обликом: насколько эти портреты уже не
я, и насколько я такой, каким стал сейчас, дальше от, них, чем от того
облика, который приму в миг кончины. Мы слишком много требуем от природы,
надоедая ей так долго, что она вынуждена лишать нас своей поддержки,
оставлять наши глаза, зубы, ноги и все остальное на милость чуждых ей
помощников, которых нам приходится умолять о помощи: устав от наших
домогательств, природа препоручает нас искусству.
Я не очень большой любитель овощей и фруктов, за исключением дынь. Мой
отец терпеть не мог соусов, я же люблю соусы всякого рода. Пресыщение для
меня тягостно, но не могу сказать, чтобы какой-либо сорт мяса был мне
вреден. Безразлично мне также, полная ли светит луна или ущербная, осень ли
на дворе или весна. От времени до времени в нас рождаются случайные и
бессознательные причуды. Так, например, редьку я сперва находил полезной для
себя, потом вредной, теперь она снова приносит мне пользу. Во многом желудок
мой меняет свои склонности, появляется аппетит то к одному, то к другому: от
белого вина я перешел к кларету, потом опять вернулся от кларета к белому. Я
охотник до рыбы и постные дня превращаю в скоромные, праздником для меня
становятся посты. Я согласен с теми, кто считает, что рыба переваривается
легче мяса. Признавшись, что в постные дни я ем мясо, добавлю, что вкус мой
побуждает меня перемежать рыбные и мясные блюда: резкое различие между ними
для него приятно.
С юных лет я порою нарочно лишал себя какой-нибудь трапезы: либо для
того, чтобы с большей охотой поесть на следующий день (ибо, в
противоположность Эпикуру, который постничал, чтобы отучить свой вкус от
изобилия яств [105], я это делал для того, чтобы потом с особенным
удовольствием излишествовать); либо для того, чтобы сохранить для
какого-нибудь дела телесные или умственные силы, ибо у меня пресыщение
весьма тягостно отражается и на том и на другом, и мне особенно противно
недостойное совокупление богини столь бодрой и веселой с этим божком плохого
пищеварения и отрыжки, раздувшимся от винных паров [106]; либо ради
излечения больного желудка; либо из-за того, что у меня не было подходящего
общества, ибо я согласен с тем же Эпикуром, что важно не столько то, какую
пищу ты вкушаешь, сколько то, с кем ты ее вкушаешь [107], и одобряю Хилона,
который не захотел обещать, что придет на пир к Периандру, пока ему не стало
известно, кто будут другие сотрапезники [108]. Приятное общество для меня -
самое вкусное блюдо и самый аппетитный соус.
Я полагаю, что правильнее есть зараз меньше, но вкуснее, и чаще
принимать пищу. Однако я хочу удовлетворить при этом и свой аппетит и голод:
мне не доставило бы никакого удовольствия поглощать унылую пищу три или
четыре раза в день насильно, по предписанию врача. Кто может обещать мне,
что охота к еде, которую я испытываю сегодня утром, вернется ко мне и в час
ужина? Нам, старикам, надо особенно стараться не упустить времени, когда нам
вдруг захотелось поесть. Предоставим составителям календарей и врачам советы
и предсказания. Самый ценный плод здоровья - возможность получать
удовольствие: будем же пользоваться первым попавшимся удовольствием. Я
избегаю упорно следовать одним и тем же правилам воздержания. Если вы
хотите, чтобы привычка к тому или иному роду пищи пошла вам на пользу, не
надо злоупотреблять ею. В противном случае ваша чувствительность,
восприимчивость слабеет, и через каких-нибудь полгода желудок у вас до такой
степени освоится с этой пищей, что достигнете вы лишь одного: он уже не
способен будет переварить что-либо иное без вреда для себя.
И летом и зимою ноги и ляжки у меня одеты одинаково: на них
натягиваются обыкновенные шелковые чулки. Чтобы не простуживаться, я
принужден был потеплее закрывать голову, а также и живот из-за своих
почечных колик. Болезни мои быстро применились к этому, и обычные меры,
которые я принимал, перестали их удовлетворять. В качестве головного убора я
стал носить колпак на теплой подкладке я поверх него еще и шляпу. Стеганый
камзол служит мне теперь только для осанки: для тепла я должен подбивать его
шкуркой зайца или пухом и перьями коршуна, а на голове постоянно носить
ермолку. Продолжайте в том же духе, и вы далеко зайдете. Я этого не сделаю и
даже отказался бы и от того, с чего начал, если бы только мог решиться на
это. Ну, а если с вами еще что-нибудь приключится? Принятые уже меры
окажутся недостаточными - вы к ним привыкли, надо выдумать новые. Так губят
себя те, кто следует насильственно навязанному себе же режиму и суеверно
держится за него: им нужно идти тем же путем все дальше и дальше, так что
конца этому не видно.
Для наших дел и удовольствий было бы гораздо удобнее поступать, как
древние, - не обедать среди дня и тем прерывать его, а основательно
принимать пищу под вечер, когда наступает время отдыха. Когда-то и я так
делал. В отношении здоровья я на собственном опыте убедился, что, напротив,
следует обедать днем, так как пищеварение происходит лучше, когда человек
бодрствует.
Жажда на меня нападает редко - и когда я здоров, и когда я болен: в
последнем случае у меня нередко сохнет во рту, но пить при этом не хочется.
Обычно я пью только за едой и не в начале ее. Для человека мало чем
отличного от других я пью не так уж мало. Летом и за хорошей трапезой я
держусь в границах, установленных для себя Августом, который пил всего три
раза в день [109]. Но, не желая нарушить правило Демокрита, не советовавшего
делать что-либо четыре раза [110], ибо это число несчастливое, я в
зависимости от потребности пью до пяти раз и осушаю около трех стопок, так
как люблю пить из небольших стаканов и притом до дна, хотя многие избегают
этого, как чего-то не вполне пристойного. Вино я разбавляю наполовину,
иногда на треть водой. У меня дома, по старому предписанию нашего врача
моему отцу и себе самому, вино мое разбавляют за два-три часа до того, как
его надо подать. Говорят, что обычай разбавлять вино водой введен был
Кранаем, царем Афинским [111]. Хорошо это или нет - вопрос, как я убедился,
для многих спорный. Я считаю более приличным и более здоровым, чтобы дети
начинали пить вино лишь после того, как им минет шестнадцать-восемнадцать
лет. Самый обычный и распространенный образ жизни и есть самый прекрасный, и
немец, разбавляющий вино водой, был бы мне так же неприятен, как француз,
пьющий вино неразбавленным. Общераспространенность обычая превращает его в
закон.
Я не люблю спертого воздуха, а дым для меня - просто смерть (первое,
что я привел в порядок у себя дома, были камины и отхожие места в старых
зданиях, постепенно приходящие в негодность и невыносимо отравляющие
воздух), а к тяготам войны надо отнести и густую пыль, в которой мы целыми
днями маршируем по жаре. Дышу я вообще свободно, легко, и простуды у меня
большей частью проходят без осложнений в легких и без кашля.
Невзгоды летнего времени мне более тягостны, чем зимнего. Кроме жары,
от которой уберечься труднее, чем от холода, кроме возможных солнечных
ударов, мучителен и яркий свет, который глаза мои плохо переносят: я,
например, не мог бы обедать, сидя напротив ярко пылающего очага. Когда я еще
много читал, то закрывал страницу кусками стекла, чтобы белизна бумаги не
так резала мне глаза, и получал от этого облегчение. До сих пор я не
употребляю очков, и зрение у меня сейчас не хуже, чем в былое время и чем у
любого здорового человека. Правда, на склоне дня читать мне становится
труднее, но, впрочем, чтение всегда утомляло мне глаза, особенно ночью. Это,
конечно, шаг назад, однако едва заметный. Затем я отступлю еще на один шаг,
второй, затем на третий, с третьего на четвертый - с такой постепенностью,
что, видно, буду уже совсем слеп, когда старческая слабость моего зрения
сделается для меня ощутимой. Так искусно распускают Парки пряжу нашей жизни.
Я до сих пор не могу убедить себя, что становлюсь туговат на ухо, и вы
увидите, что, даже наполовину потеряв слух, я буду уверен, что это
собеседники недостаточно громко говорят. Чтобы душа наша почувствовала, как
она истекает из тела ей надо дать очень резкий толчок.
Шаг у меня быстрый и твердый, и я даже не знаю, чье движение мне
труднее задержать - тела или мысли. Для того чтобы я до конца со вниманием
выслушал речь проповедника, он должен быть очень близким моим другом. Во
время торжественных церемоний, когда каждый внимателен и сосредоточен,
когда, как я замечал, даже глаза дам устремлены в одну точку, я не могу
справиться с собой и не делать хоть каких-нибудь телодвижений: даже когда я
сижу, я непоседлив. Прислужница философа Хрисиппа говорила о своем
господине, что у него только ноги хмелеют (ибо у него была привычка шевелить
ими, в каком бы положении он ни находился, и она говорила это, как раз когда
вино, разгорячившее сотрапезников Хрисиппа, на него самого совершенно не
подействовало) [112]. Так и обо мне в детстве говорилось, что в ногах у меня
бешенство или что они налиты ртутью, и доныне, куда и как бы я ни поставил
или ни положил ноги, они у меня в непрерывном движении.
Ем я с большой жадностью, что и неприлично, и вредно для здоровья, и
отнимает часть удовольствия: поспешность при еде у меня такая, что я нередко
прикусываю себе язык и порою даже пальцы. Диоген, встретив однажды ребенка,
который так ел, дал за это оплеуху его воспитателю [113]. В Риме были люди,
обучавшие пристойно жевать, как учат пристойно ходить [114]. Эта моя
привычка мешает мне принимать участие в беседе, а она является одним из
приятнейших удовольствий застолья, если, конечно, речи ведутся недлинные и о
вещах приятных.
Наши удовольствия частенько испытывают друг к другу зависть и вражду:
между ними происходят столкновения и распри. Алкивиад, любивший хорошо
поесть, не допускал за столом даже музыки, чтобы она не мешала приятной
беседе; объяснял он это, по свидетельству Платона, тем, что звать на пиры
певцов и музыкантов - обычай простонародья, не способного вести
занимательной беседы и складно говорить: этим угощать друг друга умеют
только люди просвещенные [115]. Варрон считал, что подлинный пир
предполагает общество людей привлекательной внешности, умеющих приятно
побеседовать, не молчаливых, но и не болтливых, отменно приготовленную
вкусную пищу, красивое убранство помещения, погожее время [116]. Хорошая
трапеза - празднество, требующее умелой подготовки и доставляющее немалое
наслаждение: и великие полководцы, и великие философы не считали ниже своего
достоинства участвовать в пирах и уметь их устраивать. В воображении моем и
в памяти запечатлелись три таких празднества, доставивших мне большое
наслаждение в разное время, когда я находился в более цветущем возрасте. Ибо
каждый из пирующих делится с сотрапезниками лучшим, что в нем есть, в
зависимости от своего телесного и душевного самочувствия. В нынешнем моем
состоянии я для пира не гожусь.
Мне, преданному земной жизни, враждебна бесчеловечная мудрость,
стремящаяся заставить нас презирать и ненавидеть заботу о своем теле.
Я полагаю, что пренебрегать всеми естественными наслаждениями так же
неправильно, как и слишком страстно предаваться им. Ксеркс, которому
доступны были все наслаждения жизни, но который обещал награду тому, кто
придумает для него другие, небывалые, был просто самодовольным хлыщом [117].
Но такой же самодовольный пошляк тот, кто отвергает радости, дарованные ему
природой. Не надо бежать ни за ними, ни от них, но надо их принимать. Я же
принимаю их восторженней, радостней, чем многие другие, охотно предаваясь
своим естественным склонностям. Незачем нам преувеличивать их суетность, она
и без того все время чувствуется и сказывается. Мы можем благодарить свой
дух, болезненный, унылый, внушающий нам отвращение и к ним, и к себе самому:
он обращается и с собой, и со всем, что ему дается раньше или позже, по
причудам своего ненасытного, неуверенного, вечно колеблющегося существа.

Sincerum est nisi vas, quodcunque infundis, acescit.

{Если сосуд недостаточно чист, скиснет все, что бы ты в него ни влил
[113] (лат.).}

Я, похваляющийся тем, что так усердно, с таким упоением тешу себя всеми
прелестями жизни, даже я, приглядываясь к ним повнимательнее, нахожу, что
они - всего-навсего дуновение ветра. Но и мы-то сами - всего-навсего ветер.
А ветер, более мудрый, чем мы, любит шуметь, волноваться и довольствуется
теми проявлениями, какие ему свойственны, не стремясь к устойчивости и
прочности, которые ему чужды.
Чистые радости воображения, так же как и его страдания, по мнению
некоторых, - самые для нас важные, как показали весы Критолая [119]. Это не
удивительно: оно само творит их, выкраивая из целого куска. Ежедневно
приходится наблюдать примеры того, как это совершается, примеры убедительные
и даже достойные подражания. Но я, состоящий из вещества смешанного и
грубого, не могу удовольствоваться одним воображением. Я так прост, что не
могу не влечься тяжелой поступью к наслаждениям, сужденным нам общим
законом, которому подвластно человечество, ощутимым для нашего разума и
разумным для ощущения.
Философы киренской школы считают, что как страдания, так и радости
плоти являются более сильными, как бы удвоенными и более подлинными [120].
Есть люди, которые по своей, как говорит Аристотель, дикости и тупости
испытывают к ним отвращение [121]. Я же знаю людей, которые отказываются от
них из честолюбия. Почему людям не отказаться и от дыхания? Почему бы им не
жить лишь тем, что они могут извлечь из себя, и не отказаться также от света
- ведь он дается им даром, они не изобрели его, не тратили на его
приобретение никаких усилий? Посмотрим, как бы их поддержали в жизни только
Марс, Паллада или Меркурий - вместо Венеры, Цереры и Вакха [122]. Или, может
быть, они станут искать квадратуру круга в объятиях своих жен? Терпеть не
могу, чтобы дух наш призывали витать в облаках, в то время как наше тело
сидит за столом. Я не хочу, чтобы дух был пригвожден к наслаждению, чтобы он
барахтался в нем, я хочу, чтобы и там он бдил, чтобы на пирах жизни он был в
сидячем, а не в лежачем положении. Аристипп выступал лишь в защиту плоти,
словно у нас нет души [123]; Зенон считался только с душой, словно мы
бестелесны [124]. И оба ошиблись. Говорят, что Пифагор предавался лишь
созерцательной философии, Сократ учил только о нравственности и поведении
человека, Платон нашел некий средний путь между этими крайностями [125]. Но
все это одни сказки. Истинный путь обрел Сократ, Платон же в гораздо большей
степени последователь Сократа, чем Пифагор, и это ему гораздо больше
подходит.
Когда я танцую, я занят танцами, когда я сплю, я погружаюсь в сон.
Когда же я одиноко прогуливаюсь в красивом саду и мысли мои некоторое время
заняты бывают посторонними вещами, я затем возвращаю их к прогулке, к саду,
к сладостному уединению, к самому себе. Природа с материнской заботливостью
устроила так, чтобы действия, которые она предписала нам для нашей пользы,
доставляли нам также и удовольствие, чтобы к ним нас влек не только разум,
но и желание; и неправильно было бы искажать ее закон.
Когда я убеждаюсь, что Цезарь и Александр в самом разгаре своей великой
деятельности не ограничивали себя в наслаждениях естественных и тем самым
нужных и необходимых, я не считаю, что они себя баловали, напротив, - я
скажу, что они тем самым укрепляли свою душу, мужественным усилием воли
подчиняя эту свою напряженную деятельность, свою пытливую мысль нуждам
повседневной жизни. Они были мудрыми, если считали, что последнее является
их обычной жизненной рутиной, а первое - призванием к делам чрезвычайным.
Все мы - великие безумцы. "Он прожил в полной бездеятельности", - говорим
мы. "Я сегодня ничего не совершил". Как? А разве ты не жил? Просто жить - не
только самое главное, но и самое замечательное из твоих дел. "Если бы мне
дали возможность участвовать в больших делах, я показал бы, на что
способен". А сумел ты обдумать свою повседневную жизнь и пользоваться ею как
следует? Если да, то ты уже совершил величайшее дело. Природа не нуждается в
какой-либо особо счастливой доле, чтобы показать себя и проявиться в
деяниях. Она одна и та же на любом уровне бытия, одна и та же за завесой и
без нее. Надо не сочинять умные книги, а разумно вести себя в
повседневности, надо не выигрывать битвы и завоевывать земли, а наводить
порядок и устанавливать мир в обычных жизненных обстоятельствах. Лучшее наше
творение - жить согласно разуму. Все прочее - царствовать, накоплять
богатства, строить - все это, самое большее, дополнения и довески. Мне
приятно видеть, как полководец под стеной, в которой его войскам сейчас
предстоит совершить пролом, спокойно и с удовольствием предается трапезе и
беседе с друзьями, как Брут, несмотря на то, что против него и римской
свободы ополчились и земля и небо, отрывает у своего ночного бдения
несколько часов, чтобы спокойно почитать Полибия и сделать из него выписки
[126]. Лишь мелкие люди, которых подавляет любая деятельность, не умеют из
нее выпутаться, не умеют ни отойти на время от дел, ни вернуться к ним.

О fortes peioraque passi
Mecum saepe viri, nunc vino pellite curas;
Cras ingens iterabimus aequor.

{О храбрые мужи, часто претерпевавшие со мной бедствия, вином отгоните
заботы; завтра мы пустимся в бескрайное море [127] (лат.).}

Насмешка ли, что богословское и сорбоннское вино и пиршества ученых
мужей превратились в пословицу [128], или за этим есть какая-то правда, но я
считаю, что им и подобает трапезовать тем приятнее и спокойнее, чем
плодотворнее и серьезнее поработали они днем со своими учениками. Сознание,
что остальное время было проведено с пользой, - отличная, вкусная приправа к
вечерней трапезе. Мудрые именно так в жили. И это неподражаемое рвение к
добродетели, которое так изумляет нас в обоих Катонах, и почти чрезмерная
строгость их нравов покорно и охотно подчинялись законам человеческого
естества, законам Венеры и Вакха, согласно правилам философского учения,
требовавшего, чтобы подлинный мудрец был так же опытен и искусен в
пользовании естественными радостями жизни, как в любом другом жизненном
деле. Cui cor sapiat, ei sapiat et palatus {У кого ученое сердце, у того и
небо ученое [129] (лат.).}.
Готовность развлечься и позабавиться весьма подобает, на мой взгляд,
душам сильным и благородным и даже делает им честь. Эпаминонд не считал, что
участвовать в пляске юношей его родного города, петь, играть на музыкальных
инструментах и предаваться всему этому с увлечением - значит заниматься
вещами, недостойными одержанных им побед и его высоких нравственных качеств
[130]. Среди стольких поразительных деяний Сципиона Старшего, человека, по
мнению современников, достойного происходить от небожителей [131], особенную
прелесть облику его придает склонность к забавам и развлечениям: приятно
представить себе, как он с ребяческой радостью собирает ракушки и играет в
рожки с Лелнем на морском берегу [132], как в дурную погоду он пишет
комедии, где с веселым лукавством изображаются самые распространенные и
низменные свойства человеческой натуры; как, занятый мыслями об африканских
делах, о Ганнибале, он посещает школы Сицилии и просиживает на уроках
философии так долго, что на этом оттачивает себе зубы слепая зависть его
врагов в Риме [133]. А в Сократе примечательнее всего то, что уже в старости
он находит время обучаться танцам и игре на музыкальных инструментах и
считает, что время это отнюдь не потеряно даром [134].
Именно Сократ на глазах у всего греческого войска простоял в экстазе
целый день и целую ночь, целиком охваченный и взволнованный какой-то
глубокой мыслью [135]. Первый среди стольких доблестных воинов, устремился
он на помощь окруженному врагами Алкивиаду, прикрыл его своим телом и силой
своего оружия оттеснил врагов [136]. Первым среди всего афинского народа,
возмущенного, как и он, недостойным зрелищем, попытался он спасти Ферамена,
которого вели на казнь по приказу тридцати тиранов [127]. И хотя ему
помогали только два человека, он отказался от своей попытки лишь после того,
как его попросил об этом сам Ферамен. Некая красавица, в которую он был
влюблен, стремилась в его объятия, но обстоятельства сложились так, что ему
надо было отказаться от счастья, и у него хватило на это сил. Все видели,
как в битве при Делии он поднял и спас Ксенофонта, сброшенного с коня [138],
как на войне он постоянно ходил босой по льду, одевался зимой так же, как
летом, превосходил всех своих товарищей терпением в труде и на пирах ел ту
же пищу, что в обычное время [139]. Всем известно, что двадцать семь лет он
с невозмутимым выражением лица переносил голод, бедность, непослушание своих
детей, злобный нрав жены и под конец клевету, угнетение, темницу, оковы и
яд. Но если этого же человека призывали к учтивому состязанию с чашей в
руках - кто кого перепьет, - ему первому во всем войске выпадала победа. Он
не отказывался ни играть в орешки с детьми, ни забавляться вместе с ними
деревянной лошадкой и делал это очень охотно. Ибо, учит нас философия,
всякая деятельность подобает мудрецу и делает ему честь. Образ этого
человека мы должны неустанно приводить как пример всех совершенств и
добродетелей. Мало существует столь целокупных примеров ничем не запятнанной
жизни, и ничуть не поучительны для нас постоянно предлагаемые нам другие
примеры, нелепые, неудачные, ценные, может быть, какой-нибудь отдельной
чертой, которые скорей лишь сбивают нас с толку и больше портят дело, чем
помогают ему.
Народ ошибается: гораздо легче ехать по обочинам дороги, где края
указывают возможную границу и как бы направляют едущего, чем по широкой и
открытой середине, безразлично - природой ли она создана или настлана
людьми. Но, конечно, в езде по обочинам меньше и благородства и заслуги.
Величие души не столько в том, чтобы без оглядки устремляться вперед и все
выше в гору, сколько в том, чтобы уметь посчитаться с обстоятельствами и
обойти препятствия. Она считает подлинно великим именно достаточное и
возвышенность свою проявляет в том, что средний путь предпочитает лазанью по
вершинам. Нет ничего более прекрасного и достойного одобрения, чем должным
образом хорошо выполнить свое человеческое назначение. Нет науки, которой
было бы труднее овладеть, чем умением хорошо и согласно всем естественным
законам прожить эту жизнь. А самая зверская из наших болезней - это
презрение к своему естеству. Кто хочет дать душе своей независимость, пусть,
если сможет, смело сделает это, когда телу придется худо, чтобы избавить ее
от заразы. Но в других случаях, напротив, пусть душа помогает телу,
содействует ему и не отказывается участвовать в его естественных утехах, а
наслаждается вместе с ним, привнося в них, если обладает мудростью,
умеренность, дабы они по опрометчивости человеческого естества не
превратились в неудовольствие. Невоздержанность - чума для наслаждения, а
воздержанность отнюдь не бич его, а наоборот - украшение. Евдокс, почитавший
наслаждение высшим жизненным благом, и его единомышленники, так высоко
ценившие это благо, вкушали его особенно сладостно благодаря своей
сдержанности, которая у них была исключительной и примерной [140]. Я
предписываю душе своей созерцать и страдание и наслаждение взором равно
спокойным (eodem enim vitio est effusio animi in laetitia quo in dolore
contractio {Как безмерная радость, так и безмерная скорбь в одинаковой мере
заслуживают порицания [141] (лат.).}) и мужественным, но в одном случае
радостным, а в другом суровом, и, насколько это в ее силах, приглушать одно
и давать распускаться другому. Здраво смотреть на хорошее помогает и здраво
рассматривать дурное. И в страдании, в его кротком начале, есть нечто, чего
не следует избегать, и в наслаждении, в его крайнем пределе, есть нечто,
чего избежать можно. Платон связывает их друг с другом, полагая, что сила
духа должна противостоять как страданию, так и чрезмерной, чарующей прелести
наслаждения [142]. Это два источника, благо тому, кто черпает из них где,
когда и сколько ему надо, будь то город, человек или зверь [143]. Из первого
надо пить для врачевания, по мере необходимости и не часто, из второго
следует утолять жажду, однако так, чтобы не охмелеть. Страдание,
наслаждение, любовь, ненависть - вот первые ощущения, доступные ребенку.
Если со вступлением разума в свои права эти чувства подчиняются ему,
возникает то, что мы именуем добродетелью.
Есть у меня свой собственный словарь: время я провожу, когда оно
неблагоприятно и тягостно. Когда же время благоприятствует, я не хочу, чтобы
оно просто проходило, я хочу овладеть им, задержать его. Надо избегать
дурного и утверждаться в хорошем. Этими обычными словами
"времяпрепровождение" и "время проходит" обозначается поведение
благоразумных людей, считающих, что от жизни можно ждать в лучшем случае,
чтобы она текла, проходила мимо, что надо быть в стороне от нее и, насколько
это возможно, не вникать ни во что, словом, бежать от жизни, как от чего-то
докучного и презренного. Я знаю ее иной и считаю ценной и привлекательной
даже на последнем отрезке, который сейчас прохожу. Природа даровала нам ее
столь благосклонно обставленной, что нам приходится винить лишь самих себя,
если она для нас жестока и если она бесполезно протекает у нас между
пальцами. Stulti vita ingrata est, trepida est, tota in futurum fertur
{Жизнь глупца неблагодарна, трепетна, целиком обращена в будущее [144]
(лат.).}. Тем не менее я готовлюсь потерять ее без сожаления, но потому, что
она по сути своей является преходящей, а не потому, что она мучительна и
докучна. Так что лишь тем подобает умирать без горечи, кто умеет
наслаждаться жизнью, а это можно де