Прорыв

Читать
Отзывы

Дафна Дю Морье. Прорыв

Страница - 1 из 63


Дафна Дю Морье. Прорыв


Перевод с английского С. Соколовой и А. Соколова.
OCR: Игорь Корнеев
Примечание: В тексте использованы форматирующие операторы LaTeX'а:
\textit{...} - курсив;
\footnote{...} - сноска;
Все это началось 18 сентября, когда шеф послал за мной и объявил, что
переводит меня в Саксмир на восточное побережье. Конечно, он весьма сожалел
об этом, но только у меня оказалась необходимая техническая квалификация для
работы, которую там вели. Никаких подробностей он не знал. Там собралась
довольно странная компания, и при малейшей попытке сунуть нос в их дела, все
они тут же прятались за своей колючей проволокой. Несколько лет назад в
Саксмире работала экспериментальная радиолокационная станция, но опыты были
завершены, и теперь исследования носили совершенно иной характер: что-то
связанное с акустическими колебаниями и частотой звука.
- Буду с вами совершенно откровенен, - заявил мой шеф, снимая очки в
роговой оправе и с извиняющимся видом покачивая ими. - Дело в том, что
Джеймс Маклин - мой старинный друг. Мы вместе учились в Кембридже и
частенько виделись в те годы, да и потом, после окончания университета тоже.
Но пути наши разошлись. Он занялся какими-то сомнительными исследованиями,
зря потратил кучу правительственных денег, и его репутация от этого,
конечно, не стала лучше. Но, думаю, сейчас все забыто. Он снова обосновался
в Саксмире с отобранной им командой специалистов и правительственной
субсидией. Им не хватает инженера- электронщика, а это ведь по вашей части.
Маклин послал мне прямо "SOS", умоляя прислать специалиста, за которого я
мог бы поручиться. Короче, ему нужен парень, умеющий держать язык за зубами.
Вы окажете мне одолжение, если поедете.
Коль скоро он ставил вопрос таким образом, мне оставалось только
принять его предложение. И все-таки было ужасно досадно. Никогда бы мне не
пришло в голову пожелать такого - оставить компанию "Ассошиэйтид Электроник
Лимитид" с ее уникальными возможностями для исследований и ехать, Бог знает
куда, на восточное побережье, чтобы работать там на человека, который уже
однажды замарал свою репутацию и, как знать, не запятнает ли себя снова.
- И когда вы хотите, чтобы я отправился? - спросил я.
Шеф выглядел совсем смущенным:

Читать

16. "ГДЕ ТЫ ОСТАВИЛ СВОЙ ЗНАЧОК КГБ?!"

Страница - 1 из 63


Иосиф задышал тяжело: "Зачем генерал Наркоз в таком случае
брал Иерусалим?! Чтобы выстроить евреев- ученых, инженеров, врачей,
историков и... промаршировать с ними в лавочники и "пакиды" - стрючки
канцелярские... Лия быстро достала из сумочки шарик нитроглицерина, Иосиф
бросил его под язык. Заговорил медленно: -- Я начал, с-сыны, наше движение в
Израиль. Я думаю все время, не могу не думать: если бы не я, Дов, может
быть, не угодил бы в Воркуту; Гуля не стала бы Жанной д'Арк. Это большое
несчастье, когда женщине приходится стать Жанной д'Арк!.. Я остро ощущаю
свою ответственность... -- добавил с усилием: -- ...она да! станет моей
виной, если мы не добьемся перемен. Дети чувствуют себя в Израиле
приблудными с-собаками. Ты постигаешь, мать?.. С-собаками, которых отгоняют
от дверей палкой... Наум, сколько ты получил приглашений из Штатов? -- Два
из Штатов, от фирм Ай-Би-Эм и "Дженерал электрик", одно из Западной
Германии... А что? -- Думаю, тебе незачем терять время, утирать плевки с
лица. Наука не терпит простоя. Уезжай в Штаты. Через год-два ты вернешься...
не пархатым русским, а американским ученым. И эта "номенклатурная" сволочь
таки да, залебезит перед тобой, как лебезит перед американскими
гастролерами. -- Отец, ты гений! -- Дов даже привстал от избытка чувств. --
Может, ты и мне что-нибудь придумаешь? Иосиф молчал; вскинул руку, мол, я не
кончил, едва Дов забасил что-то с яростью в голосе. -- Нет, нет, Дов, не
будем идти от ощущений, от первых синяков... Да, нас пытаются обезличить,
оглупить, обокрасть, отняв единственное, что у нас есть, -- наши профессии.
Но это, сыны, наша страна. И мы отсюда не двинемся!.. Дов умчался в
Тель-Авив: неотложные дела, встречи. Иосиф и Лия отпустили сына, решив, что
доберутся домой на автобусе. В тревогах как-то выпало из памяти, какой
сегодня день. А день был "Ем шиши". Пятница. Автобусов и след простыл.
"Шабат" на носу... К счастью, подвернулся грузовичок. Увы, не попутный.
Шофер-марокканец, изможденный, грустный, в замасленном армейском берете,
высунувшись из кабины, потер свои коричневые пальцы о большой палец: мол,
заплатишь -- подвезу. Вначале он заломил немыслимую для Иосифа и Лии сумму,
но, узнав, что они олимы не из Америки, а из России, уменьшил цену впятеро.
-- Десять лир -- не деньги. Зато я спрошу потом свой вопрос? В порядке?.. Не
до вопросов было Иосифу. Он сидел, притиснутый между шофером и Лией, и
думал, думал свое... Тысячелетиями евреев загоняли в торговлю, в
ростовщичество, как в вонючее гетто. Всюду начиналось с того же --
"мерзостен египтянину каждый пастух"... Все презираемые аборигенами
профессии охотно предоставлялись нам. XX век, слава Богу, изменил лицо
еврейства. Появилась альтернатива вонючему гетто -- интеллигенция,
специалисты всех профилей... И вот мы, да! в своем государстве, которого
ждали со дня девятого Аба. Когда римляне разрушили Храм... По какой дороге
оно пошло? По рабской, мерзостной, на которую евреев заталкивали веками? Да
или нет?.. Страшно подумать: .Гуры-специалисты могут оказаться здесь
излишней роскошью... Надо идти к Голде, к Бен Гуриону, пусть он и не у дел,
к Моше Даяну, в парламент. А потом уж, дасделать выводы... Может быть, эта
рижанка права. Недостаточно в страну приехать, ее еще надо отвоевать у
"рыжих лошадей". Да, надо идти в правительство. Господи, Боже мой, чтоб
сыновья дома чувствовали себя, как в галуте?!.." Когда подъезжали к
Иерусалиму, зажглась первая звезда. Еще поворот, и город приблизился, как
корабль, рассеивая тьму... У поворота грузовичок промчался мимо встрепанного
парня -ешиботника в мятой, выгоревшей шляпе, который размахивал руками,
похоже, призывал на головы едущих все кары небесные. -- Чуть опоздали, --
досадливо произнес Иосиф. -- Я хотел добраться до субботней звезды... --
Машина прогрохотала по широкой улице и свернула в Рамат Эшкол -- новый район
Иерусалима, где горели почти в надзвездной вышине московские светильники.
Зеленые бабушкины абажуры и золотящийся модерн из ГДР. Желтоватые фары
грузовичка начали выхватывать из темноты силуэты машин. Автомобили стояли
густо, моторами к домам, как стадо, теснившееся у кормушки. -- Видите, кто
здесь живет, -- внезапно заговорил шофер. -- Взгляните на номера! Номера как
номера. С белой каймой. Номера машин, купленных новыми иммигрантами. Без
налога. -- На этой улице одни олим из России, вы видите? -- Шофер оторвал
руки от руля и обвел ими вокруг. -- Они получили квартиры со скидкой. На три
человека -- три комнаты. Вода, газ, ванна, па-ро-вое отопление. Они только
что приехали, и у них квартиры. У всех машины... Не у всех? Почти у всех!..
А я здесь родился. Отец привез семью из Марокко, десять детей... Я стал
двенадцатым. Отец воевал на войне за Независимость. Брал Латрун. На горе
обгоревшие казармы, видели?.. Сам я был ранен осколком в 67-ом. В сознание
пришел только в госпитале Тель Хашомер... Я сижу со всей своей семьей, у
меня пока пять детей, в одной-единственной комнате и чулане, который
переделал в спальню. В спальне нет окна. В доме нет уборной. Она на улице. И
ты думаешь, это моя машина? Это машина брата -- у брата гараж. Я наемный
рабочий на этой машине... За что же так? Вам -- все, а мне -- ничего, а?
Грузовик резко затормозил. -- Доехали? -- спросила вздремнувшая было Лия --
До-ехали! -- ответил Иосиф сквозь зубы. Встреча с Голдой Меир произошла
гораздо раньше, чем он мог ожидать. То ли ее захлестнули письма русских
иммигрантов: испокон века русские искали управы на обидчиков в "слезницах"
на высочайшее имя; то ли поток "слезниц" и проклятий израильским властям,
хлынувший в Россию, становился угрожающим, -- так или иначе Голда Меир сама
пожелала увидеть "представителей" русской алии. За неделю до встречи с
Голдой позвонил Барбой, профессор из Киева. Барбой только что прибыл и был
полон радужных надежд. Он сказал, что поднял всех старожилов, и они сегодня
идут на штурм... "Стена"? -- кричал он по телефону. -- На каждую стену есть
свой штопор... "С той поры его так и окрестили -- "штопором". Позвал всех
Гуров "ввинчиваться"... Яша сказал, что в этом есть смысл. До встречи с
Голдой побывать у ее министров... Созвонились с министром абсорбции Натаном
Пеледом, о котором ходило по Израилю присловье, сочиненное бывшим московским
художником Юрой Красным.* Абсорбция, абсорбция, Не стой ко мне задом,
Повернись -- Пеледом... Министр абсорбции располагался в Колбо-Шалом, самом
высоком небоскребе Тель-Авива. Скоростной лифт возносит -- дух захватывает.
Вываливаются из него евреи, оробев. А которые из одноэтажной Бухары или
аулов, те вначале по стенам рассаживаются на корточках, отдышаться,
оглядеться... Натана Пеледа на месте не оказалось, и все двинулись к
юрисконсульту министерства, потолковать о новых законах, о которых ходили
разные слухи. Тут заявилась еще толпа старожилов: полковник-отставник,
приезжавший к нам в ульпан, и несколько женщин-пенсионерок, которые, бросив
все свои дела, искали работу для "олим ми Руссия".* Пришел выбритый до
синевы Ури Керен в новом костюме и кипе, за ним -- маленький, худенький
Барбой, который тут же помчался куда-то ввинчиваться... Плотная круглолицая
женщина-юрисконсульт крутанулась на стуле так, что ее огромные, как сахарные
головы, груди даже чуть занесло в сторону. Оглядев толпу, она спросила
строго у нарядного Ури Керена, поправлявшего свою кипу с серебристой, как
козырьки у морских капитанов, окантовкой. -- Вы, конечно, только прибыли?
Олим ми Руссия? -- Я сабра в третьем поколении! -- с достоинством ответил
старик. -- И вы сабра? -- обратилась она на иврите к полковнику... -- И
вы?.. Значит, тут нет олим? -- вскричала юрисконсульт министерства. И без
передышки -- видно, накипело у нее, сердечной: -- Никаких законов об олим не
будет! Русские нам не нужны! Они хорошо сделают, если двинутся мимо Израиля
-- сразу в Америку! На Южный полюс! Куда угодно!.. Сквозь толпу начал
пробуравливаться маленький, худющий Барбой, крича на ходу: -- Моя фамилия
Барбой! Я оле из России! Мне здесь больше делать нечего!.. -- И умчался,
сбивая с ног молоденьких чиновниц с картонными папками и чашками горячего
кофе в руках. -- Босяки! -- то и дело слышалось со стороны лифта.
Расстроенный Барбой забыл нажать кнопку вызова. -- Антисемиты! Даже Гуры,
хотя чего уж ни навидались, были ошарашены. Где это происходило? На
Тель-Авивском рынке Кармель? Среди шпаны? Министерство абсорбции создано для
того, чтобы заботиться об иммигрантах... Многие ушли, Керен озабоченно
взглянул на часы, и тогда к нему шагнула Геула, представилась, сказала, что
она историк, и что Ирина Эренбург, дочь Ильи Эренбурга, просила ее
выяснить... При слове "Черная книга" старик обхватил ладонями свои худые
щеки, постоял так несколько секунд, затем отвел Геулу в сторону. О чем они
шептались оставалось неизвестным, пока Ури Керен не произнес вдруг гневно,
полным голосом: -- Ой-вой-вой! Все возможно, доктор Геула, раз в
правительственных учреждениях существуют такие монстры. Не услышь я своими
ушами -- не поверил бы... Когда прислали книгу в Израиль?.. В 1946?!
Ой-вой-вой! Будем искать, доктор Геула, подымем на ноги всех историков...
Запишите мой адрес и телефон... -- И Керен заторопился к лифту. Наконец,
министр часа через три пришел; прежде всего, естественно, он выслушал жалобу
на своего разбойника - юрисконсульта. Всех до одного выслушал. Затем развел
руками. -- Ничего не могу поделать. У нее квиют. Постоянство! -- И он уселся
в кресло. Кресло у Натана Пеледа было на колесиках. И было ясно, что министр
он без году неделя, ему, бывшему кибуцному агитатору, очень нравится быть
министром. Он катался во время беседы туда-сюда, отталкиваясь от своего
большого полированного стола. Кресло к тому же было вращающимся. И министру
удавалось проехаться сразу из одного конца стола к другому, ближе к
собеседнику, и одновременно повернуться в кресле. Обычно так стремительно
перемещаются безногие или парализованные в своих ультрасовременных
инвалидных колясках на больших колесах. Министр был человеком цветущего
здоровья. Но не прошло и получаса, мы уже воспринимали его как
парализованного. Он ничего не мог. Ничего не решал... "Ускорение
строительства? Дотации?.." -- К бумагам Дова он даже не прикоснулся. Иосиф
уже слышал, что министры в Израиле, за редким исключением, дела не знают.
Недавно один из новых министров давал интервью для прессы. "Наша партия
получила два министерских места, -- заявил он репортерам. -- Мне предложили
на выбор места министра связи или министра транспорта. Так как я ничего не
понимаю ни в связи, ни в транспорте, то я остановился на должности министра
связи..." По правде говоря, Иосиф считал такой ответ шуткой. Какие тут
шутки!.. Все пили кофе с тортом, которое приносил, как младший по чину,
помощник Пеледа по Северному округу. И переглядывались: сразу уходить или
вначале торт доесть?.. Решили -- сразу. Выкатились, не чуя под собой ног.
Больше никаких коллективных походов к министрам Гуры не предпринимали. А
если приходила вдруг кому-либо такая идея, тут же вспоминали министра
абсорбции в инвалидной коляске... Другое дело -- Голда! Верховная власть! К
тому же сама пригласила... Блестевший на солнце гулин "фиат" набит Гурами до
крыши. Я приткнулся на каменные колени Сергуни, который всю дорогу
философствовал о пользе "фиатов" для Израиля. -- Ни на минуту не забудешь,
что живешь в маленькой стране! Марокканцы с огромными кобурами проверили нас
по списку и провели в зал заседаний, похожий своим огромным столом из
дорогого дерева на "дубовую ложу" в Союзе писателей СССР. Посередине стола
чернел микрофон. Сергуня щелкнул по нему ногтем, сказал: -- Издох! -- Что
такое "издох"? -- спросил сипловатый голос. Господи, Голда! Откуда
появилась? Пока за столом усаживались, Сергуня, побагровев от волнения,
объяснял ей значение слова. -- Министр связи здесь? -- Голда назвала его по
имени. -- Почему у тебя все "издох"? И как раз ко времени... -- Министр
связи кликнул кого-то и, не дождавшись, неуверенно полез под стол, начал
дергать провода. Я пришел настороженный. А сейчас разглядывал Голду Меир с
почтительным любопытством. Если бы кто-нибудь зааплодировал, я бы, наверное,
поддержал. Голда, накинув чадру, пробиралась в свое время к королю Иордании;
доставляла в Палестину оружие, была частью истории Израиля. Новых
иммигрантов журналисты неизменно спрашивали, какой портрет висел у них дома
-- Голды или Моше Даяна? Когда Геула ответила "философа Бубера", это вызвало
легкое замешательство. Голда, "носатая еврейка с ридикюлем", "Шауль в юбке",
как окрестил ее Дов, существовала как бы отдельно от той Голды, которая
вошла в "дубовую ложу". Носата-то носата, да что из того!.. Крупная, широкой
кости, женщина. Двужильная, видать: Израиль -- ноша нелегкая. В больших,
внимательных глазах -- доброжелательность и ...воловье упорство. Пристукнула
кулаком по столу, министр связи аж взмок. Историческая Голда, описанная в
десятках книг и восславленная, начисто заслонила от меня сейчас Голду,
отдавшую всех нас в руки Шауля бен Ами. За Голдой Меир вошло много очень
старых людей. Позднее я узнал, что их называли "кухней Голды". Один из
"кухонных старцев", усаживаясь, шепнул что-то соседу, и у него выпала
челюсть. Он сунул ее на место и затих. Остальные разглядывали нас, как
пришельцев с другой планеты. Кто-то спросил, здесь ли Яков Гур. Говорят, он
оперировал Хрущева? Яша от неожиданности рот раскрыл, как-то потерялся,
пожимая плечами. Геула пришла ему на помощь:-- Хрущева оперировал Брежнев,
-- и засмеялась легко, освобожденно. Белолицая, улыбчивая, она казалась за
этим столом вымахавшей до люстры десятиклассницей, которую привели
приветствовать деятелей партии и правительства, а она, белозубая, забыла о
своей роли. И Сергуня, и я засмеялись. Голда подняла на Геулу глаза. В них
не было ни улыбки, ни доброты. Хотя нас никто не представлял, догадаться,
кто из нас Геула, было нетрудно. Голда Меир смотрела на Геулу секунду, не
более. Глаза Голды стали жесткими, ярость сузила их. У меня дыхание
занялось: Голда разгневана на Гулю, добившую "рабский выкуп"?.. Голда
вынуждена была тогда поддержать ее, впервые за много лет рассердив Москву.
Голда опустила глаза. Сидела молча, сжав руку, лежавшую на столе, в
морщинистый, в синих венах, кулак. И я увидел, как начало меняться лицо
Иосифа. Из буракового оно стало огненным. Голда спросила, чтоб как-то начать
неофициально, сколько у Иосифа сыновей. И где неугомонный Дов, который,
говорят, уже открыл собственное дело?.. Иосиф стремительно, как на военном
параде, поднялся и... сказал о том, о чем ранее говорить не собирался. --
Дов просил передать: он столько отсидел за политику, что теперь от слова
"заседание" у него делается головокружение... У Голды и мускул на лице не
дрогнул. Она подняла набрякшие старческие веки и со свойственным ей умением
обходить колючки на дороге произнесла обыденно-усталым голосом: -- Начнем!..
Основным оратором был Сергей Гур. Могила настаивал. Мы не возражали, но
записки Сергея каждый из нас прочитал с карандашом в руках. Оказалось,
Сергуня составил большой и серьезный документ -- проект закона об абсорбции.
Словечко
абсорбция
толковый словарь Ушакова объясняет, как
"поглощение,
всасывание, растворение
..." Именно так, видимо, представляли себе
сподвижники Бен Гуриона процесс вживания "галутных евреев" в государство
Израиль. Всосутся, бедолаги, растворятся. Куда деваться-то!.. -- ... Закон о
возвращении евреев, принятый государством Израиль, -- это аист, стоящий на
одной ноге, -- Сергуня читал звонким пионерским голосом. -- Мало прибыть,
надо еще и прижиться... Вторая нога -- это закон об абсорбции людей, которые
не бегут из лагерей смерти, а меняют одно развитое индустриальное
государство на другое. Прежде всего, закон о праве на труд по профессии. К
примеру, инженер-электронщик, хирург, архитектор принесут стране больше
денег, чем чернорабочий, сторож и даже монтер... Умоляю вас, господа,
забудьте слова "поменяйте профессию"... -- Сергуня заметил недоумение на
лицах сподвижников Голды... -- Позвольте уточнить? Скажем,
инженер-строитель, если для него пока нет места, может год-два поработать на
стройке крановщиком, хотя это и не инженерная работа. Но таскать на спине
камни или раствор в брезентовых шайках, как это делают на израильских
стройках арабы, он не станет, ибо век египетских пирамид уже прошел. И век
"еврейского счастья" -- лавчонка на бойком месте -- позади. Если вы думаете
иначе, русский поток поменяет русло... -- То есть? -- Голда спросила с
удивлением. Такого она еще не слыхала. -- Не поедет в Израиль! Прошелестел
гул неодобрения, недоверия. -- Сионисты не поедут в Израиль? Кем угодно?..
Сергуня выждал, когда чуть притихнут, сказал так громко, как говорят разве
что тугоухим: -- Господа, едут не только убежденные сионисты. Сионисты,
которых мучили в лагерях, уже приехали. Или погибли. Теперь, действительно,
мамаш! тронулся народ, которому опротивела всякая идеология. А слово
"партия" вызывает приступ тошноты. Вы должны понять это и не бояться этого,
как сейчас... Намек поняли. Голда как-то отстраненно поглядела на окно, в
которое лупил зимний дождь. Старики стали переговариваться между собой.
Шауль бен Ами, сидевший где-то сзади, неслышно приблизился к Голде и положил
перед ней записку, и Голда снова подняла сузившиеся глаза на Геулу...
Сергуня побелел, перелистал сразу несколько страничек своего доклада. Он
хотел начать и -- не мог. Его глаза метнулись в сторону Гули, Гуля
потянулась к нему и головой, и плечами. Сергуня сразу успокоился, мысленно
перелистал несколько страничек доклада и обратился к тем его строкам,
которые предназначались только ей и которые он помнил наизусть: -- Господа,
газеты много пишут о трудностях жизни в тоталитарных странах. Но никто не
говорит о сложностях жизни в демократическом обществе. Действительно...
мамашсозрел ли человек для свободы? Принесет ли она ему счастье, если он и
здесь судит обо всем, как там, -- по советским, по лагерным меркам?..
Вырвались! Дыши вольно!.. Не умеем!.. Мы не гибки, не склонны к копромиссам.
Мы, как первобытные люди, охотно беремся за камень... Для нас дико, что
политические противники в кнессете кричат друг на друга, как сумасшедшие, а
потом вместе едут удить рыбу... Мы теряемся в условиях свободы, ждем, что
государство за нас решит, устроит, подскажет... Над нами подсмеиваются:
"Эвед нерца!" Почему "Эвед нерца", когда мы хотим счастья -- себе и
Израилю!.. Это понравилось. Голда бросила на него взгляд почти материнский.
"Вторая нога аиста", как Гуры окрестили свой проект закона об абсорбции,
была вдохновенно забыта. Сергуня пытался продолжать, но Голда уже дала слово
маленькому рыжему человечку из института имени Вейцмана, затем плечистому
профессору из Хайфы. Они принялись шумно благодарить Голду за великую заботу
о русской алии. Иосиф Гур обычно называл такие выступления: "Спасибо
товарищу Сталину за наше счастливое детство!" Когда плечистый из Хайфы
возопил о том, как много Голда проявляет заботы об ученых, Иосиф перебил
его: -- Это вранье! -- Ша-ша! -- встрепенулась Голда. -- Скажи, что это не
совсем так... -- Голда улыбалась. Так было приятно услышать, что человек
доволен. Почти в восторге. Профессор вдохновенно закадил дальше. Кто-то
положил мне руку на плечо. Я оглянулся: Иосиф Гур. -- Гриша, -- шепнул он.
-- По-моему, тебе самый раз прервать благодарственный молебен... Я произнес
всего несколько слов, не помню уж каких. На оставшейся карточке-памятке
начертано: "Ибрагим и гераклы"; "рыжая лошадь в квиютном стойле..." Голда
остановила меня. Вежливо, но решительно. -- Меня интересует вот какой
вопрос. Из тех, кто прибыл за последние два года, некоторые уже уезжают.
Уезжают неустроенные -- это понятно. Но уезжают и прекрасно устроенные. Все
есть у людей. Квартира, машина, работа. А они бросают все... Иосифу Гуру мои
слова о культурном вакууме, в который попадают "олим ми Руссия", и о вранье,
т. е. "партийной правде" газет и "Кол Исраэль", видно, показались
недостаточными. -- Он вскочил на ноги раньше, чем я сел на свое место. --
...Сионистский порыв первых переселенцев, да! умер. Если бы я в том еще
сомневался, юрисконсульт министерства абсорбции меня убедила в этом
окончательно. Москва евреев продает. Штаты покупают... А вы? Где ваш
сионизм, господа? Оказывается, его придумали в Москве, в отделе пропаганды
ЦК КПСС. И неустроенные, и прекрасно устроенные -- все ошарашены этим. "Кол
Исраэль" и на русском, и на идиш, и на грузинском зовет нас домой: мол, нас
ждут, мы нужны. А здесь?! Госпожа Голда Меир, мы, да! были готовы к тому,
что нам придется, как и прежним иммигрантам, жить в палатках, прокладывать
дороги. Но мы были совершенно не готовы к тому, что НАС НЕ ХОТЯТ!.. Госпожа
Голда Меир! Вы спрашиваете, почему уезжают отсюда устроенные? Потому что у
них есть глаза и сердце. И советский опыт: плюют в лицо соседа, завтра
плюнут в тебя... Да, не каждый может вынести, когда его знакомый или даже
учитель, известный профессор, работает смотрителем кладбища, больше года
обивает пороги университетов или уже вскрыл себе вены... О трагедии ученых,
попавших в руки генерала Наркоза, да! говорит весь русский Израиль. -- Иосиф
переждал чье-то бурчанье и выкрики. -- Так где же ваш сионизм, господа?
Почему вы лишаете нас дома? Толкаете по унизительному пути торгашества?
Ссорите с обездоленным миром черных, раздраженных нашими иммигрантскими
"льготами"? Не нужны нам "льготы"! Мы приехали не за "льготами"! Мы приехали
за равноправием. Или, по вашему убеждению, каждый еврей должен жить в
Израиле, несмотря на то, что вы его травите, как собаку?! Возмущенные
возгласы звучали теперь со всех сторон. Даже тот, у кого выпадала челюсть,
не мог успокоиться. Крикнет, вставит челюсть, снова крикнет. У дверей я взял
Иосифа под руку, довел до лестницы. Из зала заседаний быстро прошагал, на
ходу набрасывая плащ, Шауль бен Ами. Задержался на секунду возле Иосифа,
который сразу распрямился, перестал держаться за сердце. -- Сионизм
предполагает существование Герцеля, -- бросил Шауль насмешливо. -- Нам новый
Герцль не нужен!.. И в мою сторону, на ходу: -- И русская элита тоже!.. Мы
застряли в парадном переждать дождь. Отошли в сторонку. Мимо нас проскочили,
нервно гомоня, Гуля и Сергуня. У Сергуни подвернулась плохо надетая галоша.
Гуля задержалась, протянула отставшему палец. Сергуня схватил палец, и они
выскочили на дождь, размахивая сцепленными руками, как школьники, и смеясь
чему-то. Иосиф глядел им вслед, повернулся ко мне, лишь когда гулин "фиат"
затарахтел у ворот, поджидая нас. -- Господи, дай хоть им счастья!

10. ОБЕРТОН ГЛАВЫ ПРАВИТЕЛЬСТВА

-- Поглядели на израильских импотентов? Насытились?... -- Дов влетел в
квартиру медведем, сорвавшимся с цепи. - Отец, ты что лежишь? Не заболел?..
Что-о? Решили обратиться к обществу? Ну, юмористы, ну, фраера!.. Кроме
группки энтузиастов, израильское общество есть общество спасения на водах.
Оно не хочет никого спасать. Даже государство, ежели нет войны. Оно хочет
спокойно кушать свой фалафель... Я к чему это говорю?.. -- Ни к чему! -
перебил его отец. - К Даяну стоит идти? -- Я бы ни ногой! -- Когда ты был у
него? - сердито спросил Иосиф, понимая, что сердится он не на сына, а на
самого себя. В жизни еще не чувствовал себя таким беспомощным, как сейчас.
-- Был когда?! -- просипел он. -- Ну, в марте 71-го, если не ошибаюсь.
Расположились в его саду -_нечто вроде замкнутого дворика времен римского
владычества. Вокруг -- разные археологические обломки. Водки не было.
Генералы пили, как студенты. Полстакана на весь вечер. Затем выступала
какая-то певица. Пела старые песни под гитару. Ну, такой уютный домашний
вечер. -- Ни одного серьезного вопроса не задали? -- Задали. Да только не
они, а Вероничка. Мы с ней искали способы давления на Брежнева. Она спросила
генералов, можно ли добиться от Америки торговых ограничений, ежели Москва
"закроет форточку". Начнет выпускать только калек да психов. -- Ни в коем
случае, -- ответили генералы. -- А теперь Джексон такой закон готовит! Сам
читал в газете. -- Повременим с генералами, - заключил Иосиф. - Ладно,
гитарист у нас есть. Гитара тоже. Сергуня, бери гитару!.. -- И затянул
тоненько.... - Сергуня едва успел подыграть - из нового фильма "Скрипач на
крыше", который Иосиф смотрел со слезами на глазах. По Шолом-Алейхему фильм.
Бог мой, мог ли предположить Тевье-молочник, что он когда-либо запоет про
свой деревенский восход-закат... по-английски?! "Санрайз-сансет..." Геула
опоздала, прибыла к художественной части. Попела со всеми вместе
"Санрайз-сансет"..Затем поднялась и, закрыв глаза, прочитала из Ахматовой, с
каждой строчкой все тоскливее:

Меня, как реку, Суровая эпоха повернула. Мне подменили жизнь. В другое
русло, Мимо другого потекла она, И я своих не знаю берегов. О, как я много
зрелищ пропустила, И занавес вздымался без меня И так же падал. Сколько я
друзей Своих ни разу в жизни не видала...И застучала каблучками по лестнице.
Сергуня оглянулся растерянно, кинул на диван, на ноги к отцу, гитару и
бросился вслед за Гулей. Да не успел. Умчала Гуля. И Сергей не вернулся.
Постоял у фонаря и, как ни кричал ему из окна Дов, ушел куда-то в ночь. --
Эх, чего-то с Гулей?! У меня аж сердце захолонуло, - сказал Дов, вернувшись
к нам. Мы потолковали-поохали о Гуле, женщине ранимой, которую, наверное,
после встречи с "партией и правительством" трясет, как в лихорадке... А
затем проспорили до полуночи, как всколыхнуть общество. И что такое
"общество"? Газеты? Оппозиция? Конечно, оппозиция, которая всегда хочет хоть
каких-то изменений!.. Поэтому я так обрадовался, когда Иосиф и Дов
предложили мне встретиться с генералом Ариэлем Шароном, который просил
собрать "русских побоевитее"... Генерал, я знал это по газетам, ушел из
армии и занялся политикой. Кажется, хочет создать свою партию. Может, такой
и нужен Израилю? Хотя он, говорят, правый до умопомрачения. Э, правый-левый,
кто-то должен же взять пожарный шланг и вычистить Израилевы конюшни!.. В
маленькой комнатке собралось человек двенадцать русских. Дов, Шинкарь,
"самый храбрый еврей Советского Союза", еще несколько таких же ребят,
пробивших своей головой "железный занавес"... Народ, в основном, от
правительства независимый: медики, водопроводчики, инженеры, бывший
подпольный миллионер Сулико. И Иосиф, не отводивший от Шарона глаз.
Моложавый, коротко остриженный генерал полулежал на откинутой назад кожаной
спинке кресла, забросив ноги повыше, как американец. Говорил он запросто,
как с друзьями -- бесхитростный, честный, откровенный - такое производил
впечатление. "Ох, - мелькнуло у меня, -- съедят его политиканы вместе с
пуговицами..." В комнате было жарко. А вскоре стало душно, хоть окна
открывай. Попытались открыть - дождь заливает. Захлопнули. Сильный
вентилятор, стоявший на столе, был направлен на Ариэля Шарона, теребил его
светлые волосы. Шарон нежился под освежающей струей, вытягиваясь на спинке
кресла и шевеля ногами в модных полуботинках. Хорошо генералу. Свежо. Уютно.
Остальные, по другую сторону стола, задыхались, прели. Лица залоснились. Как
в бане. А он в это время говорил твердым командным голосом генерала --
национального героя: -- Социалисты губят алию... А мы всегда будем с вами на
равных. Как в этой комнате! Как сейчас, так и всегда! Равные права, равные
обязанности. Я вам обещаю это! Твердо! Только помогите сбросить партию
Труда, четверть века губящую Израиль. А потом, как в этой комнате. Как
равные... Я тихо поднялся, махнул рукой в сторону Иосифа - мол, не пора ли
отчаливать? и, пройдя сослепу (пот заливал глаза) по чьим-то ногам,
вывалился из невыносимо душного равноправия. Дня через два Иосиф внезапно
получил телефонограмму из Канцелярии премьер-министра. Его вызывала Голда.
Иосиф снова нарядился в синий пиджак из советского трико "ударник", в
котором он ходил к Голде Меир (Дов называл этот чуть лоснящийся пиджак
"правительственным клифтом"). Хорошо, что в разговоре Иосиф размахивал
руками, иначе Лия не заметила бы, что рукав "правительственного клифта"
полуоторван. Стянула с мужа пиджак, долго возилась. И все же Иосиф не
опоздал: повезло с попутной машиной. Довезли не только до Тель-Авива, но
даже до ворот Министерства обороны, где приютился в глубине двора маленький
домик председателя Совета министров. Как раз в ту минуту, когда он входил в
приемную, помощник Голды пригласил всех в кабинет. Зашел со всеми вместе и
Иосиф. Приткнулся у стены, за чьими-то спинами, пытаясь понять, что за народ
вокруг? Кто приглашен? Узнал только одного по затылку и гордой посадке.
Юваль Нееман,* президент Тель-Авивского университета. Остальные тоже,
видать, президенты. Солидный народ. Портфели тугие, иные с монограммами,
папки, тисненные золотом. Сосед вынул какие-то бумаги на бланках, стал
накладывать резолюции. Иосиф покосился на бланк, прочитал "Институт имени
Вейцмана"... Так, ясно, собрали научный Олимп... А его-то, Иосифа, зачем?
Вместо безработных сыновей?.. Может, так и задумано? Вот Иосиф Гур, глава
семьи, в семье четыре доктора наук... Господи, неужели вняла?! Протянула
руку?.. Голда Меир постучала карандашом по столу и сказала сипловато, с
мужской хрипотцой: -- Вот не знаю, как быть с учеными из Советского Союза,
со специалистами оттуда... Я несколько раз слышала советских скрипачей.
Очень хорошо они играют, технично, но все-таки что-то не то. Иная школа, не
тот уровень, к которому привыкли. Всегда чего-то не хватает... Это не только
мое мнение. Техники ли, проникновения в замысел композитора... увы,
недостает. Всегда слышится какой-то обертон... У Иосифа спина похолодела.
Глава государства! Задала "обертон"!.. И главное, на уровне Никитки Хрущева,
только без бумажки... Э-эх, Наума бы сюда. Он бы показал ей "обертон"!..
Пока Иосиф гневался, принимал валидол, начались высказывания. По кругу.
Хайфа заявила решительно: у них мест нет. Бершева обещала подумать... И тут
Голда сказала: "Пожалуйста, следующий, кто там за вашей спиной?" За спиной
ректора Бершевского университета сидел, глотая валидол, Иосиф. Когда в его
сторону обернулись, он втянул голову в плечи, но тут же распрямился и начал
сразу, чтоб Голда Меир не успела показать карандашом на соседа, настоящего
президента. -- Именно потому, что иным слышится в работах специалистов "с
мороза" подобный обертон, они отбрасывают крупнейших специалистов, как
собак, даже не дают себе труда понять: им слышится этот обертон или он есть?
А может быть, этот обертон не убавляет, а наоборот, прибавляет что-то?..
Некоторые доктора наук из СССР мыкаются здесь почти два года, -- кто-нибудь
из вас палец о палец ударил?! У торгашей, вроде, нет обертона. А у ученых -
обертон... А люди уезжают, люди уезжают, и госпожа Голда Меир, еврейская
мама, как мы назвали ее в Москве, не понимает почему. У нас спрашивает...
Если вы, господа президенты и ректоры, не будете выискивать "обертоны" у
докторов "с мороза", а примете людей с открытым сердцем, без фанаберии,
тогда ученые из СССР, да! будут приезжать сюда! А станете выискивать... -
они, на беду Израиля, поедут мимо. Так уж повелось в веках, евреи не будут
вступать в ненужные словопрения. Евреи голосуют ногами!.. Наступила тяжелая
тишина. Похоже, все почувствовали себя неловко. Как если бы они забыли, что
в их компании находится еврей, и забавлялись еврейскими анекдотами. Поносили
"этих Шмуликов с мороза". У Иосифа, по крайней мере, возникло именно такое
чувство. Чувство еврея, оказавшегося в русской пивнушке, где все хохочут от
веселой присказки: "Два еврея, третий жид, по веревочке бежит". Острое и
непреходящее ощущение: тут все свои, он один "не свой"... Наконец поднялся
Юваль Нееман, усталый, умный Нееман, первым открывший двери университета для
русских ученых, и начал искать выход из непривычной, сковавшей президентов
тишины...Но Иосиф уже не слышал этого. Он выбрался, держась за стенку, в
приемную, и помощник Голды, ни о чем не спрашивая, уложил его на диван и
вызвал врача. Военный врач прибыл тут же, выслушал, сделал укол, хотел
перенести больного на брезентовые армейские носилки, разложенные возле
дивана, но Иосиф показал рукой, чтоб не трогали. -- Заживет, как на собаке,
-- сказал он по-русски. Слов не поняли, но оставили лежать. Врач достал
блокнот и стал выписывать рецепт, спросил фамилию больного... -- Иосиф Гур!
-- почему-то повторил помощник и, вскочив, стал листать книгу приема к
Премьер-министру. -- Вы рано явились! -- бросил он Иосифу. -- Ваша очередь
после этого заседания. -- Вовремя я пришел, -- тихо возразил Иосиф и закрыл
глаза. -- Как раз к голдиному "обертону"... Помощник пожал плечами, подал
Иосифу горячего кофе, кусок торта и спустя полчаса-час, когда торопившиеся
президенты высыпали из дверей Премьер-министра, как школьники на переменку,
Иосиф сбросил ноги с дивана, поправил свой шелковый воротничок,
торжественный светло-серый галстук. Встал рывком, заметив помощнику:
"Оклемался". И тут вышла Голда, что-то втолковывавшая президенту из Хайфы.
Увидев Иосифа, она воскликнула: -- Как хорошо, что ты здесь! Прошу!.. -- И
показала ему рукой по направлению к своей двери. Иосиф поколебался и шагнул
в кабинет. -- Иосиф, -- сказала Голда, закрывая за собой дверь и сильно,
по-мужски пожимая ему руку. -- Должна заметить, у тебя остался советский
взгляд. Торгаш, лавочник, спекулянт. Ты произносишь это, как ругательство...
На Западе спекулянт, лавочник -- уважаемые профессии. Негоциант, бизнессмен.
Опора общества... Так что, Иосиф, я ничего не вижу плохого в том, что мы
даем евреям шанс. Шанс не чувствовать себя роботами на конвейере современной
индустрии. Независимость -- разве это плохое чувство?.. Садись! Не затем
позвала... -- Голда раскрыла свой ридикюль, достала какую-то пилюльку,
бросила в рот, отхлебнула кофе. Нажала кнопку звонка, распорядилась, чтоб
подали кофе ей и гостю. Прихлебывая горячий кофе, сказала хрипловато, что
после приема в Иерусалиме она запросила об Иосифе Гуре все данные и сейчас
хочет выразить ему свое глубокое уважение. И она просит извинить тех членов
ее кабинета, которые... -- она пожевала толстыми губами, подыскивая
примирительное слово... -- слишком разволновались... Голда, если б дело было
только в членах кабинета!.. -- Понимаю тебя, Иосиф, - Голда взглянула на
собеседника пристально. -- Израильское общество не проявляет большого
гостеприимства... -- И вдруг совсем доверительно, по-домашнему: -- Когда-то
в кибуце Мерхавия меня послали чистить люль... как это по-русски?..
курятник. Я пустила туда новую курицу. Такую же белую, как все. Заклевали!
Насмерть заклевали!.. - Она усмехнулась. - Видно, законы биологии сильнее
разума. -- У кур! - едко заметил Иосиф. Голда подтвердила грустно: -- У
кур... -- Положила на стол большую руку со вздутыми венами, сказала, что
только что, на заседании, на котором он, Иосиф, выступал, было принято
решение учредить фонды абсорбции ученых. -- ...Для начала в фонд выделено
сто миллионов долларов. Государство будет платить ученому год-два-три, пока
ученому не дадут прижиться... Ты доволен? -- Вы создадите новые научные
центры?!.. -- Не-эт! Ученые будут работать в уже существующих институтах, и
те в конце концов будут вынуждены их абсорбировать... Иосиф пожал плечами.
-- Боюсь, разлетятся миллионы... мелкими пташечками. А затем ученых -- в
шею!.. Голда отпила кофе, не отводя глаз от синих губ Иосифа -- У тебя, я
вижу, есть свои предложения?.. Только не надо волноваться! Все будет хорошо!
Ты уже не т а м, Иосиф! Иосифу хотелось молвить словечко: мол, вашими
молитвами, -- но решил не отвлекаться от дела, достал свое письмо к Голде, в
котором он предлагал на гористом Севере Израиля, в прохладном городке Цфате,
создать прикладной институт, в котором могли бы работать
ученые-исследователи, инженеры, техники, и местные, и иммигранты, которые
пока не нашли себя в Израиле. Любые затраты вернутся сторицей. -- Большие
затраты? -- Один истребитель "Фантом". Ученых России нужно принять, хотя в
Израиле будет одним "Фантомом" меньше. Голда взглянула в окно, по которому
барабанил дождь, ответила с едва скрытым раздражением: -- Почему ты
считаешь, что устройство Гуров сейчас самая важная проблема государства?.. Я
называю, ты понимаешь, Гуров условно... Устройство интеллектуалов из СССР...
Что? Хорошо, присоединим к ним южноафриканских, аргентинских, даже
американских... Что, это важнее кибуцного строительства, дебатов об Иудее и
Самарии, квартир для молодоженов, о чем кричат все газеты? Наконец, важнее
"Фантома" или нескольких "Фантомов"? Почему мы должны считать все жгучие
проблемы подчиненными, а устройство Гуров, в широком понимании, -- проблемой
номер один? Конечно, оппозиция может так говорить: они ни за что не
отвечают... Иосиф взглянул на Голду пристально. Отбрасывает Гуров, не
пришедшихся ко двору, или... действительно ничего не понимает? Осталась в
тридцатых-сороковых, когда профессора, беженцы от Гитлера, развозили навоз?
Сейчас семьдесят второй, не пойдут физики в твой кибуц... Глаза Голды, чуть
прищуренные, смотрели честно и... удивленно. Большого труда стоило Иосифу
продолжать спокойно. Только от напряжения стал свистеть чаще. -- С-спасение
Израиля, в котором нет полезных ис-с-скопаемых, -- научная индустрия.
Концентрация ученых, которые сами идут в руки. Онкологов. Электронщиков.
Математиков, благо в СССР ныне во главе математических институтов стали
единомышленники академика Понтрягина, зоологического антисемита. Скоро весь
цвет математиков будет здесь... Как вы вс-с-стретите их? Как нас?!..
Международный раковый центр в Израиле может дать миллионы. План канала
Средиземное море -- Мертвое море с перепадом в четыреста метров даст столько
энергии... дух захватывает. Только такие проекты, это проекты ваших ученых,
сделают Израиль притягательным для современного еврея, особенно молодого и
средних лет: духовное удовлетворение для него чаще всего -- профессиональное
удовлетворение, вы знаете об этом... С-сейчас или никогда! С-сейчас или
никогда!.. Вы потеряете ученых - вы потеряете все. Вс-се!.. С чего надо
начать? Начните с Цфата... Не хотите Цфат, поедем в Негев, в жарищу, но --
начните... Умоляю, не распыляйте ста миллионов, вложите их в создание
научного центра, который вначале будет на самоокупаемости, а потом станет
давать прибыль. Голда, мы приехали д о м о й. Мы не хотим быть нахлебниками.
Мы хотим, чтоб Израиль был богат и независим... Голда чуть сгорбилась, снова
поглядела в слепое от дождевой ряби окно, ответила вяло: -- Возможно, что ты
прав, Иосиф. Но я не Сталин, я не могу своей властью решить эти вопросы.
Каналы... -- Она усмехнулась грустно. -- Даже в России это теперь называют
волю... Как?.. да, волюнтаризмом... Здесь же будет такой крик, что лопнут
уши. Оставь свое письмо, я разошлю его... -- Она пожевала губами... -- В
курятники? -- Иосиф помрачнел, понимая, что ухнут еще сто миллионов в
прорву, а "чужих" как отталкивали, так и будут отталкивать. -- Иосиф, кто
тебе эта Геула? -- Голда снова взглянула на собеседника испытующе. -- ...
Кто она?.. Историк-доктор? Боюсь, она не найдет здесь работы... Иосиф
поднялся. -- Я так и думал. В голосе нашей Гули всегда слышится какой-то
обертон... -- Иосиф! - воскликнула Голда. -- Я не сказала о ней ничего
плохого! Но Иосифа Гура в кабинете уже не было. Он шел к воротам, стараясь
унять раздражение. Хотя о его визите к генералу Ариэлю Шарону не было сейчас
произнесено ни слова, он почувствовал, что Голду волнует не столько их
судьба, сколько иное: с кем пойдут русские евреи? С ней или с Ликудом --
многолетней оппозицией? Против нее... Иосиф после разговора с Голдой к
официальным лицам более не ходил. "У меня к ним идиосинкразия, -- говорил
он. -- Отравился "кухней Голды"... Продолжал обивать пороги, только Дов. Он,
наконец, точно выяснил, кто именно в "орвеловском министерстве имени
Пеледа", как он называл министерство абсорбции, распределяет средства.
Наконец, Высокое Лицо согласилось его принять. Дов положил перед ним чертежи
домостроительного комбината, в который он хотел превратить свою убогую
площадку для отлива блоков. Заключения экспертов. Две разбухших папки. --
Что даете вы? -- жестко спросило Высокое Лицо, косясь на подписи экспертов.
Дов сообщил деловито, без улыбки: -- У меня в кармане вошь на аркане! Ну,
железные подкосы, песок, цемент, когда выцарапаю. Высокое Лицо не поняло.
Затем усмехнулось и стало ронять стереотипные фразы чиновников министерства
абсорбции: -- Государство -- не дойная корова... фонды не предназначены...
Можете оставить документацию... На очередном заседании межминистерской
комиссии... И вдруг лицо его подалось вперед и, казалось, чуть заострилось,
как у гончей, почуявшей добычу: -- Слушай! А ты не из Риги?!.. Дов собирался
уж ответить уныло, что, мол, нет, не из Риги, но увидел, как преобразилось,
зажило лицо чиновника. Тугие, как у младенца, щеки стали наливаться вишневым
цветом. И Дов подтвердил, как нечто само собой разумеющееся: -- А то откуда
же! В Риге он не бывал, но зато сидел на Лубянке с полусумасшедшим
рижанином, который целые дни бредил Ригой; ходил по камере и твердил
сомнамбулически: " Ждешь на углу Суворова. И в "Блаз-му" на новый фильм... А
потом вечер в "Грибке"... Боже, как ели в "Грибке"!.. А утром с Мартой в
Сигулду!.." Дов закрыл глаза и начал бормотать сомнамбулически, почти как
сосед по лубянской камере: -- Наколешь девочку на углу Суворова... И в
"Блазму", на новый фильм... Если девочка теплая -- вечер с ней в "Грибке"...
Ма-ать твою... как ели в "Грибке"! А утром девочку под крендель и -- в
"Сигулду"!.. -- Дорогой мой! -- вскричало Высокое Лицо, вскакивая на ноги.
-- Что же ты сразу не сказал, что ты из Риги?! Я так скучаю по Риге! По
летней прохладе в Дзинтари!.. Они стояли, полуобнявшись, вспоминая родимую
Ригу; затем Высокое Лицо, улыбаясь Дову, как брату, достало из несгораемого
шкафа бланк и спросило: -- Сколько?.. Дов глядел завороженно, как плодятся
на бумаге черные нули. Он схватил документ и вылетел из кабинета, не веря
самому себе. Остановил свой красный машинчик возле первой телефонной будки.
Специальных жетонов для разговоров у него не оказалось. Он трахнул по
телефону кулачищем, жетоны зазвенели, посыпались, только собирай. -- Отец!
-- забасил он на всю улицу. -- Повернулась она ко мне, сука!.. Что?
Абсорбция -- сука. Не задом повернулась, а -- Пеледом!.. Пеледом, говорю.
Понятно?! Я искренне радовался за Дова. Но, возможно, только после этого
подарка "земляку" я начал постигать "израильский балаган", как называют
местные порядки сами израильтяне. Случайно дали на доброе дело... А сколько
миллионов роздано землякам "просто так", расшвыряно, проиграно в Лас Berace
и Монте-Карло, на ипподромах? Каждый день газеты оппозиции приносили
что-либо подобное... Мы считали месяцы, дни, оставшиеся до смены
правительства Голды Меир. А Сергей даже набросал по просьбе отца на
последнем листке отцовского календаря за 1973 год огромную рыжую лошадь,
которую выпрягают из колымаги. -- С Первой Конной пора кончать! -- заключил
Иосиф жестко. Вскоре он позвонил мне, просил зайти. Оказалось, сегодня
проводы Наума. Он улетал в Америку. Фирма Ай-Би-Эм предложила ему оклад --
60 тысяч долларов в год. Контракт на три года. Мы пили за его удачу. Он
опаздывал. А потом позвонил откуда-то из-за города, что явится поздно. Он
задерживается у Бен Гуриона. -- Где-э? -- вырвалось у Иосифа... -- И что?
Наум не мог проститься с Израилем, не побывав у Бен Гуриона. Купив билет, он
позвонил Геуле. Она приехала на своем "фиатике" тут же. Наум был как-то
торжественно взволнован, сидел в ее машине, распрямившись, как палка. --
Наум! -- воскликнула Геула.- Не собираешься ли возвращать авиабилет, а? Наум
молчал, только повел длинной шеей. -- Точно! Ты собираешься собрать полки и
под командованием Бен Гуриона двинуться на Иерусалим, захватить общественный
гальюн и кнессет!.. Наум усмехнулся: -- Ты меня поддержишь, птица Гамаюн? --
Заедем за Сергуней! С гор скатимся, налево -- Арад... -- Давно бы так! --
радостно воскликнул Наум. -- А... ничего не так, -- сердито возразила Геула.
~ Просто мы с ним обиваем пороги вместе. Дерьма наглотались по уши. А
сейчас... нечестно его в стороне оставить, не так? -- Так! Так! -- Наум
захлопал длинными руками, как крыльями. Он ничего не мог скрыть, тем более
своего восторга. Воскликнул, когда они круто -- колеса заскрипели --
свернули в Арад: -- Но если ты ему подсунешь, как мне, отмороженный на ноге
палец, Бог тебя не простит... -- Еще слово, и я тебя высаживаю! Наум затих
немедля: эта высадит! Посредине пустыни! И глазом не моргнет! Такая порода..
. Пока Геула ходила за Сергуней, он думал о Бен Гурионе. Все говорят, что он
был олицетворением жестокой воли. Диктатором! Когда государство повисло на
нитке, бросил необученных евреев прямо с корабля на этот проклятый Латрун.
Знал, что половина поляжет, а -- погнал... Когда люди Бегина доставили
транспорт с оружием, взорвал транспорт прямо у причала. Говорят, вместе с
командой... А как насаждал иврит! Образовал патрули, которые даже к Хаиму
Нахману Бялику, беседовавшему на улице со своими гостями на идише,
подступили, как с ножом к горлу. -- Доктор Бялик! Говорите на иврите! -- Ну,
антисемиты, -- смущенно шутил Бялик, видя, что его гости из Европы сердятся.
-- Не дают поговорить по-еврейски... А в Буэнос-Айресе все разошлись так как
никто не понимал ни слова, а Бен Гурион как начал, так и завершил доклад о
вновь образованном государстве Израиль -- на иврите... И ведь он победил,
железный Бен Гурион! Мертвый язык стал живым. Внедрил! Теперь на нем говорят
дошкольники, торговцы, ученые, изучают во всех университетах мира... "Почему
же сейча-ас, когда он ушел от дела, война всех против всех... Почему бы ему
не грохнуть кулаком по столу! Он же не иммигрант! Основатель Рабочей партии!
Железный диктатор! Иначе херутовцы его и не называют. Впрочем, кроют и
похлеще. Ныне на его глазах все трещит по швам... Да подай он клич,
полстраны подымется. Вот кому сказать о ста миллионах долларов, которые
могли бы пойти на дело. Только сейчас Наум понял, отчасти поэтому и поехал.
Наконец, примчался Сергуня. Даже в полумраке угадывалась его счастливая
улыбка. -- Молодец! -- воскликнул Наум, когда тот пролез на заднее сиденье.
-- Выглядишь, как огурчик. На длинном лице Сергуни появился оттенок
самодовольства, и Наум продолжил почти без интервала: -- Зелененький, весь в
пупырышках. Геула усмехнулась: -- Ну, Наум, ну, бес! Часа через два они
добрались, наконец, до кибуца Сде-Бокер на юге пустыни Негев. Попали на
ужин. На пустыре высилась большая, вновь отстроенная столовая. Огромные
окна, как маяки... Бен Гурион располагался в центре за общим столом. Наума,
Геулу и Сергея посадили напротив него. Кто-то пояснил громко: -- Они только
что.из России! -- А, вновь прибывшие, -- отозвался Бен Гурион слабым
голосом. Крупноголовый, в парадно-черном костюме, он глядел куда-то поверх
голов, вспоминая о своем визите в Москву в 1923 году. Он стоял на Красной
площади', смотрел парад... -- Тогда было совсем не то, что при Сталине.
Евреи были, как все другие... Ленин был демократом, не в пример Сталину. --
По-моему, вы сильно идеализируете Ленина! Как все социалисты! -- не
удержался от возражения Наум, и Сергуня толкнул его локтем. Бен Гурион не
ответил, оставаясь, видно, в кругу своих давних воспоминаний, оживленный
ими. Он был мал ростом, ноги его не доставали до пола. И, когда говорил,
болтал ногами. Наум заметил это, когда уронил вилку и нагнулся за нею. Это
мешало теперь Науму сосредоточиться, смешило. "Железный диктатор, а ножки
коротки, -- весело мелькнуло у него. -- Нет опоры. Государство маленькое..."
Наум встряхнул головой, чтобы уйти от ненужных мыслей. Бен Гурион, что уж
там говорить, производил впечатление человека умного и сильного. Говорил
кратко, немногословно. Он был суровым логиком, за это Наум простил ему даже
болтающиеся ножки. Особенно он тронул его, когда сказал, что всегда верил в
русских евреев. Имена гостей, представившихся ему, он не запомнил; спросил,
намазывая на хлеб авокадо, правда ли, что они пели в Москве сионистские
песни. Сергуня попросил гитару, они начали песню "О нашей стране, которую
видели только во сне..." Давид бен Гурион заплакал. Слезы покатились по его
обвислым, бульдожьим щекам. Затем запели "Кахоль ве даван", песню о своих
любимых цветах-- цветах израильского флага-- белом и голубом. У Бен Гуриона
стали трястись губы. Он был взволнован, более того, потрясен. Гуры оживили в
нем, сами того не подозревая, прошлое. После ужина, когда все разошлись,
Наум спросил маленького Большого Давида о том, ради чего прикатил. Что будет
с инженерами, техниками, учеными, которые приедут из СССР. Смогут ли они
бросить якорь, если первая группа ничего не может найти? Сто миллионов дали
на поддержку ученых, но деньги эти разлетятся мелкими пташечками, и ученых
станут выталкивать... -- ...Это ужасно, господин Бен Гурион! Инженеры,
техники, доктора наук -- это же для Израиля... манна с неба. Неоценимое
богатство, доставшееся даром... и богатство выбрасывают на помойку!.. Если
бы создать на эти деньги научный центр?! А?!.. Бен Гурион молчал, и Наум
спросил, существуют ли какие-нибудь планы экономического развития страны,
которые дали бы возможность евреям из СССР найти в Израиле свое место. Стать
нужными. Давид бен Гурион снова поглядел куда-то поверх голов и сказал: --
После еврейских погромов XIX века была алия Билу. Первые погромы дали этих
знаменитых Билу, которые не боялись ни лихорадки, ни голода... Знаешь ли ты,
сколько процентов из тех знаменитых Билу осталось в Израиле? -- Понятия не
имею! -- вырвалось у Наума, его снова поддели локтем в бок. На этот раз
Геула. -- .Из тех знаменитых Билу 99% вернулось обратно... -- В Россию?! --
вырвалось у Наума. -- Ну, вернулись куда-то, не удержались в Израиле. --
Помолчал, поболтал ногами.-- А знаешь ли ты, какой процент первой алии
вернулся обратно?.. 98% уехало обратно. А знаешь ли ты, сколько вернулось из
второй алии? Тоже 98%. А сколько ушло назад из немецкой алии? Из чудом
уцелевших? -- Бен Гурион по-прежнему смотрел куда-то вверх, взгляд его
скользил над головами гостей. Никаких вопросов не задал. Не поинтересовался,
кто они по профессии, эти люди, решившие потревожить основателя государства,
как его величают. Какие у них судьбы? Есть ли семьи? И зачем потревожили? Из
любопытства?.. -- Из каждой алии, -- продолжал он монотонным голосом, --
возвращалось назад 98%. Ну, и что? Советские евреи тоже могут уехать
обратно... -- Они не могут вернуться обратно' -- вскричал Наум. -- У них нет
даже гражданства! И зачем они вернутся? На муки?! Подохнуть в болотах
Биробиджана?! Бен Гурион пожал плечами. Наум переглянулся с Геулой, вытащил
платок, промакнул свою лысину. Похоже, судьба отдельных людей Бен Гуриона
как-то не затрагивала... На Наума, Геулу и Сергуню он больше не смотрел, так
ни разу более не взглянул. Глаза его отрешенно скользили над головами, и
вспоминал он так, словно разговор шел о событиях III века до нашей эры или о
греческих войнах! "А знаете ли вы, сколько осталось в живых после битвы при
Фермопилах?" Поколения -- как волны. Что вспоминать? Волны приходят,
разбиваются о берег, откатываются в белой пене. Наползают новые. --
Настоящие сионисты -- это те, кто сумели остаться в каждой алии, -- завершил
он столь же бесстрастно, как и начал. И болтнул ногами. -- Кто остался,
несмотря ни на что! -- и он стал сползать со стула, нащупывая пол загнутыми
вверх мысами ботинок. Наум поднялся и, едва Бен Гурион ушел, нырнул в ночь,
стараясь, чтоб Геула и Сергей не заглянули ему в глаза. "Дов же
предупреждал! Дов же предупреждал!" -- повторял он с горечью, забыв, что
Дова он обругал, Дову не поверил. Геула ухватила Наума за рукав. -- Куда ты
мчишься. Машина во-он где!.. Боже, да ты плачешь? -- Что ты, Гуля! Глаз
засорил. Песок чертов. Пустыня! Не Синай, правда, но песка и колючек...
каждому хватит... Мы провожали Наума на другое утро. Иосиф в аэропорт не
приехал. Болел. Лия осталась при нем. Дов и Сергуня опаздывали. Геула с Яшей
помогали Нонке тащить какие-то сумки и пакеты, которые все время
развязывались. Похоже, Наум спать не ложился. Да и у Яши глаза красные.
Видать, проговорили братья всю ночь. -- Вот так, -- сказал Наум. -- Израиль
уезжает из Израиля... Нескромно, но факт! Ребята, только не трогайтесь за
мной... Приеду -- проверю! Мы захохотали, расцеловались с Наумом. Яша
вздохнул. -- Ну, Наум, твой путь ясен, -- сказал он с доброй грустью. --
"Пан Америка" уже заводит моторы. Дов вообще на коне. Яша взглянул на меня.
-- Писатель может писать свое даже на вулкане Фудзияма. -- Особенно
плодотворно во время извержения! -- воскликнул Наум. Яша не улыбнулся. Не
принял шутливого тона. Сказал с прорвавшейся вдруг горечью, которую я не
могу забыть по сей день: -- А я попал в капкан!..

II. КАПКАН

Яша произнес это с таким отчаянием, что я остался с ним. Угарный огонек
безумия почудился мне в его глубоко посаженных синих глазах. В таком
состоянии стреляются или убивают других. Я отказался сесть в геулин "фиат",
заявив, что у меня есть дела в Тель-Авиве. Никаких дел у меня не было. Я
бросился за Яшей к автобусу, мы успели впрыгнуть в отходившую машину. --
Яша, что с тобой? Когда-то Лия сказала, что у Яши глаза врубелевского
демона. О, Господи! Чего только не покажется матери! В запалых синих глазах
Яши стыли ужас и виноватость вечного "ч с и р а",1 гонимого "члена семьи
репрессированного", которому нет места на этой земле. -- Да что с тобой?! --
Ничего особенного, -- ответил он тихо; хотя автобус был пуст, он прошел
назад и сел на последнюю скамью. Уставился в окно, на толпу только что
прилетевших, среди которых выделялись русские -- своими картонными
"еврейскими" чемоданами. -- Еще каких-то идиотов принесло! -- вырвалось у
него. -- В Вене был открыт для них весь мир. А они сюда... -- Яша, что с
тобой?! .Может быть, помогу? Напишу. -- Ты уже защищал в "Маариве" дирижера
"с мороза"... И что? Все мы в дерьме по уши! Больные ждут операции по
полгода. В поликлиниках врачи принимают по шестьдесят человек в день.
Слушают сердце через рубашку: раздеваться-одеваться пациенту нет времени. А
эти гады!... -- Он не договорил: его била дрожь. Надо было как-то снять
напряженность, рассмешить его, что ли? -- Яша! -- воскликнул я, как мог,
весело. -- Ты зря от писателей отбрыкиваешься. Кто спас от небытия древнюю
цивилизацию? Гомер или римские легионы? Он покосился в мою сторону и --
захохотал. Хохот был сухим, отрывистым, как кашель, но вместе с тем стал
нервной разрядкой. -- Пойдем, Гомер, выпьем! -- предложил он, когда автобус
подкатил к грязному восточному базару, который почему-то назывался
Центральной автобусной станцией Тель-Авива. -- Ну, да... выпьем!.. Что ты на
меня уставился? Яша был единственным непьющим в семействе Гуров. Он
прихлебывал на вечеринках молоко, и поэтому Дов окрестил его "молочным
братом"... -- Я начинал в Беломорске, -- продолжал он с усмешкой. -- Водку
там пьют дамы. Мужчины глушат карельскую бражку. Стаканами. Зелье вроде
мутного, сладковатого пива. Разит сивухой и дрожжами. Бр-р!.. Домой тебя
несут, как царя... Пора вернуться к истокам. Однова живем!.. Мы проходили по
полутемному коридору автостанции, гудящему от телефонных страстей; какой-то
шутник смел телефоны-автоматы, как мусор, в один угол. Абоненты с трубкой в
руках болтались из стороны в сторону, как висельники, заткнув свое второе
ухо пальцем. Чуть поодаль, на каменном полу, позванивали баночками с
монетами нищие. Тучный инвалид демонстрировал прохожим свою культю. Кто-то
кинул ему медную монетку. Инвалид тут же швырнул ее обратно в спину
жертвователю. Яша буркнул подавленно: -- Израильские нищие наглы, как
государственные чиновники. Мелочь не берут. У выступа стены приткнулся
газетный киоск, увешанный английскими и ивритскими журналами с
порнографическими рисунками на пестрых обложках. Яша метнулся к нему,
пробежал одну из обложек загоревшимся взглядом и -- отвернулся с
отвращением. Он прочитал издали "Записки спаниеля", а оказалось "Записки
Сталина". Тьфу! Мы купили пол-литра водки, заглянули в одно кафе, в другое.
Всюду толчея. Яша укоризненно выговаривал мне, что смеяться над ним нечего:
спаниель -- это человек, это больше, чем человек, это Пося, а кто Сталин?..
Одна из шоферских "забегаловок" была пустой. Он шагнул внутрь и отпрянул,
как от змеи.
--
Нарпит! -- произнес он с гадливостью. -- Разве не чувствуешь
родной вони?! В Израиле ни в одном кафе, ни в одной забегаловке и даже
фалафельной нет того специфического запаха coветского "нарпита", который
шибает в нос в любой заводской или студенческой столовой, в любом
ресторанчике России, -- неистребимого запаха прокисших щей, прогорклого
масла и еще чего-то такого, что точнее вывески свидетельствует: здесь
"Народное питание"... "Жри, что дают! Разносолов не держим..." Я даже
постоял немного, подышал, видать, от ностальгии. Мы сделали еще несколько
виражей около автобусной станции, пока отыскали полупустое кафе. Уселись за
дальний столик, накрытый липкой клеенкой. Подошел официант, смахнул крошки.
-- Пожалуйста, смочи тряпку в горячей воде и вытри, чтоб мы посидели, как
люди! Будь так любезен! -- Яша сморщился болезненно, как всегда, когда
приходилось настаивать на очевидном. -- Прошу тебя! Официант вернулся с
горячей тряпкой, вытер стол, оглядывая нас изучающе. Спросил по-английски,
давно ли мы из Штатов?.. -- А, русим! - воскликнул он на иврите и перестал
вытирать. Мы разлили водку по бумажным стаканчикам, выпили за то, чтоб
смогли нашарить крюк, каждый свой крюк, чтоб зацепиться как-то в родном
треклятом государстве.. -- Или повеситься, -- добавил Яша без улыбки. Я
молчал, и Яша не торопился, никуда не торопился, -- таким я его не помнил.
Только после третьего стаканчика, потыкав вилкой в красноватый от перца
салат, произнес с усилием: -- Может быть, я ошибаюсь, но... жизнь не стоит
того, чтобы за нее все время дрожать. Цепляться за нее зубами... Меня как
током ударило. Эту фразу я произнес самому себе 13 августа 1942 года после
седьмой за сутки бомбежки. Становясь фаталистом, убеждая себя с усмешкой
отчаяния, -- от своей бомбы не уйдешь, чужая не заденет... Вокруг на
полярном аэродроме Ваенга горели самолеты, на которых мы неделю назад
прилетели с Балтики, спасать американские караваны, идущие в Мурманск.
Неделю эту никто не спал. Стрелка моего самолета убило. Штурман сошел с ума,
а я сказал себе, вылезая из щели и сплевывая землю, осыпавшую нас: -- Жизнь
не стоит того, чтоб за нее все время дрожать.. Возможно, эта мысль помогла
мне выжить, не сойти с ума. Помню, я стал тогда спокойнее... А Яша произнес
это к чему?.. Он сидел с закрытыми глазами, наконец, сказал: -- К Регине
зачастили кавалеры, да все на американских машинах. Широких, как катафалки.
Она одна не останется. Дети не пропадут... А я? Я становлюсь помехой,
бедой... скоро стану и проклятием. Суди сам, стоит ли такая жизнь того,
чтобы за нее цепляться? -- Он молчал долго, затем произнес изнеможденно,
погасшим голосом: -- Помню, отец зашел в детскую комнату. Далеко за полночь.
Сергуня не проснулся, ему и двух не было. Мне исполнилось десять, ходил в
школу. Отец поцеловал Сергуню, затем меня и сказал: -- "Я уезжаю в
командировку. Что тебе привезти?" Я ответил: - "Ручку". Он достал из кармана
пиджака красную автоматическую ручку и дал мне. Я храню ее все годы. Давно
сломанную. И в Израиль привез... Через три месяца, в январе тридцать
седьмого, выволокли из дома мать. Она кричала: "Дети у меня! Дети! Как вы
смеете!" Мы остались с Сергуней одни на всем белом свете... Дня через три
примчался Иосиф. Отыскал Сергуню, его еще не успели никуда сунуть. А меня уж
отправили с конвоем в детский дом врагов народа под городом Волоколамске.
Усыновили меня Гуры, как и Сергуню, а отыскать не могли. Видать, им не очень
помогали. -- Волнуясь, он начал вдруг окать, как волжанин: -- А пОтОм меня
били. ЭтО главнОе Ощущение тех лет. И я все время хОтел есть. И меня все
время били. То ли нас, детей врагов народа, хотели уморить, а скорее, наш
паек крали. Я ел морковку прямо с землей. Ел сырую картошку. Да быстрей,
быстрей, пока не отняли те, кто постарше. За морковку мне рассекли лоб.
Видишь, вмятина... Как-то проснулись от зарева. Горел лес. Немцы взяли
Волоколамск... Не бывал там? -- Я жег его. Термитными бомбами. -- Напрасно
жег. Я тогда из немецкой комендатуры удрал. Из-за пожара. Кокнули б меня, не
видел бы я всего этого... -- Яша разлил остатки водки, выплеснул в рот,
закусывать не стал, отстранив тарелку с отвращением. -- А пОтОм меня били в
Орске, на Урале. Дали мне специальную подставку, табуретку с подпиленными
ножками. Без нее не дотягивался до тисков. Кормежка была -- пайка хлеба и
баланда, которую приносил в цех и разливал слесарь, по имени Васька
-баландер. ГОлОдал, как лагерник... Как-то бежал ночью, после смены, по
снегу. Идти нельзя, ботинки -- рвань, окоченеешь. Набросились на меня
человек тридцать. Со всего цеха. Повалили и -- топтать ногами: "Жид! Россию
продали!.." Я лежу скрюченный, закрывая голову руками. Пинают сапогами под
ребра. "Жид! Россию продали!"... И я решил тогда, что буду защищаться. Я
взял штамп ~ кусок спрессованного железа, по форме напоминает старую русскую
гранату РГД-ЗЗ. Весом этак в килограмм. Наточил финку. Тоже пригодилось...
Появился у меня в цеху приятель -- светловолосый конопатый гигант Сашка
Золотаревский, еврей из Москвы. Мы ходили вдвоем. Решили: если нас тронут,
мы будем не драться, а убивать... От шпаны отбился. Но тут за меня взялось
государство. Мы с Сашкой, патриоты, подали заявление. На фронт
добровольцами. Вызвали нас в большую комнату с косо повешенным красным
флагом на стене. Мы знали: раз пришли повестки из военкомата, значит, мы с
Сашкой -- солдаты. Вышел военком, говорит: "Золотаревского взяли, эшелон
такой-то, тогда-то. А тебе, -- ткнул пальцем в мою сторону, -- отказать. И
скороговоркой: -- Ты -- ЧСИР!" -- Чего? -- спросил я, решив: дознались они,
что мне еще и шестнадцати нет. Тогда-то комиссар расшифровал впервые: Член
Семьи Изменника Родины. И это -- навсегда... Меня били смертным боем в
детдоме. За морковь -- по голове железом. Били немцы из комендатуры. Били в
Орске рабочие. Топтали ногами. Но никто меня так не топтал, как этот
комиссар. Я-то надеялся втайне: "Может, все кончилось. Отец был в чем-то
виноват, а я -- честный человек. Рабочий класс. Васька-баландер мне наливает
миску, как всем. ан нет!.. Сашку Золотаревского убили через два года, когда
его с парашютом бросили в Польшу. А меня, считай, в том военкомате.
Оказалось, я не человек, я какой-то ЧСИР. Вроде крысы. Я ушел с работы --
без денег, документов, продуктов. Мне жить не хотелось. И не стал бы, может,
жить, если б не Мишка Занд. Знаешь его? Видел у нас в Москве. Или здесь, в
Иерусалиме?.. Стою я у железной дороги: самая легкая смерть -- под паровоз.
Гудят рельсы, кто-то за руку меня хвать, оттащил. - 'Ты что, парень,
глухой?" Я говорю: "Я не парень, а чсир..." -- "Правда! - воскликнули сзади
радостно. - Я тоже чсир!" Два чсира -- уже полегче... Привел меня Мишка на
элеватор, где сам ишачил. Клали мне на спину "центнеровый мешок" - сто
килограмм, и я подымался по деревянному трапу. И так двенадцать часов
подряд. Вверх-вниз, вверх-вниз. Голодный, весь в фурункулах. Изредка мешки
рвались. Просыпавшееся зерно я отгребал ногой в сторону, и вместе с Зандом,
как пещерные жители, перетирали это зерно двумя камнями, варили похлебку.
Миша Занд был младше на год-полтора. Ему и пятнадцати не было. Позвоночник
детский, слабый. Таскал он мешки, пока спина не хрустнула, произошло
смещение позвонков. По сей день мучается... Он мне помогал, я ему. Может,
тогда у меня и появилась шальная идея -- стать врачом, медбратом, санитаром,
кем угодно. Выручать кому плохо. Два чсира -- не один. Разговаривали с ним в
открытую. Я стал думать, сопоставлять, позже начал расспрашивать о
родителях, и ощущение огромной несправедливости навалилось на меня. Как
сырой туман. Вдруг стало холодно до дрожи. После войны узнал: Гуры меня
усыновили. Иосиф полковником был, на груди иконостас. Целых три года я не
был чсиром, а потом Иосифа посадили, я снова стал чсиром... Одно счастье,
успел поступить в медицинский. Да счастье ли это было?! Может, как раз тут
беда и таилась. Западня. Как был подозрительным чсиром, так и остался. Куда
ни приду, прежнее ощущение охватывает: они люди, а ты... какОй там чсир, --
Овечий пОмет!.. У Яши лицо и всегда-то чуть виноватое. Доброе и виноватое.
Словно извиняется человек за то, что живет на свете. Израиль не снял этого
выражения. Добавил растерянности, прибитости, что ли? -- Яща, я ни черта не
понимаю!.. Ну, ученые им не нужны. Допустим! Зачем ветряной мельнице
компьютер!.. Но ты же врач. Люди всюду люди. Ты сделал десять тысяч
операций. Был звездой клиники Бакулева. В Москве к тебе попасть было
невозможно. -- А им звезды не нужны. Они и Бакулева, прилети он сюда,
заставили бы урыльники мыть. -- У кого ты был? Я хочу знать имена тех
"патриотов" Израиля, из-за которых вот уже около года твои руки в
бездействии. -- Мафия себя не афиширует... -- Торчит какая-то голова над
забором? -- Ну, министр здравоохранения. Виктор Шемтов, член ЦК партии
МАПАМ. Самая радикальная партия! Левее левого уха. Марксист-ленинец. Был у
него..., Помнишь, в ульпан приезжали два отставных полковника. Устроили мне
полковники встречу с марксистом. Очень доброжелательно встретил, даже
вставил в свою речь два-три русских слова. Он нам и открыл глаза на Цфат.
Город прохладный. Как Иерусалим. Больница там строится, вас ждет... Мы
ездили с Региной, больницу смотрели. Радовались, как дети. А в Цфате на меня
взглянули, как коза на афишу... А дальше началась советская история.
Марксист меня более видеть не желает, по телефону не соединяют, помощники
поворачиваются спиной. Ну, точь-в-точь как в Москве, когда узнавали, что я -
чсир... Далее? -- Он обхватил голову руками. -- Далее я влетел на
сверхзвуковой скорости сразу из марксизма в... феодализм. Феодалы Израиля --
начальники отделений, обычные начальники больничных отделений, которые в
Москве перед директором тянутся на цыпочках, а если, не дай Бог, министр
нагрянет, напускают полные штаны... Здесь им никто не указ! - Он поднял
голову, взглянул на меня с тоской. - Слушай, отстань от меня! То, что я
вижу, - это ужасно. Это отвратительно! Но я еще не ощупал своими пальцами,
что отвратительно потому, что бесчеловечно, преступно. А что -- оттого, что
непривычно. Не обижайся, ради Бога! Представь себе, на глазах у мужа
насилуют любимую жену. Накинулась банда и насилует. Ему руки назад
вывернули, держат. А потом его друзья расспрашивают о подробностях... Я
женился на хирургии раньше, чем на Регине. И она, прости за мелкость души,
никогда от меня не уходила... Я не могу! Не могу! Мне казалось, я уже
чего-то стою. Три месяца назад мне доверили скальпель. А вчера сказали, что
старый феодал уходит на пенсию, а новый потребовал: сегодня в 12-00, когда
он явится, чтобы ни одного врача в больнице не было. Нами чтоб и не пахло.
Таким образом, меня даже и не уволили. А просто смыли из брандспойта, как
грязь... Кем я только не был в своей жизни, кроме чсира: космополитом,
антипатриотом, сионистом, был даже "пособником убийц в белых халатах", но
грязью не был. Никогда. Вчера мне объявили, что я - грязь, овечий помет,
копоть на стене. С грязью не разговаривают, ее смывают из брандспойта или
соскабливают... Какую ценность имеет жизнь, если ты в ней -- грязь, которая
липнет на ногах?! Я поднялся, сказал решительно: -- Пойдем! -- Ку-да? -- В
больницу! Ты дождешься там своего нового барина и будешь бить ему челом. Я
застенографирую ваш разговор, запишу, если хочешь, на свой карманный "маг",
вызовем Сашу Кольцатого, киношника, или другого оператора. Пусть они снимут
скрытой камерой сцену продажи русского раба новому господину. Мы покажем это
в "Последних известиях"... Я буду лупить их за тебя, пока они не посинеют.
Всю морду им раскровавлю. Яша взглянул на меня с тоской. -- Гриша, ты
человек другого характера. Другого темперамента. Ты и в Москве на стену лез.
Я не могу. Я не Дов. Я даже не Сергуня. -- Затопчут! -- Значит, тому и быть!
Я не боролся в России, я только закрывал голову. -- Неправда! На заводе ты
ходил с железным штампом, похожим на гранату РГД. И даже сделал финку. --
Было. А здесь не буду... Я не политический деятель, не борец. Дов окрестил
меня "красной девицей". Смейтесь надо мной, ребята, презирайте, я воевать за
себя не буду. Ты настаиваешь, чтоб я пошел и посидел на лавочке до прихода
нового заведующего? Чтоб прикинуться грязью, которая так присохла к порогу,
что ее не отмоешь брандспойтом? Хорошо, посижу. Унижусь еще... в сотый, в
тысячный... в последний раз. Попытка - не пытка. О нет, когда
бессмысленная... в тысячный раз... это уже не пытка - казнь... Прощай,
Григорий! -- Почему -- прощай? До свиданья!.. Он вяло махнул мне рукой и
пошел наверх, к автобусной остановке, горбясь, не оглядываясь. Я бросился в
телефонную толчею, болтался с трубкой в руке, как удавленник. За Довом
кто-то пошел -- не нашел. Геула еще не вернулась домой. Сергуня... чем
поможет Сергуня? Иосифу и Лие звонить не стал. И без того едва держатся на
ногах... Очередь за моей спиной начала роптать, я не вешал трубки, набирал
номер за номером. Когда звонить стало некому, я испытал чувство, близкое к
ужасу. И... набрал номер Шауля бен Ами. Услышав его медленно-спокойный
голос, повесил трубку на рычажок. Проклятая советская привычка! От ужаса...
звонить в ЦК.. Выскочил из сырого коридора, задев ногой консервную банку с
мелочью, выдвинутую кем-то из нищих почти на середину прохода. Выбежал на
улицу под звон медяшек и хриплые проклятия. Яша стоял на углу рядом с
торговцем-велосипедистом, который отрывисто каркал -- рекламировал горячие
фисташки на всю автостанцию. Яшу толкали. Он не чувствовал этого. Похоже, не
слышал и карканья велосипедиста с жаровней на колесах. Он стоял на холодном
ветру недвижимо, держа в руке вязаный берет, который забыл надеть. Затем
медленно двинулся к остановке...

12. "ТЕ, КТО УБИЛ НАШУ МЕЧТУ О ДОМЕ, - ПРЕСТУПНИКИ!"

Яша слез с автобуса и поплелся по узкой улочке в старый Тель-Авивский
госпиталь -- нагромождение обшарпанных построек и пристроек. Охранник его
знал и пропустил, взяв под козырек ладонью вверх, как козыряют в английской
армии. По коридорам слонялись больные. Санитары натирали полы, мыли окна.
Шутка ли - новый босс!.. Скорая помощь привезла кого-то. Врача -- ни одного.
Как вымерли. Даже старшего нет, у которого "квиют". "Белые отступили,
красные еще не заняли, -- Яша усмехнулся горестно. -- А в приемном покое
пока кто-то истекает кровью..." Личный звонок -- "махшир", -- который был
прицеплен к его нагрудному карману, не звонил. Никто не вызывал. Яша уселся
на стуле возле пустого кабинета заведующего отделением (старую табличку с
фамилией уже содрали), и снова у него мелькнула почти паническое: ради чего
унижаться? Здесь все чужое. Даже запах... Яша говорил, что у него "слабый
нос". Запахи изводят порой сильнее ругани, стона, толкотни; вызывают
цветовые ощущения. Запах чистой клеенки, очень чистой, блестящей, белой...
И, конечно, йодоформа, немножко резкий, дающей ощущение строгости и ощущение
обязанности. Это и был запах, с которым сроднился. Мечты, чистоты, свежести,
долга. Чувство родного дома... Он помнил, как приехал в заваленный снегом по
крыши город Беломорск. Двухэтажное деревянное здание в Сороках, на
Больничном острове, казалось девственно чистым, почти стерильным, благодаря
пурге. А вошел внутрь -- нет домашнего запаха. Почти две недели он себе
места не мог найти, пока не появилась чистая белая клеенка, блестевшая от
воды. А хлоркой разило серьезно: дезинфекцию производил сам. Никому не
доверил. А уж халаты врачей были ослепительно белыми, накрахмаленными.
Вспомнил халаты! Уже здесь, в Израиле. Его, Наума сунули к
мальчишке-стажеру. Стажер был убежден, что знает все и сделает самым
наилучшим образом. Через полчаса он побежал к шефу за помощью, а шефа и след
простыл...Яша был потрясен. Ущемление грыжи -- операция примитивная, но коль
стажер таков, что он и ее не мог знать, то как можно оставлять его без
наблюдения? Больной для шефа -- крыса, что ли? Оказалось, даже не крыса.
Подопытным крысам, которых привозили для опытов в московское НИИ, они давали
имена. Спрашивали по телефону, как ведет себя Мишка? Что с Машкой?.. Поел ли
гигант Бармалей? Первая операция повергла Яшу в ужас. Увидел как-то свою
фамилию в списке хирургов. "Яков Гуров - удаление желчного пузыря у больного
"X"." Яша глазам своим поверить не мог. Он этого больного никогда не видел.
Диогноза не ставил. Даже рентгеновского снимка не показали... Как он будет
удалять желчный пузырь. если он даже руки на живот этого больного никогда не
клал?! Профессор Старр выслушал Яшу и сказал иронически-покровительственно:
-- Не видел больного? И не увидишь. Я .его видел! -- Но я же буду его
оперировать?! -- В этом отделении оперирую только я. Один я!..
Я
ставлю
диагноз. Я оперирую. Понял? Тебя вообще нет... Кому я, по занятости, доверяю
что-то делать вместо себя, это никою не касается Иди! Яша не мог с места
сдвинуться. Шеф не соизволил сказать даже о результатах обследования. Есть в
желчном пузыре камни или нет? Есть ли основание к такой операции?.. Был бы
профессор Старр еврейским вариантом академика Бакулева, тогда, возможно, Яша
не стоял бы перед ним соляным столбом. Но профессор Старр был обычный
"зауряд-врач", и только он, Яша, знал, что "зауряд-врач"... - это недоучка
времен войны... О да, резать и шить Старр умел, двадцать лет практики не
могли не сказаться!.. Но как только начиналось установление диагноза, он
барахтался, как мальчишка, которого столкнули в воду. Однако он был ныне
профессором знаменитой израильской больницы Ихекот, а Яша хирургом "с
мороза", который не мог забыть иронической усмешки министерского чиновника:
"Вам 45 лет. Хирургом вы здесь никогда не будете. Выкиньте это из головы..."
-- Чего вы торчите тут? - зарычал Старр. - Больной уже под наркозом... --
Яша бросился в операционную. Увидел накрытого простыней человека. Ни лица,
ни рентгеновских снимков. Ничего!.. Отказаться? Тогда ему останется только
лезть в петлю... Он взял чуть дрожавшей рукой инструменты - слава Богу, они
на всех языках звучат одинаково. Тут в операционную вкатился на коротких
ножках профессор Старр: взглянуть, как русский справится с операцией. --
Скальпель! -- твердым голосом приказал Яша. Из-за страшного напряжения он
сделал операцию молниеносно. Она заняла не более пятнадцати минут.
Остановился лишь затем, чтобы сделать, по привычке, внутриретгеновское
обследование: не осталось ли камней? Спросил у Старра, не прибегнем ли к
рентгену? -- Нет! -- Нет?! Зашивать! - распорядился Яша. На другой день Яшу
поздравлял весь персонал. Анестезиологи, которые были в операционной,
рассказали всем, что никогда не видели подобной работы. Технично, четко,
блистательно!.. "Кол аковод! Молодец! Все хорошо!" Для всех это был
праздник, а для Яши - катастрофа. Он работал, как слесарь... По опыту Наума,
Яша решил, что помрачневший после операции "зауряд-профессор" Старр выгонит
его на другой день. Он выгнал его тут же... Но дело же не в
Старре-матерщиннике, фельдфебеле от хирургии... Яша взял с подоконника
сорванную табличку, на которой было написано "профессор Фридман". Старик
Фрид был питомцем классической немецкой школы, и, хотя он, как и полагается
питомцу немецкой школы, кидал в сердцах инструменты, кричал под горячую руку
на сестру, но он был Хирургом Божией милостью. А что это меняло? В тот день,
когда он, Яков, явился сюда, "скорая" привезла больную с разлитым
перетонитом. Ее положили, а затем позвонили мужу, чтоб забирал домой. А на
другое утро "скорая" доставила ее в катастрофическом состоянии... Оказалось,
два доктора переругались. Фрид смотрел больную первым, а должен был, по
обыкновению, осмотреть и дать заключение вторым, после старшего врача.
Медсестра умоляла не ругаться, не кричать при больных, а они скандалили и в
палате, и в коридоре. Поскольку в мнениях не сошлись принципиально, больную
приказали выписать. Человек сам по себе их не интересовал... Это и было тем
кошмаром, который преследовал Якова Гура. Если даже больной человек - только
случай, то что такое врач, да еще "с мороза"?.. Хамло Старр относился к
нему, Яше, как ко вше: брезгливо и с опаской. А милый Фрид, любивший
рассуждать о Бисмарке? Знавший наизусть "Фауста"? Взял русского "на месяц".
Понял, с кем имеет дело, тут же; в конце месяца его русский оперировал
самостоятельно. Месяц прошел, не говорит русскому ни да, ни нет... В конце
третьего месяца он, Яша, не выдержал, обратился к самому Фриду: "Я - ваш,
или мне искать работу?" Милый Фрид прошамкал: "Я тебе ничего не говорю, ты и
работай!.." Три месяца прожил в состоянии нервного стресса: каждый день
могли сказать -- до свидания, русский доктор! Ехал к Регине, к мальчишкам и
думал: а что, завтра встретят удивленным возгласом: "Доктор Гур! Зачем
пришли?.." Это походило на китайскую казнь. Выбривают человеку темя и ставят
под капель. Одна капля ударит - пустяки. От сотой - уж голова гудит.
Тысячная -- убивает... Наконец, Фрид перестал являться по ночам. Какой бы
сложный "случай" ни был. Дежурные вызывали русского, и Яша решил, что,
наконец, все встало на свое место. Заведующим отделением, как у Бакулева, он
быть не собирается. Он -- полноправный старший врач, этого достаточно. Он
был почти горд! С улыбкой вспоминал панику на лице немки -- хирургической
сестры, -- когда он впервые встал к операционному столу вместо старика
Фрида. Она бросила больного и побежала звонить к Фриду домой. Теперь она
учит русские медицинские термины на случай, если доктор Гур забудет во время
операции ивритское слово. Доктор не должен отвлекаться. И вдруг...
отшвырнули, как окурок. Как грязь. К 12 ноль-ноль чтоб и духа не было...
Старр, Фрид, новый босс -- какой-то калейдоскоп бесчеловечности! Чужое! Все
чужое!.. Но в таком случае зачем он здесь? Ради чего? Ждет плевка?
Пренебрежительного жеста: "Вон!" В России они вели себя гордо. Всегда.
Как-то прибыл из Москвы в Академгородок, где работала Регина, секретарь ЦК
Суслов. Бросил директору института академику Мешалкину фразу, которая
облетела весь Академгородок: -- Ты что, организовал сибирскую синагогу? В
тот же день имя Регины, подготовившей доклад для Международного
Онкологического Конгресса, было заменено благозвучным именем Мешалкина. Гуры
собрали вещи и, не взяв подъемных, уехали в Москву. Мешалкин примчался на
станцию, уговаривал остаться. Дудки! Чего же теперь он сидит под дверью,
гордый Яков Гур? Где его гордость? Самолюбие? Все кошке под хвост? Он
поднялся и, потоптавшись, опять сел под дверью... Почему-то опять
вспомнились потемневшие от сырости бревна беломорской больницы. Три унылых
строения. Телефонов нет. Связь через санитаров-посыльных. Он единственный
хирург на всю округу. Из дома никуда... Как- то зовут. Глубокой ночью. Вошел
в приемный покой, пахнувший сырой клеенкой и березовыми дровами; не глядя,
положил руку на живот; сказал: ну, тут прободная язва. Надо оперировать...
Потом взглянул из лицо больного и отшатнулся: капитан МГБ, который его
допрашивал, бил, отобрал паспорт, "шил дело", как на "безродного
космополита" и "финского шпиона"... И -- "дошил" бы, бандюга, точно, не
схвати он прободной язвы. Яша тогда машинально шагнул к дверям и вывалился в
сырую ночь. Десяти минут не прошло, прибегает главный врач Татьян-Иванна: --
Яш, ты что? Яша объяснил и вздохнул трудно: -- Не буду я его оперировать! --
Дак он же помрет. -- Ну, и пусть! А мне какое дело! Отправьте его куда
хотите. -- Дак ты же знаешь, что нелетная погода! (А когда она была тут, .
летная погода!) Нешто самолет из Петрозаводска выпустят сейчас?! --
Отправляйте поездом! -- Поездом? Прободную язву? Он же подохнет по дороге!
-- Наверное, подохнет. Не пойду! -- Татьян-Иванна стала голосить, как на
похоронах, говорить, что всех врачей посадят, а кого и убьют. Не помнит он,
Яша, о товарищах, и должна же у него быть совесть врача... Русские врачи
лечили даже немецких военнопленных! -- Вот-вот, когда он будет у меня
военнопленным, я его буду лечить. А пока я у него в плену. Не буду! Сказал
"не буду" и почувствовал неуверенность. Не сможет он выстоять перед нажимом
Татьян-Иванны, да и перед собственными сомнениями. Товарищи вокруг, врачи. В
самом деле, пересажают всех. А уж его-то, Якова, точно кокнут. Яша
отправился в операционную, окликнул главную сестру. -- Зина, дай мне бутылку
со спиртом... Большую! Яша был начальником отделения, слово его для Зины --
закон. К тому же знала, что начальник - не пьяница. А спирта в жизни не
пил!.. Передала трехлитровую бутыль без колебаний. Яша принес ее домой и
начал пить. Стакан за стаканом. Методически. Напился до остервенения,
кричал: пусть всех гебистов тащат к нему на стол, он их скальпелем,
скальпелем Наконец, потерял сознание и свалился на пол. Проснулся с адской
головной болью. Сидит рядом с ним на кровати Татьян-Иванна, гладит по
голове, как маленького ребенка. -- Ну, Яшенька, отошел? Сбросил ноги с
кровати, обхватил голову руками, пробормотал частушку, которая уж много лет
как прилипла к нему, не оторвешь: Быть бы Якову Собакою, Выл бы Яков С утра
до ночи... -- Дак тОгда пОшли, миленький, - проговорила Татьян-Иванна своим
вологодским говорком. -- Оперировать... Яша встряхнул головой, подумал, что
действительно не может, не имеет права отказаться от операции. --
Татьян-Иванна, но лечить я его все равно не буду! -- Дак и не надо! Ты
только сделай свое дело. А уж мы как-нибудь выходим гада. Нам не привыкать!
Выходили гада! Яша помнит, что на обходе он проходил кровать капитана
быстро-быстро, потому, что тот все время пытался схватить его руку и
лизнуть. "Ужасное ощущение", - вспоминал Яша. ...Третий час пошел, как Яша
сидел тут, в Тель-Авивской больнице, горбясь перед запертой дверью, ругаясь
про себя, а то и поскуливая, как его Пося. Даже сама дверь, серовато-белая,
в грязноватых водяных подтеках, чудилось ему, оскорбляла, точно живое
существо, своим казенным безучастием. Он поглядел на нее с ненавистью. А
мысль возвращалась к прошлому. Почему он тогда оперировал гебиста? Из
страха?.. Нет, страха почему-то не было. Но он давал клятву Гиппократа.
Никаких иных клятв не давал. Никогда. Ни комсомольских, ни воинских, даже
хранить секреты не обязывался, да какие у него секреты! Только клятву
Гиппократа. Потому спас даже своего убийцу... И, пожалуй, только сейчас он
остро, всем своим существом осознал, почему он заставляет себя унижаться,
утирает плевки с лица и сиднем сидит перед этой плохо вымытой чужой дверью,
где нет ничего родного. Чужой запах. Чужие лица. Чужой язык, на котором он
лопочет, как годовалый младенец. Он давал клятву Гиппократа, и он останется
здесь, кем бы его ни взяли, пусть даже санитаром или поломойкой... Новый
босс появился в конце рабочего дня. Он шел, твердо, по-хозяйски ставя ноги в
тяжелых туристских ботинках. Высокий, лет сорока двух. В одной руке он
держал папку, во второй теннисную ракетку в кожаном чехле. Яша поднялся,
одернул пиджак, сделал полшага вперед, не более. Босс повернул к нему лицо и
посмотрел, как сквозь стекло. Захлопнул за собой дверь. Яша подождал минут
десять, пока тот снимет дождевик, усядется за большим канцелярским столом,
из которого к его приходу вытряхнули все бумаги. Наконец, постучал. Вначале
одним пальцем. Затем чуть сильнее. Стол заведующего отделением находился
неподалеку. Босс не мог не слышать... Двери открыть он не решился. И без
того все ясно. Голова кружилась. Втянув голову в плечи, почти волоча ноги,
он вышел на грязный больничный дворик. У стены был свален кирпич, лежали
сырые бревна. Он опустился на одно из них, чувствуя себя опустошенным,
избитым в кровь, почти до потери сознания, как когда-то в Орске, когда
рабочая шпана топтала его сапогами. Мысль работала вяло, словно не о самом
себе, о ком-то. Эмиграция - это все равно, что ампутация ног. Говорят,
возможна регенерация конечностей, кто-то поднимается на ноги. У него этого
ощущения нет. Эмигрировать вторично? В Штаты? В Австралию? Это вторая
ампутация... Для нее, видно, пропущены биологические сроки. Здесь он спокоен
за будущее Регины и детей, а там?!.. Нет, улететь он, как Наум, не может. Но
совсем уйти он волен. И, приняв решение, он вышел за ворота. Куда шел, не
видел. Кто-то сильно толкнул его, тогда только огляделся. Улица Дизенгоф --
Тель-Авивский Бродвей. Неторопливая, сытая жизнь. Подумал, как во сне, что
надо писать письмо. Зашел в узкое, как коридор, кафе, попросил черного кофе
и бумагу. Бумаги не оказалось, и официант, видя, что посетитель не в себе,
болен, что ли? дал ему книжечку с бланками, на которых выписывает счет. Яша
достал из бокового кармана красную ручку. Ручка была почти точной копией
отцовской, которая хранилась дома, в особом футляре. Только перо было
золотое, паркеровское. Пододвинул к себе казенные бланки и начал писать свой
последний отчет:
"Я виноват перед тобой, Рыжик! Я отнял у тебя все, не дал ничего. Одни
беды -- тебе и твоим родным. Я уплачу за свою вину сполна, -- уйду, уползу
из этой жизни, как уползает подранок... Я -- ЧСИР. Я всегда чувствовал себя
"чсиром". Неважно, что здесь вместо "чсира" меня называют "русский". Мы
оказались в антимире, ты знаешь это. Каждый находит себя в этом антимире или
не находит. Я -- банкрот! Мое решение уйти -- не вспышка безумия. Я, по
природе, рационален. Суди сама: Наум спустится в этот антимир с небес в
цилиндре дяди Сэма. Дов -- каторжник. Он играет по каторжным правилам, бьет
шулеров между глаз, а, значит, выживает. Моя боль -- Сергуня... Он любит
говорить о себе стихами Назыма Хикмета: "хитер, как вода, которая форму
сосуда принимает всегда..." Ничего подобного! Он слаб и раним, как никто. Он
смог бы уцелеть только за спиной Гули, дай ему Бог! Наверное, он это
чувствует инстинктивно, потому, не рассуждая, помчался в свой Магадан.
Впрочем, любовь алогична... Я вижу будущее семьи, но только не свое. Я мог
выстоять против КГБ. Но могу ли я выстоять против мафии, которая не грозит,
не полемизирует. Сразу стреляет в живот. Ты любишь Галича, Рыжик! Ставь в
память обо мне "Облака": "Им тепло, небось, облакам, А я продрог насквозь,
на века! Прости, что пишу сумбурно. Сердце точно жжет. Рыжик, нас учили, что
есть рабовладельческий строй, капитализм, социализм... Ничего этого нет! Все
это сказки, придуманные историками и разными "истами". Все эти премьер
министры и президенты -- только театральные декорации. Миром управляет
мафия. Медицинская мафия. Университетская мафия. Строительная мафия. Банда
политиканов... Мафии поделили землю и воюют между собой. Иногда торгуют,
продают друг другу зерно, компьютеры, евреев -- на что есть спрос... Ты
думаешь, я сошел с ума? Суди сама: Москва все уши прожужжала о русском
народе, но кто озабочен судьбой конкретного русского Ивана или Петра? В
Иерусалиме все время талдычат о еврействе. Но есть ли им дело до конкретного
еврея где-нибудь в Ленинграде или Баку? Во времена Гитлера все фабричные
стены были исписаны лозунгами: "Народ -- все, ты -- ничто". У мафии, как они
себя ни окрести, одни и те же повадки: доктрина выше человеческой личности.
Чтобы бороться с мафией за самого себя, за еврейское государство, нужна
точка опоры. Может быть, я не прав, но под моими ногами... помойка без дна.
Трясина... Я безъязык. Мне не на что опереться. Мне не на кого опереться.
Те, кто убил нашу мечту о доме, -- преступники. Прости, тысячу раз прости.
Рыжик! У тебя есть работа, связи, друзья. Береги детей... И да живет Израиль
моих детей, даже если в нем не нашлось места хирургу Якову Гуру!
Прощай..."Глаза Яши остановились на слове "Итого" внизу листка. Это "И того"
на иврите и на английском было из какого-то иного мира. Яша уставился на
него, не понимая, откуда оно... Наконец, понял. Резко зачеркнул "итого" и
приписал:
"...Ты сегодня вечером дежуришь, а дети у тещи. Я вернусь в пустой дом.
Так-то лучше..."

13. "МИНИСТР"-ЗАБАСТОВЩИК-ШПИОН

Над подъездом тусклила лампочка, забрызганная краской, и Яша еще издали
увидел, что дверь, всегда запертая, распахнута настежь, словно кого-то
выносили. Узкая лестница в огоньках папирос. Забита людьми?! Вонь, как в
курилке. Яша протянул руку к кнопке, чтобы осветить ступени, но кто-то
сделал это раньше и сразу несколько человек вскричало: -- Это он! -- Яков
Натанович! -- Знакомый протезист протянул к нему свои тонкие, как жерди,
руки. -- Мы вас ждем... уже пятый час ждем... Я из Самарканда, помнишь
меня?.. Из Самарканда, жил возле караван-сарай, вы шутил -- все ишаки
собираются мой улиц на партсобрание... -- И его круглое узбекское лицо
расширилось вдвое. На узбеке была тюбетейка, наушники из ватина, а поверх
всего капюшон из куска прозрачного пластика. Яша уставился на него, как на
привидение. Затем молча двинулся к лестнице, выставив вперед руку, чтобы
расступились. Молодая женщина чуть подвинулась, а когда он поровнялся с ней,
взвизгнула истерично: -- Вы работаете, вам хорошо! А нам пропадать?! -- Да,
мне хорошо! -- машинально бросил Яша, не останавливаясь. И тут подъезд точно
взорвался. Все заговорили разом. Лампочка на лестничной площадке, которая по
обыкновению горела лишь несколько секунд, погасла, кромешная тьма разила
человеческим потом и дымом, орала на все голоса. Яша кинулся вверх, ступая
по ногам. Кто-то схватил его за полу пиджака. Швы треснули; женский голос
вскричал, рыдая, в лицо Яше, что он турок и русских ненавидит. Кто турок,
Яша не понял, но в этот миг он словно "разморозился", стал воспринимать
окружающее. Гневно: "Что за бедлам!?" Подъезд гудел теперь, как пустая
бочка, по которой бьют кувалдой. За спиной прокричал узбек, перекрывая гул,
от которого ломило уши: -- Яков Натанович! Спаси лудей! В чем они виноваты?!
-- Он так и прокричал: "Лудей!", и Яша впервые подумал, а каково здесь
"лу-дям из Самарканда", которые не знают даже русского.. Кто-то нажал
кнопку, подъезд снова осветило. Яша огляделся. Вокруг незнакомые лица,
измученные, иные истощенные. На всех отпечаток беды. -- Евреи, ша! -- заорал
снизу узбек и принялся что-то объяснять. Из его объяснений Яша уловил
только, что это зубные врачи и они "пропадают ни за понюшку табаку..." Если
и существовала разновидность врачей, которых Яша не любил, так это были
именно зубные. Конечно, он знал дельных стоматологов, порядочных людей. Не
рвачей... Но сколько попадалось "зубни-ков", которые рвали и с живого и с
мертвого! "Духовные золотарики!" -- окрестил он их. И тут только до него
дошло, почему зубные врачи сгрудились в его подъезде. Об этом кричали со
всех сторон. Они избрали делегацию. Идут в правительство. А господин Гур
выдвинут руководителем.
-- Что? - У Яши бессильно опустились руки. -- Я? Я... Я же не зубной...
Снова погас свет, и нервный голос спросил из темноты: -- Вы доктор Яков
Гур, который не берет с иммигрантов денег?
-- Не беру, так что?
Подъезд снова как взорвался.
--
Тогда о чем говорить!.. Пойдемте к
вам!.. Вы подымете их на казацкой пике! Пусть все видят, какие они лжецы! --
Н-нет, я не подыму на казацкой пике. Никого... - Яша пытался вырваться
наверх, пиджак его снова треснул. -- Вы что, не из семьи Гуров?! Вы не
врач?! Яша бессильно схватился за перила. -- Если вам угодно знать, кто я,
отвечу: я -- коровье дерьмо, которое в Москве считалось врачом. -- Стойте!
-- закричало сразу несколько голосов. - Это вы... лично вы, доктор
Гур-Каган... не берете с олим за прием?.. Лечите за так?.. Тогда вы не
крутите нам" голову! Вы нам поможете! -- Я никогда не был руководителем! --
Яша поставил ногу на следующую ступеньку. -- Ваш выбор, скорее всего,
ошибка. Я руководил только за операционным столом. Со скальпелем в руке. Вот
если бы нужно кого оперировать... -- Нужно! -- воскликнул молодой женский
голос, в котором угадывались слезы. -- И немедленно! - Кого? -- Министра
здравоохранения! -- Яша усмехнулся недобро. -- Министры в Израиле -- муляжи.
В инвалидной коляске... Что они могут? -- Нет! -- возразил тот же голос. --
Признать или не признать дипломы -- это их дело, разве вы не в курсе? -- Да,
-- Яша впервые остановился. -- Это входит в юрисдикцию государства, вы
правы. Но я-то что могу? Плетью обуха не перешибешь! -- Если вы нам не
поможете, мы погибнем! -- И женщина зарыдала горько. Тут снова зажегся свет,
и Яша увидел, что она почти лежит на ступеньках, ухватив его за
полуоторванную полу пиджака. Лицо у нее щекастое, с выщипанными бровями. --
Кто вы? -- спросил он с неприязнью. -- Я Лола Кац-Иванова, из Черновиц! --
сообщила она, давясь слезами. -- Турок, эта черная задница, хочет, чтоб я
подметала улицы... -- И она вдруг разразилась бранью, как базарная торговка:
-- Ишаки израильские. Мы в Германию уедем, там наши дипломы признают. Яша
шагнул вверх сразу на две ступеньки. Еще пролет, он захлопнет за собой дверь
квартиры и -- кончено! Пусть этот базар катит в Германию. У каждого свой
финал... И тут его взгляд упал на серое, истощенное лицо, прикрытое седыми,
взлохмаченными волосами до бровей. Мирра Гринберг -- его соседка, бывшая
зечка. Позже он прочтет о Мирре в "Архипелаге Гулаг", что она едва не сошла
с ума, когда ее вместе с другими студентами калининского мединститута
запихнули во время дела врачей в уголовный лагерь. Мирра травмирована
навсегда. Ей время от времени начинает казаться, что такой-то врач --
переодетый гебист, другой -- лагерный надзиратель. И что вообще кругом одни
зеки и вохра... . Лагерные галлюцинации посещают ее в Израиле почему-то
чаще, чем в родном патриархальном городе Сапожке. Если Яша видел ее возле
дома или в поликлинике одну, забившуюся в угол, значит, она в этот момент
снова была там, в лагерном кошмаре. Вохра хорошо знает русский язык и
специально говорит на какой-то фене, чтоб ее не раскрыли... Порой кажется,
что больница "Ихикот", куда ее взяли санитаркой, -- это завуалированный
лагерь. Вот-вот "врачи" снимут халаты, и тогда начнется...
Измученное лицо Мирры точно ударило его: он вправе распоряжаться своей
жизнью, но если он безучастен к гибели других, то чем он лучше местных
мафиозо? Тогда он таков же, как вся эта "медицинская" падаль...Яша спустился
на несколько ступеней и, трудно вздохнув, сказал в лестничный пролет: --
Господа зубодралы! Подымайтесь ко мне и расскажите все по порядку. Снимайте
у дверей обувь! Скоро явится жена, а в квартире культ чистых полов. Через
десять минут не осталось никаких неясностей. Его собственная история
дробилась на сотни и тысячи других... В СССР существуют пятилетние медфаки,
выпускники которых получают диплом стоматологов, и трехлетние институты
зубных врачей. А коли так, зубных врачей -- на помойку... О, конечно, им
обещали "все выяснить", "все уладить", "организовать курсы"; к новому 1973
году отчаявшиеся люди поняли, что их загнали в тупик. Точь-в-точь, как и
его, Якова Гура. Но сколько прибыло в Израиль хирургов? ...А зубные врачи
хлынули в Израиль, как поток сквозь рухнувшую вдруг плотину. Конечно,
медицинскую мафию не смыть даже потоком. А все же... Зубные врачи отобрали
для визита к министру пять самых, по их мнению, "жестоковыйных евреев". Яша
с ужасом увидел, что включили одних горластых истеричек. Не удалось отбиться
только от Лолы Кац-Ивановой из Черновиц. Черновицы требовали, чтобы от них
была Лола и никто другой. От остальных кликуш Яше удалось избавиться. Вместо
них по его просьбе избрали иссохшего узбека и лагерницу Мирру, которые умели
и помолчать. К полудню измученная автобусными пересадками делегация
добралась, наконец, до чистого, благоустроенного района Иерусалима
Сен-Симон, где располагалось Министерство здравоохранения. Здания из белого
камня высветили улицы, создали праздничный фон. Надежда сверкнула даже в
глазах Мирры, которая всю дорогу угрюмо молчала. Как и Яша, который ничего
хорошего не ожидал и сейчас. Более того, чем ближе подходил к министерству,
тем неувереннее становились его шаги. Он опасался все провалить одним своим
появлением. Министры не любят встречаться с теми, кому они лгали. Яша сказал
о своих опасениях зубным врачам: "Если вы хотите, чтобы ваша миссия
оказалась провальной с первой минуты, я пойду!" -- честно предупредил он. Но
они ничего не хотели слышать. "На миру и смерть красный", -- заявил узбек.
Министр Шемтов, худощавый, подтянутый, белый отложной воротничок рубашки
поверх пиджака, на посетителей не взглянул. Что-то читал. Поднял неулыбчивое
мужицкое лицо, увидел Якова Гура и снова уткнулся в бумаги. В первый раз Яша
от такого приема растерялся. А сейчас вдруг ощутил волну негодования,
которая поднимается в нем: "Чует кошка, чье мясо съела..." Он показал жестом
своей обескураженной делегации -- садитесь! -- Сколько в Израиле зубных
врачей, отданных псам на растерзание? -- спросил Яша у своей делегации.
Спросил достаточно громко. Министр, не отрывая ручки от бумаги, поднял один
глаз. Яща подождал, пока он положит ручку, и сказал, что он изумлен
профессионализмом людей, которые загоняют в Израиле врачей из СССР в беличье
колесо. Работать не дают, так как нет израильского диплома. И, с другой
стороны, мешают этот диплом получить. Яша говорил сдержанно, с подавленной
яростью, минут пять. Заметил в заключение, что, по-видимому, следует принять
немедленные меры, иначе это вызовет катастрофу русской алии... Министр
вскочил на ноги. -- Ты меня учить не будешь! Ты разговариваешь с министром,
а не с кем-либо. Оставь свои советы для себя!.. Яша сдержался, ответил, как
мог спокойно-улыбчиво: -- Я разговаривал с министрами в России, и челюсть у
меня от страха не дрожала. Почему бы ей дрожать в Израиле?.. Министр Шемтов
пристукнул кулаком по столу и крупным шагом вышел из кабинета. Яша посмотрел
ему вслед и невольно остановил взгляд на круглом лице Лолы Кац-Ивановой,
перекошенном от ужаса. Все пропало! -- кричали ее округлившиеся базедовые,
навыкате, глаза. -- Все и все!.. Яша заставил себя подняться и, обойдя
широкий полированный стол, сесть в кресло господина Шемтова. -- У меня нет
другого выхода, как стать министром, -- произнес он с мрачноватой веселостью
в голосе. Он взял ручку министра, кинул ее небрежно в стаканчик с остро
отточенными карандашами. Быстро сделал из чистого листика кораблик, который
каждое утро сооружал для Олененка. Лола улыбнулась."Так-то лучше..." --
подумал Яша, чувствуя, что сам он еще не успокоился. Мысль работала четко,
словно встал за операционный стол, на который положили человека, истекающего
кровью. -- Вот что, други, -- тяжело произнес он. -- Судя по королевскому
приему, нам оказанному, нас здесь хотят, как невеста у Шолом-Алейхема хотела
себе чирьев на голове. Возможно, я не прав, но в этих условиях у нас нет
другого выхода, кроме итальянской забастовки. Прямо на рабочих местах,
которых мы, по милости господина министра, не имеем. Так что не выходим
отсюда, пока нас не выслушает Голда Меир или кто-либо по ее прямому
указанию. Понятно? Лола открыла рот от изумления и захлопала в ладоши. Мирра
взбила нервно прическу "мальчик без мамы". Узбек, похоже, устал сидеть на
стуле. Он походил по кабинету, устроился у батареи отопления на полу, сложив
ноги калачиком, и заключил решительно русской пословицей, -- видно, он очень
любил русские пословицы: "Семь бед -- один обед!.." Минут через двадцать
вернулся господин министр. Увидев в своем кресле Якова Гура, он постоял у
двери оторопело, затем бочком-бочком шмыгнул вдоль стены к вешалке. Забыл
свое пальто, сердечный... Снял с крюка пальто, выпачканное побелкой, стал
надевать неторопливо, ожидая, видимо, что к нему обратятся. Но никто даже
головы не повернул в его сторону. Словно его тут не было. Яша протянул руку
к телефону министра, почти убежденный, что телефон уже отключен. Ничего
подобного!..До вечера Яков связался примерно со ста пятьюдесятью врачами в
разных ульпанах, поликлиниках, квартирах. Со всеми редакциями газет.
Оповестил Гуров. Сергуня аж присвистнул: "Кабинет министра захватили? А
почту-телеграф как же?" Дов воскликнул с восторгом: "Ну, суки, ну,
придумали! А что же мне делать? Подымаю на ноги иностранных "корров", лады?"
На другое утро весть о забастовке русских врачей в кабинете
марксиста-ленинца Шемтова облетела Израиль. В десятках ульпанов врачи
развесили плакаты, протестующие против гонений интеллигенции из России.
Чиновники из Министерства вначале открывали дверь без стука, кричали, затем
вежливо стучали, в конце третьих суток забастовки -- скреблись одним
пальцем. Предложения, которые они приносили, было одно другого заманчивее:
"Вы все получите работу".-- "Израильские дипломы вам выдадут сегодня, ...
нет, завтра. Что, завтра суббота? Значит, послезавтра". Наконец, решили
воздействовать на упрямцев индивидуально: "Лола Кац! У вас трое детей, что
вам думать о всех! Вот ваш диплом! Вы теперь работаете прямо у дома!.." Лола
поерзала, поглядела на Яшу, на Мирру, а когда чиновники ушли, принялась
постанывать, затем пугать всех полицией, которая с минуты на минуту нагрянет
и вышвырнет всех на улицу. -- Нэ знаю, как всех, -- взорвался узбек Соломон,
-- а тебя я точно выброшу из окна. Ты -- луди, остальные -- нэ луди?!
Делегаток, называется, ... -- В голосе его было столько презрения, что Лола
затихла. Чиновников первая неудача не обескуражила. В распахнутую кем-то
дверь вошел коротенький человечек с толстой папкой.-- Мирра Гринберг, -
произнес он торжественно и достал из папки бумагу, - У вас есть право на
работу... Вот ваш "ришайон". - Последнее слово он почти пропел:
"ришай-о-он". Подняв над головой бумагу с гербовой печатью, он шагнул к
Мирре. -- Вы -- узница Сиона, и вам не о чем более беспокоиться... Ну,
Мирра? Время-- деньги... Яша не заметил, как Мирра оказалась возле него. Она
дрожала. -- Они нас кончат! Они нас кончат!.. - повторяла она сдавленным
голосом. Яша взял Мирру за руку, сжал до боли, глядя в ее расширившиеся
зрачки: -- Мирра! Побег удался! Мы уже не т а м... Мирра ткнулась лицом в
его плечо, дрожа всем своим худющим телом и причитая: -- ...кончат! Сейчас
начнется!.. -- Мы не там, Мирра. Мы - здесь!.. -- ...кончат!.. -- Так до
конца Яша не смог бы сказать определенно: она т а м? Или здесь? Кто знает,
как бы развивались события дальше, если бы на четвертый день не распахнулась
без стука дверь и влетел темнокожий джентльмен, державшийся за сердце,
взмыленный, с белым, как у министра Шемтова, отложным воротничком поверх
пиджака. В униформе рабочей партии, как называл эти "воротнички" Иосиф.
Посланец в униформе передал Яше официальный, на бланке премьер-министра,
документ, который Яша громко и неторопливо прочитал своим товарищам по
борьбе: "От 20 декабря 1972 года Уважаемому доктору Гуру, представителю
бастующей алии в кабинете Министра здравоохранения в Иерусалиме. Уважаемый
доктор Гур. Сообщаю вам, что Глава Правительства госпожа Голда Меир
попросила меня пригласить представителей бастующей алии на встречу с ней 21.
12. 72 в 16. 00 в ее оффис...

Эли Мизрахи, начальник канцелярии Главы Правительства"Эли Мизрахи едва
уцелел. Женщины целовали его истерично. ...Яша позвонил в Тель-Авив доктору
Меиру Гельфонду, которого отец называл "кристалл моей души". Меира
Гельфонда, воркутинского зека, любила Голда, и, конечно, его было
целесообразно включить в делегацию забастовщиков. Затем он протелефонировал
в мэрию Иерусалима инженеру-архитектору Володе Розенблюму, который в свое
время прославился тем, что отказался от взятки в тысячу своих зарплат. В три
часа дня у Военного министерства толпились "зубницы" в своих лучших платьях.
Над ними колыхалась, словно тычинка в бутоне, голова Володи Розенблюма,
грозы иерусалимских подрядчиков. -- Слава Богу, появились, - воскликнул он,
увидев Яшу и Меира. -- А то, думаю, что я буду делать с этой свадьбой! Прямо
оторопь взяла... -- Это тебя-то? - спросил Яша, и все захохотали. Их ждали,
отвели в угол двора, впустили в добротный особнячок типа "обкомовских вилл"
в Крыму. Свет не сильный. Обивка кресел сероватая. Не броская. Тона
подобраны со вкусом. Во всю длину кабинета стол человек на двадцать пять.
Вокруг него можно ходить, если нервничаешь. Голда вошла почти сразу,
приткнула рядом свой неизменный ридикюль. Вздохнула тяжко и, "не замечая"
протянутых рук "зубниц", попросила высказаться Меира Гельфонда, лицо
которого было непроницаемым. Меир излагал свои мысли на хорошем иврите --
Яша не понял ни слова. Но от того, что поджатые губы Голды не распустились в
приязненной улыбке, а, пожалуй, поджались еще сильнее, он понял, что Меир,
как всегда, надежен... -- Хорошо, -- сказала Голда, выслушав всех до единого
и не мешая "зубницам" выкричаться, - я создаю Государственную комиссию, в
которую войдут Министр здравоохранения Шемтов, Генеральный директор Подэ...
-- И она принялась перечислять имена правительственных сановников... -- Вот
это да! -- процедил Яша сквозь зубы. -- Создают очередную комиссию
могильщиков, а мы хлопаем ушами. Видно, Дов прав: логикой на Ближнем Востоке
ничего не возьмешь. Только палкой по голове! Меир посмотрел на Якова Гура
долгим взглядом: -- такого Яшу он не знал... Яша встал и попросил Голду
тоном самым сдержанным, но твердым включить в комиссию кого-либо из зубных
врачей. -- Этого не будет! -- воскликнула Голда. -- Вы не государственные
лица. И даже не общественные. Вы не представляете никого. Только самих себя.
И никто рядом с министром в Государственной комиссии сидеть не будет...
Этого не будет! -- Минутку, дорогая Голда! -- вскричала Лола Кац-Иванова и
бросилась к дверям с криком: -- Совещание представителей!.. "Зубницы"
умоляли Яшу сдаться. Не перечить ей. Хватит! Всего достигли! -- Вы верите ее
похоронной комиссии? -- удивился Яша. -- Тем же самым людям, которые вас
зарывали, не успели только могильного холмика поставить? Да ведь они уже
убили нас. Вы понимаете, уже убили, осталось несколько взмахов лопат... Лола
Кац-Иванова -- в рев. Узбек Соломон сказал смятенно, что большинство боится.
"Мы только луды... А они - все!" - добавил он и заморгал. Яша был измучен,
как, может быть, никогда. Его пошатывало. Подступила та запредельная
усталость, которая вызывала дурноту и боль в сердце. "Ну, решили, так ваше
дело, - тупо сказал он самому себе. -- Будете мыть пол в больницах. Или
кинетесь к немцам". Он принялся ощупывать карманы, чтоб закурить. Где-то
забыл, видно, пачку. Полез во внутренний карман пиджака, не там ли? И пальцы
наткнулись на письмо, которое начиналось со слов: "Я виноват перед тобой,
Рыжик..." Выдернул руку, точно его ударило током. -- Проклятые рабы! --
вскричал он. -- Вам что, уши заложило. Мы для нее -- черная кость. Даже не
представители общественности. Никто рядом с его превосходительством
министром сидеть не смеет! Вождь рабочих и крестьян, чтоб ее... Пропадите вы
пропадом! Я ухожу! У меня работа есть, мне хорошо!.. Лола Кац-Иванова
вцепилась в Яшу мертвой хваткой: "Делай, как знаешь!" -- Ну, что ж, --
сказал Яша, вернувшись в кабинет Голды, преодолевая дурноту. -- Коль русское
еврейство даже не представители общественности, мы остаемся здесь. У нас уже
есть опыт сидения в министерском кресле. -- Как здесь? -- оторопело спросила
Голда. -- Так, госпожа Голда Меир. Забастовка врачей переносится в кабинет
Премьер-министра государства Израиль. Встань Голда Меир с кресла, Яков Гур
немедля бы занял его. Но Голда не поднялась. Дураков нема!.. Посмотрела на
Якова пристально: -- А ты думаешь, что справишься с обязанностями Главы
правительства? Яша вспомнил, как стушевался на первой встрече с ней, и он
заставил себя на этот раз ответить с подчеркнутой убежденностью: -- Конечно!
Но пока что мы требуем минимума: в правительственную комиссию будет включен
один из нас или мы отсюда не выйдем. За окнами особняка было достаточно
военной полиции, чтобы всю общественность протащить за ноги по синайской
пустыне. И затем утопить в Суэцком канале. По сталинским меркам и это было
бы слабым наказанием. Захват кабинета Главы государства?! Впрочем, в любом
государстве была бы вызвана полиция... Не позвала полиции Голда.
Единоборствовала одна, героически. Сражалась, как Илья Муромец с Идолищем
поганым. Многое простил ей Яша за это... "Сиденье казаков под турецкой
крепостью Азов", как позднее окрестила Гуля это совещание у Голды, началось
в 15.45. Сейчас был двенадцатый час ночи. Голда выкурила несколько пачек
сигарет, выпила, по подсчетам Лолы, 12 чашек кофе. И ни разу -- за восемь
часов -- не поднялась со стула. Общественность выскакивала время от времени,
а Голда -- нет. -- У нее плохие почки, -- печалился Яша. -- Меир, ты --
терапевт, объяви "медицинский перерыв", а мы клянемся, что за это время
власти не захватим... Около полуночи вперед стал осторожно выдвигаться
профессор Подэ, Генеральный директор Министерства здравоохранения. -- Вы --
врачи, как вы можете так задерживать Голду? Ей пора отдыхать. -- Ах, мы
врачи! - вызверился на него Яша. -- Признали! А что ж тянули с признанием,
мы бы сюда не пришли. Бездельники! Сели Голде на шею... Господин Подэ
взмахнул ручками и бросился на свое место. В половине первого ночи Голда,
наконец, поднялась со стула и быстро вышла. Яша встал тоже, -- Меир вынул
носовой платок и вытер взмокший лоб. Однако она тут же окликнула своих
министров и спустя четверть часа вернулась с правительственным решением о
составе комиссии. Последним был допечатан доктор Яков Гур. Многое забывала
Голда, куда более важное для государства, а вот этого забыть не могла до
самой смерти... Недели две у Яши не было сил искать работу. Он стал домашней
хозяйкой. "Тыбой", как он себя называл. ('Ты бы сбегал за молоком..." 'Ты бы
сдал бутылки...") Вдруг в десять вечера звонок. Госпиталь, из которого --
Яша считал -- его выгнали в шею, вызывал его на ночное дежурство.
Немедленно! "Машина за вами выехала!" Яша улыбнулся измученно, опустился на
первый попавшийся стул, ноги не держали. "Как лошадь распрягли; как лошадь
запрягают... Ни слова человеческого..." На автобусной остановке, где он ждал
госпитальную машину, случайно увидел Мирру. Автобус уже подходил, Яша
кинулся к ней, взял Мирру за холодные, как лед, руки и произнес пересохшим
от волнения голосом: -- Спасибо тебе, Мирабель! -- За что? -- Спасибо,
Мирра!.. Спасибо, седая моя девочка!.. -- Да за что?! -- Ты куда сейчас?.. В
Ашдод?.. Ты там живешь? Она побежала к автобусу, ее короткий зеленый плащик
ветер раздул, как крылья. Оглянулась! Яша помахал старому, скрипящему
автобусу. ...Он раздевался, мыл руки после очередного дежурства, когда из
дома позвонили. -- Яша! -- кричала Регина. -- Примчались грузины! В Ашдоде
резня!.. Ничего не знаю! Гортанный голос поодаль от трубки вскричал: --
Дарагой, нужен хороший доктор! Душа-доктор! Это я -- Сулико! В Ашдоде льется
кровь!.. Как выйдешь, гляди белый "Вольво"... Льется кровь, дарагой! У руля
пригибался знакомый Яше паренек, Ицхак, раньше работавший на "скорой
помощи". На перекрестке Ицхак спросил у чистенького беловолосого шофера
соседней машины, сколько сейчас времени. Тот ответил: щесть шестнадцать. Без
двадцати секунд... -- Еки! -- иронически прокомментировал Ицхак. ( Восток, и
российский, и черный, относились к "немцам" без любви) -- Без двадцати
секунд, видите ли!.. Он круто обошел другую машину, не сразу рванувшуюся у
светофора, когда мигнул зеленый свет, и смуглый шофер, видно, марокканец,
оставленный позади, яростно прокричал вслед: -- Хамор! Здесь тебе не Грузия!
-- Яша поежился, словно это его обозвали ишаком. "Вольво" затормозил так
круто, что Яшу сорвало с сидения. Он проснулся. Оказывается, всю дорогу
дремал. Шоссе в Ашдод было перегорожено баррикадой из машин. Ни одна из них,
впрочем, не была перевернута или изуродована. В беспорядке расставлены
красные, зеленые "Фиаты", "Форды" с номерами в белой кайме, старенькие
"Мерседесы" с надписью "Такси", огромные самосвалы "Вольво" с грузом земли
или бетона в железных кузовах. Машины-бетономешалки, заляпанные раствором.
Ни раскидать, ни объехать!.. Яша выскочил из "Вольво". Его ждали. За
баррикадой стоял "Форд" с заведенным мотором. -- Сюда, сюда, дорогой! --
кричали ему со всех сторон. . .."Форд" влетел на площадь с огромной
клумбой-розарием. Возле нее толпились женщины, многие -- в черных одеждах.
Курчавые босоногие мальчишки бежали за машиной, крича: -- Доктора везут!
Доктора!.. "Доктора ждут, как мессию..." -- Яша поймал себя на том, что он
пристально вглядывается в лица женщин, стоявших кучками. В огромных угольных
глазах грузинок стыли тревога и боль. "Она не может быть тут! -- Яша
рассердился на самого себя. -- Нашел время..." Воздух стал влажнеть,
чувствовались запахи моря, нефти, тавота. К порту, что ли? Машина
остановилась около группы взлохмаченных мужчин. Одни жестикулировали
яростно, доказывая что-то друг другу. Другие сидели на земле. Возле них
лежал на земле мужчина с окровавленным лицом. Под запавшими глазами синюшные
тени, губы сухие потрескавшиеся. Яша шагнул к лежавшему, расстегивая
докторский баульчик. Склонился над ним и -- не мог удержаться от
восклицания: -- Сандро?! Может, померещилось?.. Нет, точно... Лежал
взлохмаченный, с седыми висками, Сандро, отец шестерых детей, с которым он
познакомился в Вене. Губы у Сандро спекшиеся, в крови. -- Он упал в обморок,
-- объяснил кто-то. -- И Абрахам тоже, -- показали на костистого человека с
ободранным лицом, прислоненного к стене дома. -- Голодная забастовка? -
спросил Яша утвердительным тоном. -Какой день голодовки?.. Третий! Почему у
всех сухие спекшиеся губы? И -- обмороки? Как-то вы странно начали. --
Голодовка, доктор, - прошелестел Сандро. -- Мы не едим и не пьем. -- Как?!
-- Яша, склонившийся над Сандро, распрямился. -- При голодной забастовке
необходимо пить! Чем больше, тем лучше! В такое пекло -- не пить?! -- А
разве можно? - неуверенно спросил рыжебородый великан, который, похоже, был
тут заводилой. -- Обязательно! Без воды -- это сухая забастовка. Совсем
другое... -- Это написано в еврейских книгах? -- настороженно спросил
рыжебородый... -- Ты сам голодал?.. Где? -- У Стены Плача. И пяти минут не
прошло, пикапы, "Вольвы", "Фиаты" стали сгружать ящики фруктовой воды,
кока-колы* Пока забастовщики пили, смеялись, лили на себя воду прямо из
бутылок, закрыв глаза от наслаждения, рыжебородый рассказал Яше, что
произошло. В Ашдодском порту начались увольнения. Первыми уволили 21
человека, "из них, понимаешь, 16 наших". Объявили, что нет работы. Это было
враньем: на другое утро порт принял 36 новых грузчиков; по городу разнеслось
немедля: "Наших гонят, берут марроканцев..."Начальник порта, не привыкший
объясняться с грузчиками, выгнал делегацию из кабинета, бросив им вслед, что
они сезонники. Сезон кончился -- вон!.. И это было враньем: они работали в
порту год и два месяца. ...Голда, видно, начала уставать от демонстраций и
забастовок. Все бастуют! Зубные врачи, шоферы автобусов, летчики компании
"Эль-Аль", учителя, грузчики. Если так пойдет дальше, глядишь, забастуют и
министры... Она выслала к грузчикам улыбчивого, веселого чиновника, который
обещал во всем разобраться. Через две недели он прикатил к грузчикам на
большой машине с высокими антеннами и заявил, что он не привез ничего.
Тогда-то и началось. Тридцать четыре грузчика Ашдода объявили, что будут
голодать до смерти. "Израиль или смерть!" -- сказал рыжебородый. За воротами
порта толпились женщины в черном и голосили, как могут только голосить
грузинки на кладбище. На третий день, когда голодавшие стали падать в
обморок, в Ашдод съехались почти все грузины, старательно разбросанные по
стране. Яша обследовал голодавших и установил, что шестеро из тридцати
четырех -- на грани гибели. Особенно плох был Сандро, израненный, потерявший
много крови. Яша пытался отправить его в свою больницу -- тот и слышать об
этом не хотел. -- Умру среди своих, -- произнес он с трудом. -- Умереть я
тебе не дам, -- сказал Яша. Но для этого нужна была, по крайней мере,
вакцина от столбняка. Он написал рецепт, начертав поперек него по латыни
С1ТО (быстро), и гонцы на двух машинах рванулись в ближайшую поликлинику,
где была аптека. За спиной Яши творилось невообразимое. Жены и детишки
голодающих голосили, рвали на себе одежду, умоляя отцов прекратить
голодовку. За ними начали всхлипывать, а затем выть сотни грузинок,
примчавшихся из Хайфы, Тель-Авива, Бершевы. Уехавшие за лекарством вернулись
с пустыми руками. Объяснили, что аптекарь грубо отшвырнул рецепт с надписью
С1ТО, сказал, чтоб встали в очередь. А очередь там на час-два... -- Цхе! --
послышалось от ворот. -- Чэловек умирает, а они -- "в очередь". Это было
последней каплей. Схватив железные пруться, грузинские евреи выгнали из
порта всех. С дикими гортанными криками толпа взяла штурмом муниципалитет,
Гистрадрут и все другие государственные и "рабочие" организации, которые до
этого часа еще не были заняты. Чиновники были в ужасе. Где-то пустили
"красного петуха". Яша между тем съездил на одной из машин в аптеку, привез
вакцину от столбняка и, наверное, первый раз в жизни поднял глаза к небу,
чтобы ОН не дал умереть отцу шестерых детей, прибывших в свою страну, где
можно жить честно. От пирса, где дымили пароходы, потянуло утренним
холодком. Первыми заметили полицейские джипы мальчишки. Яшу как обожгло: "С
ума сошли?!.. Не хватает еще "зеленых беретов" с автоматами!.. Достаточно
кому-либо из полицейских взмахнуть резиновой дубинкой, как начнется кровавая
баня, которую Израиль не знал и во время войн: полицию начнут резать во всех
городах Израиля -- по законам кровной мести -- у гор свои законы. Яша вытер
лицо и кинулся к какому-то сухонькому невысокому начальнику, который стоял у
большой машины под охраной автоматчиков. -- Не дай Бог кому-нибудь
выстрелить! -- кричал Яша. -- Не смейте стрелять! -- Кто вы?! -- сурово
спросил офицер охраны, перекладывая автомат "Узи" с плеча на руку. -- Доктор
Гур! Умоляю, ни одного выстрела!.. Даже холостого!.. Кто прибыл? -- Не знаю!
-- Я -- доктор Гур! -- изо всех сил, так что надулись на шее жилы, проорал
Яша невысокому человеку через голову охраны. -- Кто вы?.. Кто вы?!.. --
Месяца три назад ему и в голову не могло придти, что он способен крикнуть
так властно и так исступленно: -- Отвечайте, кто вы?!.. Невысокий худощавый
человек скользнул по нему взглядом, чуть подтянулся: -- Я -- Шимон Перес,
министр транспорта. -- Умоляю, никакого насилия! Люди хотят работы! Самой
простой, черной работы! Семьи голодают!.. Но Шимон Перес, видно, и сам
понял, что происходит. Когда Яша возвращался к порту, полицейские джипы
исчезли, словно их языком слизнули.К концу дня забастовщики подписывали с
Шимоном Пересом соглашение. Они получают работу в порту, обычную тяжелую
работу грузчиков. Кто-то сказал, что в Ашдоде существуют районы, в которых
нет ни детских садов, ни школ, ни клуба -- ничего. Министр произнес расхожее
слово государственных мужей: - Совланут! (Терпение!) Забастовщиков развезли
по домам в полночь. Редкие фонари освещали лишь тротуары и первые этажи
домов на столбах, которые казались в полумраке кавказскими саклями.
"Незамиренные горцы, -- мелькнуло у Яши удовлетворенно. -- Пожалуй, только
они заставят Израиль себя уважать... И вот что странно! Евреи в изгнании,
оказывается, сохранили чувство локтя сильнее, чем израильтяне. Израильтянина
гонят с работы, кто встает на его защиту? Никто!.. Израильтяне сжимаются в
кулак, когда идет война. Война -- не показатель. И зверь защищает свое
логово. А нет войны -- даже солдат, толпящихся у дорог на адском солнцепеке,
не подвозят". Яшу доставили к Сандро, он перебинтовал его, ободрил: кажется,
больше ничего ему не грозит, вынул записную книжку, чтобы на всякий случай
оставить свой телефон. Надо объехать еще четверых, к часу ночи, наверное,
справится... Он закрывал свой докторский баул, когда в квартиру вбежала
Мирра. Руки у нее были в чем-то белом: видно, как услыхала о нем, бросилась
тут же, рук не успела помыть. -- Быть здесь, в Ашдоде, и не заехать?! --
вырвалось у нее. -- Глазам своим не верю!.. Яша объяснил, что крутится, как
белка в колесе. До часу точно занят. По правде говоря, целесообразно
задержаться здесь до утра возле самых тяжелых... Если освободится заполночь,
звонить? -- О, Господи! Конечно!.. Яша сообщил домой, что задержится до
утра, волноваться нечего, оставил у Сандро телефон Мирры и вывалился во
влажную израильскую ночь, пахнущую нечистотами и магнолиями. ...У Мирры было
розовое от возбуждения, чуть примятое подушкой лицо. Когда он позвонил, что
выезжает, на ее голове, видно, были накручены "бигуди". Она успела их снять,
но жесткие и почти седые волосы не желали укладываться, торчали пучками.
Увидел бы такой впервые, пожалуй, стал бы тихо пятиться назад. Дама из
психушки. Точно. Заметив в его глазах недоумение, едва ль не испуг, она
быстро ушла в другую комнату. Яша уселся на табуретку и тут же вернулся
мысленное тому, что тревожило. Он, признаться, не ждал грузинского "взрыва".
Да и забыл об этих странных евреях в кепках-аэродромах. "Чужую беду руками
разведу", -- корил он себя. А ведь над ними глумились с первого шага...
Вспомнились торжественные, добрые лица семьи Сандро в замке ШЕНАУ,
освещенные желтым казенным светом. Сандро позвал его выпить перед отъездом
на родную землю по глотку сухого вина.. Он угощал всех рахат-лукумом,
который зачем-то вез в Израиль, и говорил растроганно: -- Батоно Гур! Я
никогда не был так счастлив! Я счастлив за детей, которым не придется никого
обманывать. Никогда! Мы едем в свою страну. Вместе с раввином. У своих не
крадут. Своих не обманывают Со склада аэропорта Лод им выдали чемоданы,
набитые камнями. Что не отняли в аэропорту Шереметьево, то украли в
аэропорту Лод... До сих пор в ушах Яши стоит гортанный крик семьи Сандро,
обобранной до нитки "своими".. Той ночью Сандро стало плохо, и старший сын
Сандро Ицхак, тоненький, розоволицый, похожий на девушку, бросился к врачу.
Врач не явился ни ночью, ни утром. Ицхак забежал в полицию: "Отец умирает,
врач не идет!" В полиции разъяснили, что Израиль -- свободная страна.
Полиция здесь на врачей давление не оказывает. -- Свободная? -- воскликнул
парень в отчаянии. -- Помирай свободно, да? -- И, войдя в поликлинику,
вытащил нож, приставил его к горлу дежурного врача. Врач к отцу не шел, а
бежал... Случаи опустошающих грабежей на складах Лода израильские газеты не
замечали долго. Печать сообщила лишь о том, что некто из Грузии угрожал
врачу ножом... Обыватель улюлюкал, кричал проходящим грузинам: Какашвили! А
жители гор стали жить с того дня в Израиле по законам гор. Хорошему человеку
-- душа нараспашку, негодяю -- нож... Газеты запестрели "фактами насилия",
главным образом, после громкого процесса в Назарете, где араб соблазнил
горянку, муж которой служил в израильском флоте. Арабу -- нож. Горянке
засветили такой фонарь под глазом, что ее портрет обошел все газеты, словно
фотография кинозвезды. Израиль был потрясен не столько самим убийством,
сколько тем, что никто из горских евреев не признал себя виновным. Более
того, один из них спросил судью, как это он может считать его виновным.
=Если бы я не убил прохвоста, меня презирал бы весь мир. Все Кутаиси. Все
Поти. Весь Назарет и весь Ашдод... Каждый уважаемый горец сделал бы то же
самое. Или он не горец!.. И зал, набитый горскими евреями, аплодировал стоя.
-- Обманщику -- нож! Обидчику -- нож!.. Голда Меир обратилась в суд со
специальным посланием. Просила судью учесть, что люди веками жили по другим
законам. Судью уводили через чердак, по крышам соседних домов, хотя он и
внял просьбе Голды Меир. Теперь Ашдод... Когда-то марокканцев называли в
Израиле "сакинИм" (ножи). Теперь так все чаще кричат грузинам: "Какашвили!
Сакиним!.." Нет, он, Яков, не сторонник кинжального правосудия... Но в порту
никто и не грозил расправой. Они даже не пили-- так боялись отступить от
закона. ...Мирра вышла к Яше в цветастом шелковом платке, губы чуть тронуты
розовой помадой. Ну, теперь не из психушки, точно! Он улыбнулся, подал руку.
Она прижала ее к своей щеке. Щека пахла ночным кремом. Чужой сладковатый
запах. И коридор чужой, с примятым окурком на полу. И желтые гардины с
какими-то грубыми кружевами. -- Мирра! -- воскликнул он, взяв ее за влажные
руки. -- Сегодня я впервые видел людей, перед которыми готов стать на
колени. Да-да, девчонка! Мы - европейцы, супермены-хлюпики. Эгоцентрики,
дерьмо! Что ты думаешь об этом? -- Я поставлю кофе, -- сказала Мирра
оторопело. Она застегнула на верхние пуговицы ночной зеленый халат. Халат
был длинным, до лодыжек. Зашлепала босыми ступнями по каменному полу. Он
двинулся за ней, невольно глядя на маленькие босые ноги и чувствуя себя, как
мальчишка, который подглядывает в щелку забора на женский пляж: халат чуть
просвечивал, рубашечка у нее коротенькая, выше колен, коленки острые, как
локти... -- Сегодня у меня было такое ощущение, будто я не выезжал из
России!.. Мирра, тебе никогда не приходила мысль об общности большевизма и
сионизма? Те разглагольствуют о светлом будущем человечества. Эти скромнее:
только для евреев. И тут и там доктрина выше человека... Мы в последнее
время только об этом и спорим: Дов, и я... Наум после своего визита к Бен
Гуриону швырнул идею и улетел. А мы тут кипим... А что ты думаешь? Мирра
понесла в комнату кофейник, он за ней, как привязанный. Разлила кофе, вынула
из буфета пачку печенья. -- Я, признаться, никогда не думала об этом... --
Зеленые глаза ее стали серьезными, глядели куда-то далеко-далеко. -- Ты не
подымешь меня насмех? Де, дура "зубница"! В отношениях людей... да? я не
нахожу ничего общего с Россией. Я из города Сапожка, из глубинки. В Твери
жила, в Вологде. Глубинная Россия добрее к человеку, мягче. Незнакомого не
оскорбят, не обзовут... да?.. Только пьяное хулиганье, бывает,влепит сходу:
"Жид!" "Вонючий армяшка!".. Так это пьянь! Отребье человечества... да?.. А
здесь?.. Он откинулся на спинку стула, плеснув на колени кофе. Она не права?
Достаточно пройтись по пригородной улице, куда не заглядывают туристы, войти
в задымленное кафе, куда забегают шоферы и прочий рабочий люд, чтобы
наслушаться споров о том, кто есть кто на незримой этнической лестнице.
"Курди" упрямы, как ослы. Годятся только таскать кирпичи. "Парсюки" (иранцы)
-- барышники, торговцы коврами, жмоты. Марокканцы -- воры, проститутки. Хуже
них только "Какашвили". А в госпиталях? Здесь своя элита: "еки" и
англосаксы. Затем идут чехи, венгры, поляки, румыны с их железной круговой
порукой и мелким расчетом. Русские замыкают. Это - "славянские китайцы"...
Сколько раз он это слышал! Ниже только восточные евреи- сефарды: йеменцы,
иракцы, "парсюки", индийцы... Теперь, он где-то читал, образовалось новое
движение -- неоханаане... Декларируют на всех углах: "Мы - Восток...
Пришельцы нам не нужны. Восточно-европейские евреи, в том числе русские,
вообще не евреи, а хазары. Когда монголы прошли, они смешались с монголами.
Это - татаро-монгольско-хазарские люди, разрушающие исконный левантизм..."
И, главное, придумали это потомки европейских евреев, испугавшиеся
конкуренции "хазарских" интеллектуалов... О Бог! Он вытер лоб тыльной
стороной ладони. -- А что, если государственный национализм Израиля,
законный, втемяшиваемый в школах, сам по себе оживляет распри, придает им
лагерную жестокость?.. И от этого никуда не деться? -- Мирра, дай водки! -
он пристукнул пальцем по столу. -- Налей стакан! По-русски! -- Яшенька, что
с тобой, а?.. Есть только медицинский спирт. Я купила зубной кабинет,
промываю оборудование. Мне "ришайон" дали. Первой... -- Гони медицинский! В
честь твоего кабинета, который мы откричали... Говорят, ни одна
профессиональная группа из иммигрантов не смогла отвоевать себе полного
равенства. Только зубные врачи. И только в Израиле. И, помедлив: -- Я был в
порту, Мирра. Целый день провел в порту... Она присела к нему, как к
маленькому. -- Яшенька, кончат! Сперва за нас в глотку вцепился, теперь...
Кончат! -- В голосе ее звучали и страх, и жалость, и мольба не ходить больше
по острию. Яша круто повернулся к ней. Глаза ее от расширившихся зрачков
стали черными. Привычным жестом отвернул веки, поглядел в зрачки. Она была
явно не т а м, а здесь, в этой свежепобеленной комнате с дурацкими гардинами
из города Сапожка. -- Кончат, Яшенька! Они не прощают ничего. Ты же видел!
Это грязь! Грязь! Если б не ты... -- Я врач. Мирра! Врач идет туда, куда
зовут. -- Яшенька, ты с самого утра с ними? Тебя могли убить!.. Она как-то
сразу изменилась, положила горячую ладонь на его спутанные, влажные волосы,
погладила всей рукой, от кисти до локтя, так, что лицо Яши оказалось возле
самой шеи Мирры. Щека -- у груди, упругой, с острым соском -- грудь
девчонки, сохнущей без любви. "Похоже, кого-то хотят соблазнить", --
отстраненно- весело мелькнуло у него и он не ощутил в себе чувства
протеста... Мирра двинулась к кухоньке, на ходу расстегивая халат, из кухни
вскоре послышались шорохи вялого душа. Яша пытался думать о ней. Что-то было
в ней общего с тем Яшей, который, возможно, умер. Он вначале не мог постичь,
а затем понял. Это ее неуверенное, к месту и не к месту, "да?" после каждой
фразы оставляло впечатление о человеке, который не уверен ни в чем. Яша
хотел успокоиться в думах о ней, приблизиться к ней. Но ничто не возвращало
ему покоя. Напротив, все вокруг начало раздражать. К желтым, в цветочках,
гардинам из города Сапожка повернулся спиной. Уселся возле кровати. Потянуло
непривычно-отвратным мускусным запахом потного тела, сохраненного откинутой
простыней. Отодвинулся от железной кровати, взгляд упал на розовые трусы,
брошенные на стул. Трусы были оторочены аляповатыми и крупными, как дубовые
листья, кружевами. Он в досаде зашвырнул их на шкаф; еще б чуть, и они бы
вылетели в окно, в которое сочился запах прибоя. Шлепанье босых ног на кухне
вызвало вдруг острое чувство утраты чего-то неопределенно-желанного,
радостного... Захотелось уйти из этой комнаты. И побыстрее! Яша вскочил со
стула, шагнул к дверям, но тут же вспомнил, что у всех раненых оставлен
телефон Мирры. Если что, звонить будут сюда. Раздосадованный, он толкнул
балконную дверь. Балкон был узким, захламленным, но на нем тем не менее
как-то размещалась старенькая тахта с продавленным валиком. Ночь теплая,
сырая. Не умрешь и без одеяла. Яша быстро вернулся в комнату и, оторвав от
своей книжечки рецепт, написал на нем привычной докторской скорописью. Нет,
пожалуй, более торопливо: "Мирра, дорогая! Не откажи в любезности разбудить
меня в семь ноль-ноль". Не спалось. Дверь балкона скрипнула. Спросили
шепотом: "Яшунь! Дать снотворное?" Яша замер. Так и лежал, скрюченный, с
затекшей ногой, пока не забарабанили во входную дверь. -- К Сандро! Быстрее
к Сандро, дорогой! Машина ждет... -- У Сандро дым коромыслом. Сидят вокруг
стола, кричат... Выяснилось, Сулико выведал у верного человека, почему
уволили грузин. Чтобы не давать "квиют", постоянства. Сезонники -- это
мусор. Мусор выбрасывают и сжигают. И в новом договоре тоже ничего не
сказано о постоянстве. Значит, они были мусором и остались мусором... Кому
жаловаться? -- Голде? -- неуверенно предложил юный доктор Дарико,
прилетевший из далекого Шарм-аш-Шейха, где он служил в армии. -- Цхе! --
Гистрадут? -- Вы их видели в Ашдоде, когда была стачка?! -- Доктор, --
воскликнул Сандро, держась за окровавленную повязку, -- ты знаешь людей, у
которых об этом болит? -- Он и раньше был сухим, жилистым, а сейчас... краше
в гроб кладут. -- Назови хоть одного исраэли, у кого это болит? -- Цхе-э! --
Крики продолжались до тех пор, пока Яша не взглянул на часы. Он опоздал на
работу...Ицхак гнал белую "Вольво" так, что Яша вбежал в больничный коридор
вовремя. Больного перекладывали с каталки на операционный стол. Стол на
колесиках двинулся в блестящие недра операционной. Яша быстро разделся до
белья. Натянул на себя стерильную зеленого цвета рубашку и штаны, бахилы на
ноги, чтобы закрыть туфли. Вытер ноги о клейкую ленту, снимающую грязь с
ботинок. Вздохнул бодрящий запах йодоформа и -- ушел из этого нестерильного
мира до четырех часов дня. Когда он вернулся в раздевалку, чуть пошатываясь,
ему протянули газету. Судя по газете, в Ашдоде восстали обезьяны. Оказалось,
на какой-то улице разбили витрину овощной лавки. Вокруг этой витрины и
плясали. Яша отшвырнул газету, как скорпиона. Домой попал он поздно и -- не
было сил даже есть -- упал на кровать. -- Спи! -- сказала Регина, поднося к
нему чашку куриного бульона. -- Я про тебя все знаю... Она кивнула в сторону
газет, наваленных на столе. -- Ну, еще глоток. Еще! Когда он проснулся, ее
уже не было дома. Натан кричал, суча ножками. Олененок успокаивал его: --
Папу разбудишь! Папу разбудишь! Он окликнул Олененка, дал ему склеившихся
ирисок, которые купил вчера, по дороге домой. Расспросил, как у него в
садике, не обижает ли кто. Олененок отвечал на хорошем восточном иврите,
такое "Ха" не у всякого сабры услышишь. "Заброшенный ребенок", -- у Яши
кольнуло сердце. Все вокруг профессора, все заняты с утра до ночи -- некому
с ребенком поговорить по-русски. Скоро мы с ним перестанем друг друга
понимать... К приходу Регины Яша приготовил цыплят-табака, это было в Москве
его кухонное хобби. Яша притащил со двора тяжелые камни и наладил
"производство". Регина была так рада цыплятам "в честь Ашдода", как она их
окрестила, что не спросила даже, где он ночевал в Ашдоде. И лишь через
неделю вдруг подступила к нему: -- Слушай, ты ночевал в Ашдоде у какой-то
своей "зубной крали"!.. Яша вздохнул тяжело. Начинается. -- Я познакомился с
женщиной, бывшей зечкой, Регина. Ее бросили в лагерь, когда ей не было
восемнадцати... Он хотел объяснить, как было дело, но Регина вдруг стала
белой. Губы посинели. Яша быстро высыпал на ладонь горошину нитроглицерина,
протянул ей. Она отшвырнула его руку и сказала до неправдоподобия спокойно:
-- Это может случиться со всяким...- Она словно глотала что-то, зоб ее
заходил вверх-вниз. "Не увеличилась ли щитовидка?" -- в испуге подумал Яша,
шагнул к ней, приглядываясь к дрожащему зобу. -- Но... -- наконец вырвалось
у нее, -- но надеюсь, ты не собираешься нас бросать? -- Куда же я вас брошу,
на помойку? -- машинально ответил он, щупая пальцами ее горло. -- Слушай,
тебе надо сделать "общий обмен"! Мне не нравится твоя щитовидка.. Регина
заплакала. -- Я этого заслуживаю... Я этого заслуживаю, чтобы ты в кого-то
втюрился. -- Да ни в кого я... -- Ты добряк, мягкий, как воск, человек. --
Регина его не слушала. -- А мы живем в несчастной стране. Что ни человек --
трагедия... Я заслуживаю этого, но, пожалуйста, не оставляй нас. Я тоже
нашла было в Москве идиота, надолго ли? Неизвестно, прошли бы они это минное
поле, не взорвалось ли что, но, к счастью, прозвучал телефонный звонок.
Регина сунула Яше трубку и ушла, стараясь не разреветься в голос, заперлась
в спальне. Звонил Дов. -- Поздравляю! -- пробасил он с какой-то нервной
веселостью. -- Только что вернулся с рынка "Кармель". Слышал своими ушами:
тебя арестовали, как шпиона. Разоблачили, понимаешь. Были свидетели, видели
воочию, как тебя засунули в полицейский джип... Как, почему? Зубных врачей
на бунт спровоцировал, грузин на власть натравливал. Не исключено,
брательник, скоро тебя повысят в заместители Арафата... Ладно, брательник!
Плюй на все! Дома порядок?.. Ну, покедова, со шпионским приветом!

14. ВЕРХОВНЫЙ ТРИБУНАЛ ФРАНЦИИ

-- Все, что у нас творят, давным-давно написано в древнерусских
летописях, -- на другое утро вскричал мне Дов по телефону. -- Это ты мне дал
копию? Три странички? Переснятые с книги... Нет? У кого же я заначил? Ладно,
разберемся! В общем, в летописи, что ни случись, конец один: "А Ивашку
бросили с раската..." Слушай, опять все заварилось. Как в древности... Не
пришелся ко двору, -- в Ивашки. И точь-в-точь по моему следу... В совейские
шпионы мы с Яшей вышли... Что? Век свободы не видать, коли вру! И не боятся,
суки, что за спиной Яши уже целый батальон спасенных им... За шутливым тоном
Дова чувствовалась тревога. Выдержит ли мягкий Яша то, что вынес Дов,
прошедший и Крым и Нарым?.. В конце разговора он обронил, что мне предстоит
лететь в Париж. Точно! Был в Министерстве иностранных дел, вызовы в Москву
посылал кой-кому, как раз слышал разговор, что следует оповестить Григория
Свирского. Кто-то настаивает, что послать в Париж нужно именно тебя, ну, а
кто-то, конечно, отталкивает тебя "под раскат" ... Телеграмму из
Министерства я получил недели через две. Международная лига по борьбе с
расизмом и антисемитизмом (ЛИКА) просила меня немедля вылететь в Париж,
чтобы участвовать в судебном процессе против советского посольства в Париже.
"Подробности узнать в Министерстве иностранных дел Израиля". Я позвонил в
Тель-Авив. Шауля бен Ами не было, хотя я слышал, как секретарша спросила его
на иврите: "Звонит Свирский... да! ...да!" "Его нет!" -- ответила она мне. Я
отнесся к этому умиротворенно. Не первый раз мне врут. И не в первой стране.
Только вылетать нужно было уже вчера. Суд -- завтра... Пока я добирался на
трех автобусах из одного города в другой, в министерстве уже все
"согласовали", секретарша Шауля вынесла мне документы, еще издали улыбаясь
своей постоянной "балетной" улыбочкой. Затем, уже на улице, меня окликнули,
вернули назад, продержали часик в приемной... Наконец мне наскучило, я
постучался к чиновнику, на которого Иосиф однажды накричал, что он "там, в
лагере, сидел под нарами и здесь сидит". Тот пробурчал едва слышно (вроде и
впрямь из-под нар), что в журнале, издаваемом советским посольством в Париже
под названием "USSR", опубликована статья "Школа мракобесия" -- такой
антисемитской вони мир не вдыхал со времен гитлеризма... Во Франции 1 июля
1972 года принят специальный закон против пропаганды расовой ненависти, а в
сентябре, глядь, эта статья. Как говорится т а м, дорого яичко к Христову
дню. -- Ты собираешься в Париж? -- удивился чиновник. - Гм-гм-гм...
...Только тогда, когда самолет компании "Эль-Аль" оторвался от земли, я
поверил в то, что лечу в Париж. Теперь можно было подумать о речи. Я давно
знал, что самые густопсовые антисемиты в СССР -- дипломаты. Я убедился в
этом сразу после войны, в 1946 году. Я только-только вернулся домой,
поступил в Московский университет, и тут ко мне нагрянул штурман Иосиф
Иохведсон,* с которым дружил в Заполярье. У него, оказывается, была мечта -
поступить в Московский институт международных отношений. В вожделенное МИМО.
В это МИМО принимали, как правило, детей партийной номенклатуры. Евреев не
брали. Я ему об этом поведал стыдливо. -- Я хочу посмотреть, как они смогут
меня не взять! -- насмешливо пробасил медвежатистый, спокойный Иохведсон,
надевая свой синий китель с отпоротыми офицерскими погонами. Китель звенел,
как свадебная сбруя. Иохведсон был героем Северного флота, торпедоносцем, и
боевых наград у него было как раз чертова дюжина. -- Вперед! - сказал он
негромко, как, бывало, в полете, когда выяснялось, что немецкий караван
устрашающе огромен и возникала заминка. -- Надевай свои регалии тоже. Подам
документы. Диплом с отличием. Посмотрю им в глаза... Постучали в дверь
института. Потоптались у канцелярского стола. Вышел к нам через некоторое
время корректный молодой человек. Безукоризненный серый костюм.
Безукоризненный пробор. Лицо строгое. Иохведсон покосился в мою сторону,
помню ли уговор? Начнут юлить, врать, он возьмет хлыща за галстук и подымет
на минуту-другую, а я произнесу краткий спич. Молодой человек не собирался
ни врать, ни юлить. И голоса не повысил. Сказал с подчеркнутым достоинством:
-- В наш институт принимаются только лица
к о р е н н о й
национальности...
Уже тогда начался расовый отбор в дипкорпус, -- удивительно ли, что расизм
стал воздухом советских посольств и что именно они предлагают свой
устоявшийся за четверть века антисемитизм всем нам... Я откинул раскладной
столик, вынул бумагу. Подготовил планчик, на всякий случай. Когда наш
"Боинг" пролетел горы Югославии, я уже написал выступление в Парижском
трибунале, - на полчаса, на два часа и на пять часов. Точно так, как для
парткомиссии ЦК КПСС, на которой меня "хоронили". Говорить, пока не заткнут
рот... И тут я поймал себя на том, что мне хочется говорить в Париже о
судьбе российских евреев не только там, но и об их эмигрантских терзаниях.
Почему вся западная пресса, все международные Комитеты защиты прав человека
перестают интересоваться судьбой своих подопечных из СССР, как только они
достигают Вены? Пролетели люди Вену, и все: растворились в западном смоге...
Что они, ослепли на один глаз, все эти Комитеты и Подкомитеты, и глаз
охватывает
пространство
только до Вены? Конечно. -Израиль не СССР. Здесь не
затолкают невинного человека в тюрьму без суда. А затолкают - пресса на
страже. Здесь не прикончат за письмо, за статью, за книгу. Т а м воистину --
проблемы эпохи варварства, здесь - эпохи цивилизации. Тем не менее Комитеты
существуют в э т о й эпохе. Отчего же защита прав российского человека
только до Вены. Помощь попавшим в беду - до Вены! Озабоченность ученых в
Академии наук судьбой своих коллег -- до Вены! Как будто человеческие муки
после Вены -- уже не муки. На всех языках радиостанции мира выручали Гуров,
пока они не миновали Вену. Ну, а миновали "отверстую Вену"?.. Мне
вспомнилось кафе в "Бейт Соколове", полное иностранных корреспондентов, в
котором я был недавно с Довом. Все знали Дова, улыбались ему, но хоть бы
один спросил, каково здесь его семье, которую многие из них выручали из
беды, пока Гуры были т а м. Трудно сказать, тогда, в полете над Францией,
или полугодом позже возникла у меня мысль написать эту книгу, но, когда
колеса "Боинга" ударились о землю и девичий, как колокольчик, голос
прозвонил нам на иврите, английском и французском о том, что самолет
компании "Эль-Аль" приземлился в аэропорту Орли, в этот момент -- помню
отчетливо -- я подумал: -- Будут в Израиле судить тех, по чьей вине
иммигранты выбрасываются из окон, лезут в петлю или в советское
посольство!.. В Париже меня встретил моложавый жизнерадостный человек,
смутивший меня своим именем. Никак не приобщусь к западному амикошонству.
Впрочем, амикошонство это, видимо, лишь на русский слух, привыкший к тому,
что у взрослого человека есть имя и отчество. В России "Ваньками" и
"Катьками" взрослых людей не зовут. Весельчак протянул руку: -- Мики! Мики
Бавли оказался пресс-атташе израильского посольства в Париже; сообщил мне,
когда мы садились в машину, что "он будет мой перевод..." Кроме этих трех
слов, он знал тогда по-русски еще слова "самовар", "Кремль" и "иди к
черту"... Я вздохнул, пытаясь разглядеть из окон автомобиля Париж, в котором
был всего-навсего полтора дня советским туристом. На этот раз я твердо решил
пробыть здесь до тех пор, пока не обойду музеи Родена, импрессионизма и
вообще все, от чего меня, советского писателя-туриста, палкой отгоняли.
Начало, по крайней мере, любопытное: Высший Трибунал Французской республики.
Посольство Израиля напоминало армейский штаб. У входа -- автоматчики. Дверь
-- снарядом не снесешь. Из брони, что ли? Мики поколдовал у наружного
микрофона; наконец, мы уселись в "блиндаже" пресс-атташе, пахнувшем бумажной
пылью, и я попросил Мики, не откладывая, перевести мне с французского статью
из журнала "USSR", за которую и будут судить издателей советского журнала.
Мики открыл "USSR" от 22 сентября 1972 года, и я сразу насторожился: где я
мог читать сей опус? Или слышать? "Мир принадлежит сынам всемогущего
Иеговы...", "Иудею строго запрещается спасать от смерти акума, т. е. "гоя",
нееврея, как было пояснено тут же. "Акумы не должны считаться за людей...",
"Лучше бросить кусок мяса собаке, чем дать его гою..." "АКУМЫ"... Это меня и
насторожило. Нынешние так не пишут. Куда там!.. Я раскрыл свой кожаный
саквояж и, откинув новейшие фолианты шевцовых-евсеевых, погромщиков
свежепатентованных, достал пожелтелую от времени брошюру -- идейное кредо
русских антисемитов 1903-- 1905 г. г. Написал ее как раз перед началом
Кишеневского погрома идеолог черносотенного "Союза Михаила Архангела",
скрывшийся под псевдонимом С. Россов. Скорее всего, Шмаков или Пуришкевич.
Название книжицы "Еврейский вопрос". Подзаголовок "О невозможности
предоставления полноправия евреям..." У меня оказалось 4-е издание
"Санкт-Петербург, 1906 г." Книжицу эту оставил мне в наследство Степан
Злобин, писатель-историк. Когда умирал, сказал жене: "А полки с
антисемитской литературой отдашь Грише". Книжица была в выводах своих
решительная. Заглядываю я то в советский журнал, то в свою пожелтевшую
книжицу. Взял у Мики журнал, разве что не нюхаю странички... И вдруг
замечаю, что и черносотенец начала века Россов, и нынешнее советское
посольство как-то странно используют "древние источники..." И у советских, и
у Россова одни и те же ссылки. Скажем, "Орах Хаим, 14,32,33,55, 193...".И
там и тут, как под копирку... Скользнул взглядом по другим. И другие
совпадают... Батюшки-светы! Обратил внимание Мики Бавли на ссылки. Что это
за излюбленные цитаты! Одни и те же! И, главное, в том же порядке. Даже
опечатку оставили. Мики схватил мою книжицу, проглядел ее, сравнил с
советским текстом и вдруг, отшвырнув и брошюру, и советский журнал, стал
бегать в крайнем возбуждении вокруг стола. -- Мики, ты что? А он ни слова не
может вымолвить, ловит открытым ртом воздух, носится вокруг. И тут я начал
догадываться. -- Мики, у советских -- копия? Он только головой мотнул в
ответ и снова бегает. Я, по правде говоря, вначале не поверил. Это ж не для
внутреннего употребления, распивочно. А на вынос. В цивилизованный мир...
Они, конечно, халтурщики. Но чтоб т а к и е?! Отвлекся я от своих мыслей,
смотрю, Мики Бавли набирает номер телефона. Долго крутит диск, а потом, не в
силах сдержаться, кричит кому-то на иврите. -- Что в Тель-Авиве? -- спросил
я, когда он положил трубку. -- В Тель-Авиве карнавал!.. -- И снова запрыгал,
взбудораженный, взъерошенный. И вдруг он замер, как громом пораженный: --
Как же Шмуэль этого не знал, а?! Ну, профессор Шмуэль Митинге?! -- Лицо его
стало жестким. Он повторил оторопело: -- Шмуэль... как же? И не знал. Бог
мой! Утром Мики Бавли вез меня за Сену, к зданию с куполом. Кругом гранит и
ажаны в синих кепочках-кастрюльках, вежливые, как экскурсоводы. Дворец
Правосудия республики Франция. Мики Бавли как растворился. "Экскурсовод" в
синей кастрюльке показал мне дежурную камеру, в которой свидетели ждут
вызова. Все друг друга знают, раскланиваются. Фотограф снует, слепит
вспышками. Оказалось: что ни свидетель, то либо бывший министр, либо депутат
французского парламента. В углу, окруженный депутатами, сидит престарелый
лауреат Нобелевской премии президент Рене Кассен. В другом углу, в толчее
раввинов и министров, главный раввин Франции Каплан. Лицо хмурое, словно
предвидит, что через семь лет снова начнут взрываться у французских синагог
бомбы и прольется кровь... Начали свидетели исчезать. Сперва самые именитые,
затем бывшие министры, которые, как все "бывшие", более терпеливы. Я, по
правде говоря, стал подумывать, что меня решили "забыть". Поняли, что цепи
рвутся серьезные. Как бы они не врезали -- "одним концом по барину, другим
по..." еврейскому мужику Шаулю бен Ами с его политикой "тишайшей
дипломатии". Такая сейчас начнется "тишайшая"! То-то Мики Бавли, служивый
человек, исчез, ако тать в нощи. Но -- нет, зовут!.. Служитель трибунала в
чистенькой накидке широким жестом показал, куда двигаться. В одном кармане
пиджака у меня речь, заготовленная в самолете, в другом книжица "Россова..."
Тащу с собой и кожаный саквояж -- полное собрание сочинений
шевцовых-евсеевых, юдофобов современных, из личной библиотеки. Может,
пригодится... Ввели в зал Верховного Суда. Прохладно. Или это только я
ежусь? Тихо-тихо. Слышится лишь скребущий звук. Словно кто-то напильничком
точит. Сверху восседает судья, дебелая дама, которую, как меня предупредили,
следует называть "ваша честь". Сбоку, чуть ниже, Генеральный прокурор
Французской республики, сутуловатый узкоплечий интеллигент. В своей черной
мантии он похож на летучую мышь. Зал полон. Человек двести-триста. Почти все
обвешаны аппаратурой. Пресса. Я сунул кожаный саквояж куда-то за спину, на
столик. Поднял над головой желтоватую книжицу. Объяснил, что сие значит и
кто автор. И главное, что началось после ее публикации в Российской империи.
Кишиневский, Харьковский погромы -- перечислял долго... Попросил я
председателя Верховного трибунала положить палец на второй абзац статьи,
напечатанной в посольском журнале "USSR". А сам стал читать брошюру -- кредо
"Союза Михаила Архангела"... После нескольких моих фраз, вижу, отвалилась у
судьи челюсть. Слышит своими ушами, а поверить не может. Так и садит "ваша
честь" с открытым ртом. "Вот оно -- несчастье цивилизации, думаю. --
Представить себе не может, что такое возможно..." Минут через пять "ваша
честь" выразительно поглядела в сторону Генерального прокурора Франции.
Позднее узнал, Помпиду, тогда Президент Франции, попросил Генерального
прокурора принять все меры, чтобы процесс не превратился в политический.
Тот, говорят, старался. А что ныне делать? Судья, откинувшись в своем
тронном кресле, испытующе смотрела на него до тех пор, пока тот не
передернул нервно плечами. Мол, кто ожидал, что эти советские окажутся
такими идиотами? Тут я понял, что дело сделано и нечего терять время. Около
меня переминался с ноги на ногу переводчик Верховного трибунала, высокий,
горделивый русский дворянин, судя по осанке. Лицо у него испитое, с запалыми
щеками, нос с красноватой шишечкой. Он не только мои слова переводил
мгновенно, воспроизводил даже обмолвки, покашливание. И то сказать -- суд!
Бывает, свидетель правдив не тогда, когда говорит, а когда оговаривается.
Раз ты дело свое знаешь, дорогой, читай сам! С листа. Вручил я ему Россова
-- вот, говорю, от сих до сих. Когда он кончил, "Ваша честь" прикрыла свое
лицо руками... Я стал озираться. Зал обшит коричневатым заморским деревом.
Все время раздается какой-то странный звук, который я принял, когда вошел,
за слуховые галлюцинации. Прислушался, да это древесный жук делает свое
дело. Я улыбнулся ему, невидимому. История, как древесный жук, делает свое
дело. Все прогрызает. Полвека Москва тараторила об интернационализме, о
дружбе народов. А глядь, одна древесная труха осталась... Когда все
поднялись, чувствую, схватили меня за локоть мертвой хваткой. Пока не вывели
из зала, не отцепились. Кто-то с сигарой в зубах и с магнитофоном на плече,
вынул записную книжку и стал вносить туда какие-то фамилии. Оказалось, что
пресса меня делила. Кому когда... Первые дни я рассказывал с удовольствием.
Давал подержать желтенькую брошюрку "Союза Михаила Архангела", позволил
кому-то снять с нее копии. Мики Бавли пропал, отдал меня на поток и
разоренье... Появился только на восьмой день. Привез мне вороха газет -- на
французском, английском, испанском, немецком, норвежском... Почти в каждой
-- фотография обложки с именем "С. Россов"..., в половине газет --
фотографии и сравнительный анализ текста С. Россова и журнала "USSR". Вот,
прославил неведомого автора! Больше у него текста никто не украдет, вся
мировая пресса на страже! Понял я: дело сделано. Представитель агентства
"Ассошиэйтед пресс" загляделся на вошедшую в кафе красотку, я попятился и --
нырнул в толпу. Оторвался... Скрылся я у старого парижанина Бориса Юльевича
Физа, который вместе с Никитой Струве руководил старинным русским
издательством "Имка-пресс", где выходили мои "Заложники". Покойный ныне
Борис Юльевич был человеком предельно застенчивым и тактичным. Он тотчас
понял, что я в бегах, и успокоил меня. -- Здесь вы как в неприступном замке!
Он целый день объяснял по телефону, что меня у него нет и быть не может. Но
дважды входил и просил извинения. -- Григорий Цезаревич, вас просит Татю.
Возьмите, пожалуйста, трубку. -- 'Татю?! Первый раз слышу. Но коль Борис
Юльевич просит..." -- Я - Татю! - прозвучало на хорошем русском языке. --
Политический редактор газеты "Ле Монд". Григорий Цезаревич, когда вы
выступали -- пять лет тому назад в Союзе писателей, я был корреспондентом
"Ле Монд" в Москве. И вывез на Запад стенограмму вашей речи в боковом
кармане пиджака... -- А! -- вскричал я. -- Так это из-за вас меня исключили
из партии. И перестали печатать. Семья чуть с голоду не подохла. Заходите...
Вечером, когда я лежал почти бездыханный, снова вошел на цыпочках Борис
Юльевич Физ. -- Григорий Цезаревич, тысячу извинений! Из Лондона .звонит
Анатолий Максимович Гольдберг. Я вскочил с кровати, как солдат на побудке.
Анатолий Максимович! Да кто из русских интеллигентов не вскочил бы, услышав,
что к нему звонит Анатолий Максимович! В сотнях московских НИИ инженеры не
начинают рабочего дня, пока не поведают друг другу, что сообщил из Лондона
знаменитый и мудрый Анатолий Максимович Гольдберг, политический комментатор
Би-Би-Си... В писательских домах творчества его голос звучал из-за каждой
двери, и однажды старуха-уборщица, подметающая писательские "творятники",
прокричала при мне глуховатой Мариетте Шагинян: "Я ваше Би-Би-Си поставила
на шкаф". Анатолий Максимович был человеком-легендой. Конечно, я немедля
согласился, чтобы он прилетел. Он явился поздно, высокий, широкогрудый,
похожий на капитана дальнего плавания. Когда в прихожей раздался его голос,
я дремал и, встряхнув головой и отогнав сон, приготовился слушать
Би-Би-Си... Ночью мы отправились с ним в кафе. Я рассказывал ему так горячо,
словно в первый раз. Отдал копию "Россова". Обратно мы возвращались часа в
три ночи. Сеял мелкий дождичек. Из ярко освещенных кафе и темных подъездов
то и дело выходили юные негритянки, немки, француженки и что-то говорили
изысканно, по-французски. О смысле я, пожалуй, догадывался, но вот в каких
выражениях они высказывают свои идеи? Двум немолодым людям. Русскому
человеку все интересно. Анатолий Максимович улыбнулся: -- Они просят
разделить с ними уют... В израильском самолете "Эль-Аль" мне пришла в голову
мысль, от которой я вскочил на ноги, опрокинув столик с едой. Эта мысль и
определила мое поведение, по крайней мере, на полгода. Расистские статьи
были опубликованы не только в Париже. Подобные "исторические экскурсы"
Агентство Печати "Новости", издательство заведомо КГБ-шное, обнародовало и в
Лондоне и в Риме... Авторы вроде разные, а текст один: евреи -- враги
человечества. Хуже гитлеровцев. Ждут- не дождутся минуты, когда "Бог отдаст
им всех на окончательное истребление..." К чему сия кровавая жвачка - сразу
во всех столицах Европы? "Случайных совпадений" тут быть не может, это
нетрудно понять каждому, кто знает, как работает пропагандистская машина в
СССР. Значит, начата антисемитская операция с т р а т е г и ч е с к о г о р
а з м а х а... Неважно, кто выдал Краткий курс "Союза Михаила Архангела" за
откровения марксистской мысли - Лубянка или генерал Епишев, начальник
Политуправления и Главный юдофоб Советской армии; аппарат Подгорного или
Суслова, - ясно, как Божий день: общественное мнение мира готовят к
истребительной войне против Израиля. Уже в этом году, не позднее, Брежнев и
Ко. попытаются стереть Израиль с лица земли... Я прилетел в Израиль в
полночь, не поехал в Иерусалим - домой, скоротав остаток ночи в аэропорту, и
рано утром уже был в Министерстве обороны Израиля. Потребовал, чтобы меня
немедля приняли; у меня точные сведения -- Советы начнут войну против
Израиля уже в этом году. Возможно, летом... Меня привели к низкорослому,
краснощекому старшему офицеру в зеленой мятой одежде, по которой -
демократия! - не отличишь генерала от повара. Он чем-то был похож на
французского ажана, охранявшего комнату свидетелей во Французском Дворце
Правосудия. Толстое круглое лицо, сонный взгляд и чуть заметная брезгливая
гримаса. Бой мой, как искривилось в иронической усмешке лицо стратега! Он
думал, возможно, что я разверну перед ним копию плана военных действий,
сфотографированного в Москве, в кабинете маршала Гречко, или секретный
приказ по сирийской армии, на худой конец. А я сую газеты и пожелтевшую
книжицу 1906 года. Что он, газет не читает?.. Стратег зевнул и даже не
извинился. -- Еще один пророк из России, - сказал он офицеру-переводчику.
Офицер почему-то не перевел. -- Можно узнать вашу фамилию? - спросил я по
возможности смиреннее. -- Когда вам разрешат стать в Израиле школьным
учителем, а я приду в первый класс, тогда вы будете спрашивать у меня
фамилию, -- сказал он яростно и встал. Спустя три дня я добился полного
успеха: меня перестали где-либо принимать... Я вернулся домой к рукописи
"Полярной трагедии", от которой меня оторвал Парижский трибунал. Телефон
звонил непрерывно. Друзья хотели узнать, что произошло в Париже. Как
съездил? Я опешил. Разве об этом не было в израильских газетах?" Не было, -
отвечают. - Где-то проскользнула строчка о предстоящем процессе и все..."
Тут уж я вовсе отказался что-либо понимать. Весь мир освещает процесс во
всех деталях, поместили даже портрет посла СССР во Франции товарища
Абросимова в парадной, блещущей нашивками униформе, которому пришлось
покинуть Париж. И, как оказалось позднее, навсегда. И Париж, и западный
мир... А Израиль молчит? Непостижимо!.. Пожалуй, все стало проясняться,
когда я, услышав по радио о приговоре Парижского трибунала, позвонил на
радостях профессору Иерусалимского университета Шмуэлю Митингеру. В трубке
прозвучал в ответ взбешенный голос израильской знаменитости: -- Мне уже
двенадцать человек звонили! За одно утро! -- И знаменитость бросила трубку.
И тут только я вспомнил удивленный возглас Мики Бавли, когда я вытащил из
саквояжа желтоватую от времени книжицу Россова и показал на цифры "священных
цитат": -- Как же Шмуэль этого не знал?! Ну, профессор Шмуэль Митингер?! В
самом деле, мелькнуло у меня, процесс, кроме международной ЛИКИ, готовили
два университета: Иерусалимский и Тель-Авивский, специально занимающиеся
проблемами иудаизма и современного еврейства. Целая колония историков под
руководством знаменитого профессора Шмуэля Митингера. Шмуэль Митингер,
естественно, -- главный научный консультант министерства иностранных дел.
Правая рука -- по научным проблемам -- Шауля бен Ами, специального
представителя Голды Меир. И вдруг оказалось, что он -- дилетант. По степени
дилетантизма на уровне израильского Министра абсорбции. Не знал - не ведал
даже главных изданий "Союза Михаила Архангела"?! Международный процесс был
бы проигран, если бы не какой-то русский, который и в Париж-то попал
случайно? Шауль бен Ами, как и профессор Шмуэль Митингер, устал от звонков и
на все недоумения членов правительства и кнессета отвечал многозначительно:
-- Мы ему помогали... Когда меня спросили об этом, я поступил крайне
неосторожно: удивленно поднял брови. Однако меня тревожили, естественно, не
потуги чиновников "сохранить лицо", а их каменное неверие в то, что
истребительная война против Израиля вот-вот начнется...В этом же году. 1973-
м... Всерьез меня не принимал никто. Кроме одного человека...

15. БОЛОТО, В КОТОРОМ ТОНЕТ МИР

Этим человеком был Иосиф Гур. Он провел меня в свой кабинет,
сооруженный в лоджии, где он писал стихи на языке идиш и делал из цветных
тряпок кукол для своего театра "Израильских миниатюр", как он его назвал. Он
уже показывал свою куклу "Наша еврейская мама" в сатирическом спектакле
"Кухня Голды Меир". Зрители, набившиеся в арендованный гараж, падали от
хохота со скамей. Иосиф ждал, что ему вот-вот выделят для театра хоть
какой-либо сарай и тогда он развернется. Иосиф просмотрел все мои бумаги и,
погрустнев, сказал: -- Сделаем просчет по нижнему ряду... Это означало с
учетом векторов человеческой низости. По интенсивности газетных воплей он
почти безошибочно предугадывал, объявлена в советской армии готовность N° 1
или нет. Иосиф был полковником запаса, что-что, а эти дела он знал
досконально. -- Москва без точного прицела к газобаллонной отраве не
прибегает. Не добили в Воркуте и Магадане, хотят достать здесь... Если не
летом, то, да! осенью... Думаю, разведданные уже поступили. То, что мы
поняли, военным известно по своим каналам. Давненько. Будем надеяться!.. Мы
сидели молча, придавленные своими думами. -- Поехал бы ты к Голде, Иосиф? --
сказал я. Иосиф не ответил, вдруг улыбнулся кому-то в окно. Светло
улыбнулся, как ребенку. Я привстал и увидел на улице Лию. Она шла, пряча
лицо в наставленный воротник, хотя погода была безветренной. Глаза Иосифа
стали встревоженными, он кинулся к дверям, навстречу жене. Окликнул ее. Она
не торопилась входить, старательно утирая платком слезы. Оказалось, ее
выгнали с работы. Госпитальное начальство сказало, что Лия стара: зачем им
держать почти пенсионерку, если они могут взять на ее место молодую
девчонку? -- В Москве мой портрет висел на "доске почета"; я гордилась тем,
что была медсестрой на фронте, а здесь я гожусь только на помойку... Плечи
Лии задрожали, Иосиф обнял ее, пытаясь успокоить. Но Лия рыдала все сильнее.
-- А сколько лет Голде? -- спросил я. -- Думаю, она неравнодушна к "избиению
стариков -- олим", о котором слышу со всех сторон... Ты бы сказал ей и о
жене, Иосиф? -- Иосиф бросил на меня такой взгляд, что я понял: сболтнул
чушь. Примерно через месяц он позвонил мне и спросил, не хочу ли я поехать с
ним на Голаны. -- Там сейчас наш Сергуня. Кончил парень свое годовое
исследование... Да-а, уже год пролетел... Его университетская стипендия
испарилась; теперь дышит вместо нее горным воздухом. Поедем и мы, подышим,
а? На этот раз под моим окном взревело сразу два клаксона. Тоненький, Геулы,
и каркающий -- Дова. Я выскочил на улицу и ахнул. Машины набиты Гурами и их
друзьями, как автобусы в часы пик. У Геулы -- голов не сосчитаешь, Дов машет
рукой: мол, давай сюда. Сигнал тот же, Дова, но... что у него за машина?
Двойная, со следами свежей краски, кабина, а за ней кузов грузовика с
железными бортами. В кузове листы толя, черепица, банки с краской.
Оказалось, Сергуня и группа русских пытаются основать на Голанах молодежное
поселение. На границе с Сирией... Там, в шалашном городке, и назначена
встреча. -- Это им в подарок, -- Дов махнул рукой в сторону кузова. --
Психов надо поощрять! Пока я усаживался на заднее сиденье, рядом с Яшей и
Иосифом, Дов объяснил мне, где он "оторвал" такой хитрый грузовичок. --
Пошли блоки, пошли панели. Военные заявились, охреновели... Где, говорят, ты
был раньше? Мы тебя двадцать лет ждали... -- Он хохотнул сипло. --
Заталкивают в буржуи... Двинулись? На первом ухабе утрясетесь! И в самом
деле, утряслись. -- Соскуцились, -- сказала Лия, которая сидела впереди
рядом с Довом. -- Везу сынку пироги. -- И поглядела на нас неодобрительно. Я
встревожился было, но вскоре понял, что неодобрительно она смотрит на Яшу.
Хочет с ним потолковать, видно. Чувствовалось, ей не терпится спросить Яшу о
его семейных делах и выговорить ему свое, но она молчала. И мне почему-то
вспомнились ее давние сетования на то, как трудно работать в Израиле.
Спросила она как-то у паренька, заполняя его карточку, имя отца. Он
разрыдался. Отец погиб два года назад на Суэцком канале. Поинтересовалась у
пациентки, нет ли у нее сестры в Германии: лечила там во время войны женщину
с такой же фамилией. С пациенткой началась истерика. "Боишься коснуться
человека, чтоб не вызвать боли, -- рассказывала Лия. - И такое почти каждый
день... Когда-то нас называли в России сестрами милосердия. Здесь надо быть
именно сестрой милосердия. Такая страна..." И я понял, что в ней боролись
резкая на язык и зоркая мать, хранительница семьи, и -- сестра милосердия,
которая знает, что в Израиле все сложнее. Она ждала, что Яша заговорит
первым. Но он молчал... Так она и не сказала Яше ничего. Отвернулась от нас
и стала смотреть на дорогу. Затем спросила Дова строго, как у него с учетом.
Деньги потекли большие... -- Учет? -- усмехнулся Дов придурковато. -- Как
только Пинхас Сапир из Америки прилетает, я его на аэродроме встречаю,
деньги отнимаю. -- Я серьезно спрашиваю! -- рассердилась Лия. -- Серьезно?
-- скосил глаза на Иосифа. -- Бардак, как в Эсесерии. Коль главная идея
сдохла, ты же сам говорил, отец... Лицо Иосифа становилось багровым.
Чувствовалось, что он, выстрадавший свой сионизм, был глубоко оскорблен. --
Спасибо, сын! Понял меня! -- Он приложил ко лбу руку с изуродованным в
Воркуте, торчавшим пальцем. Долго шевелил этим пальцем с черным ногтем. --
Понимаете, дети, "единственное правильное учение" здесь ничего не убило: в
еврейских поселениях Израиля всегда существовал плюрализм. Вся российская
политическая палитра - от эсеров до эсдеков, близких к большевизму или
меньшевикам... Были выходцы из религиозной Америки - у них своя идеология;
наконец, множились кибуцы, находившиеся под воздействием религии труда
Гордона...-- Он обвел всех взглядом, и Яша вдруг понял, чем его так
обеспокоило лицо отца. Углы губ опустились вниз. Это изменило лицо Иосифа.
Оно стало скорбным. Яша толкнул Дова в плечо: мол, взгляни на отца, какой у
него вид...Хватит спорить! Дов лег грудью на руль, подумал, что отец говорит
об идеологии, как винодел о бутылке старинного вина. Все знает: каков букет,
где и как зрел виноград, из которого сделано вино. А потом бутылочку
откупорили, понюхали и брр... Уксус... Потому мы нежеланны. И там, и тут: с
идеями приехали. А на хрена попу гармонь. Тем более ребе... Долго молчал, не
утерпел все-таки, пробасил тихо и как-то тяжело, словно на стройке подымал
огромный камень: -- Я, отец, передумываю сейчас свою жизнь. За то ли
сидел?.. Кто мне ближе: дядя Ваня-печник, который в Воркуте за меня Змию
голову проломил, или Шауль -- единокровный со своей бл-л... -- покосился на
мать, - бр... кодлой? Иосиф собирался что-то сказать, но Лия перебила
шутливо: -- Иоселе, ты хочешь переспорить своих сыночков? Машина скатывалась
к Мертвому морю так быстро, что закладывало уши. Справа остался библейский
город Иерихо, зеленый и недружелюбный, дорога сделала петлю возле
блеснувшего, как лезвие, Иордана... На память пришли есенинские строчки:
"Буду тебе я молиться, славить твою Иордань", но они как-то не вязались ни с
шелестевшей речушкой-ручейком, ни с колючей проволокой, которая тянулась
вдоль нее. Иногда "колючка" в два ряда, иногда в пять. Машина мчалась
вплотную к ржавой пограничной ограде. "Колючка" отражалась в воде, и Иосиф
сказал вдруг: -- Иордан-то -- наш брат, лагерник... Дорога была пустынна,
долина -- безжизненна, и каждый из нас углубился в свои мысли. Проскочили
какие-то ворота, видно, запирающие на ночь шоссе, я оглянулся и замер. Глаза
Иосифа расширены, он глядит в упор на "колючку", которой конца нет. Подпер
свой плохо выбритый подбородок коричневато-красным кулаком с торчащим
пальцем: -- Иордан-то -- наш брат, -- повторил он. -- И даже вышки есть.. --
. Глаза его были далеко. И я подумал, что напрасно Дов поехал этой дорогой.
Два часа колючей проволоки! На черта Иосифу эти радостные воспоминания! Вся
жизнь у него, можно сказать, "колючкой" опутана. Войну отбурлачил в пехоте.
Сколько друзей оставил висеть на колючей ограде?.. Затем лагерь... Губы у
Иосифа были синими. -- Слушайте, я расскажу вам веселую историю! --
воскликнул я голосом рыжего, выскакивающего на ковер. -- О том, как бежал в
Турцию... Машина вильнула, мы едва не врезались в покосившийся столб. --
Ты?! -- вскричал Дов, выправляя руль. -- В Турцию? Через границу? Мать
честная! Я всю жизнь мечтал!.. Иосиф тихо засмеялся. Наверное, он слыхал об
этом моем побеге. От дяди Исаака, что ли?.. "Расскажи, расскажи! -- сказал.
-- Только со всеми подробностями... Как зачем?! Мы живем в мире ловушек...
Ловушки всюду одинаковы; только на той границе они материализованы.
Предельно. Концентрат человеческого вероломства. -- Он порозовел, отвел
глаза от проволоки, располосовавшей и Иордан, и желтое небо. -- Занятная
история... История действительно была занятной. Однажды я попал на границу
по писательским делам, и вечером, когда мы "усидели" вдвоем с начальником
заставы два пол-литра столичной, я спросил его, на кой черт они тут
существуют, пограничники. В век массового туризма и спутников-шпионов... --
То-то вы на всех заставах убиваете время шагистикой да развели огороды и
свинарники. Что еще делать? Кого ловить-хватать? Помогаете колхозам, и на
том спасибо! Начальник допил свою водку и уложил меня спать. Пробудился я
оттого, что меня сильно тормошат. Продрал глаза, взглянул на часы. Три часа
ночи. И снова голову на подушку. -- Вставайте, -- шепчет. -- Зачем? --
Бежать! -- Куда? -- В Турцию!.. Я уставился на него изумленно, а он говорит
почти с обидой, что все устроено, округ знает, Москва дала "добро"... Я
начал тихо трезветь. Вспомнил, что существует в пограничных войсках так
называемый институт "условных нарушителей". Приезжает на заставу какой-либо
полковник из округа, надевает ватник потолще и "бежит" через границу.
Проверка. Обиделся, значит, начальник на мои слова -- мол, зря они хлеб
жуют, позвонил в Округ, а те в Москву, и Столица разрешила пустить писателя
Свирского "условным нарушителем". Пусть понюхает границу. -- А солдаты
знают, что я... это... только до погранстолба? -- спросил я дрогнувшим
голосом. -- Что вы! Какая же это будет проверка! Я поежился. Непривычное
дело в Турцию бегать. -- Слушайте, а пограничники вооружены? -- А как же! У
каждого автомат Калашникова. С полным боекомплектом. -- А они меня... не
того, а? -- Нет, что вы! Пограничник, если обнаружит вас, вначале должен
крикнуть: "Стой!" Правда, один раз. А уж потом... У вас слух хороший? Я
понял, что меня не спасет ничто. Если не побегу, все погранвойска СССР будут
смеяться целый год. Я брошу тень сразу и на Союз писателей, и на москвичей,
и на еврейский народ. И я побежал... Господи, как они слушали, Гуры!.. Дов
время от времени восклицал возбужденно: "Ну, точно!.. Ну, как со мной!.." А
когда я рассказывал о кобеле, который неподалеку от пограничного столба едва
не скрутил меня в бараний рог, оживился Яша. Он простонал от восторга,
узнав, что Акбар, так звали кобеля, вообще-то "псина" добрейшая. На нем дети
катаются. Но служба есть служба... А уж если входит в питомник начальник
зэставы, Акбар вообще начинает зубами клетку рвать -- лютость изображать.
"Кормят-то за злобность", -- объяснил солдат-собаковод. Яша даже руками
прихлопнул: "Ну, умен, как Пося. У меня все проблемы дома не с Региной, а с
Посей..." Лия круто повернулась к нам, дождалась, наконец, своей минуты. Но
было поздно. Машина объехала Тивериадское озеро и стала подниматься по
зеленому склону. Начинались Голаны. Иосиф положил Лие руку на плечо.
Обожженное солнцем дубленое лицо его стало спокойным. И я вздохнул с
чувством исполненного долга: "рыжий" свое дело сделал, не ведая, правда,
какое это может иметь продолжение. Дорога стала круче, мотор взвыл; сверху,
на зеленой террасе, показались легкие строения, почти карточные домики.
Крыши круты, горят на солнце. Нечто вроде праздничного базара из фанеры и
теса. Казалось, рвани ветер посильнее -- подымутся домишки в воздух, точно
вспугнутый чем-либо птичий базар. -- Ничо! Я Сергуниной компашке дома
отгрохаю, -- просипел Дов удовлетворенно. -- Буду на Голаны блоки возить,
сюда заверну. Как не порадеть родному человечку!.. В поселении "Алия-70"
Сергуни не было. Позавчера его взяли на ввоенные сборы, "мелуим", на иврите.
Он звонил, сказал -- доберется через час. Прикатил тут же, и двадцати минут
не прошло. Его "Виллис" промчал напрямик, по проселку. Сергуня обнялся с
родными, представил парня, который его привез. Парень был поджарый, рослый,
с бронзовым, гордым лицом вождя индейского племени. На затылке маленькая,
домашней вязки, белая кипа, приколотая булавкой. Он застенчиво подал темную
руку. -- Абрахам! -- представился. У меня от пожатия слились пальцы. --
Господи, какой красавец! -- воскликнула Гуля. -- Белые такими красавцами не
бывают... -- М-мда... -- произнес Сергуня уязвленно. -- Тебя всегда тянуло к
летчикам и абиссинцам. -- Гуры захохотали. Оказалось, в Москве у Геулы дома
висел портрет негуса Хайле Селассие -- подарок какого-то студента-абиссинца,
мечтавшего увезти Геулу в свою солнечную Аддис-Абебу. Иосиф поинтересовался,
далеко ли здесь до сирийской границы. Абрахам посадил нас на свой "Виллис",
помчал вверх еще километра два, пока дорога не кончилась. Лощина, однако,
горбатилась дальше к сирийской границе, и Иосиф показал рукой в этом
направлении: -- Если советские танки хлынут, то отсюда! С севера! Бог мой,
сколько раз затем я вспоминал это восклицание полковника Иосифа Гура!..
Затем мы вернулись в "шалашный городок", где все время что-то лопотал на
иврите полевой телефон, стоявший на полу в самом большом домике,
превращенном в столовую. -- Не беспокойтесь, он объявит, если что, -- сказал
Сергуня, когда мы стали напряженно прислушиваться к бормотаниям и командам
телефонной трубки. Грузовик Дова уже был пуст, кто-то из парней резал толь,
мерил, прикидывал. Мы достали из багажников машин свои запасы. Дов развел у
домика жаровню, сделали шашлык, который Лия заранее отмачивала в уксусе и
еще каких-то снадобьях по рецептам Регины. Дов отыскал в своем грузовике
заветную фляжку со спиртом. Сергуня сказал, что Абрахам умеет сооружать из
двух капель спирта и яичной скорлупы коктейли. Закусили, кое-кто поспал. А
затем Иосиф попросил вынести из дома стулья, надо потолковать...Расселись на
стульях, на доске, положенной на обломки камней, не остывших от дневного
жара. Солнце снижалось над Тивериадским озером, которое зажглось желтым
огнем, слепило. Гряда у Сирии лиловела. Иосиф поднялся на ноги: -- Я
попросил Сергея подумать о нашем доме, -- начал он, опираясь ладонями о
спинку стула. -- Что нас ждет, кроме льгот на покупку холодильника, -- он
усмехнулся печально. -- Какие ловушки придуманы на нашу голову. И главное,
зачем?!.. Когда Израиль терял мораль, он шел к гибели... Это стержневая
мысль Библии -- от Авраама до изгнания евреев из Палестины. Где корень зла?
В экономике? Морали? Политике? Я знаю?.. Есть ли возможность каких-то
изменений? Чтобы мы ощутили себя дома... как дома. Вы не возражаете, чтобы
все евреи сегодня, в порядке исключения, помолчали и дали высказаться
специалисту... Захохотали. Кто-то встал, и Дов полетел со скамьи, тут уж все
развеселились. Иосиф не сердился. Горный воздух. Тепло. Уютно. Почему не
посмеяться?.. -- Так вот, оказывается, зачем мы приехали, -- послышался
задиристый возглас Гули, когда все затихли. -- Военный совет в Филях!..
Изба, правда, не кутузовская... Сергуня поглядел тоскливо в сторону
Тивериадского озера, которое на глазах гасло, затем на братьев, сказал тихо:
-- Я не вижу никаких возможностей быстрых перемен. Вы предложите что-то,
о'кей! По моим наблюдениям, превращение "ада абсорбции" в рай или хотя бы в
чистилище невозможно. Люди всюду люди... Алия всегда будет прорываться так,
как мы, оставляя на "колючке" кровь, кожу, а порой и погибших. Как можно
изменить, не знаю действительно, мамаш... -- Уничижение паче гордости! -
просипел Дов. - Это у тебя есть... Ты скажи, кто виноват? Кто натравливает
на нас? Боишься, что ли чего? -- Дов, -- произнес Иосиф с досадой, -- еще
слово -- и ты отправишься прогуляться в сторону Сирии... Сергуня молчал.
Лия, вскрикнув, показала в сторону озера. Все поглядели на Тивериадское
озеро, которое слепило, как белое пламя. Не вода -- разлившийся огонь... --
Господи, какое счастье, что все мы уже здесь! -- Геула вздохнула, откинулась
на камне, в глазах ее горел закат. -- Сергуня, я назначаю себя твоим
стражем. И пускай хоть Могила меня накажет... Снова грохнули от хохота, это
сразу сняло напряжение, а Сергуня на глазах преобразился. Походил
взад-вперед, поболтал руками, словно ребенок, которому вручили долгожданный
подарок, и сказал то, что от него-то уж точно не ждали. -- Мы все сидим на
вулкане. Шестьдесят пять процентов -- черные. Правда, сейчас они еще не
очень агрессивны. Но в том, что их натравливают на нас, у меня и сомнения
нет... Не верите, спросите, вот, Абрахама. Он сказал как-то, что
"ашкеназим", то-есть мы, белы, как покойники, и это Божий знак... Абрахам! Я
тебя правильно понял? -- Сергуня перешел на иврит. -- Белые белы, как
смерть, и это... Абрахам распрямился пружиной. Решил, что его заманили в
ловушку, что ли? Гордо откинувшись, он направился на тонких и длинных, как у
танцора, ногах к машине. -- Ну вот, -- Сергуня воздел руки к небу. -- Ни за
что обидел человека. Не понимаем мы друг друга. Чужие они мне, азиаты! Яша
поднял руку, как школьник, спросил, правда ли, что черные евреи в Израиле
дискриминированы. -- Ты видел демонстрацию "Черных пантер"? Они несли
плакат: "Г о л д а, н а у ч и н а с и д и ш у." Дело, кончено, не в идише...
Сергуня потер щеку, как всегда, когда вопрос был труден, и сказал, что
ощущение дискриминации может создаться оттого, что европейские поселенцы, на
треть беглецы из Освенцима, вылезли, благодаря репарациям, из бараков.
Черным же никто не помогал. Это так, о'кей! Но главное не в этом... --
Прибыли мы, и прибыл гордый проводник верблюдов Абрахам, который знает
пустыню Сахару, как свои пять пальцев. Его здесь научили шоферить, о'кей,
это его возвысило в глазах семьи, где он тринадцатый ребенок. Зачем играть в
прятки, "ашкеназим", европейские евреи по своим образовательным параметрам,
по привычке оперировать научно-техническими достижениями XX века оказались,
естественно, намного выше проводников верблюдов... В условиях равноправия
вперед выходит белый ребенок. Это не вина азиатов, а их беда. Но это-то и
вызвало ощущение, что они, азиаты, дискриминированы. Нет, Яша, если
всерьез... это не дискриминация. Это, пожалуй, встречи разных культур... О
'к ей? -- Нет, совсем не о'кей! -- негромко возразил Яша. -- В таком
случае... может быть, я ошибаюсь, но целесообразно открыть университет для
черных? Как в Вашингтоне. -- Яша, дорогой, кто об этом думает! В Израиле что
ни проблема, то взрывпатрон... Но гораздо раньше, чем нас сожжет вулкан, мы
провалимся в болото. -- Да не пугай ты к ночи, черт бы тебя побрал! --
ругнулся Дов, и все опять развеселились. -- Такие страхи на ночь, это
действительно ни к чему, -- Геула поднялась, кинула Лие свой теплый платок
и... направилась к Абрахаму, который одиноко сидел за колесом своего
"Виллиса". Сергуня сделал вид, что это его никак не озаботило. И глазом не
повел. Но произнес вдруг с таким остервенением, что Иосиф вздрогнул: --
Болото, которое нас засосет... уже засосало... вот оно! -- И показал на
досчатые домишки своего поселения с картинно-крутыми театральными крышами.
-- Спятил! -- пробасил Дов. -- Дов, пройдись в сторону Сирии! -- сказал
Иосиф жестко. -- На танке -- пожалуйста, -- Дов насупился и долго молчал,
заворачиваясь в одеяло, которое дала ему мать, а Сергуня продолжал говорить
столь же остервенело и убедительно, что их замысел поселения на Голанах
вырождается в пшик... Началось ведь с того, что они хотели создать в Цфате
институт для тех ученых, которые пока что работают сторожами или уезжают. Не
дали! Сколько вырывали у властей разрешения жить здесь, кровью харкали, пока
Голду не осенило: "Еврейское присутствие на Голанах -- это же хорошо!" Еще
два года их будут мытарить в министерствах, и они останутся здесь по закону.
Но -- в каком качестве? Все, кроме него, Сергуни, инженеры, двое -- доктора
наук. Физик и математик. Существуй исследовательский центр, о котором они
просили, все было бы "беседер", в порядке!.. Здесь могло бы быть его
отделение. Для теоретиков условия идеальные. Тишина. Уединение... Это --
похоронено. Ученых превратили в обыкновенных кустарей из артели "За
напрасный труд". Один домик перестроен в мастерскую, которая делает, вернее,
доделывает ручные фонарики. И то счастье, получили заказ!.. .. Вот основа
всех бед Израиля. Наша индустрия. О военной не говорю. Не знаю. Остальная,
за исключением нескольких предприятий, могу их перечислить по пальцам, --
Сергуня, действительно, перечислил их, пальцев хватило, - все остальное --
заводики-лавочки. Их техническая оснащенность на уровне Того и Камеруна.
Говоря языком экономических стереотипов, Израиль отстает по производству
национального продукта на душу населения от европейских стран в два раза.
Сергуня почти выкрикнул: -- Вы хотели всей правды?.. Вот она! В Израиле,
где, казалось бы, море кустарей, про-из-водят только 28% населения, занятого
в хозяйстве... Остальные -- сервис. О паразитах и говорить нечего. Ни одна
страна в мире, промышленность которой... пых-пых!.. на уровне сегодняшнего
Израиля, не могла бы удержаться на плаву, если только треть работающих
участвует в производстве. Это нонсенс! -- Вздохнув, он принялся
рассказывать, как же так получилось, что Израиль превратился в проржавелый
корабль, который удерживается на поверхности лишь при помощи понтонов. Это
была обстоятельная историко-теоретическая лекция о политике Бен Гуриона,
считавшего иностранный капитал страшнее холеры: "задушит социализм"; о
давнем споре Пинхаса Сапира и директора Государственного банка Израиля
Замбара, который требовал вложения средств в промышленность. Победил министр
финансов Сапир, и вот на всех углах появились "дети Сапира"... --
Подкованный ты, собака, -- уважительно прогудел Дов, когда Сергуня покончил
с историческим обзором. -- Что же получается, а? Евреев двадцать веков
презирали за ростовщичество. Основали еврейское государство, и тем же
путем?.. Сергуня покосился в сторону "Виллиса", где голоса затихли. В машине
никого не было. Он огляделся растерянно, наконец, заметил в сумерках белую
точку -- кипу Абрахама, затем, присмотревшись, две фигурки, бредущие по
дороге; Абрахам, видно, что-то рассказывал, размахивая руками. -- Страну,
которую евреи ждали две тысячи лет! Нет им оправдания... -- воскликнул
Сергуня, и такая горечь отразилась в его синих глазах, что все затихли. --
Пришельцев из России выталкивают, выбрасывают... Измордовали Яшу, Наума,
меня. Сколько нужно сил и ухищрений, чтоб зацепиться, не уехать куда глаза
глядят. Выталкивают и тех, кто не нужен, и тех, кто нужен, как воздух. Вот,
вытолкали нашу мать. Стара, о'кей! Я заинтересовался статистикой. В Израиле
сейчас 1500 вакантных мест медицинских сестер. Госпитали вопят: нет сестер.
Яша, так?.. В 1971-72 годах из СССР прибыли только 802 сестры. В чем дело?
Газеты объясняют стыдливо: "Наблюдается отсутствие терпимости медсестер к их
коллегам из России..." Эскимосы на севере убивали своих стариков. Оставляли
их у костров на съедение волкам. Это честнее, чем убивать израильским
способом, выбрасывая медсестру на улицу за год или пять до пенсии. Откуда
такая бесчеловечность? Дикость это, варварство, а не отсутствие
терпимости... -- Перейди, пожалуйста, на другие темы, -- перебила его Лия
голосом, в котором звучали слезы. -- 0'кей! Извини, мама!.. Вернемся к
научному анализу. Поставим вопрос прямо: выгодна ли Израилю алия? Если
невыгодна, мы можем вопить до седьмого пришествия: нахлебники никому не
нужны!.. Тем более, что алия из СССР отличается от других. У нас нет
сакраментальных 20% средств, которые надо вложить в дело, чтоб государство
его поддержало. Бывшие советские граждане прилетают обобранными до нитки, по
сути нищими. Кому нужны нищие? -- Сергуня оглядел притихших слушателей,
затем посмотрел в сторону "Виллиса", потом на проселок. Темнело быстро, а
вокруг, сколько видел глаз, никого не было. Острая бородка его метнулась
туда-сюда. -- Сергуня, дорогой, -- произнес Яша с печальной иронией,
обращенной, похоже, к самому себе. -- Поверь моему опыту: женщины от Гуров
уходят, но всегда возвращаются... Сергуня улыбнулся смущенно, потоптался,
сказал: -- Вернемся к нашим баранам. -- Он еще раз оглянулся и, пересилив
себя, продолжал тоном университетского лектора: -- Человек -- это
инфраструктура, которая под него создана. Каждый экономист вам скажет, что
любой новоприбывший -- это столько-то метров шоссе, место в школе, на
заводе, в театре и пр. Инфраструктура в Израиле стоит очень дорого: камни
носят на спине, а раствор в брезентовых шайках... о'кей!.. Я подсчитал, хотя
реальные цифры достать почти так же трудно, как в СССР: бюджет Сохнута
засекречен. Когда я пытался однажды просмотреть финансовый ежегодник
Сохнута, мне показали на дверь... Конечно, бетах! Это настораживает. Не
засекречивают ли махинации? Воровство? Изучение американского бюджета
показало, что из сотен миллионов долларов, выделяемых на алию, в дело идет
примерно половина. Остальное -- на чиновничий аппарат, помещается в
иностранные банки для спекуляций и попросту раскрадывается... О'кей! Ворам
нищая алия выгодна, однако выгодна ли она стране? -- Он полез в задний
карман выгоревших, мятых армейских брюк. Щеголеватый Сергуня выглядел в них
бродягой. Достал небольшие карточки. -- Вот американские данные. Сколько бы
общество ни вложило в устройство одного человека, пусть даже сто тысяч, это
неплохое капиталовложение. Примерно 7% годовых. Я признаю цинизм этого
подхода, бетах! Но алия, особенно квалифицированная, -- это хорошее
вложение... К тому же случается, что два-три ученых вообще могут -- своими
патентами -- оправдать затраты на алию. С лихвой! -- Сергуня по-прежнему
держал в руках свои карточки, но больше не взглянул на них ни разу. -- В
1972 году процент лиц с высшим образованием из СССР равнялся 42%. В этом
году, судя по первым месяцам, выше 50%. А в среднем по Израилю лиц с высшим
образованием 18%... Большая алия выгодна всегда. Вызывает подъем и расцвет
страны. О'кей? Тогда в чем же дело? На нас спустили всех собак, нашвыряли
под ноги капканы, ловушки... Почему открыто, цинично предаются интересы
Израиля как государства? Мой ответ -- п е р е р о ж д е н и е ! Перерождение
Рабочей партии МАПАЙ, которая называется израильтянами не иначе, как партия
КЕДАЙ. "Кедай" на иврите имеет смысл однозначный: "выгодно, стоит..." Партия
энтузиастов, пробыв у власти четверть века, переродилась в партию
оплачиваемых должностей... А коли так, то власть и захватили те, с которыми
мы так часто встречаемся в канцеляриях... Кто нагнетает враждебность, если
не они? ...Что? Согласен, отец, не все они. Но сколько таких! Сколько ушатов
грязи опрокинуто на нас?! Дезинформируется и армия, и население: "русским
все дают бесплатно". Сатирики упражняются на своих подмостках: "
Русская алия
- это два "В": "Вилла-Вольво...
"Государственное телевидение показывает их
профессиональный гогот крупным планом... Недавно обнаружили у грузинского
еврея сомнительные водительские права - аршинные заголовки во всех газетах.
От кого, думаете, я это узнал? От моего Абрахама. Он газет не читает, но как
только появляется что-либо подобное... Он копит свое доброе чувство к нам,
он копит... Кто подбрасывает дровишки в костер?.. Они губят все, к чему ни
прикасаются. Понастроили в Израиле города без промышленности,
города-спальни, скажем, Маолот на границе с Ливаном. Стоят пустые здания.
Разбросаны по всей стране. Как памятники культа некомпетентности. Никто не
хочет там жить: негде работать! У меня как экономиста просто иногда волосы
встают дыбом . -- Социализм -- это учет, -- усмехнулся Дов, посасывая
сигаретку; он держал ее в кулаке, как привык в лагере. -- Перерождение
народной толщи, Дов, пожалуй, опаснее, чем партии "Кедай". Университет
закончил исследование, в котором меня тоже пригласили принять участие: три
четверти опрошенных сказали по сути, что мы им ни к чему. Вот точные цифры,
-- он протянул перед собой карточку с видом несколько ошарашенным, словно
ему могли не поверить. -- За алию только четверть населения. Половина
израильтян ответила: "Ло ихпатли!", по-русски говоря, алия им "до лампочки".
Четверть -- открыто враждебна... Отчего так? Мы несем изменения -- им
изменения не нужны. Одному перепадает часть дармовых американских денег,
другой паразитирует на арабах. Третий считается выдающимся специалистом, и
вдруг появляются конкуренты... Деформируется мораль. Как-то мы были с Гулей
в бассейне.- Он снова покрутил головой. -- Были, значит, в бассейне. Слышим:
"Ицик молодец! Умник! В университет поступил -- "Подумаешь, умник, --
отвечает из воды толстощекий пловец. -- Умник -- это кто ничего не делает, а
деньги к нему текут". Это и есть нравственная левантизация. Азия разлагает и
нас, не сомневайтесь. Я тоже задумываюсь в горькие минуты над тем, не
принять ли предложение нашего знакомца Сулико, который ищет для своих
махинаций экономиста, умеющего молчать... О'кей! Нас 'зарывают в три лопаты.
Правительство Голды, которое не жалует инакомыслов. Еврейское местечко,
которое боится города. И Азия, для которой мы Европа. "Запад есть Запад,
Восток есть Восток, и с места они не сойдут... " Учиться надо было,
оказывается, не по Марксу, а по Киплингу... -- Я тоже хорошая сволочь! --
просипел вдруг Дов из своего одеяла. -- Нанял араба-сварщика за полцены.
Послышался тихий голос Иосифа, в нем звучали боль и нарастающая ярость: --
Гибнет мораль... гибнет мораль... Стало темно, и кто-то щелкнул
выключателем. Площадку осветил прожектор. Худое, с запалыми щеками, лицо
Сергуни, выхваченное из мрака, выделилось, выступило вперед. "Господи, до
чего он измучен," -мелькнуло у Иосифа, и на глазах его выступили слезы.. --
Существует и иная, куда более безнадежная точка зрения. Ее я слышал, как ни
странно, в иерусалимских академических кругах. Нечего сваливать вину на
Партию Труда, Голду, социализм! -- воскликнул Сергей, усмехнувшись. -- Не
они породили нынешний Израиль. Евреи создали государство, которое только и
могли создать. Другого и получиться не могло... Почему? Потому, что народ
две тысячи лет жил на обочине цивилизации. Цивилизация укреплялась,
образовывались государства, а евреи сидели в своих гетто. У них не сложилось
государственного мышления... Что? Дизраэли? Дизраэли, как известно, был
Премьер-министром Англии. Дизраэли во всех странах уходили от еврейства, не
они создали то, что только и могло создать галутное еврейство -- местечко
шестнадцатого века, с его типичной торгашеской ментальностью. Кесеф -- их
вера. Так их воспитали. Кесеф ахшав... Вот, по-видимому, почему в каждой
алии уходили из страны самые образованные. Самые ценные. Те, которые желанны
везде... Да что там самые ценные! По свидетельству Давида бен Гуриона - не
слышал бы собственными ушами, никогда бы не поверил! -- из каждой алии...
знаете, сколько оставляли Израиль?! - Цифры он произносил шепотом. Так
Сергуня шептал разве что в московской квартире, косясь на потолок... Молчали
долго. Наконец, послышался свистящий голос: -- Что же делать, Сергей?!
Положение с-серьезнее, катастрофичнее, чем мы могли себе представить.
Рассказали бы мне в России такое об Израиле, я бы не поверил. Подумал бы,
"стукач", подсадная утка. Сыны, мы не можем сидеть сложа руки. Такой Израиль
хрупок, как яйцо. Выпади он из американского инкубатора... -- Трудный
вопрос, отец. -- Сергуня ответил вполголоса. -- Надо менять экономическую
структуру общества. А если общество этого не хочет? -- Мертвяков надо гнать,
которые к власти присосались, -- просипел Дов. -Я бы всех бен гурионов
метлой.... Иосиф возразил в тяжком раздумьи:-- Я не уверен, что кого-то надо
гнать. Я хочу понять... государство построили энтузиасты. Жизней своих не
жалели. Возможно ли, чтоб совсем исчезла совесть?.. Прежде всего, надо
публично высказать все, что мы думаем. Дети, мы здесь только год. Мы не
вправе вести себя с ними так, как в Москве с гебистами. Мы дома... Над
горным хребтом спустилась глухая, без звезд, ночь. Чуть потянуло сыростью.
Люди затихли и тогда стало слышно бормотание полевого телефона, стоявшего у
дверей домика на полу. Где-то далеко, со стороны лощины, донесся звук
выстрела. За ним еще один. И снова -- тишина. Бормотанье телефона сгущало
ее. Тишина Голан стала вдруг плотной, давящей...

16. "ГДЕ ТЫ ОСТАВИЛ СВОЙ ЗНАЧОК КГБ?!"

Полевой телефон, стоявший на полу, бормотал всю ночь, иногда выкрикивал
какие-то команды. Я лежал на жестком топчане, сняв ботинки и чувствуя себя,
как в летной землянке во время войны, когда объявлялась "часовая готовность"
и разрешалось прикорнуть на нарах, сбросив сапоги. Рядом, на топчанах,
вздремнули Гуры. Они вертелись, бормотали во сне. Так, бывало, спали пилоты,
ждущие звонка на вылет, из которого половина не вернется... Я не сомкнул
глаз до утра, я был потрясен услышанным. Если трудно постичь жизнь в стране,
в которой родился, вырос, воевал и писал книги, легко ли постичь ее здесь,
где в свои пятьдесят лет ты читаешь по складам, как пятилетний ребенок.
Читаешь к тому же не ивритские газеты, а специальный листок для
малограмотных... Я думал и об услышанном на Голанах, на которые я, увы,
вернусь, и очень скоро. Думал об этом и дома; возможно, предавался этим
мыслям и тогда, когда позвонила моя жена, работавшая в столице пустыни
Негев, в городе, который называется "Семь колодцев" или на иврите Беер-шева,
и прокричала в трубку, чтоб я немедля выехал к ним. -- Тут какая-то
заваруха! Выбирают Комитет новоприбывших из СССР. В кинотеатре "Керен"...
Нет, это совсем-совсем иной "Керен". Не Ури... Ехать мне не хотелось. На
столе лежали только что присланные из Парижа гранки "Заложников". А Комитет
этот вызвал в памяти лишь давний рассказ Иосифа о капитанской рубке, врытой
в береговой песок, из окон которой видны волны Средиземного моря... Этот
Комитет не помог еще ни одному человеку -- на черта мне их дурацкие дела! Я
уже начал уставать от нескончаемой "Шехерезады" и с тоской глядел на окно,
откуда тянуло раскаленным воздухом. А какое же пекло сейчас в пустыне Негев!
-- Пусть этот Комитет сгорит на медленном огне! -- ответил я жене тоном
самым решительным. -- У меня гранки на столе. -- Ты должен быть здесь! --
возбужденно настаивала она. -- От нашего имени громоздят какой-то обман. А
ведь это первый Съезд! И, по-моему, Гуры дают бой... Спустя десять минут я
мчал по кратчайшей горной и петлистой дороге через арабский Хеврон с такой
скоростью, что едва не сорвался с обрыва. Кинотеатр "Керен" охранялся, как
Кремлевский дворец во время торжественных заседаний. Мне пришлось вызвать
почти всю организационную комиссию Съезда, чтобы достать гостевой пропуск, и
я стал продвигаться сквозь строй охранников в красных фуражках, рослых
полицейских, жующих жвачку, наконец, солдат в зеленых беретах, которые
осматривали дамские сумочки, а заодно ощупали мои карманы. Во всех
израильских универмагах заглядывают в дамские сумочки, а арабов, случается,
и обыскивают, но чтобы этим занимался целый взвод?! Когда я вошел, говорил,
по всей видимости, председатель -- румяный старичок с белыми кудряшками. Он
походил чем-то на прозаика Федора Гладкова, который вместе с Максимом
Горьким встречал в Москве Ромен Роллана. Ромен Роллан прошел мимо протянутой
руки Горького к румяному, в белых кудряшках, Гладкову со словами: "Вначале с
вашей супругой". "Супруга" на этот раз оказалась бойкой и нестерпимо
визгливой. Я не сразу понял, отчего такой визг. Оказалось, на трибуне плохой
микрофон, почти глушитель. Оратора, что-то объяснявшего залу, было совсем не
слышно. А посередине длинного стола президиума, возле "белых кудряшек", --
гулкий, превосходный, для многотысячного митинга под открытым небом.
Председатель может легко заглушить любого выступающего, что он и делал в эту
минуту. Я протиснулся в третий ряд, чтобы все видеть и слышать. В ряду
неспокойно. Кто-то гневно говорит своему соседу: "Тебя жареный петух в ж...
не клевал. Я за это государство только в карцерах отсидел больше, чем ты в
пивной!" Я быстро оглянулся: "Иосиф?.. Нет!.. " Подумал, что здесь сегодня,
наверное, вся Варкута и Магадан, дожившие до счастья отчалить от "родины
социализма" куда подальше... За трибуной топчется медлительный румяный
паренек в безрукавке, Ицхак, сын Сандро. Он уже понял, что микрофон на
трибуне почти бутафорский, и кричал в зал без его помощи:-- Ты пятьдесят лет
в стране, да? Зачэм приклеились к стульям в Комитете новоприбывших? Значит,
ты самый плохой израильтян: не мог, понимаешь, за пятьдесят лет прижиться,
абсорб... абсорб... тьфу ты, и слово придумал такой, чтоб прастой чэловэк
подавился! Постепенно я начал понимать происходящее. Делегаты требовали
исключить из Объединения выходцев из СССР тех, кто никогда на территории
СССР не жил. Тех, к примеру, кто уехал в Израиль из Прибалтики до 1939 года,
когда она не была советской. Но в президиуме, похоже, только такие и сидели.
Когда белые кудряшки объявили фамилию очередного оратора, поднялся вдруг в
середине партера всклокоченный Дов Гур и взревел неостановимо: -- Кто вас
выбрал председателем?! Кто?! Кто, спрашиваю?!! -- П-президиум, -- ответил
старик в некотором замешательстве. -- А кто избрал президиум?! -- не
унимался Дов Белые кудряшки плямкали губами беззвучно. Зал захохотал,
зашумел: в самом деле. Съезд первый, а президиум уселся готовенький, точно
по количеству стульев. Однако сменить самозванный президиум оказалось
совершенно невозможным: возле узких лесенок, ведущих на сцену, стояли по
два-три рослых полицейских. Каждый подходивший из зала к ступенькам отлетал
обратно, как мяч. Седовласый президиум и сейчас не шевельнулся, словно и
впрямь приклеился к стульям. Какая-то полная грузинка вдруг закричала: --
Доктора! Доктора к микрофону! Он был, он все видел! И зал начал кричать, а
затем скандировать: -- До-ок-то-ра! До-ок-то-ра! -- Какого доктора? --
взвизгнули кудряшки. -- Доктора Гура! И зал снова заскандировал: -- Докто-ра
Гу-ра! Докто-ра Гу-ра!.. Кто-то незнакомый мне стал выталкивать Якова Гура,
который явно не желал идти на сцену. Вот уже трое грузин подхватили Яшу и,
двинувшись грудью вперед, отжали его к сцене, как бульдозером. Один из
грузинских евреев закричал на весь зал: -- Товарищи, встаньте! Не бойтесь,
вы не в Советском Союзе! Встаньте, иначе они сейчас изберут сами себя, и это
на четыре года! Долой советский балаган! На сцену рванулись человек
двадцать, и началась битва за микрофон. Я глядел на побелевшее лицо инженера
из Риги, смирнейшего, тишайшего человека, который кричал в сторону
президиума: -- Обманщики! Плуты!.. Вам тут делать нечего! Полицейские уже
поняли, что им ни к чему умирать за чужое дело. Они были физиономистами, эти
простые ребята, полицейские пустыни Негев, и видели, что кричат в ярости не
уголовники. Заметив, что рвение полицейских слабеет, белые кудряшки
прокричали сорванным голосом: -- Повестка дня и другие решения считаются
принятыми! Перерыв! Но шторм не мог затихнуть от одного выкрика. Зал бурлил,
проклинал... На Съезд прибыли израильские телевизионщики со своими камерами.
Проблемы новоприбывших их как-то не волновали, они подремывали, пока
участники не стали отнимать друг у друга микрофон. Тогда они вскочили
очумело и стали "крутить кино", кидаясь на любой шум. Во время перерыва я
пытался выяснить, почему "совет старейшин", с трудом взобравшийся на сцену,
"приклеился к стульям" президиума. Мне объяснили охотно, что Комитет, или
"совет старейшин", как его окрестили, получает от правительства на олим в
год миллион сто тысяч лир (около двухсот тысяч долларов по курсу тех лет),
-- устраивают на эти деньги приемы, нанимают секретарш, ездят за границу --
к чему отказываться от "светской жизни"! Это, считают старейшины, их
пожизненный кусок от "американского пирога". А пока что я собрал Гуров и
повез их ночевать в домишко, который снимала моя жена: странное глинобитное
сооружение с плоской крышей, слепой, без окон, стеной, выходящей на улицу.
Такие глинобитные "дворцы пустыни" я встречал в азербайджанских кишлаках. В
них можно спрятаться от убийственного солнца, но от холода они не спасали.
Московские ватные одеяла оказались к месту. -- С-слушай, -- шептал мне
Иосиф, который, как и я, не мог заснуть. -- Я просил выделить из их миллиона
копейки... сущие копейки на кукольный театр. Но что такое кукольный театр,
если они по-прежнему не дают ни гроша даже на музей Михоэлса. Они, да! враги
культуры. Кровь из носу, их надо выкинуть! Хотя бы для того, чтоб мы
перестали быть безголосыми... Первым, кого я увидел на другое утро в глубине
зала, почти в последнем ряду, был Шауль бен Ами. Он пытался остаться
неузнанным. Сидел, пригнувшись. Половину его лица закрывали большие темные
очки, и он до смешного походил сейчас на "заграничного шпиона", каким его
изображают в советских детективах. "Забеспокоились...", -- мелькнуло у меня
не без злорадства. Но уже не беспокойство -- страх и смятение появились на
обрюзгших сановных лицах, дремавших за столом президиума, когда к трибуне
подошел худой, костистый человек в измазанном известкой пиджаке. -- Сандро!
-- крикнул Яша, подняв над головой сцепленные в пожатии руки. Сандро
улыбнулся Яше и принялся рассказывать об Ашдоде... И тут откуда-то сбоку, от
стены, вдоль которой стояли, прислонясь к ней плечами, полицейские,
прозвучал зычный бас: -- Советская провокация! Сандро был оратором
неопытным. Он сбился и принялся объяснять крикунам, что все, что он говорит,
-- святая правда. Крикунов было не так много, человека три-четыре, но они
были рассажены в разных концах зала, и я начал понимать, что мы имеем дело с
профессиональной клакой. И в самом деле, она точно знала, эта "комитетская"
клака, когда подавать голос. Когда Сандро говорил о том, что вызывает слезы
и кулаки сами начинают сжиматься, звучал гулкий и зычный голос: -- Советская
демагогия! Зал, впервые услышав правду об Ашдоде, вначале оцепенел, затем
аплодировал Сандро яростно. Но оказалось, что даже рассказ Сандро не так
накалил людей, как слова сапожника из кибуца, которого подпустили к трибуне
без очереди, как "своего человека". "Свой человек", высокий, худощавый,
почти бронзовый от несходящего загара, постоял у трибуны, дожидаясь тишины,
и сказал очень спокойно, безо всяких эмоций. -- Моя фамилия Мансековский. Я
-- сапожник из кибуца Гиват Ашлоша. Я утверждаю, что на Съезде есть много
людей с фальшивыми мандатами. Белые кудряшки затряслись из стороны в
сторону. -- Неправда! Черная ложь! Покажите нам хоть один фальшивый мандат!
• Мансековский достал из бокового кармана своего пиджака красный мандат и
поднял его над головой. -- Меня никто не выбирал, -- продолжал Мансековский,
держа мандат на вытянутой руке. -- Понятия я ни о чем не имел... Прибежали
ко мне в сапожную, сунули мандат, влезай, сказали, в автобус, надо ехать.
Зачем? -- спрашиваю. -- "Надо! -- отвечают -- Ты будешь называться делегатом
с решающим голосом от кибуца Гиват-Хаим". -- Они только что пригнали из
кибуцев два автобуса фальшивых делегатов! -- прокричал Дов Гур, стоявший в
дверях. -- Я уезжать собрался, смотрю: Съезд закрывается, а тут везут... --
И меня вот так же! -- подтвердил Мансековский. -- Приволокли делегатом из
кибуца Гиват-Хаим, в котором я никогда не жил. Зал помолчал в ошеломлении,
затем кто-то захохотал диким, припадочным смехом, и тут началось
невообразимое. Рев, вой. Пронзительный женский голос вскричал над ухом: -
"Ура! Попались!" ...Я оглянулся. Бог мой, Вероничка!.. Давненько не видел.
Говорили, она нашла работу в Наталии секретарем у юриста, благо иврит знала
с детства. -Попались! Наконе-эц-то! -- кричала Вероничка, но ее злой и
ликующий голос тонул в реве зала. Я увидел, как встревожились "режиссеры": к
Шаулю кинулись сразу несколько толстячков, наклонились к нему, шепчась.
Кто-то выбежал из президиума... Встревожились не только душители. Вскочил на
ноги круглолицый, плечистый Беня Маршак, отставной майор израильской армии,
пытавшийся помочь всем попавшим в беду. Президиум опасался его: майор Беня
Маршак был простодушен и честен. И главное, бескорыстен. Хуже не
придумаешь!.. Увидев, что полицейские снова принялись отталкивать доктора
Гура, попросившего слова, он воскликнул, схватив доктора за полу пиджака. --
Ты учти, ты никогда не найдешь никакой работы в Израиле! Это тут закон. Ты
учти! Лицо Яши на глазах становилось страшным, незнакомым. Точно его
отощавшие щеки мелом натерли. Выпяченные губы дрожали. Он понял, что
простодушный Беня Маршак высказал то, о чем другие молчат. Яша с силой
оттолкнул полицейского и, прыгнув на нижнюю ступеньку лестницы, закричал:--
Ребята! Беня Маршак меня предупреждает, что я не найду нигде работу. Я
должен буду уехать из Израиля из-за того, что как врач помогал людям. Зал
поднялся, как один человек. Вскричали на всех языках Союза Советских
Социалистических Республик. -- Позор!.. Шейм!.. Гановим! Суки моржовые!..
Шоб вы сгынули!.. Какой-то высохший мужчина, сидевший за столом президиума,
выдвинулся к авансцене и принялся увещевать доктора Гура: мол, не принимай
всерьез. У нас не тоталитарный режим. Все это глупости. Ты неправильно понял
Беню Маршака. Он хотел сказать совсем не то! -- Нет, мне тоже это говорили!
-- прокричал парень в роговых очках. -- Профессор Шмуэль Митинге?.
Очередного "своего человека", которого быстренько выпустил председатель, не
слушал никто. Всем стало ясно: маскарад провалился. Многие поднялись, чтоб
уйти и больше никогда не видеть снующих по сцене коротышек, которые, воздев
руки к небу, лопочут что-то об израильской демократии. Съезд, что
называется, повис на ниточке. И тогда белые кудряшки объявил в свой могучий,
всезаглушаю-щий микрофон, что на Съезд прибыла Глава государства Голда Меир
и что ей предоставляется слово. Все уходившие тут же повалили назад. Голда
Меир прибыла вовсе не только что. Она посидела на сцене сбоку, за занавесом,
отдыхая и прислушиваясь к грохоту зала. Если Голда и не ведала ранее о
фальшивых делегатах, она услышала о них. Своими ушами. Она сама определила
момент, когда ей выступить и как выступить. Двинулась к трибуне, оставив по
пути, на столе президиума, свой исторический ридикюль. И о фальшивых
мандатах и делегатах и звука не издала. Будто никаких престарелых жуликов,
тесно сбившихся за столом президиума, и в помине не было. Старая атеистка,
она вдруг вспомнила... о Боге, о котором де забыли истово верующие грузины.
-- ...Во имя Всемогущего, во имя вашей чести не становитесь на легкий
путь... Это ваш Израиль, ваш Ашдод и ваш Иерусалим. На мою долю выпала
большая честь зачитать в Кнессете письмо восемнадцати еврейских семей из
Грузии. Я считаю, что оно должно войти в школьные учебники... -- И дискуссии
Глава Правительства коснулась, как обойти?! -- Если вы кричите здесь, а не в
России, я поздравляю вас с обретением этого права... Засмеялся зал,
поаплодировал. Голда помолчала, переводя глаза с одного лица на другое,
вглядываясь в иные из них пристально. На Якова Гура она смотрела столько,
что он головой кивнул: мол, здравствуйте, госпожа Голда Меир!.. Наконец, она
продолжала, по-прежнему не повышая тона: -- Мне кажется, что ни у одного из
олим не ощущается избытка любви к старожилам Израиля. Мне тяжело при мысли
об удовольствии, которое получит Брежнев, узнав, как вы тут грызетесь.
Почему столько ненужной ненависти друг к другу?.. -- Брежнев и без того рад
тому, что происходит с нами тут в Израиле, -- громко произнес Яша, но Голда
не слышала того, что не хотела слышать. -- ...Не нужен Израиль, нет смысла
отдавать за него жизнь, если в нем мы не будем жить достойно! -- патетически
воскликнула она и тут же тихо, едва слышно: -- На военных кладбищах нс "вы"
и "мы", -- там все равны... Кто-то в зале всплакнул, президиум шумно
зааплодировал, и Голда, искусный оратор, чуть усилила нажим: -- С каким
упоением и энтузиазмом говорят, что у нас все плохо. Меня пугает этот
энтузиазм, а не критика... -- Довэли! - крикнули из первых рядов, но Голду
репликой не отвлечешь... -- В нашей стране можно критиковать и кричать. Но
разве это нужно... -- Она долго развивала эту тему. -- Ненависть -- это
бульдозер, который может все сломать, но ничего не может построить. Не было
оле, который бы не страдал при приезде. Вероятно, это неизбежно... -- Голда
взяла со стола исторический ридикюль из черной кожи и проследовала вглубь
сцены. Белые кудряшки мчались возле нее, сбоку и чуть позади, аплодируя на
ходу, стремясь заглянуть Премьеру в глаза. Волосенки мотались из стороны в
сторону. Когда он вернулся к столу, я пригляделся к нему. Он, видимо,
отвечает перед Партией труда за выборы. Креатура Голды. Кто он?..
Круглолицый, со светлыми завитушками, он походил на стремительно
разбогатевшего купчика, в котором есть уже повадки барина, но остались и
ужимки плута, воришки, который дергается и озирается: вот-вот прибьют!..
Коснувшись белыми пальчиками микрофона-глушителя, он оглядел зал
торжествующе. Улыбочка у него была благостной, взгляд победно-пугливый. Зал
долго рукоплескал Голде Меир, но вдруг послышался возглас:
-- Пожарный
команда уехал!
И тут люди перестали аплодировать и поглядели друг на друга.
А зачем она приезжала! Хотят ее авторитетом проломить нам головы? Спасти
жулье, из-за которого люди лезут в петлю? Приезд Голды Меир вызвал, пожалуй,
еще большее остервенение: тема "она ничего не знает" себя исчерпала.
Навсегда... В голосе оратора, подбежавшего к трибуне, звучала ярость: -- Я
человек контуженный и течения времени не понимаю. Пра-ашу меня не
перебивать. Два года ждал, пока мой диплом переведут на иврит. Оказалось,
потеряли. Отыскали в какой-то мусорной куче. А я пока хожу без работы.
Израильский бюрократизм советскому сто очков вперед даст! Всюду балаган.
Даже в армии! -- Вы армию не трогайте! -- взвизгнули ^судряшки. --
Израильская армия -- это нечто особенное! -- А ты откуда знаешь? На посту
спят и ночью посты не проверяют. Часовые такого храпака задают... -- Больше
говорить ему не дали. Весь президиум поднялся на ноги, чтобы отразить
поклеп: -- Ложь!.. Нечто особенное!.. Демагогия!.. Вместо "неуправляемого"
оратора тут же, как водится, выпустили "своего человека", бывшего советского
майора Подликина, пузатенького, улыбчивого. На это раз "свой человек" не
подвел: поразвешивал, как белье на веревках, общие словеса об истории первых
кибуцев. . -- Да-алеко пойдет, -- яростно шепнула мне Вероничка. Она еще
что-то рассказывала о Подликине, я ее не слушал: по ступенькам, ведущим на
сцену, подымался Иосиф Гур. До приезда Голды "белые кудряшки" заявили
Иосифу, что слова ему не дадут: от Гуров уже выступали. А сейчас решили
проявить великодушие... Иосиф поднялся наверх, маленький, квадратный,
"бочонок поэзии", по давнему определению Юрия Олеши. Приложил ко лбу
огромную темно-багровую кисть руки с торчащим пальцем. Глаз не видно,
закрыты рукой. Видны только скорбно опущенные вниз губы. Он хрипел, пожалуй,
сильнее, чем всегда. Я едва расслышал. О культуре хрипел Иосиф: -- Архив
Михоэлса сбросили на сырой цементный пол... Где музей культуры на идиш?
Убивают национальную культуру. -- Советская демагогия! -- гаркнули вдруг за
моей спиной. Я вздрогнул, оглянулся. "Тот самый, из клаки..." Широкая,
красная харя извозчика из кибуца или партаппаратчика. -- Ты что, дядя? --
прошипел я удивленным тоном. -- О серьезном говорят, а ты орешь!.. -- Я при
вс-стрече с-со знакомыми, -- хрипел-высвистывал Иосиф, -- всегда на вопрос,
как дела, отвечаю "Кол беседер!" Мне и в самом деле суют пенсию, как узнику
Сиона. Я не могу брать деньги у нашей маленькой страны! Я в силах работать!
Дома же вот уже третий месяц просто нечего... - он поднес ко рту кулак,
прикусил палец, -нечего кусать... Если б не сыны, - он замолчал, покачался
из стороны в сторону, держась обеими руками за трибуну: -- Я поэт на языке
идиш. Это не специальность в нашем Израиле... Моя специальность -- режиссер
театра кукол, а меня хотят сделать ночным сторожем... Три вс-с-сепронизавших
качества растлили Израиль. Всеобщая коллективная некомпетентность. Всеобщая
коллективная безответственность. Всеобщее коллективное неуважение... Это
говорим мы? Это говорят сами израильтяне... Мы пытаемся вырваться из этого
кладбища морали и, к своему изумлению, бежим по "запретке", на которой нас
выбивают одного за другим. Нынче, вижу, они почти все тут, наши уважаемые
убийцы... -- Советская провокация! - крикнули из первого ряда. И откуда-то
от стены. Я оглядел кричащих, сжимая руки в кулаки. -- Кто они, наши убийцы?
-- прохрипело за моей спиной, со сцены. -- Я да! назову их имена... -- Ты
где партбилет оставил на хранение?! -- взбешенно стеганули из президиума. --
В каком райкоме?! -- И синий ромбик энкаведешника! - проорали у меня над
ухом. -- На Лубянку отнес на временное... Завершить фразу "клакеру" не
удалось. Я двинул ему кулаком между глаз так, что у меня долго болели
пальцы. Он вскочил с кресла и бросился меж рядов, вопя изо всех сил: --
Миштара! Миштара! Но полиция по-прежнему топталась возле узких лесенок,
боясь отойти от них хоть на шаг: они видели, эти ошеломленные ребята в
черных форменных фуражках, что стоит им посторониться, как зал рванет на
сцену и затопчет самозванный президиум, сметет со сцены, как мусор. Один из
полицейских взглянул в нашу сторону и -- отвернулся... А "партийное мурло"
неслось все быстрее, отдавливая людям ноги и голося: -- Миштара! Миштара! --
Домчало до прохода и к дверям - бегом. Я пришел в себя оттого, что кто-то
схватил меня за руки, повторяя высоким голосом:-- Григорий Цезаревич!
Григорий Цезаревич! Что вы делаете?! - На круглом лице Веронички были
смятение и ужас. -- Больше не буду! -- почему-то сказал я, видя, как побежал
к дверям и второй "клакер", из другого ряда: понял, наверное, что пришла
пора бежать. Я не слышал больше слов Иосифа, заметил лишь краем глаза: он
покачнулся и, не докончив фразы, стал медленно спускаться по лестнице. Не
останавливаясь, ушел из душного зала. Яша привстал, проводил его
встревоженным взглядом, но тут назвали его имя -- отчет мандатной комиссии.
Отчет уже не был секретом для многих. Подтвердилось, что, по крайней мере,
около ста "делегатов" срочно доставлены из кибуцев и не имеют никакого
отношения ни к выборам, ни к иммигрантам из Советского Союза. Более сорока
мандатов -- просто аляповатые фальшивки-самоделки. Видать, запас "настоящих"
фальшивок оказался недостаточным. Естественно, отчитаться доктору Гуру не
дали, хотя он, как председатель мандатной комиссии, имел право на
пятнадцатиминутное выступление. Едва он упомянул о фальшивых мандатах, белые
кудряшки закричали, что вопрос о мандатах передан на рассмотрение
президиума. И тогда зал превратился в одну людскую волну, хлынувшую к сцене,
как цунами... Президиум точно смыло. Ни одной души за столом. Откуда-то от
дверей белые кудряшки прокричали в микрофон, который не выпускался им из
рук, как трофей, что работа съезда прерывается, делегатов просят идти на
ужин! -- ...А назад вход только по мандатам"! - вскричал он фальцетом. -- По
фальшивым?! -- откликнулся зал, как эхо. -- Жу-улье! ГанавИм!.. Смэрть за
смэрть!.. Око за око!.. Старички в испуге выкатились из зала, крикнув что-то
полицейским. И тут произошло неожиданное. Как только руководящий стол
опустел, за него немедля уселись полицейские, устало сняв свои черные кепи.
Видать, ошибка министра здравоохранения Израиля, бросившего свое кресло на
произвол судьбы, была учтена. Яков Гур отнесся к этому благодушно: -- Пускай
посидят, с утра на ногах! -- Затем он шагнул к авансцене и произнес совсем
иным тоном: - Может быть, я ошибаюсь, но здесь, по-моему, остались подлинные
олимы из СССР. Без фальшивых делегатов. Продолжим работу съезда! А они пусть
ужинают. И минуты не прошло, погас свет. Яша протянул руку к микрофону.
Микрофон тоже оказался выключенным. Вскоре стало невыносимо душно. Похоже, и
вентиляцию выключили, гуманисты. -- Надо избрать президиум, - сказали из
темноты зала. Яша показал на полицейских. -- У нас уже есть президиум.
Раздался хохот, полицейские, не привыкшие еще к новой роли, застеснялись,
встали, потянулись к выходу. Начальник стражи старательно запер дверь
зрительного зала с противоположной стороны. И вот мы остались одни, во мраке
и страшной духоте. Время от времени кто-либо зажигал спичку; она тут же
гасла. Но порой можно было заметить в желтоватом, неверном огне спички лицо
говорящего. Врач из пограничного кибуца в Галилее, один из немногих
иммигрантов из России, согласившийся работать с кибуцниками, крепкий
бородатый парень говорил: -- Я спрашиваю моего старика, который почти мой
приемный отец. Он прекрасный человек. Почему вы-то едете на съезд, вы в
стране почти полвека? Он поднял глаза к небу и ответил: "Я маленькая птичка.
Там решили. Вот и еду". И мой старик показал пальцем на небо... Я тридцать
лет слышал в России: "Наверху решили!.. Там сказали!.." Хватит нам советской
власти плюс электрификация. -- Минус электрификация!.. Грохнули разом. Какая
тут электрификация. Сидим на своей исторической родине в кромешной тьме.
Будь это там, на доисторической родине, нас бы быстренько погрузили в
"черные вороны". Не дали бы задохнуться... Спасли бы! А тут сидим,
задыхаемся вполне добровольно. Демократия!.. Слова просили многие; из
Ашдода, из Хайфы, из кибуца. Но вскоре решили не говорить, а действовать. В
вонючем, с сернистыми запахами, мраке (слышалось лишь чирканье и вспышки
спичек, похоже, подожгли сразу целый коробок) избрали новый президиум и
подготовительную комиссию Съезда подлинных олим из СССР. Как только
послышался шорох отпираемых дверей, молодые ребята, избранные в президиум,
кинулись к сцене и быстро заняли места за столом. Куда провалилось
израильское телевиденье? Вот были б кадры!.. Старики пытались выдернуть
из-под молодых стулья. Одни из них хватались за спинки стульев, другие -- за
ножки обеими руками. Присев и наливаясь кровью, старики кряхтели, как борцы
на спортивном ковре. А один из вождей, дядя килограммов на сто двадцать,
разогнался и-- с разбега столкнул щуплого паренька на пол. И развалился на
отвоеванном стуле, улыбаясь победно... Увы, это был, кажется, единственный
успех "совета старейшин". Тогда какой-то налитый жиром и рослый сановник с
жестким, неулыбчивым лицом отставного генерала стал вдруг кружиться на
месте, затягивая безголосо самую известную и любимую песню Израиля: "Хава!
Нагила хава!..", ощупывая всех острым и злым взглядом, пойдут за ним в пляс?
Сколько раз удавалась эта копеечная хитрость!.. На этот раз даже "Хава
Нагила" не вызвала чувства единения. Тучному хитрецу похлопали в такт
иронически. Закружились вместе с ним только белые кудряшки. Партийная
присядка не удалась. Однако у простодушного Ицхака из Ашдода начала было
подергиваться нога в такт песне, я шагнул к куцряшкам и, положив ему ладонь
на плечо, спросил: "Вам плохо? Вызвать скорую помощь?" Он кинулся от меня
прочь и забегал по сцене, размахивая ручками и с разочарованием глядя на
своих коллег, которые не смогли выдернуть из-под нового президиума стулья.
Молодые и средних лет парни сидели за столом с красными, напряженными
лицами, точно они не за столом восседали, а бежали в штыковую атаку. Более
года назад из ульпана, в котором мы занимались, уволили Пнину,
женщину-волонтера; заявили ей гневно: "Вы не с нами, вы с ними..." Мы
удивлялись, не хотели верить в такое... Сегодня точно землетрясение
колыхнуло Израиль. Зазмеилась в пустыне Негев пропасть-трещина. С одной
стороны -- мы, с другой -- о н и. П р е д с т а в и т е л и н а р о д а,
прости Господи... Не выходил у меня из памяти Шауль бен Ами, который
просидел у дверей в темных очках весь Съезд, не вставая, и вновь и вновь,
будто наяву, я слышал его слова, сказанные Иосифу и мне в канцелярии Главы
Правительства: "Новый Моисей нам не нужен!.. И русская элита тоже!".. Ну, а
Ури Керен? А кибуцник Мансековский? А Беня Маршак? Коренные израильтяне,
оставшиеся честными, тебе нужны? Господи, как они нас боятся!.. А что такое
наш поганый Комитет?! Это же не Кнессет. Не правительственная комиссия.
Сборище земляков. Без прав что-либо решать. И даже тут непременно должны
быть "свои ребята
"... Алия из России не должна стать политической силой
! Ни
в этом поколении! Ни в последующих! Стоят одной ногой в могиле и отпихивают
Гуров и тех, кто с ними, пухлой ручкой. Они очень точно представляли себе,
что делали, господа из Партии труда, удивляя нас не своими ухватками, этого
мы навидались и в СССР, а скорее крикливой наглостью и карикатурностью своих
действий. И они добились своего, толкнули камень с горы... Стали уезжать из
Израиля даже те, у кого до Бвршевы об этом и мысли не было. Первым на другой
день к нам забежал Каплун, инженер-мостовик, с которым мы летели из Москвы.
"Не поминайте лихом. -- Он усмехнулся горестно. -- Смазываю лыжи... Не зря
их вез..." Каплун был тружеником. Из тружеников тружеником. Еще в ульпане,
чтоб семья как-то свела концы с концами, он отправился к строительному боссу
Менахему, которого знала вся Нетания. Тот отвел небрежным движением руки
документы Каплуна и сказал, что стройке нужен рабочий-электромонтер. Положил
он Каплуну две с половиной лиры в час, в два раза меньше того минимума,
который получал на его стройке рабочий-араб. Когда Каплун вскоре заявил
боссу, что он с ним, слава Богу, расстается, тот вскочил со стула, крича:
"Никуда не уходи! Я твой оклад удесятерю!.. Не хочешь, увеличиваю в
пятнадцать раз!" Каплун усмехнулся, спросил босса Менахема, почему же тот
раньше не увеличил зарплату, он ведь знал и его полное безденежье, и его,
Каплуна, квалификацию. Менахем и глазом не моргнул: -- А зачем? Ты и так
хорошо работаешь! И вот сейчас, за нашим столом, пригубляя "посошок на
дорогу", он произнес с той болезненной горечью и насмешкой над самим собой,
которая звучит в голосе тогда, когда взрослые люди расстаются со своими
иллюзиями, самыми дорогими, выношенными годами: -- Я из семьи верующих
евреев. Избранный народ -- это было аксиомой. Краеугольным камнем... Ребята,
почти все крупнейшие мосты через Енисей построены мною. Уникальный мост
через Обь перекинул. Новый мост у Куйбышева через Волгу-матушку... Если б вы
только представить могли, как издевались тут надо мной, услыхав, что я
мостостроитель!.. Но сейчас дело не в этом!.. Я простил их, видевших в своей
жизни только Иордан. Я о другом... Зачем я приехал на Бершевский Съезд,
знаете? -- продолжал он убито. -- В Хайфском порту начинается какая-то
афера. Босс продает все пассажирские пароходы, принадлежащие Израилю. Что-то
здесь нечисто. Прибыл на Съезд, чтобы сказать, хотя бы крикнуть об этом.
Здесь пресса, телевиденье. Думаю, заинтересуются, предотвратят
преступление... А тут?!? Моисей Каплун улетел в тот же день. Среди русских
распространились слухи (почти подтвердившиеся затем), что Хиас в Риме
принимает с израильскими паспортами только до тридцатого сентября. Одни
прибегали с нами прощаться второпях, другим казалось постыдным бросать своих
друзей и удирать куда глаза глядят, и они присылали нам открытки. Из Рима,
из Нью-Йорка, из Австралии... А какой поток "плохих писем" хлынул в Россию!
"Бершева" стала символом, п о в о р о т н ы м з н а к ом Последствия Бершевы
Израилю придется расхлебывать еще много лет, но об этом в своем месте...
А пока что мы выходили из кинотеатра "Керен", ошарашенные увиденным, и
на другой день узнали из ивритских газет, что земля колыхалась не только в
пустыне Негев. Толчки разошлись по всей стране, обрастая слухами и страхами.
Газеты противопоставили русских всему Израилю. Всей стране, а не только
партийным геронтократам. Аршинные заголовки газет взывали к небу: "Русская
алия против старого Израиля"... "Бомба русской алии"... "Голда Меир лицом к
лицу с русской алией"... И снимки, полно снимков: искаженные яростью,
кричащие лица, сжатые кулаки. Поработали телевизионщики. На славу!Лишь одна
газета осмелилась щелкнуть в нос правящую партию: опубликовала заметочку под
заголовком: "Я фиктивный делегат Съезда с фальшивым мандатом", -- заявил
один из делегатов МАПАМА" Но более всего "старый Израиль" был ошеломлен
доктором Гуром. Местечковый люд был воспитан в уважении к доктору. Доктор не
может быть бунтарем. И вдруг во главе бунта, как объяснила пресса, стоит
доктор. Врач-повстанец, как писали. Доктор Яков Гур. Это вызвало
дополнительный шок. Каковы же русские, если доктора... доктора! бунтари,
хулиганы, вот-вот за ножи возьмутся. Да они страшнее всех этих Какашвили!..
Страшнее марокканского ворья. "Сакиним!" (Ножи!) "Еженедельник Бершевы"
опубликовал даже статью израильского врача о Якове Гуре под, увы,
неоригинальным названием: "Преступник в белом халате ". Если б это было лишь
газетным бредом! Когда я выходил из зала, мне показалось, что Яшу сажали в
большую машину, которая сразу куда-то рванулась. Оказалось, мне не
померещилось. Якова Гура доставили на казенной машине, в сопровождении
"искусствоведа в штатском", в Шин-Бет, израильскую контрразведку (такого не
удостаивался даже Дов) и сказали прямо: -- У нас есть подозрение, что вы
агент КГБ. -- Что-о?! -- Не понял? Засланный в Израиль агент КГБ. Тут только
Яша пришел в себя. -- Я думал до сих пор, что вы -- не рынок "Кармель". И не
кибуцные фальшивки. Что Шин-Бет не занимается политическими инсинуациями. А
вы такое же дерьмо, как и все!.. Ты что, в самом деле считаешь, что я шпион?
-- спросил оскорбленный Яша у молодого, подтянутого "искусствоведа". Тот
усмехнулся и сказал, что лично он убежден, что доктор Гур не агент КГБ, а
честный человек. Но... к ним поступил документ от члена правительства они
обязаны дать отчет. А начальство любит перестраховаться... Словом, --
заключил он, щелкнув каблуками, -- если доктор Гур хочет спокойно продолжать
свою активность в Израиле, то Шин-Бет мог бы получить при помощи детектора
лжи документальные данные, агент или не агент доктор ГУР Первая мысль
обиженного Яши была послать их всех куда подальше... Потом подумал: а почему
разом не выбить из рук этих гуманистов крапленую карту? Ведь уже всех Гуров
обляпали грязью! И потом, признаться, его, Яшу, разбирало любопытство: а как
это делается? Тем более, что "искусствовед" сказал, видать, для утешения,
что месяц назад на "детекторе лжи" сидел Ицхак Рабин, герой Шестидневной
войны, давал показания в связи с делом Ашера Ядлина,
человека...ого-гокакого! Часов через шесть измученный, голодный Яша выбрел,
наконец, из коридоров Шин-Бет и позвонил из автомата домой. Никого не
застал. Тогда он набрал номер отца. Рыдающий лиин голос ответил: -- Умер
Иосиф! Нет у нас отца!.. Там умер, в вашем дурацком кино. Его отвезли в
больницу уже мертвым... Яша выронил трубку и долго стоял, прислонясь лбом к
стеклу кабинки. Его спина в мокрой на лопатках рубашке содрогалась. Снаружи
кто-то колотил в стекло жетоном. Яша не слышал.

Читать

Дмитрий Нечай. Прорыв

Страница - 1 из 63


Дмитрий Нечай. Прорыв


© Copyright Дмитрий Нечай, 1988
Email: [email protected]
Date: 22 Jul 2000
В дверь негромко постучали. В появившемся просвете показалось
растерянно улыбающееся лицо секретарши.
-- Сергей Павлович. Приехал сотрудник института контроля, хочет с вами
побеседовать.
-- Пусть проходит, -- не отрываясь от документов произнес Сергей.
Дверь закрылась. И не успел он прочесть двух строчек, как,
постучавшись, в кабинет бодро вошел молодой человек высокого роста в
аккуратно выглаженном форменном костюме.
-- Добрый день, директор, -- блестя хитрыми глазами сказал он. -- Я
Троин Михаил Витальевич. Будем знакомы. Прибыл для проверки отчетных
документов.
-- Садитесь, пожалуйста, -- с интересом глядя на молодого ревизора
сказал Сергей. -- Представляться вам не буду, вы и так, наверняка, меня
знаете. Небось перед отъездом сюда знали о нас все.
-- Не так, чтобы все, -- улыбнулся контролер, -- но кое-что, вы правы,
знаю. Поскольку я завтра должен быть уже в другой лаборатории, то у вас
проверю сущие пустяки. Парочку отчетов об уже завершенных опытах. Ведь такие
есть?
-- Разумеется есть, -- ответил Сергей. -- На выбор?
-- Пожалуй, на выбор, -- произнес контролер и полез к себе в сумку.
-- Что еще желаете просмотреть из документов? -- поинтересовался
Сергей.
Михаил Витальевич как-то уж очень любезно улыбаясь, поднял свои зеленые
глаза на директора и шутливым тоном произнес, рассчитывая на то, что им
обоим станет непременно смешно:
-- А подайте-ка все по текущим опытам, я выберу сам.
В одно мгновение Сергея как молнией прошибло. Он даже открыл рот от
удивления, и дыхание перехватило как при сердечном приступе. Человек этот
вдруг показался до того знакомым, что подумалось -- вот еще миг, и он
разведет руки для объятия, и узнав какого-нибудь однокашника или сокурсника,
кинется к нему с криками -- "Сколько лет, сколько зим!" Но этого не

Читать
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Рейтинг:
Категория: