Прорыв

Читать
Отзывы

Дафна Дю Морье. Прорыв

Страница - 2 из 63


- Как только сможете. Например, послезавтра. Не возражаете? Мне, право,
очень неудобно, Сондерс, но если все будет нормально, к Рождеству вы
вернетесь обратно. Я заявил Маклину, что уступаю вас только на один проект.
Речи не может быть о долговременном переводе - вы слишком нужны здесь.
Вот какую он бросил мне кость. Так по-начальственному похлопал меня по
плечу. Уж я-то знал, что АЭЛ преспокойно забудет обо мне на следующие три
месяца. Но у меня был еще вопрос.
- Так что же это за тип?
- Маклин? - шеф все еще не надевал очки (так он всегда давал мне
понять, что разговор окончен). - Я бы назвал его энтузиастом, своего рода
фанатиком. О, с ним не соскучитесь. Помню, в Кембридже он пристрастился
наблюдать за птицами - у него была какая-то особенная теория об их
миграциях, но к нам он с ней не привязывался. Позже он чуть не забросил
физику из-за неврологии. Наверное, девушка, на которой он собирался
жениться, склоняла его к этому. А потом произошла трагедия - она умерла
через год после свадьбы, - шеф надел очки: он сказал все. А если у него и
оставалось еще что-нибудь, это уж, конечно, не относилось к делу. Когда я
выходил из комнаты, он обронил мне вслед:
- Об этом помалкивайте. Я имею в виду жену. Его сотрудники там,
возможно, ничего и не знают.
Лишь только когда я распрощался с АЭЛ и покинул свое уютное жилище,
когда поезд тронулся с вокзала Ливерпуль-стрит\footnote{Вокзал и
пересадочный узел метро в Лондоне.}, я полностью осознал, в какой оказался
передряге. На меня свалилась работа, которая мне вовсе была не нужна, да еще
в компании совсем незнакомых людей. И все это, чтобы только угодить
начальнику, который, судя по всему, имел веские причины прийти на помощь
старому приятелю. Я угрюмо глядел в вагонное окно, и настроение мое
портилось с каждой минутой. Я вспомнил выражение лица коллеги, которому
сдавал в компании дела, когда объявил, что еду в Саксмир.
- В эту дыру? - удивился он. - Вы шутите! Там ведь годами не вели
никаких серьезных исследований. Министерство отдало Саксмир на откуп
каким-то ненормальным. Видимо, наверху рассчитывали, что те без посторонней
помощи взлетят там на воздух.
Я осторожно навел справки в других местах и получил тот же ответ. Один
знакомый посоветовал мне по телефону захватить с собой клюшки для гольфа и

Назад Вперед

9. 2,000 ЛИР

Страница - 2 из 63


Из романа

"ПРОРЫВ"

Из части второй. ТРЕТИЙ ИСХОД ИЗ ТРЕТЬЕГО РИМА
Главы 8,16

8. ЗАПИСКА ГОСПОДУ БОГУ

-- Что, по Орвеллу, должно находиться после победы социализма на улицах
имени Герцена и Огарева? -- спросил Наум жену, когда троллейбус стал
притормаживать возле Московской консерватории.
-- Тюрьма! -- ответствовала Нонка мрачно.
-О, ты не безнадежна! -- воскликнул Наум, вскакивая с сиденья. -- Нам
здесь выходить. Быстрее!
Они протолкались к дверям, затем, перебежав улицу Герцена,
прошествовали мимо облупленных дверей, на которых ранее висела скромная
табличка "Управление ГУЛАГом..." Свернули на улочку Огарева. Здесь, на
Огарева, 6, широко раскинулось добротное, старинной постройки, с колоннами и
высоченными воротами, здание, напоминающее своей архитектурой университет
имени Ломоносова, который примыкал к нему. Оно казалось естественным
продолжением университета и называлось Министерством внутренних дел СССР.
После очередного отказа Наум решил посетить улицу Огарева, 6. Его и Нонку
принял генерал Версии, "генерал -- выше некуда", как объяснил Наум жене. Не
дослушав Наума, генерал перебил его:
-- Почему вы ваши письма адресуете американским евреям? Вы же хотите в
Израиль. -- В его голосе звучало раздражение, и Наум окончательно убедился в
том, что адресат выбран ими правильно. Нонка вдруг как с цепи сорвалась,
закричала пронзительно, по-бабьи: что вы нас мучаете? Вы не нас убиваете, мы
живучие, вы убиваете русскую историю! Разместили на улицах Герцена и
Огарева, борцов за светлое будущее, все пыточные управления! Какая пища для
Запада!.. -- Она визжала до тех пор, пока генерал Вереин не закрыл глаза,
сказав Науму настороженно, с досадой:
-- Все образуется, только, пожалуйста, уведите отсюда свою жену!..
Наум вытолкал из кабинета Нонку, а потом, завершив разговор с предельно
вежливым, ускользающим от ответов генералом, сказал Нонке, которую бил
нервный озноб:
-- Истерика-истерикой, а про Запад упомянуть не забыла. Нет, ты
определенно не безнадежна!
В те дни к ним зашел реб Менахем, мужской и дамский портной. Наум любил
насупленного носатого старика, который, сам того не ведая, первый заставил
Наума задуматься об Израиле. Реб Менахем на этот раз выглядел озабоченным.
Он выпил чай с нонкиным ореховым тортом, посмотрел в окно и сказал: --
Хочется погулять, а? Я бы хотел... На улице он зашептал, озираясь:
-- Нюма, у меня есть прямая связь с Израилем. Мои дети уже там... Так
вот, зачем ты пишешь все время в Америку? Нюма, старые сионисты против.
Израиль против. И зачем ты связался с этими гоями. Этот Петренко или
Григоренко... Наум уставился на старика ошалело.
-- Реб Менахем, вы так хорошо шили штаны. Зачем вы сменили профессию?
У старика заслезились глаза, стали совсем мутными. Наум попытался
смягчить свой ответ, принялся объяснять, что речь идет о защите гражданских
прав и, если у человека есть сердце, он будет с людьми, а не с обезьянами...
Старик обиделся еще больше, прошамкал решительно:
-- Нюма, если тебя посадят за гоев, Израиль защищать тебя не будет. От
о зой!
Наум простился с ребе Менахемом, молча смотрел на его сгорбленную и
чуть кособокую спину и, повернув домой, воскликнул в изумлении:
"Нет, а все же? Кто у кого в подчинении? МВД у Могилы? Или Могила у
МВД?.. Это ж какая-то фантасмагория! Чтоб танцевали они один и тот же танец?
И чтоб совпадало каждое па?!" Он всплеснул руками, выпятив губы, как реб
Менахем. -- От о зой! Спустя неделю Наума вызвали к директору завода. Там
был и Никанорыч -- лысый профсоюз, и парторг, а кроме них, еще какие-то
незнакомые лица.
И у директора, и у парторга светятся желтоватым огнем значки лауреатов
Ленинской премии, которые они получили за его, Наума, "всевидящий
прожектор", как они его условно называли. Наум посмотрел на лауреатские
значки с удовольствием: его, Наума, работа...
Директор вытер платком серое, лоснящееся лицо, поднялся, протянул Науму
руку.
-- Наум, поздравляю вас! Ваша лаборатория расширяется настолько, что не
исключено, вскоре отпочкуется в отдельный институт. Мы бы вас, ясное дело,
не отдали. Но вот... -- он кивнул в сторону незнакомых людей. -- Они
настаивают...
-- Извините, а кто они?
-- Наум, ты всегда отличался большим тактом... -- иронически начал
директор, промакнув лицо платком.
-- Нет, почему же, -- отозвался один из незнакомцев. -- Можно сказать.
Министерство обороны СССР. -- У-у! Богатый дядя!
Тут все сразу повеселели; незнакомец, костлявый, седой до желтизны,
открывший, откуда он, подошел к Науму, представился, протягивая руку: --
Академик ... -- Он назвал известное имя. -- На организацию института и
опытного завода при нем отпущено 180 миллионов, -- добавил он. -- Институт
будете возглавлять вы. -- Я? -- испуганно воскликнул Наум. -- У меня пятый
пункт! -- А у меня какой? -- ответил академик с усмешкой. -- А вы полезный
еврей! -- вырвалось у Наума. -- Поздравляю! В кабинете сразу затихло. Даже
воздух, казалось, стал иным. Более плотным. Тишина сгущалась.
"Ловушка, -- мелькнуло у Наума. -- директора-евреи в России повырезаны
уже лет тридцать с гаком. Замов по науке -- по пальцам пересчитаешь...
Блатари!"
Директор завода, видно, по лицу Наума понял его мысли. Помедлив,
спросил с утвердительной интонацией: -- Значит, по-прежнему безумны? "Э,
запахло психушкой", -- мелькнуло у Наума. -- Объединение семей -- не
безумие! -- выпалил он. -- Все Гуры, отец-мать... -- Он перечислил также
всех братьев и других родственников, -- все т а м!
Директор поднял набрякшие старческие веки, произнес тяжело: -- Наум, вы
понимаете, что никуда не уедете. -- И даже рукой провел над столом, повторяя
со значением. -- Никуда и никогда! ..-И обычным тоном, устало: -- Если мы
вас уволим, вас не возьмут даже электромонтером. -- Пойдете грузчиком -- на
Курскую товарную. Или уедете. Ясное дело, не в Израиль... -- Это вместо
спасибо, дорогие Ленинские лауреаты? -- Мы не отдадим вас, с вашим научным
потенциалом, противнику, -- сказал молчавший доселе человек в черном
свадебном костюме, который стоял позади академика с пятым пунктом. -- Это в
интересах России, которую вы предаете.
Наум круто повернулся и вышел из кабинета. Домой не поехал. В голове
гудело. Себя погубил, ладно! Нонка-то, бедняжка... А Динке-картинке
института не видать, как своих ушей.
Домой вернулся поздно, обрадовался тому, что Нонка уснула. Оставил
записку, чтоб его не будили, так как в лабораторию ему идти не надо...
Его разбудил телефонный звонок. Наум прошлепал босыми ногами к
аппарату.
-- Говорят из Комитета государственной безопасности! -- отчеканила
трубка. -- Вам заказан пропуск. Ждем вас сегодня в 13 ноль-ноль!
Наум ответил с хрипотцой, со сна, что ему не о чем говорить с Комитетом
государственной безопасности.
-- Почему? -- И голос такой, словно и в самом деле человек удивился.
Актеры!.. Науму вдруг ясно представилось вчерашнее, и в нем поднялось
бешенство. Он прорычал:
-- С потомками Малюты Скуратова мне разговаривать не о чем! Трубка
помолчала, затем удивилась, на этот раз искренне: -- Зачем же вы так, Наум
Иосифович? -- А вот так! -- И Наум положил трубку.
Надо действовать немедля. Иначе конец... Наум метнулся к кровати, сунул
ноги в тапочки, отыскал в своем растрепанном блокноте номер справочной ЦК
партии.
-- Говорит доктор технических наук Гур. С кем мне говорить? Меня
преследует ГБ!"
-- Одну минуточку, -- отозвался женский голос, и тут же включился
мужской голос, переспросил, кто говорит и в чем дело... В конце концов Науму
назвали номер телефона и объяснили, что он может говорить с начальником
Административного отдела ЦК КПСС товарищем Галкиным.
Наум принялся рассказывать товарищу Галкину суть дела, скрестив на руке
средний и указательный пальцы.
-- ...Вся семья у меня в Израиле. Здесь мне жизни нет. Секретности
тоже. Ни первой, ни второй... Никакой! Четыре года дергают. То увольняют, то
принимают. То с кнутом, то с пряником. Зачем мучают? Не отпускают к семье?..
А теперь еще КГБ приглашает меня на беседу. Я хорошо знаю ГБ, и у меня нет
никакого желания с ними встречаться. Ответил голос спокойный, даже
добродушный: -- Ну, что такое! Вас же приглашают. Пойдите поговорите. Ничего
в этом такого нет. -- Простите, это не просто приглашение... -- Ну,
почему... Это приглашение. Ну, как чай пить. -- Когда приглашают пить чай, я
вправе не пойти. Это не одно и то же.
-- Ну, что такое. Можете пойти! Наум почувствовал, что звереет. --
Знаете что, товарищ Галкин, -- жестко произнес он. -- Я хочу знать, кто
сейчас командует в стране: вы или КГБ? Если КГБ, то сегодня я, а завтра --
вы! Вы должны это знать! -- Трубка ответила медленно, похоже, через силу: --
Вы можете не идти... -- и вдруг язвительно, с нескрываемой усмешкой:
-- Но, скажите, кому вы будете звонить там, в своем Израиле?.. Голос
Окуловой прозвучал в трубке на другой день в 9 утра. Какой-то необычный для
нее голос, вялый. Он сообщил, что Гур Наум Иосифович может придти в ОВИР МВД
СССР за визами. Разрешение получено. В 12 ноль-ноль все будет готово.
Наум схватил такси и через десять минут был в Колпачном переулке.
-- На выезд даем семь дней, -- столь же вяло объявила Окулова, глядя,
как всегда, вбок, мимо собеседника. -- Вы должны принести паспорта,
орденские документы, водительские права... -- она долго перечисляла, какие
документы он обязан принести и сдать. Затем Окулова мельком взглянула на
разгоряченного, от лысинки аж пар шел, Наума и заключила тем же бесцветным
тоном, в котором угадывалось торжество: -- ... и 26 тысяч рублей...
У Наума подогнулись ноги. Он присел изнеможенно на край стула, наконец,
взглянул на Окулову. Она снова смотрела куда-то вбок, в глазах ее была
скука. Только на щеках выступил румянец.
"Убивают гады, -- спокойно, как будто не о себе, подумал Наум. -- Ишь,
разрумянилась... Эльза Кох".
Наум тут же отправился на улицу Горького, на Центральный телеграф,
вызвал Иерусалим, чтобы сказать отцу, что, видно, не вырваться ему никогда.
Поиздеваются и загребут... А спустя сутки по звонку из Израиля Нонка,
подкрасив свое узкое, гордое лицо "под грузинку", как она считала, вылетела
в Сухуми. Деньги из аэропорта она несла в ободранном чемоданчике, с которым
в Москве ходят разве что в баню. В такси не села, затиснулась в городской
автобус. Дома, в коридорчике, подле сохраненной на всякий случай поленницы
березовых дров, сунула Науму чемоданчик и только тут, позеленев, грохнулась
в обморок.
В сберкассе неподалеку от ОВИРа Наум выгрузил из боковых карманов пачки
сотенных бумажек. Старуха-кассирша взглянула на груду денег, и серое,
измученное нищетой и невзгодами лицо ее погрустнело. Она сказала, вздохнув:
-- Чего вам, евреям, бояться! Тут вы жили богато и там будете жить
богато.
-- Мы не за богатством уезжаем, мать, -- ответил Наум, вытягивая
провалившуюся под рваную подкладку пиджака связку сотенных. -- Уезжаем за
равноправием. -- Эх, мил человек, неужто мы не понимаем!.. Визы в ОВИРе были
готовы. Наум сунул их, мельком оглядев, в боковой карман и тут же кинулся к
выходу. -- А что это у вас подмышкой? -- остановила его Окулова. -- Боже,
чуть не забыл! -- воскликнул Наум. -- Дарю вам плакат, который висел в моем
доме пять лет. Советский плакат! Вот номер Главлита... -- Наум развернул
его, выскреб из кармана кнопки и прикрепил на дверь старшего лейтенанта МВД
Израилевой, оформлявшей его визы.
"Отечество славлю, которое есть, но трижды -- которое будет. В.
Маяковский".
Подполковник КГБ Окулова рванулась к плакату, но Наум остановил ее
жестом.
-- Руку на Маяковского подымать?! Владимир Владимыча?.. О котором сам
Сталин сказал, что это лучший, талантливейший!.. Да это же статья 70, пункты
АБЛГДЖ... Ответом ему был треск рвущейся бумаги.
Когда на руках клочки бумажек, которые называются визами, оказывается,
можно купить билеты в Вену, в Париж, Лондон... И так же просто, как билет в
кино. Чудеса!
Хорошие вещи Наум отнес ребе Менахему и соседкам сверху -многодетным
вдовам, а рухлядь вынес во двор и запалил.
Мальчишкам-то радость! Сбежались со всего переулка, визжали, прыгали
через огонь. Весело глядели то на приятеля дяди Наума, низкорослого, борода
лопатой, от которого разило вином, то на длинного, лысоватого дядю Наума --
трезвого, горланившего хриплым голосом:
-- Гори-гори-гори ясно, чтобы не погасло!..
"Только б не спохватились! Не закрутили колесо назад!" -- повторял про
себя Наум, складывая пальцы на руке крестиком. Увы, закрутили назад! Чего
боишься, того не избежать! Поздно вечером, за девять часов до отлета, Науму
позвонили из ОВИРа: срочно явиться в Колпачный переулок. -- Ваши визы, Наум
Иосифович, не в порядке. Наум понял, что повис на волоске. Кто может
перешибить волю административного отдела ЦК КПСС? Военный министр? Шеф КГБ
Андропов? Брежнев? Чтоб им ни дна, ни покрышки!.. Наум ответил мертвым
голосом, что уже поздно и в ОВИРе ему делать нечего.
Ему ответили тоном, не предвещающим ничего хорошего, что его ждут!
-- Ой, Муха! -- Нонка заплакала. -- Я давно знаю. С советской властью
не поиграешь. Раз они решили кого угробить, тут уж правды не ищи.
Пришлось поехать. Откажешься -- отберут визы утром, в аэропорту
Шереметьево. Наум набрал номер Льва Шинкаря. Лева Шинкарь, все знали, во
время самолетного процесса ходил с огромным магендовидом из серебряной
бумаги. У него визы не отберут, даже поднеся к носу пистолет... Шинкарь
примчался тут же. Наум сунул ему бумажник и наказал хранить, как зеницу ока.
-- Отдашь только, если лично я тебе скажу. А нет -- нет! Прикатили в ОВИР
втроем. Лев Шинкарь и Нонка остались внизу, а Наума провели наверх, где его
ждали начальник ОВИРа полковник Смирнов и плотный мужчина в
стереотипно-черном "свадебном" костюме. По углам стояла служба. Похоже,
никого домой не отпустили... Мужчина в черном, видно, был очень важной
особой, и Смирнов и все остальные искоса на него поглядывали. Когда Наум
вошел, кто-то сбоку от него сделал едва уловимое профессиональное движение:
оба внутренних кармана Наума оказались вывернутыми. Наум опешил.
-- Ну, мастера! Вам только в трамваях работать. Положи на стол визы! --
пробасил "свадебный". Наум усмехнулся.
-- Я не идиот! Виз здесь нет. Они на улице. Во мраке ночи. -- Положи
визы! -- проревел черный костюм. -- Я свои визы не положу. Они выданы на
законном основании. "Свадебный" колыхнулся на стуле.
-- Если ты не отдашь визы, ты умрешь так, как никто еще не умирал в
СССР.
Наум вынул из кармана очешник, вытянул роговые очки, напялил на
широкий, с раздутыми ноздрями, нос. Лицо у "свадебного" было упитанным и
непроницаемым. Строго говоря, лица у него не было. Оплывшая номенклатурная
харя.
-- Вот теперь вижу, как выглядит Малюта Скуратов! -- произнес Наум в
бешенстве. -- Ваши предшественники отрывали у живого человека голову. Вы
можете повторить все это, я знаю. Кто вы, если вы смеете так говорить? --
Меня знают! Наум нервно повел длинной шеей.
-- С непредставившимися мне незнакомыми людьми я не разговариваю!.. Вот
начальник ОВИРа Смирнов -- это представитель советской власти. Его имя
известно и здесь, и за границей. А кто вы? Кто приказал вывернуть мне
карманы, чтобы визы сами выпали? Пришли поучить МВД, как разделываться с
"жидочками" во мгновение ока?
Позднее Наум узнал по описаниям друзей, что это был начальник
еврейского отдела КГБ. -- Я вас спрашиваю, кто вы?
Тишина становилась угрожающей. Наум демонстративно постукивал ногой по
полу, ждал, пока тот уйдет...
Что говорить, это была в жизни Наума нелегкая минута. Он не выдержал
устрашающего молчания, заговорил первым:
-- Приказа о моем аресте у вас нет! То, что вы хотите отнять у меня
визы, я понял еще днем. Моя жена позвонила в Голландское посольство,
говорила по-немецки... О вашем самоуправстве известно там, известно моим
друзьям, сразу станет известно корреспондентам. Так просто это вам не
пройдет!.. Но, прежде всего, ваше имя? С людьми без имени я разговаривать не
буду!
"Свадебный" тяжело поднялся и, поведя широченными плечами, точно
намереваясь броситься на Наума, вышел из кабинета.
Старшим остался начальник ОВИРа Смирнов. Он достал пачку папирос,
зажег, протянул пачку Науму (остальные стояли по углам, не шелохнувшись).
Уставясь на Наума удивленными серыми глазами, принялся уламывать его с
сердечными интонациями в голосе: -- Я говорю тебе, как отец. Положи визы,
тебе же лучше будет... Наум взял из пепельницы обрывок бумаги, поджег от
папиросы и, протянув руку над столом, ладонью книзу, поднес желтое пламя к
ладони.
-- Я оставлю вам свою руку, но не визы!
-- Хватит! -- воскликнул Смирнов, когда кожа на руке Наума стала
чернеть от копоти и огня. -- Не надо! -- И вытер лицо платком. -- Вот
Федосеев визу отдал, а ты чего-то сопротивляешься. -- Федосеев русский, а я
-- еврей! Есть разница? -- Наум, ты не расист. Нам это известно. Не
прикидывайся! -- Да, не расист!.. Просто евреев травят две тысячи лет.
Раньше начали... Это -- Алеф! -- Он загнул палец. -- Бет! -- Он загнул
второй. -- Я из той семьи, где один дед был комиссаром, второй раввином,
который не пожелал уехать при подходе немцев, потому что еще не были
вывезены дети. Гимел! -- Я сын Иосифа Гура. Его вам не надо характеризовать?
-- Не надо! -- торопливо ответил Смирнов и снова вытер платком лицо,
шею.
-- Далет! Гуры попали в тиски между Сталиным и Гитлером и на две трети
уничтожены. Уцелевшие имеют право на самооборону? Смирнов замахал обеими
руками: мол, хватит, хватит... Наум вглядывался в широкое, лопатой,
морщинистое лицо Смирнова. Лицо крестьянина, а вернее, затурканного
председателя колхоза, которого зачем-то нарядили в милицейский мундир с
погонами полковника. Красные глаза Смирнова слезились, лицо было предельно
усталым, но не злым. Наум пытался постичь: они хотят его сгноить в Сибири,
как обещали на заводе, или это просто какая-то задержка? Что происходит?
Курили молча.
-- Вот что, товарищ Смирнов, -- предложил Наум. -- Визы я не отдам. Но,
если по каким-либо причинам мой отъезд завтра невозможен, я могу согласиться
только на одно: мой отъезд будет отложен! Виза будет продлена. Здесь же. И
возвращена.
Смирнов, вздохнув и поднявшись со стула, сказал, чтоб Наум подождал
полчаса. В приемной ОВИРа.
Наум вышел в приемную, где сидела, сжавшись в комок, Нонка с еще не
стертыми грузинскими бровями, а поодаль, совершенно независимо от Нонки,
вполоборота от нее, бородатый Шинкарь со скрещенными на груди руками
штангиста-тяжеловеса. -- Горим? -- шепнула Нонка.
-- Пока еще тлеем, -- едва слышно ответил Наум и стал в удивлении
озираться. По приемной начали сновать какие-то высокие чины, прибыл и
торопливо поднялся по лестнице незнакомый генерал КГБ. С его делом, понял
Наум, связаны большие чины. Знать бы, что стряслось. Смирнов намекнул бы,
будь это во власти ОВИРа... Наум принес Нонке стакан воды на случай, если ей
станет плохо. Тут, наконец, Наума позвали.
-- Мы согласны, -- объявил Смирнов изнеможенно. -- Мы продлим вашу
визу.
В углу колыхнулся подтянутый, молодцеватый капитан МВД Золотухин,
спросил, может ли Наум дать слово джентльмена, что он не попытается уехать в
течение десяти дней, на которые будет продлена виза?
-- Даю! -- ответил Наум, чувствуя, как бросилась в лицо кровь. Наум не
верил ни одному слову чиновников, поэтому процедура подписания виз была не
совсем обычной. Он сбегал вниз, взял у Льва Шинкаря только свою визу.
Принес, положил перед Смирновым. И тут выскочил из своего угла Золотухин.
Бойко выскочил он, по-скоморошьи, воскликнул весело: -- Давай, я подпишу!
Полковник Смирнов сказал мрачно: -- Брось шутки! Надо звать Окулову.
В России без имени-отчества называют либо малознакомых людей, либо тех,
кого очень не любят. -- Окулову зови, говорю! -- повторил Смирнов. Неслышно
вошла Окулова в "партикулярном платье", как говаривали в старину. Не в
обычном своем платье-костюме цвета беж. А в черном, со складочками,
плиссе-гоффре. Похоже, собиралась в гости или в кино, а ее завернули на
работу... Дальше началось нечто неземное. Наум глазам своим не верил.
Подполковник КГБ Окулова взяла ручку и, тряхнув своим плиссе-гоффре,
написала на визе своею собственной рукой: СМИРНОВ. После чего начальник
ОВИРа полковник Смирнов достал большую государственную печать и, подышав на
нее, приложил ее к документу.
"Боже! -- мелькнуло у Наума. -- Право подписи у Ведьмы с Лубянской
горы! А советская власть только на печать дышит... Ведьма-то сидит на ней
верхом обеими своими половинками".
У Наума появилось ощущение, что он попал в подземное царство. Увидел
то, что советский гражданин видеть не должен. 'Теперь точно -- или выпустят
или убьют. Ведьму подглядел... на работе!" Он протянул руку, еще не веря,
что виза с ведьмикой подписью "Смирнов" окажется у него. Нет, дали. Он
взглянул на дату выезда -- все так, через десять суток! И -- повернулся к
Окуловой, которая, как всегда, смотрела куда-то вбок отсутствующим взглядом.
Спросил, как шпагой кольнул: -- А если в тот день не будет самолета, что
тогда?
Окулова впервые взглянула на него в упор. В пронзающих человека
ведьминых очах таилось бешенство. Оно прорвалось и в голосе, дрогнувшем от
бессильной злобы: -- Ни одного лишнего дня держать мы вас не будем! Тут
только Наум поверил, что, похоже, когти подобрали. Выпустят жертву...
Спокойненько спустился к Шинкарю, сидевшему в той же позе, недвижимо.
-- Господин памятник Льву Шинкарю, -- громко сказал он. -- Вольно!
Гоните остальные бумаги.
Когда продлили остальные визы и вышли из ОВИРа, "топтун" наружного
охранения в шляпе, натянутой на уши, сказал Науму мрачно, вынырнув на
мгновение из темноты: -- Что? Свою "я" показал?! И тут же исчез.
Наум постоял оторопело и сказал вполголоса: -- Ребята! Мы в
преисподней. Бегом отсюда!.. -- И он припустился бежать вверх к Маросейке.
Только в такси, прижимая влажной рукой визы, лежащие в боковом кармане,
Наум сообразил, из-за чего эта вся катавасия. Через два дня открывается
Международный сионистский конгресс. И он на него приглашен. Телефонировала
из Израиля "Вероничка с планеты Марс", спрашивала, согласен ли он. Значит,
кто-то решил не пустить Наума Гура на "сионистский шабаш", как называет
газета "Правда" все еврейские конгрессы и конференции. Видно, был звонок из
ЦК, и потому так забегали генералы.
"Господи! Дела-то -- говна-пирога, а двадцать генералов по кругу
носятся, держась за сердце".
Последние десять дней он чувствовал себя, как заключенный, у которого
кончается двадцатипятилетний срок заключения. Нанес на бумагу десять
квадратиков и перед сном перечеркивал по одному.
Восемь осталось, семь, шесть... Последние двое суток Наум уж не смыкал
глаз. Ходил по разворошенной комнате из угла в угол. Из угла в угол.
...В Вене Наума встречало "Евровидение". Молодцы с телекамерами снимали
полуспящего Наума, зеленую, почти прозрачную Нонку и Динку-картинку,
портившую все кадры: она показывала операторам язык. Пухлая дамочка из
"Евровидения" спросила Наума на плохом русском языке, что чувствовал он,
Наум Гур, когда покидал Россию..., летел в самолете..., ступил в свободный
мир.
Наум поглядел на сметанного отлива щеки дамы, источавшей аромат дорогих
французских духов "Шанель-5" (это Нонка определила), на массивные золотые
подвески в ее ушах и усмехнулся. Этого ей, голубе, не понять.
-- Извините, это большой разговор, а я смертельно устал, -- и он
галантно выгнул свою жирафью шею.
-- Два слова! -- дама заволновалась. -- Вам делают паблисити! -- Не
надо паблисити! Дайте закурить!..
Пока он закуривал невиданно-длинную папиросу, телеоператоры работали,
как черти. Присаживались, скрючивались, пытались поймать худющее, с
заострившимся носом, лицо Наума.
-- Правда ли, что вы записали на пластинку Гимн покидающих страну
социализма? -- взволнованно спросила дама, поднося к губам Наума микрофон.
-- Ги-имн? На пластинку?.. Где записал? Во Всесоюзном Радиокомитете? --
Наум захохотал, закачался от смеха. -- Под Лубянский оркестр записал. -- И
только тут он остро осознал, что свободен. Свободен! Больше не будет Ведьмы!
Дирижеров в свадебных костюмах!.. Свободен!.. Он взболтнул длинными ногами,
как стреноженная лошадь, ударил ладонью по подошве своего испытанного
туристского башмака, отбил матросскую чечетку и пошел по кругу, выкрикивая в
восторге слова своего "гимна"...
Тюр-лю-лю, тюр-лю-лю, тюр-лю-лю,
Тель-Авивскую тетю люблю!..
...Мы прибыли встречать Наума затемно. Припали носами к толстым
пуленепробиваемым стеклам аэропорта Лод, его "застеклили" после стрельбы по
людям японцев-смертников из "Красной Армии". На ленточных транспортерах
выплывал багаж. Туристские, из крокодильей кожи или цветного пластика,
саквояжи и -- изредка -- картонные, трехрублевые, с обитыми краями,
"еврейские" чемоданы, как их называли тогда в Москве.
Объявили о посадке самолетов "Сабена" из Копенгагена, "Эль-Франс" из
Цюриха. Из Вены самолетов не было.
-- Спокойнее, граждане Гуры, -- возбужденно произнес Дов. -- Самолеты
компании "Эль-Аль" -- это наши, еврейские, самолеты. Им не к спеху.
Явилась Геула, которую встретили добрыми ухмылками. Человек не
религиозный, она неделю назад отправилась к Стене Плача, незаметно, как ей
казалось, запихнула в стену, между белыми глыбами, записку к Господу, чтоб
Науму удалось вырваться...
Когда Наум появился часов через пять после нашего приезда, он, обняв
сразу и отца, и мать, которая плакала на его плече, отыскал взглядом Геулу и
закричал:
-- Гуля! Ленинградское ГБ тебя ищет по сей день, чтоб присобачить к
очередному процессу...
Оказалось, Гиллель Шур, который сидит по "кишиневскому", передал из
лагеря, что видел в своем следственном деле вкладыш -- запрос: "Левитан
Геула, проехала контрольно-пропускной пункт в одном направлении..."
-- Не успели тебя прирезать, гуманисты!" -- восторженно проорал Наум.
Он целовался со всеми, тряс, ощупывал. И года нет, как расстались. А
мать подалась, под глазами тени. Отец, Дов просто обуглились. Отец, вроде,
усох, шея худая, жилистая. У Дова проседь в бороде.
Вспомнилось, как в одной из сходок под Москвой, когда собрались евреи,
подошел к ним старый цыган из табора и принял их за сородичей из табора по
соседству. "Романы?" -- спросил. "Нет, евреи!" -"Ай, врешь, романы!" --
Романы? -- весело спросил Наум.
Захохотали, закрутили Наума. Дов, не теряя времени, дернул Наума за
руку и принялся объяснять, кто за этот год скурвился, с кем не надо
разговаривать. Чаще всего он произносил слова "Мисрад Ахуц". Наум на
радостях не воспринимал ничего. Потрогал бороду Дова. -- Как проволока! Как
тебя бабы терпят?
-- Не терпят, -- Дов вздохнул, хотел что-то добавить, но тут вдали
раздался глухой взрыв.
Солдат с автоматом "Узи" спросил носильщика деловито: -- Внутри?
Снаружи?
Носильщик ответил, что снаружи, и солдат зашагал спокойнее: не его
участок.
Наум поглядел на аэропорт, спросил без удивления: -- Галина Борисовна и
тут достает? Любовь до гробовой доски... А где Сергуня? Сергуня жив?!..
Выяснилось, что Сергуня остался дома. Он, известно, гастроном. Взялся
готовить по случаю приезда Наума острые израильские закуски Салаты.
Сергуня встретил Наума в белом бумажном колпаке, полез целоваться.
-- Погоди, -- сказал Наум, отталкивая его. -- Ты чего плел по "Голосу
Америки" насчет Меира Кохане? А?! Попадись ты мне тогда под горячую руку...
-- С-сыны, сегодня не надо! -- просвистел-прошелестел Иосиф. Больше об
этом не говорили. Но у Сергуни лицо погрустнело, хотя салаты и острые
израильские "хацилим" хвалили громче обычного.
Когда графины были опорожнены, Дов сбегал за добавкой, принес
отвратительную сивуху с наклейкой "Водка прекрасная". Наум по-пробовал,
изумился: -- И тут наклейки врут?
Дов разлил сивуху по стаканам, Иосиф встал и сказал со слезами в
голосе.
-- Ну, теперь, слава Господу, все Гуры на воле. В своем государстве.
Споем, евреи?
И запели евреи в своем еврейском государстве: -- По До-ону гуляет, по
До-ону гуляет, да э-эх! по До-ону гуляет казак молодо-ой!..
Наум начал искать работу с первого дня. "Вправе ли я пойти в ульпан,
учить иврит, если в Москве я объявил себя преподавателем иврита?" Гуры
решили, что Наум, как всегда, шутит. Какое! Он оставил в ульпане под
Иерусалимом Нонку и дочь, а сам решил двинуться вдоль Израиля.
-- За меня золотом плачено, -- сказал он отцу. -- Бедная страна, а не
поскупилась. Обязан вкалывать с первой минуты.
Для начала он позвонил Шаулю бен Ами, поблагодарил за "выкуп". Голос у
Шауля потеплел:
-- Слушай, ты первый русский, который сказал мне спасибо... Что ты
привез? Два изобретения. Электронный прибор "поиск"? Поиск чего? Нефти?
Газа? Урана?.. Локатор дальнего обнаружения? Это все не по моей части. Иди
на "Таасию Аверит"! Это наш исследовательский центр.
И на другой день голос Шауля не потерял прежней теплоты. -- Что?..
Требуют двенадцать характеристик от старожилов? Теперь, вроде, шесть?! Нет,
двенадцать?! Слушай, Наум! Ты -- ученый. Ты можешь стать на их точку зрения.
Тебя они не знают...
-- Меня не знают. Но истребитель "МИГ-25", где использовано одно мое
вовсе не военное изобретение, они должны знать?! На черта им двенадцать
старожилов. "МИГа-25" даже в Штатах нет...
-- Советские самолеты! Советские самолеты! -- перебил Шауль с внезапным
раздражением. -- Только один наш летчик сбил над Суэцким каналом четыре
советских истребителя. Что стоит такая техника?! Не берут -- иди туда, где
требуется меньше рекомендаций от старожилов. Десять! Шесть!
Наум с силой нацепил трубку на рычажок. Вспомнилось невольно:
"Принесите справку из домоуправления и... 26 тысяч рублей..."
"Так! Государство привередничает... Пойдем по частникам! Черт побери,
мир свободный. Конкуренция. Кому-нибудь-то захочется на мне нажиться?.."
Быстро проглядел газеты. Фирме "Мороз", вроде бы, нужен электронщик.
Наум был почти благодушен в тряском автобусе, который вез его через весь
Тель-Авив в большую частную фирму, выпускающую холодильники. "Из социализма
в капитализм -- на железной кляче", -улыбнулся он. Мемуары, что ли, начать
писать?
Наума принял пухлощекий, с выпученными добрыми глазами, хозяин. Он снял
пиджак и, оставшись в жилетке, приказал принести кофе и торт. Пододвинул
Науму кожаное кресло и сообщил, что его родители из Шепетовки.
-- Ты не из Шепетовки, между прочим? Ты просто вылитый сын ребе
Шломо!.. Да, я-таки встречал русских, но кто может поверить тому, что они
говорят?! -- Он нарезал торт, пододвинул его к Науму, налил кофе себе и
гостю, отхлебнул глоток, уставясь на Наума с неистребимым интересом:
-- Нет, ты только мне не скажи, что в каждом городе нет раввина!.. Ой,
только не скажи, что не видел хулу!.. -- Хулу?.. Это ...балахон над
новобрачными? Не видал! Пухлощекий стал дико хохотать, сполз от смеха на
самый краешек кресла.
-- Так уж не скажи, что всем владеет государство!.. Такси тоже в
государственном владении?.. Ну, а рестораны?.. Нет, этого ты не скажи
никому! Как может ресторан управляться государством? Кельнеры --
государственные служащие?
Науму стало скучно, он раскрыл толстую папку с копиями своих дипломов и
патентов. 84 патента, к счастью, все удалось вывезти...
Документы Наума хозяин отстранил так, словно тот всовывал ему фальшивые
деньги.
-- Иоселе! -- закричал хозяин, убирая остатки торта в холодильник. --
Позовите Иоселе! -- И объяснил горделиво: -- Мой Иоселе из Аргентины. В Рио
был профессором, о!
Пришел Иоселе, маленький еврей лет сорока в синем халате, увел Наума в
свое бюро -- стеклянный куб, в котором работали за громадными кульманами
чертежники. На столе Иоселе лежали какие-то сгоревшие сопротивления,
электродетали, и Наум приободрился. Положил перед Иоселе свои документы.
-- Вы русский доктор технических наук? -- удивился Иоселе. -- А что
такое русский доктор? Насколько это ниже международного звания доктора -- ПИ
ЭЙЧ ДИ?.. Выше?! Вы убеждены в этом? -- Лицо Иоселе как-то поскучнело. Он
спросил, а что такое ПИ ЭЙЧ ДИ в русском эквиваленте. Кандидат?! Он вдруг
понесся вскачь как хозяин:
-- Ты только не скажи никому, что "кандидат" -- это пи эйч ди! Можно
быть кандидатом в парламент, кандидатом... я знаю?.. на Нобелевскую премию.
Но... кандидатом в науку?.. Нонсенс!.. Нет, ты только не скажи... -- Он
взглянул на Наума и осекся на полуслове. -- Ну, не надо сердиться! Все
эмигранты предлагают себя выше рыночной цены.
По знаку Иоселе принесли огромный рулон кальки. Развернули. Иоселе
разъяснил, что это схема новейшего оборудования, которое поступит на завод.
Была заказана в Англии, есть темные места.
-- Слушайте, как вас?.. Гур? Вы не родственник генерала Гура?.. Нет?
Господин-товарищ Гур, я даю вам два часа! Затем мы соберемся, и вы
прочитаете схему, ответите, если сможете на наши вопросы. Наум бросил взгляд
на схему. -- Зачем два часа. Давайте сразу!
Иоселе поглядел на него искоса, снизу вверх, ткнул рукой в правый угол.
-- Начните отсюда.
По мере того, как Наум говорил, Иоселе перемещался вокруг стола, весь
живот у него был в мелу, он не замечал этого. Когда Наум кончил, Иоселе
глядел на него, приподнявшись на цыпочках.
-- Я возьму тебя консультантом! -- воскликнул он восхищенно. -Один раз
в месяц, хочешь? Плачу, как профессору-американцу! Толстяк заплатит!
-- Спасибо, но я ищу постоянную работу...
Иоселе сел верхом на стул, не отрывая возбужденного взгляда от схемы, и
сказал честно:
-- Слушай, Гур! Ты здесь пропадешь!.. Ты, -- он произнес по складам, --
ты овер-ква-ли-файд!
-- Что-что?
-- О эти русские! Он нашел в лондонской схеме две ошибки и не знает,
что такое "оверквалифайд"...
Иоселе дергался на стуле так, словно он впервые скакал верхом на коне.
И скакать боязно, и слезать боязно... -- Слушай меня, доктор Гур, -- наконец
произнес он. -- Ой-вой-вой! Мне тяжело тебе это сказать... Я тут Спиноза. Ты
придешь, -- и -- я знаю? -- окажется, что я не Спиноза... Зачем мне это? Вот
тебе телефон Ицика. Ицик начинает компьютерный бизнес. Кто знает, возможно,
там ты подойдешь!
К Ицику надо было ехать через весь Израиль. В маленьком городке возле
Бершевы, где на главной площади возле газетного ларька верблюды щипали
колючки, к Науму вышел темнокожий надменный человек в безрукавке и,
отстранив взмахом руки документы Наума, процедил сквозь зубы:
-- Олим ми Руссия? Ищешь работу?.. Похвально! У нас работают только три
категории: бельгийские лошади, американские тракторы и русские евреи... -- И
он захлопнул за собой дверь.
Наум присел на разбитый ящик, валявшийся у шоссе. Голова как чугуном
налита. На зубах скрипел песок. Стучали оконные триссы. И горячий воздух
пустыни ("а там зима, все бело!"), и песок во рту, который уже надоело
сплевывать, и верблюды на главной площади, где продают газеты всех стран, и
надменные темные люди, которые отшвыривают тебя, как собаку, -- все казалось
нереальным. Страшный сон.
"Оверквалифайд"... Чем лучше специалист, тем ему... хуже? Как Америка
стала Америкой, если эта премудрость оттуда? Врет, проклятый аргентинец!..
Из конторы Ицика выглянула лысая голова. Пожилой человек, щеки обвисли.
Тоже, видать, хватил горячего до слез. Приблизился к Науму.
-- Товарищ русский, можно тебя спросить? -- Тамбовский волк тебе
товарищ!
-- Ай, не обижайся! -- Лысый всплеснул руками. -- Звонил Иоселе.
Сказал, что ты "мумхе"... Как это по-русски? Рили специалист!.. Не
обманщик!.. Знаешь, у меня вопрос. У русских есть специалисты, что даже выше
пи эйч ди? Это может быть?
Наум поднялся с ящика, шагнул к автобусной остановке. Обернулся в
ужасе.
-- Откуда вы все?! Из каменного века?! Из тундры?! Где вы храните свои
представления о России -- в вечной мерзлоте, чтоб не провоняли?.. Глушь
нерадиофицированная!
Подошел дребезжащий, в песке и глине, автобус на Бершеву. Лысый побежал
за автобусом, крича: -- Русский, иди к Меиру! На "Хеврат Хашмаль!" Его все
знают! Меир! "Хеврат Хашмаль"!
В Бершеве на указанной ему остановке Наум сошел не сразу. Поставил одну
ногу на землю, огляделся -- тут ли? Автоматические двери закрылись, защемили
вторую ногу Наума, и автобус тронулся. Наума протащило по пыльной обочине
метр, не больше. К счастью, его огромные полуботинки всегда были
полурасшнурованы. Наум выдернул ногу, а ботинок уехал.
Сгоряча он встал, да, видно, подвернул ступню, охнув, повалился. Вокруг
него тут же собралась пестрая толпа, кричавшая на арабском, иврите,
румынском, фарси.
-- Ша-ша! -- крикнул Наум, пытаясь подняться. -- Кажется, обойдется...
Он помассировал ступню, шагнул раз, другой, произнес по возможности
веселым тоном главную утешительную фразу Израиля: "Ихие беседер!" (Будет
хорошо). Южане переменчивы -- тут же стали хохотать. А как не хохотать!
Ковыляет длинный, как сосиска, человек, одна нога в ботинке, вторая в
полусорванном носке с дырявой пяткой. -- Подожди! -- закричал кто-то из
толпы. -- Я принесу тебе ботинки!
Минут через пять-десять возле Наума, усевшегося на песок, громоздилась
куча старой обуви. От лаковых полуботинок с искрошившимся лаком до сандалет
с веревочными завязками. Увы, на его разлапистую ногу не налезало ничего. --
Тут нужны лапти, -- сказал он самому себе. -- Э! -- прозвучало из толпы на
чистом русском языке. -- Да ты из наших?.. У меня есть лапти.
Оказалось, парень из Ленинграда. Дома на стене у него висят лапти,
купленные им в магазине' "Художник". Добротные декоративные лапти.
-- Погоди! Принесу чего-нибудь...
Он притащил огромные, как тазы, шлепанцы. В другой руке держал, правда,
розовые лапти, но Науму их не дал. Повертел перед носом, мол, не врал,
видишь. Но Наум уже загорелся.
-- Дай примерить! Не бойся, ничего с ними не сделается! Поднялся с
земли в лаптях, привстал на цыпочках, как бегун на старте, сказал
решительно:
-- Иду наниматься!.. Да, в лаптях! Это отвечает их представлению о
России!..
Какая тут самая респектабельная фирма?..
Но парень вцепился в Наума, отобрал лапти. Сунул ему шлепанцы, сказав,
что недалеко обувной магазинчик, они купят босоножки. -- Станешь работать --
вернешь долг.
Но первым попался не магазин, а оффис какой-то фирмы, выпускающей
заводское оборудование, что ли? Двери зеркальные, большие. "Погоди тут!" --
бросил парню и рывком открыл зеркальные двери.
Чисто внутри, прохладно. Едва шумит где-то могучий, на весь оффис,
кондиционер. По сторонам работают за кульманами инженеры-конструкторы и
чертежники. Красная дорожка ведет в кабинет босса, восседающего в стеклянном
кубе. Босс, в белой рубашке с полуразвязанным галстуком, что-то читал,
положив ноги на стол. Наум кашлянул в руку, как крестьянин, зашедший в
присутственное место, затем после рассеянного "Пли-из"... босса, плюхнулся
напротив него, закидывая на стол ноги в стоптанных шлепанцах. И -- не донес
ступни... Закинул одну ногу на другую, покачал ступней, тапочек о пятку
шлеп-шлеп! Шлеп-шлеп!
-- Хелло! -- воскликнул он на гуровском английском. -- Я из России. Ищу
работу. Вот мои документы!
Босс, скользнув взглядом по шлепанцу, раскрыл папку Наума. Обстоятельно
исследовал его диплом доктора технических наук, подписи, печать -- все
рассмотрел и -- закрыл папку, пододвинул ее к Науму. Похоже, доктор его
фирме был нужен, как рыбе зонтик. Наум понял: разговор о деле кончился, босс
попался воспитанный, хочет вытолкать деликатненько. Снова покачал ступней,
тапочек о пятку шлеп-шлеп! Шлеп-шлеп!.. Но тот и бровью не повел, только в
конце пустого и деликатного разговора спросил посетителя словно вскользь,
кивнув в сторону шлепанца:
-- Русский фасон? -- И уголок его рта с сигарой чуть дернулся. Наум аж
руками всплеснул.
-- Боже упаси! В России я ходил в лаптях! Эти мне выдали в аэропорту
Лод. Как доктору наук... Чтоб далеко не ушел!
Босс захохотал гулко, откинувшись на спинку стула. Взгляд его потеплел.
-- Не будь у вас докторского диплома, -- произнес он участливо, -- я,
пожалуй, взял бы вас чертежником... ну, техником...
-- Шеф, у меня есть идеи!
-- В Израиль... с идеями?! -- воскликнул босс и даже закашлялся. --
Идеи покупают только в Штатах. Здесь покупают лишь русских олим -- на те же
американские деньги. -- Он углубился в поданную ему кальку, бросив Науму на
прощанье:
-- Семью вы здесь прокормите. Устроитесь где-либо! В Израиле все
устраиваются... Но если есть идеи?! Не теряйте времени! Погубите и себя, и
идеи!..
Парень, принесший ему шлепанцы, завел его в магазинчик, узкий, как
расщелина, купил Науму сандалеты из пластика, затем довел до оффиса "Хеврат
Хашмаль".
"Хеврат" оказалась нечто вроде Мосэнерго. Только труба пониже, дым
пожиже. Обнаружился и Меир. Немногословный польский еврей с трубкой в углу
рта. Наум докторский диплом уже не показывал. Увидит -- не возьмет. Назвался
инженером-электриком. Меир сказал, что ему нужны линейные техники. Да,
тянуть проволоку, лазать по столбам. Не все время. Потом будет другая
работа. Пыхнув трубкой, Меир сказал, что Науму придется съездить в
Иерусалим. Поставить в углу бумаги-направления подпись. И утром приступить к
работе...
Наум взглянул на круглые часы оффиса. Три. Конец рабочего дня в семь.
Успеет!
Складывая документы в папку, медленно пошел к выходу. Попросить денег
на дорогу? Кроме торта у Иоселе, с утра ни маковой росинки... У дверей
ускорил шаг. Чтобы не впасть в соблазн...
На центральной автобусной станции Иерусалима Наум подошел к солдату с
ручным пулеметом на ремне, единственному человеку, который никуда не спешил,
показал записку с адресом.
Солдат прочитал название улицы и сказал: -- "Мамила"! Район воров и
проституток...
-- Он-то мне и нужен! -- удовлетворенно воскликнул Наум. Наконец Наум
отыскал облупленный, с подтеками и копотью, квартал, примыкающий к старому
городу. В сером бетонном кубе времен английского мандата гудел, как
самолетный мотор, старый кондиционер. Щуплый, одно плечо выше другого,
белолицый, пожалуй, даже болезненно-белолицый чиновник в кипе из черного
бархата листал бумаги. Взглянув мельком в красные от ветра и песка глаза
посетителя, он снова уткнулся в папки, которыми был завален его железный, с
приоткрытыми глубокими ящиками, стол. Читая, он раскачивался на стуле,
словно молился. Переворачивая лист, он бормотал: "Ма ешь?" (Ну, и что?)
Перевернет страницы две и снова: "Ма ешь?"
Вошел без стука парень в рваной майке, с огромной самокруткой во рту.
Чуть потянуло терпким, щекочущим ноздри дымком, марихуаной, что ли?
Чиновник ткнул пальцем в сторону надписи на иврите и на английском: "Не
курить!" Парень затянулся покрепче и, пуская клубы сладковато-терпкого дыма,
сказал нагловато: -- Ма-ешь?
Чиновник дочитал бумаги, проколол их дыроколом, положил в папку. Голос
у него был мягкий, радушный, почти отеческий, как у полковника МВД Смирнова,
когда он уговаривал Наума отдать визы. Он просил Наума не волноваться, все
устроится со временем... Рассказал, что сам он приехал в свое время из
Румынии, жил в палатке, мостил дороги, воду носили в бидонах, но, Господь
милостив, все устраиваются в конце концов. Но это место он дать ему не
может. -- Место монтера, -- вырвалось у Наума удивленно. -- Не можете?! --
Ма ешь? -- и, отбросив свои бумаги, чиновник воскликнул язвительным тоном:
-- Что вы о себе думаете?! Тут был один до вас. Куплан-Киплан... как-то
так....Раза три приходил. Мосты строил в вашей Сибирии. Через речку Ени-сей,
есть такая речка? Самые большие мосты, говорил...'В Израиле нет речек. Один
Иордан, который перейдут козы. Пусть едет строить мост через Ламанш, через
Атлантический океан... Зачем ехать сюда? В Сибирии нет работы?! -- И обронил
с презрением: -- Пустостроитель.
-- Позвольте! -- оторопело возразил Наум. -- Если человек может
рассчитать ферму моста через Енисей, он рассчитает все: заводскую ферму,
башенный кран. В СССР на каждой стройке башенный кран, в Израиле не видел...
Чиновник посмотрел на Наума, прищурясь; лицо его вздрогнуло, как от
тика. Он хотел что-то заметить; но тут взгляд его упал на электрические
часы, показывавшие семь вечера, точь-в-точь, и он порывисто встал. Прежним
добродушным тоном предложил Науму довезти его до остановки автобуса. -- Сам
дойду!
-- А тебе куда?.. Я довезу ближе, садись, садись! Темнело, пока
крутились по слепым переулкам, стало совсем темно.
Чиновник высадил Наума где-то среди полуразрушенных строений. гаражей,
свалки железа и сказал: видишь, там фонари, там твой автобус.
Наум брел километра три в густом и вонючем мраке по каким-то узким
улочкам, мусорным кучам, глыбам, терял направление, несколько. раз падал,
какие-то черные девчонки хватали его за руку. Он матерился во весь голос.
Автобус доставил бы его точно до Центральной автобусной станции. А чиновник
нарочно завез, что ли?
Этот его проход по грязному и темному району "Мамила" показался Науму
символическим. Фонари, вон они! Но тебя гонят к нимтак, чтобы ты по дороге
разбился в кровь. Или чтоб тебя обокрали, прирезали... Раз ты не жил, как
он, в палатках, не мостил шоссе, как он и его дети, а сразу -- квартира
тебе, так походи, голубок!..
"Но это же бред! Израиль возрожден не для торжества чиновных задов!
Даже сверхзаслуженных!.." -- Наум вскинул руки. Погрозил израненными,
слипшимися от крови кулаками ночным фонарям.
-- Зачем тогда выкупали?!.. Доллары выкладывали на кой черт?! Заче-эм?!
На последний автобус в ульпан, к Нонке, он опоздал. Отправился пешком к
отцу с матерью. Приплелся к ним страшный, в порванной рубахе, с ссадиной на
щеке. Ладони были красные от крови.
Иосиф и Лия хлопотали над ним часа два, накормили, уложили; он накрылся
с головой и беззвучно рыдал.
Нет, он ни о чем не жалел. Но... хватит ли сил?! Приезжать сюда надо
юным и -- токарем, монтером, без дипломов с золотыми каемками... Наум
отбросил колючее солдатское одеяло отца и уселся на постели, широко
расставив острые ободранные колени.
А почему?! Почему в Израиле, чтоб получить работу, доктор наук должен
скрывать, что он доктор?! Что происходит в стране? На каком она уровне, если
меня отшвыривают, Яшу топчут, над Каплуном глумятся, де, "пустостроитель..."
Сергуня сказал: инженер-корабельщик выбросился из окна, женщина -- зубной
врач -- порезала себе вены... Стоп, Нема! Не рано ли ты взвыл?.. Один день
пообивал ноги и "разнюмился"...
Утром Лия настояла, чтоб он позавтракал плотно. "Как верблюд, на неделю
вперед", -- усмехнулся Наум, но от еды не отказался. Дали сыну денег. Наум
позвонил Нонке: мол, вернется к следующей субботе... Он ходил "по
объявлениям" и на второй день, и на третий. На четвертый день упитанный
поляк, хозяин фабричонки, заявил, что докторский диплом Наума -- обычная
советская липа... "Где ты купил свои бумажки?"
К концу недели Наум снова пришел к родителям. К Нонке -- не было сил...
Одно осталось -- заскочить на арабский рынок, там подешевле, привезти Нонке
и дочке фрукты. Обрадовать хоть этим...
Отправился пешком, пока солнце не жжет. Остановился возле мастерской,
где жужжали токарные станки. Пригляделся. Станки английские, начала века. В
России такие давно на свалке. Спросил у парня в заляпанной мазутом
солдатской форме, не нужен ли ему токарь... А фрезеровщик?.. Тоже нет?.. А
сверлильщик?.. Сколько у тебя станков?.. Пять. Поставь шестой. Тебе выгодно,
и я прокормлюсь. Парень захохотал, похлопал себя ладонью по мазутному
животу. -- Ты откуда взялся? Шестой станок съест все пять! Не знаешь, как
налог прыгнет?!.. А, ты русский. У нас социализм. Пять станков -- доход,
парноссе, шестой -- крокодил. Все сожрет!.. Что? Чтоб не было монополий.
Чтоб никто не вспорхнул выше других!
-- Поэтому ходите в лаптях? -- Что? Наум поглядел на него и произнес
очень серьезно:
-- Теперь, парень, я знаю, что тут надо вырвать с корнем: лавочный
социализм!..
Парень от неожиданности чуть отпрянул. Сумасшедший, что ли? Наум был
так погружен в свои мысли, что сел в автобус не в ту сторону. Ох, эта
"девятка"! И туда -- конечная "Университет", и в другой конец -- конечная
"Университет". Прикатил к новому зданию Университета. Плюнул с досады и...
залюбовался. Университет вознесен надо всем Иерусалимом. Современная
архитектура из древнего розоватого камня. Один из корпусов с куполом,
обсерватория, что ли? Округлая стена создает ощущение крепостной мощи.
Дорогу перебегали студенты с книгами или матерчатыми рюкзачками за
спиной. Американцы, русские, румыны. Черных лиц почти не было. Засмеялся,
вспомнив, как Динка-картинка, впервые побывав на университетском холме,
сказала: "А здесь намного больше евреев!" Двинулся следом за какими-то
парнями, оказался, сам того не ведая, в университетском общежитии. Его несло
куда-то, он не знал куда, но радовался все больше. Светлые трехэтажные
здания -- новые, почти стандартные, однако, в отличие от безликих российских
коробок, каждый из домов -- индивидуальность. Точно древняя постройка с
табличкой. "Памятник старины. Охраняется государством". Откуда это ощущение?
От двориков?.. Дворики в самом деле -- хорошо продуманный лабиринт.
Устланные плоским камнем на разных уровнях, с гранитными парапетами и
пологими лесенками, с неожиданными клумбами, фонтаном в центре одного из
дворов, они создают ощущение уюта: ты со всеми вместе, но -- один в своем
дворике-закоулке, окруженном красными тюльпанами, розами. И почти всюду: на
теплом, нагретом солнцем парапете, на ступеньках -- сидят, читают, пишут...
А сами как бы развернутые двориками в разные стороны здания соединены
переходами, и тоже на разных уровнях. Где на втором этаже мосток, где на
третьем... "Не комплекс, а мажорный аккорд!" -- подумал Наум.
А за студенческим общежитием -- огромное строительство. Заканчивались
новые корпуса. Много их, и все разные.
Ступая прямо по гравию и песку, Наум обошел все здания, остановился
возле надписи "Еврейский Университет в Иерусалиме". Ощутил озноб от
восторженного чувства. С талантом и любовью строят! А размах?! "При таком
размахе я вам ой как понадоблюсь, господа присяжные заседатели!" Наум пошел
куда-то вниз, по кручам, засвистев забытое фронтовое: "Эх, вспомню я пехоту
и родную роту, и тебя, товарищ, что дал мне закурить..." Настроение явно
менялось к лучшему. Остановился у отдельного дома, облицованного серым
гранитом, праздничного.
На углу дома рабочий в брезентовой робе торопливо отвинчивал какую-то
табличку. На табличке было начертано, что дом построен на средства мистера
Джеймса Гуля из Нью-Йорка. Открутив, прикрепил другую белую табличку: дом
возведен на средства госпожи и господина Блума из Чикаго. -- Ошибочка
получилась? -- весело спросил Наум.
-- Какая там ошибка, -- произнес рабочий раздраженно. -- Черт занес
этих Блумов в Израиль! Спрашивают, где дом, на который они перевели деньги.
А где он, этот дом? Ты знаешь? Я знаю? Начальство вертится, а я отворачиваю
и приворачиваю... -- А где деньги Блумов из Чикаго?
-- Ты знаешь? Я знаю? Считается, что ушли на другие цели... -И сплюнул
зло: -- Доят америкашек, как коров. Как что, списывают на войну.
Наум, человек нервный, впечатлительный, не мог отделаться от этой сцены
весь день.
Апельсинов купил столько, сколько в авоську влезло. Пахучие. Дешевые.
Как семечки. Перехватывая авоську с руки на руку, задел вчерашнюю царапину.
Надорвал кожу. Разболелась рука, и вместе с физической болью вернулась вдруг
ночная ярость первого дня: 'Только западные специалисты -- специалисты? А мы
-- советский мусор? "С мороза?!" Дипломы -- поддельные! Инженеры, как один,
трубочисты!.."
Он выходил из рынка взбешенный. В такие минуты Нонка отскакивала к
своему мольберту, стараясь, чтоб ее не было за ним видно. Знала: если
разбушуется, то уж пошло-поехало...
-- Зачем выкупали -- тратились?! Кому очки втирали?.. Э-этим пингвинам?
По улице Виа Долороса, узенькой, горбатой, мощенной камнем, шествовали
два еврея-туриста. Белокурые. Не то из Швейцарии, не то бельгийцы. По языку
не поймешь... С огромными фотокамерами на солидных брюшках. В дорогих кипах
с серебряной каймой, купленных, видать, тут же, в туристских лавчонках
арабского рынка.
Туристов здесь слонялось немало. Наум вряд ли обратил бы внимание на
эту пару, если бы один из них не выскакивал все время вперед и не
фотографировал второго, более тучного, -- у белых ступеней, ведущих к Стене
Плача, у лавки с арабскими сосудами...
"По-очетные граждане! Табличку со своим именем уже узрели или ее не
успели переменить?"
Наум чувствовал: сейчас что-то произойдет... За все плевки на лице, за
все хамство. Отольются кошке мышкины слезы. Наум пытался свернуть куда-либо.
Но некуда. Улочка -- каменный коридор -- горбатится вверх-вниз, а вбок --
некуда. А они приближаются. Шествуют.
Когда они поровнялись с Наумом, он шагнул к ним, взмокший,
исцарапанный, помахал авоськой, оттянувшей руку и, глядя поверх них, как
слепец, неожиданно для самого себя спросил сипло и угрожающе на искореженном
английском:
-- Не знаете, случаем, где тут жиды Господа нашего Христа распяли?
Господа, говорю, нашего, а-а?!..
Туристы вздрогнули и -- боком, боком -- кинулись по горбатой улице
Долороса, исчезли за поворотом...

16. "ГДЕ ТЫ ОСТАВИЛ СВОЙ ЗНАЧОК КГБ?!"

Полевой телефон, стоявший на полу, бормотал всю ночь, иногда выкрикивал
какие-то команды.
Я лежал на жестком топчане, сняв ботинки и чувствуя себя, как в летной
землянке во время войны, когда объявлялась "часовая готовность" и
разрешалось прикорнуть на нарах, сбросив сапоги. Рядом, на топчанах,
вздремнули Гуры. Они вертелись, бормотали во сне. Так, бывало, спали пилоты,
ждущие звонка на вылет, из которого половина не вернется...
Я не сомкнул глаз до утра, я был потрясен услышанным. Если трудно
постичь жизнь в стране, в которой родился, вырос, воевал и писал книги,
легко ли постичь ее здесь, где в свои пятьдесят лет ты читаешь по складам,
как пятилетний ребенок. Читаешь к тому же не ивритские газеты, а специальный
листок для малограмотных...
Я думал и об услышанном на Голанах, на которые я, увы, вернусь, и очень
скоро. Думал об этом и дома; возможно, предавался этим мыслям и тогда, когда
позвонила моя жена, работавшая в Бершеве, и прокричала в трубку, чтоб я
немедля выехал к ним.
-- Тут какая-то заваруха! Выбирают Комитет новоприбывших из СССР. В
кинотеатре "Керен"... Нет, это совсем-совсем иной "Керен". Не Ури...
Ехать мне не хотелось. На столе лежали только что присланные из Парижа
гранки "Заложников". А Комитет этот вызвал в памяти лишь давний рассказ
Иосифа о капитанской рубке, врытой в береговой песок, из окон которой видны
волны Средиземного моря... Этот Комитет не помог еще ни одному человеку --
на черта мне их дурацкие дела!
Я уже начал уставать от нескончаемой "Шехерезады" и с тоской глядел на
окно, откуда тянуло раскаленным воздухом. А какое же пекло сейчас в пустыне
Негев!
-- Пусть этот Комитет сгорит на медленном огне! -- ответил я жене тоном
самым решительным. -- У меня гранки на столе.
Ты должен быть здесь! -- возбужденно настаивала она. -- От нашего имени
громоздят какой-то обман. А ведь это первый Съезд! И, по-моему, Гуры дают
бой...
Спустя десять минут я мчал по кратчайшей горной и петлистой дороге
через арабский Хеврон с такой скоростью, что едва не сорвался с обрыва.
Кинотеатр "Керен" охранялся, как Кремлевский дворец во время
торжественных заседаний. Мне пришлось вызвать почти всю организационную
комиссию Съезда, чтобы достать гостевой пропуск, и я стал продвигаться
сквозь строй охранников в красных фуражках, рослых полицейских, жующих
жвачку, наконец, солдат в зеленых беретах, которые осматривали дамские
сумочки, а заодно ощупали мои карманы. Во всех израильских универмагах
заглядывают в дамские сумочки, а арабов, случается, и обыскивают, но чтобы
этим занимался целый взвод?!
Когда я вошел, говорил, по всей видимости, председатель -- румяный
старичок с белыми кудряшками. Он походил чем-то на прозаика Федора Гладкова,
который вместе с Максимом Горьким встречал в Москве Ромен Роллана. Ромен
Роллан прошел мимо протянутой руки Горького к румяному, в белых кудряшках,
Гладкову со словами: "Вначале с вашей супругой". "Супруга" на этот раз
оказалась бойкой и нестерпимо визгливой. Я не сразу понял, отчего такой
визг.
Оказалось, на трибуне плохой микрофон, почти глушитель. Оратора, что-то
объяснявшего залу, было совсем не слышно. А посередине длинного стола
президиума, возле "белых кудряшек", -- гулкий, превосходный, для
многотысячного митинга под открытым небом. Председатель может легко
заглушить любого выступающего, что он и делал в эту минуту.
Я протиснулся в третий ряд, чтобы все видеть и слышать. В ряду
неспокойно. Кто-то гневно говорит своему соседу: 'Тебя жареный петух в ж...
не клевал. Я за это государство только в карцерах отсидел больше, чем ты в
пивной!" Я быстро оглянулся: "Иосиф?.. Нет!.. " Подумал, что здесь сегодня,
наверное, вся Воркута и Магадан, дожившие до счастья отчалить от "родины
социализма" куда подальше...
За трибуной топчется медлительный румяный паренек в безрукавке, Ицхак,
сын Сандро. Он уже понял, что микрофон на трибуне почти бутафорский, и
кричал в зал без его помощи:
-- Ты пятьдесят лет в стране, да? Зачэм приклеились к стульям в
Комитете новоприбывших? Значит, ты самый плохой израильтян: не мог,
понимаешь, за пятьдесят лет прижиться, абсорб... абсорб... тьфу ты, и слово
придумал такой, чтоб прастой чэловэк подавился!
Постепенно я начал понимать происходящее. Делегаты требовали исключить
из Объединения выходцев из СССР тех, кто никогда на территории СССР не жил.
Тех, к примеру, кто уехал в Израиль из Прибалтики до 1939 года, когда она не
была советской. Но в президиуме, похоже, только такие и сидели.
Когда белые кудряшки объявили фамилию очередного оратора, поднялся
вдруг в середине партера всклокоченный Дов Гур и взревел неостановимо:
-- Кто вас выбрал председателем?! Кто?! Кто, спрашиваю?!! --
П-президиум, -- ответил старик в некотором замешательстве. -- А кто избрал
президиум?! -- не унимался Дов.
Белые кудряшки плямкали губами беззвучно. Зал захохотал, зашумел: в
самом деле. Съезд первый, а президиум уселся готовенький, точно по
количеству стульев.
Однако сменить самозванный президиум оказалось совершенно невозможным:
возле узких лесенок, ведущих на сцену, стояли по два-три рослых полицейских.
Каждый подходивший из зала к ступенькам отлетал обратно, как мяч. Седовласый
президиум и сейчас не шевельнулся, словно и впрямь приклеился к стульям.
Какая-то полная грузинка вдруг закричала: -- Доктора! Доктора к микрофону!
Он был, он все видел! И зал начал кричать, а затем скандировать: --
До-ок-то-ра! До-ок-то-ра!.. -- Какого доктора? -- взвизгнули кудряшки. --
Доктора Гура! И зал снова заскандировал: -- Докто-ра Гу-ра! Докто-ра
Гу-ра!..
Кто-то незнакомый мне стал выталкивать Якова Гура, который явно не
желал идти на сцену. Вот уже трое грузин подхватили Яшу и, двинувшись грудью
вперед, отжали его к сцене, как бульдозером. Один из грузинских евреев
закричал на весь зал:
-- Товарищи, встаньте! Не бойтесь, вы не в Советском Союзе! Встаньте,
иначе они сейчас изберут сами себя, и зто на четыре года! Долой советский
балаган!
На сцену рванулись человек двадцать, и началась битва за микрофон. Я
глядел на побелевшее лицо инженера из Риги, смирнейшего, тишайшего человека,
который кричал в сторону президиума: -- Обманщики! Плуты!.. Вам тут делать
нечего! Полицейские уже поняли, что им ни к чему умирать за чужое дело. Они
были физиономистами, эти простые ребята, полицейские пустыни Негев, и
видели, что кричат в ярости не уголовники.
Заметив, что рвение полицейских слабеет, белые кудряшки прокричали
сорванным голосом:
-- Повестка дня и другие решения считаются принятыми! Перерыв!
Но шторм не мог затихнуть от одного выкрика. Зал бурлил, проклинал...
На Съезд прибыли израильские телевизионщики со своими камерами. Проблемы
новоприбывших их как-то не волновали, они подремывали, пока участники не
стали отнимать друг у друга микрофон. Тогда они вскочили очумело и стали
"крутить кино", кидаясь на любой шум.
Во время перерыва я пытался выяснить, почему "совет старейшин", с
трудом взобравшийся на сцену, "приклеился к стульям" президиума. Мне
объяснили охотно, что Комитет, или "совет старейшин", как его окрестили,
получает от правительства на олим в год миллион сто тысяч лир (около двухсот
тысяч долларов по курсу тех лет), -- устраивают на эти деньги приемы,
нанимают секретарш, ездят за границу -- к чему отказываться от "светской
жизни"! Это, считают старейшины, их пожизненный кусок от "американского
пирога".
А пока что я собрал Гуров и повез их ночевать в домишко, который
снимала моя жена: странное глинобитное сооружение с плоской крышей, слепой,
без окон, стеной, выходящей на улицу. Такие глинобитные "дворцы пустыни" я
встречал в азербайджанских кишлаках. В них можно спрятаться от убийственного
солнца, но от холода они не спасали. Московские ватные одеяла оказались к
месту.
-- С-слушай, -- шептал мне Иосиф, который, как и я, не мог заснуть. --
Я просил выделить из их миллиона копейки... сущие копейки на кукольный
театр. Но что такое кукольный театр, если они по-прежнему не дают ни гроша
даже на музей Михоэлса. Они, да! враги культуры. Кровь из носу, их надо
выкинуть! Хотя бы для того, чтоб мы перестали быть безголосыми...
Первым, кого я увидел на другое утро в глубине зала, почти в последнем
ряду, был Шауль бен Ами. Он пытался остаться неузнанным. Сидел, пригнувшись.
Половину его лица закрывали большие темные очки, и он до смешного походил
сейчас на "заграничного шпиона", каким его изображают в советских
детективах. "Забеспокоились...", -- мелькнуло у меня не без злорадства. Но
уже не беспокойство -- страх и смятение появились на обрюзгших сановных
лицах, дремавших за столом президиума, когда к трибуне подошел худой,
костистый человек в измазанном известкой пиджаке.
-- Сандро! -- крикнул Яша, подняв над головой сцепленные в пожатии
руки.
Сандро улыбнулся Яше и принялся рассказывать об Ашдоде... И тут
откуда-то сбоку, от стены, вдоль которой стояли, прислонять к ней плечами,
полицейские, прозвучал зычный бас: -- Советская провокация!
Сандро был оратором неопытным. Он сбился и принялся объяснять крикунам,
что все, что он говорит, -- святая правда. Крикунов было не так много,
человека три-четыре, но они были рассажены в разных концах зала, и я начал
понимать, что мы имеем дело с профессиональной клакой. И в самом деле, она
точно знала, эта "комитетская" клака, когда подавать голос. Когда Сандро
говорил о том, что вызывает слезы и кулаки сами начинают сжиматься, звучал
гулкий и зычный голос: -- Советская демагогия!
Зал, впервые услышав правду об Ашдоде, вначале оцепенел, затем
аплодировал Сандро яростно.
Но оказалось, что даже рассказ Сандро не так накалил людей, как слова
сапожника из кибуца, которого подпустили к трибуне без очереди, как "своего
человека".
"Свой человек", высокий, худощавый, почти бронзовый от несходящего
загара, постоял у трибуны, дожидаясь тишины, и сказал очень спокойно, безо
всяких эмоций.
-- Моя фамилия Мансековский. Я -- сапожник из кибуца Гиват Ашлоша. Я
утверждаю, что на Съезде есть много людей с фальшивыми мандатами. Белые
кудряшки затряслись из стороны в сторону.
-- Неправда! Черная ложь! Покажите нам хоть один фальшивый мандат!
Мансековский достал из бокового кармана своего пиджака красный мандат и
поднял его над головой.
-- Меня никто не выбирал, -- продолжал Мансековский, держа мандат на
вытянутой руке. -- Понятия я ни о чем не имел... Прибежали ко мне в
сапожную, сунули мандат, влезай, сказали, в автобус, надо ехать. Зачем? --
спрашиваю. -- "Надо! -- отвечают -- Ты будешь называться делегатом с
решающим голосом от кибуца Гиват-Хаим".
-- Они только что пригнали из кибуцев два автобуса фальшивых делегатов!
-- прокричал Дов Гур, стоявший в дверях. -- Я уезжать собрался, смотрю:
Съезд закрывается, а тут везут...
-- И меня вот так же! -- подтвердил Мансековский. -- Приволокли
делегатом из кибуца Гиват-Хаим, в котором я Никогда не жил.
Зал помолчал в ошеломлении, затем кто-то захохотал диким, припадочным
смехом, и тут началось невообразимое. Рев, вой. Пронзительный женский голос
вскричал над ухом: -- "Ура! Попались!" ...Я оглянулся. Бог мой, Вероничка!..
Давненько не видел. Говорили, она нашла работу в Натании секретарем у
юриста, благо иврит знала с детства. -- Попались! Наконе-эц-то! -- кричала
Вероничка, но ее злой и ликующий голос тонул в реве зала.
Я увидел, как встревожились "режиссеры": к Шаулю кинулись сразу
несколько толстячков, наклонились к нему, шепчась. Кто-то выбежал из
президиума...
Встревожились не только душители. Вскочил на ноги круглолицый,
плечистый Беня Маршак, отставной майор израильской армии, пытавшийся помочь
всем попавшим в беду.
Президиум опасался его: майор Беня Маршак был простодушен и честен. И
главное, бескорыстен. Хуже не придумаешь!..
Увидев, что полицейские снова принялись отталкивать доктора Гура,
попросившего слова, он воскликнул, схватив доктора за полу пиджака.
-- Ты учти, ты никогда не найдешь никакой работы в Израиле! Это тут
закон. Ты учти!
Лицо Яши на глазах становилось страшным, незнакомым. Точно его
отощавшие щеки мелом натерли. Выпяченные губы дрожали. Он понял, что
простодушный Беня Маршак высказал то, о чем другие молчат.
Яша с силой оттолкнул полицейского и, прыгнув на нижнюю ступеньку
лестницы, закричал:
-- Ребята! Беня Маршак меня предупреждает, что я не найду нигде работу.
Я должен буду уехать из Израиля из-за того, что как врач помогал людям.
Зал поднялся, как один человек. Вскричали на всех языках Союза
Советских Социалистических Республик.
-- Позор!.. Шейм!.. Гановим! Суки моржовые!.. Шоб вы сгынули!..
Какой-то высохший мужчина, сидевший за столом президиума, выдвинулся к
авансцене и принялся увещевать доктора Гура: мол, не принимай всерьез. У нас
не тоталитарный режим. Все это глупости. Ты неправильно понял Беню Маршака.
Он хотел сказать совсем не то!
-- Нет, мне тоже это говорили! -- прокричал парень в роговых очках. --
Профессор Шмуэль Митинге?.
Очередного "своего человека", которого быстренько выпустил
председатель, не слушал никто. Всем стало ясно: маскарад провалился. Многие
поднялись, чтоб уйти и больше никогда не видеть снующих по сцене коротышек,
которые, воздев руки к небу, лопочут что-то об израильской демократии.
Съезд, что называется, повис на ниточке.
И тогда белые кудряшки объявил в свой могучий, всезаглушаю-щий
микрофон, что на Съезд прибыла Глава государства Голда Меир и что ей
предоставляется слово. Все уходившие тут же повалили назад.
Голда Меир прибыла вовсе не только что. Она посидела на сцене сбоку, за
занавесом, отдыхая и прислушиваясь к грохоту зала. Если Голда и не ведала
ранее о фальшивых делегатах, она услышала о них. Своими ушами. Она сама
определила момент, когда ей выступить и как выступить. Двинулась к трибуне,
оставив по пути, на столе президиума, свой исторический ридикюль. И о
фальшивых мандатах и делегатах и звука не издала. Будто никаких престарелых
жуликов, тесно сбившихся за столом президиума, и в помине не было.
Старая атеистка, она вдруг вспомнила... о Боге, о котором де забыли
истово верующие грузины.
-- ...Во имя Всемогущего, во имя вашей чести не становитесь на легкий
путь... Это ваш Израиль, ваш Ашдод и ваш Иерусалим. На мою долю выпала
большая честь зачитать в Кнессете письмо восемнадцати еврейских семей из
Грузии. Я считаю, что оно должно войти в школьные учебники...
И дискуссии Глава Правительства коснулась, как обойти?! -- Если вы
кричите здесь, а не в России, я поздравляю вас с обретением этого права...
Засмеялся зал, поаплодировал.
Голда помолчала, переводя глаза с одного лица на другое, вглядываясь в
иные из них пристально. На Якова Гура она смотрела столько, что он головой
кивнул: мол, здравствуйте, госпожа Голда Меир!.. Наконец, она продолжала,
по-прежнему не повышая тона: -- Мне кажется, что ни у одного из олим не
ощущается избытка любви к старожилам Израиля. Мне тяжело при мысли об
удовольствии, которое получит Брежнев, узнав, как вы тут грызетесь. Почему
столько ненужной ненависти друг к другу?..
-- Брежнев и без того рад тому, что происходит с нами тут в Израиле, --
громко произнес Яша, но Голда не слышала того, что не хотела слышать.
-- ...Не нужен Израиль, нет смысла отдавать за него жизнь, если в нем
мы не будем жить достойно! -- патетически воскликнула она и тут же тихо,
едва слышно: -- На военных кладбищах не "вы" и "мы", -- там все равны...
Кто-то в зале всплакнул, президиум шумно зааплодировал, и Голда,
искусный оратор, чуть усилила нажим:
-- С каким упоением и энтузиазмом говорят, что у нас все плохо. Меня
пугает этот энтузиазм, а не критика...
-- Довэли! -- крикнули из первых рядов, но Голду репликой не
отвлечешь...
-- В нашей стране можно критиковать и кричать. Но разве это нужно... --
Она долго развивала эту тему. -- Ненависть -- это бульдозер, который может
все сломать, но ничего не может построить. Не было оле, который бы не
страдал при приезде. Вероятно, это неизбежно... -- Голда взяла со стола
исторический ридикюль из черной кожи и проследовала вглубь сцены.
Белые кудряшки мчались возле нее, сбоку и чуть позади, аплодируя на
ходу, стремясь заглянуть Премьеру в глаза. Волосенки мотались из стороны в
сторону. Когда он вернулся к столу, я пригляделся к нему. Он, видимо,
отвечает перед Партией труда за выборы. Креатура Голды. Кто он?..
Круглолицый, со светлыми завитушками, он походил на стремительно
разбогатевшего купчика, в котором есть уже повадки барина, но остались и
ужимки плута, воришки, который дергается и озирается: вот-вот прибьют!..
Коснувшись белыми пальчиками микрофона-глушителя, он оглядел зал
торжествующе. Улыбочка у него была благостной, взгляд победно-пугливый.
Зал долго рукоплескал Голде Меир, но вдруг послышался возглас:
-- Пожарный команда уехал!
И тут люди перестали аплодировать и поглядели друг на друга. А зачем
она приезжала! Хотят ее авторитетом проломить нам головы? Спасти жулье,
из-за которого люди лезут в петлю?
Приезд Голды Меир вызвал, пожалуй, еще большее остервенение: тема "она
ничего не знает" себя исчерпала. Навсегда... В голосе оратора, подбежавшего
к трибуне, звучала ярость:
-- Я человек контуженный и течения времени не понимаю. Пра-ашу меня не
перебивать. Два года ждал, пока мой диплом переведут на иврит. Оказалось,
потеряли. Отыскали в какой-то мусорной куче. А я пока хожу без работы.
Израильский бюрократизм советскому сто очков вперед даст! Всюду балаган.
Даже в армии!
-- Вы армию не трогайте! -- взвизгнули кудряшки. -- Израильская армия
-- это нечто особенное!
-- А ты откуда знаешь? На посту спят и ночью посты не проверяют.
Часовые такого храпака задают...
Больше говорить ему не дали. Весь президиум поднялся на ноги, чтобы
отразить поклеп: -- Ложь!.. Нечто особенное!.. Демагогия!..
Вместо "неуправляемого" оратора тут же, как водится, выпустили "своего
человека", бывшего советского майора Подликина, пузатенького, улыбчивого. На
это раз "свой человек" не подвел: поразвешивал, как белье на веревках, общие
словеса об истории первых кибуцев.
-- Да-алеко пойдет, -- яростно шепнула мне Вероничка. Она еще что-то
рассказывала о Подликине, я ее не слушал: по ступенькам, ведущим на сцену,
подымался Иосиф Гур. До приезда Голды "белые кудряшки" заявили Иосифу, что
слова ему не дадут: от Гуров уже выступали. А сейчас решили проявить
великодушие...
Иосиф поднялся наверх, маленький, квадратный, "бочонок поэзии", по
давнему определению Юрия Олеши. Приложил ко лбу огромную темно-багровую
кисть руки с торчащим пальцем. Глаз не видно, закрыты рукой. Видны только
скорбно опущенные вниз губы. Он хрипел, пожалуй, сильнее, чем всегда. Я едва
расслышал. О культуре хрипел Иосиф:
-- ...Архив Михоэлса сбросили на сырой цементный пол... Где музей
культуры на идиш? Убивают национальную культуру... -- Советская демагогия!
-- гаркнули вдруг за моей спиной. Я вздрогнул, оглянулся. "Тот самый, из
клаки..." Широкая, красная харя извозчика из кибуца или партаппаратчика.
-- Ты что, дядя? -- прошипел я удивленным тоном. -- О серьезном
говорят, а ты орешь!..
-- Я при вс-стрече с-со знакомыми, -- хрипел-высвистывал Иосиф, --
всегда на вопрос, как дела, отвечаю "Кол беседер!"1 Мне и в самом деле суют
пенсию, как узнику Сиона. Я не могу брать деньги у нашей маленькой страны! Я
в силах работать! Дома же вот уже третий месяц просто нечего... -- он поднес
ко рту кулак, прикусил палец, -- нечего кусать... Если б не сыны, -- он
замолчал, покачался из стороны в сторону, держась обеими руками за трибуну:
-- Я поэт на языке идиш. Это не специальность в нашем Израиле... Моя
специальность -- режиссер театра кукол, а меня хотят сделать ночным
сторожем... Три вс-с-сепронизавших качества растлили Израиль. Всеобщая
коллективная некомпетентность. Всеобщая коллективная безответственность.
Всеобщее коллективное неуважение... Это говорим мы? Это говорят сами
израильтяне... Мы пытаемся вырваться из этого кладбища морали и, к своему
изумлению, бежим по "запретке", на которой нас выбивают одного за другим.
Нынче, вижу, они почти все тут, наши уважаемые убийцы...
-- Советская провокация! -- крикнули из первого ряда. И откуда-то от
стены.
Я оглядел кричащих, сжимая руки в кулаки. -- Кто они, наши убийцы? --
прохрипело за моей спиной, со сцены. -- Я да! назову их имена...
-- Ты где партбилет оставил на хранение?! -- взбешенно стеганули из
президиума. -- В каком райкоме?!
-- И синий ромбик энкаведешника! -- проорали у меня над ухом. -- На
Лубянку отнес на временное...
Завершить фразу "клакеру" не удалось. Я двинул ему кулаком между глаз
так, что у меня долго болели пальцы. Он вскочил с кресла и бросился меж
рядов, вопя изо всех сил:
-- Миштара! Миштара!2
Но полиция по-прежнему топталась возле узких лесенок, боясь отойти от
них хоть на шаг: они видели, эти ошеломленные ребята в черных форменных
фуражках, что стоит им посторониться, как зал рванет на сцену и затопчет
самозванный президиум, сметет со сцены, как мусор. Один из полицейских
взглянул в нашу сторону и -- отвернулся...
А "партийное мурло" неслось все быстрее, отдавливая людям ноги и
голося: -- Миштара! Миштара! Домчало до прохода и к дверям -- бегом.
Я пришел в себя оттого, что кто-то схватил меня за руки, повторяя
высоким голосом:
-- Григорий Цезаревич! Григорий Цезаревич! Что вы делаете?! -- На
круглом лице Веронички были смятение и ужас.
-- Больше не буду! -- почему-то сказал я, видя, как побежал к дверям и
второй "клакер", из другого ряда: понял, наверное, что пришла пора бежать.
Я не слышал больше слов Иосифа, заметил лишь краем глаза: он покачнулся
и, не докончив фразы, стал медленно спускаться по лестнице. Не
останавливаясь, ушел из душного зала.
Яша привстал, проводил его встревоженным взглядом, но тут назвали его
имя -- отчет мандатной комиссии. Отчет уже не был секретом для многих.
Подтвердилось, что, по крайней мере, около ста "делегатов" срочно доставлены
из кибуцев и не имеют никакого отношения ни к выборам, ни к иммигрантам из
Советского Союза. Более сорока мандатов -- просто аляповатые
фальшивки-самоделки. Видать, запас "настоящих" фальшивок оказался
недостаточным.
Естественно, отчитаться доктору Гуру не дали, хотя он, как председатель
мандатной комиссии, имел право на пятнадцатиминутное выступление. Едва он
упомянул о фальшивых мандатах, белые кудряшки закричали, что вопрос о
мандатах передан на рассмотрение президиума.
И тогда зал превратился в одну людскую волну, хлынувшую к сцене, как
цунами...
Президиум точно смыло. Ни одной души за столом. Откуда-то от дверей
белые кудряшки прокричали в микрофон, который не выпускался им из рук, как
трофей, что работа съезда прерывается, делегатов просят идти на ужин!
-- ...А назад вход только по мандатам! -- вскричал он фальцетом.
-- По фальшивым?! -- откликнулся зал, как эхо. -- Ганавим!..3 Смэрть за
смэрть!.. Око за око!..
Старички в испуге выкатились из зала, крикнув что-то полицейским. И тут
произошло неожиданное. Как только руководящий стол опустел, за него немедля
уселись полицейские, устало сняв свои черные кепи. Видать, ошибка министра
здравоохранения Израиля, бросившего свое кресло на произвол судьбы, была
учтена. Яков Гур отнесся к этому благодушно:
-- Пускай посидят, с утра на ногах! -- Затем он шагнул к авансцене и
произнес совсем иным тоном:
-- Может быть, я ошибаюсь, но здесь, по-моему, остались подлинные олимы
из СССР. Без фальшивых делегатов. Продолжим работу съезда! А они пусть
ужинают.
И минуты не прошло, погас свет. Яша протянул руку к микрофону. Микрофон
тоже оказался выключенным. Вскоре стало невыносимо душно. Похоже, и
вентиляцию выключили, гуманисты. -- Надо избрать президиум, -- сказали из
темноты зала. Яша показал на полицейских. -- У нас уже есть президиум.
Раздался хохот, полицейские, не привыкшие еще к новой роли,
застеснялись, встали, потянулись к выходу. Начальник стражи старательно
запер дверь зрительного зала с противоположной стороны.
И вот мы остались одни, во мраке и страшной духоте. Время от времени
кто-либо зажигал спичку; она тут же гасла. Но порой можно было заметить в
желтоватом, неверном огне спички лицо говорящего.
Врач из пограничного кибуца в Галилее, один из немногих иммигрантов из
России, согласившийся работать с кибуцниками, крепкий бородатый парень
говорил:
-- Я спрашиваю моего старика, который почти мой приемный отец. Он
прекрасный человек. Почему вы-то едете на съезд, вы в стране почти полвека?
Он поднял глаза к небу и ответил: "Я маленькая птичка. Там решили. Вот и
еду". И мой старик показал пальцем на небо...
Я тридцать лет слышал в России: "Наверху решили!.. Там сказали!.."
Хватит нам советской власти плюс электрификация. -- Минус электрификация!..
Грохнули разом. Какая тут электрификация. Сидим на своей исторической
родине в кромешной тьме. Будь это там, на доисторической родине, нас бы
быстренько погрузили в "черные вороны". Не дали бы задохнуться... Спасли бы!
А тут сидим, задыхаемся вполне добровольно. Демократия!..
Слова просили многие; из Ащдода, из Хайфы, из кибуца. Но вскоре решили
не говорить, а действовать. В вонючем, с сернистыми запахами, мраке
(слышалось лить чирканье и вспышки спичек, похоже, подожгли сразу целый
коробок) избрали новый президиум и подготовительную комиссию Съезда
подлинных олим из СССР.
Как только послышался шорох отпираемых дверей, молодые ребята,
избранные в президиум, кинулись к сцене и быстро заняли места за столом.
Куда провалилось израильское телевиденье? Вот были б кадры!.. Старики
пытались выдернуть из-под молодых стулья. Одни из них хватались за спинки
стульев, другие -- за ножки обеими руками. Присев и наливаясь кровью,
старики кряхтели, как борцы на спортивном ковре. А один из вождей, дядя
килограммов на сто двадцать, разогнался и-- с разбега столкнул щуплого
паренька на пол. И развалился на отвоеванном стуле, улыбаясь победно... Увы,
это был, кажется, единственный успех "совета старейшин". Тогда какой-то
налитый жиром и рослый сановник с жестким, неулыбчивым лицом отставного
генерала стал вдруг кружиться на месте, затягивая безголосо самую известную
и любимую песню Израиля: "Хава! Нагила хава!..", ощупывая всех острым и злым
взглядом, пойдут за ним в пляс? Сколько раз удавалась эта копеечная
хитрость!.. На этот раз даже "Хава Нагила" не вызвала чувства единения.
Тучному хитрецу похлопали в такт иронически. Закружились вместе с ним только
белые кудряшки. Партийная присядка не удалась.
Однако у простодушного Ицхака из Ашдода начала было подергиваться нога
в такт песне, я шагнул к кудряшкам и, положив ему ладонь на плечо, спросил:
"Вам плохо? Вызвать скорую помощь?"
Он кинулся от меня прочь и забегал по сцене, размахивая ручками и с
разочарованием глядя на своих коллег, которые не смогли выдернуть из-под
нового президиума стулья. Молодые и средних лет парни сидели за столом с
красными, напряженными лицами, точно они не за столом восседали, а бежали в
штыковую атаку.
Более года назад из ульпана, в котором мы занимались, уволили Пнину,
женщину-волонтера; заявили ей гневно: "Вы не снами, вы с ними..." Мы
удивлялись, не хотели верить в такое...
Сегодня точно землетрясение колыхнуло Израиль. Зазмеилась в пустыне
Негев пропасть-трещина. С одной стороны -- мы, с другой -- они.
Представители народа, прости Господи... Не выходил у меня из памяти
Шауль бен Ами, который просидел у дверей в темных очках весь Съезд, не
вставая, и вновь и вновь, будто наяву, я слышал его слова, сказанные Иосифу
и мне в канцелярии Главы Правительства: "Новый Моисей нам не нужен!.. И
русская элита тоже!".. Ну, а Ури Керен? А кибуцник Мансековский? А Беня
Маршак? Коренные израильтяне, оставшиеся честными, тебе нужны?
Господи, как они нас боятся!.. А что такое наш поганый Комитет?! Это же
не Кнессет. Не правительственная комиссия. Сборище земляков. Без прав
что-либо решать. И даже тут непременно должны быть "свои ребята"... Алия из
России не должна стать политической силой! Ни в этом поколении! Ни в
последующих! Стоят одной ногой в могиле и отпихивают Гуров и тех, кто с
ними, пухлой ручкой.
Они очень точно представляли себе, что делали, господа из Партии труда,
удивляя нас не своими ухватками, этого мы навидались и в СССР, а скорее
крикливой наглостью и карикатурностью своих действий. И они добились своего,
толкнули камень с горы...
Стали уезжать из Израиля даже те, у кого до Бершевы об этом и мысли не
было. Первым на другой день к нам забежал Каплун, инженер-мостовик, с
которым мы летели из Москвы. "Не поминайте лихом. -- Он усмехнулся горестно.
-- Смазываю лыжи... Не зря их вез..."
Каплун был тружеником. Из тружеников тружеником. Еще в ульпане, чтоб
семья как-то свела концы с. концами, он отправился к строительному боссу
Менахему, которого знала вся Натания. Тот отвел небрежным движением руки
документы Каплуна и сказал, что стройке нужен рабочий-электромонтер. Положил
он Каплуну две с половиной лиры в час, в два раза меньше того минимума,
который получал на его стройке рабочий-араб. Когда Каплун вскоре заявил
боссу, что он с ним, слава Богу, расстается, тот вскочил со стула, крича:
"Никуда не уходи! Я твой оклад удесятерю!.. Не хочешь, увеличиваю в
пятнадцать раз!"
Каплун усмехнулся, спросил босса Менахема, почему же тот раньше не
увеличил зарплату, он ведь знал и его полное безденежье, и его, Каплуна,
квалификацию. Менахем и глазом не моргнул: -- А зачем? Ты и так хорошо
работаешь!
И вот сейчас, за нашим столом, пригубляя "посошок на дорогу", он
произнес с той болезненной горечью и насмешкой над самим собой, которая
звучит в голосе тогда, когда взрослые люди расстаются со своими иллюзиями,
самыми дорогими, выношенными годами:
-- Я из семьи верующих евреев. Избранный народ -- это было аксиомой.
Краеугольным камнем... Ребята, почти все крупнейшие мосты через Енисей
построены мною. Уникальный мост через Обь перекинул. Новый мост у Куйбышева
через Волгу-матушку... Если 6 вы только представить могли, как издевались
тут надо мной, услыхав, что я мостостроитель!.. Но сейчас дело не в этом!..
Я простил их, видевших в своей жизни только Иордан. Я о другом.... Зачем я
приехал на Бершевский Съезд, знаете? -- продолжал он убито. -- В Хайфском
порту начинается какая-то афера. Босс продает все пассажирские пароходы,
принадлежащие Израилю. Что-то здесь нечисто. Прибыл на Съезд, чтобы сказать,
хотя бы крикнуть об этом. Здесь пресса, телевиденье. Думаю, заинтересуются,
предотвратят преступление... А тут?"
Моисей Каплун улетел в тот же день. Среди русских распространились
слухи (почти подтвердившиеся затем), что Хиас в Риме принимает с
израильскими паспортами только до тридцатого сентября. Одни прибегали с нами
прощаться второпях, другим казалось постыдным бросать своих друзей и удирать
куда глаза глядят, и они присылали нам открытки. Из Рима, из Нью-Йорка, из
Австралии...
А какой поток "плохих писем" хлынул в Россию! "Бершева" стала символом,
поворотным знаком...
Последствия Бершевы Израилю придется расхлебывать еще много лет, но об
этом в своем месте...
А пока что мы выходили из кинотеатра "Керен", ошарашенные увиденным, и
на другой день узнали из ивритских газет, что земля колыхалась не только в
пустыне Негев. Толчки разошлись по всей стране, обрастая слухами и страхами.
Газеты противопоставили русских всему Израилю. Всей стране, а не только
партийным геронтократам. Аршинные заголовки газет взывали к небу:
"Русская алия против старого Израиля"... "Бомба русской алии"... "Голда
Меир лицом к лицу с русской алией"... И снимки, полно снимков: искаженные
яростью, кричащие лица, сжатые кулаки. Поработали телевизионщики. На славу!
Лишь одна газета осмелилась щелкнуть в нос правящую партию:
опубликовала заметочку под заголовком: "Я фиктивный делегат Съезда с
фальшивым мандатом", -- заявил один из делегатов МАПАМА".4
Но более всего "старый Израиль" был ошеломлен доктором Гу-ром.
Местечковый люд был воспитан в уважении к доктору. Доктор не может быть
бунтарем. И вдруг во главе бунта, как объяснила пресса, стоит доктор.
Врач-повстанец, как писали. Доктор Яков Гур. Это вызвало дополнительный шок.
Каковы же русские, если доктора... доктора! бунтари, хулиганы, вот-вот за
ножи возьмутся. Да они страшнее всех этих Какашвили!.. Страшнее
марокканского ворья. "Сакиним!" (Ножи!) "Еженедельник Бершевы" опубликовал
даже статью израильского врача о Якове Гуре под, увы, неоригинальным
названием: "Преступник в белом халате".5
Если б это было лишь газетным бредом! Когда я выходил из зала, мне
показалось, что Яшу сажали в большую машину, которая сразу куда-то
рванулась.
Оказалось, мне не померещилось. Якова Гура доставили на казенной
машине, в сопровождении "искусствоведа в штатском", в Шин-Бет, израильскую
контрразведку (такого не удостаивался даже Дов) и сказали прямо: -- У нас
есть подозрение, что вы агент КГБ.
-- Что-о?!
-- Не понял? Засланный в Израиль агент КГБ. Тут только Яша пришел в
себя.
-- Я думал до сих пор, что вы -- не рынок "Кармель". И не кибуцные
фальшивки. Что Шин-Бет не занимается политическими инсинуациями. А вы такое
же дерьмо, как и все!.. Ты что, в самом деле считаешь, что я шпион? --
спросил оскорбленный Яша у молодого, подтянутого "искусствоведа".
Тот усмехнулся и сказал, что лично он убежден, что доктор Гур не агент
КГБ, а честный человек. Но... к ним поступил документ от члена
правительства,6 они обязаны дать отчет. А начальство любит
перестраховаться...
Словом, -- заключил он, щелкнув каблуками, -- если доктор Гур хочет
спокойно продолжать свою активность в Израиле, то Шин-Бет мог бы получить
при помощи детектора лжи документальные данные, агент или не агент доктор
Гур.
Первая мысль обиженного Яши была послать их всех куда подальше... Потом
подумал: а почему разом не выбить из рук этих гуманистов крапленую карту?
Ведь уже всех Гуров обляпали грязью!
И потом, признаться, его, Яшу, разбирало любопытство: а как это
делается? Тем более, что "искусствовед" сказал, видать, для утешения, что
месяц назад на "детекторе лжи" сидел Ицхак Рабин, герой Шестидневной войны,
давал показания в связи с делом Ашера Ядлина7...
Часов через шесть измученный, голодный Яша выбрел, наконец, из
коридоров Шин-Бет и позвонил из автомата домой. Никого не застал. Тогда он
набрал номер отца. Рыдающий лиин голос ответил:
-- Умер Иосиф! Нет у нас отца!.. Там умер, в вашем дурацком кино. Его
отвезли в больницу уже мертвым...
Яша выронил трубку и долго стоял, прислонясь лбом к стеклу кабинки. Его
спина в мокрой на лопатках рубашке содрогалась. Снаружи кто-то колотил в
стекло жетоном. Яша не слышал.
1 кол беседер -- все в порядке (ивр.)
2 миштара -- полиция (ивр.)
3 Ганавим -- жулик, жулье (ивр.)
4 "Маарив", 7, 8, 73. МАПАМ -- крайне левые в правительственной
коалиции.
5 "Еженедельник Беер-Шевы" от 3 августа 1973 г.
6 Позднее выяснилось, что донес в Шин-Бет член Кнессета Агаон Л., зять
одного из вождей партии труда. Мысль о том, что доктор Гур -- агент КГБ,
возникла в его государственном мозгу, -- так он представил это в своем
доносе. И никогда от этого не отступал. Когда Яша подошел к нему с вопросом:
-- Ты написал на меня донос в Шин-Бет?, господин член Кнессета Агнон Л. не
смутился, ответил вполне добродушно:
-- Я знаю! А что ты хочешь? Конечно, я подозревал, что ты агент КГБ.
7 Ашер Ядлин. Бывший руководитель "Купат Холима" (сети профсоюзных
больничных касс), отданный под суд за взятки и воровство.

Из части третьей. "КАИНУ ДАЙ РАСКАЯНЬЕ"

Главы 1и 2

1. ГОРЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК ПРОДОЛЖАЕТ СТРЕЛЯТЬ
Телеграмма о смерти Иосифа пришла к Науму в штат Нью-Йорк, когда он был
в отъезде. Уже сыновья Иосифа: Дов, Яша и Сергуня, не выходившие из дома
отца после похорон неделю, разошлись, а Наума все не было. Лия лежала с
сердечным приступом, мы дежурили возле нее по очереди. Утром я сменил Гулю.
Глаза у Гули точно прихвачены морозом. Глядит в одну точку. Окликнул ее
шепотом -- не слышит. Потряс за плечо. Посмотрела на меня, не узнавая.
Наконец, вскочила и бросилась к дверям, чтобы успеть в Ашдод, где ей недавно
отыскали работу -- преподавать иврит первоклассникам.
Квартира пропахла бромом, острыми запахами российских лекарств,
навезенных Лией на много лет: они помогали Иосифу.
Иерусалимская жара еще не набрала силы, я поднял жалюзи, хлопавшие от
ветра, приоткрыл окно и -- увидел Наума. Он бежал к дому по газонам, не
закрываясь рукой от брызг "вертушек", прыгая через ограду.
Я встретил его у двери и, оставив наедине с матерью, ушел в кабинет
Иосифа, где лежали на столе гранки его новой книги, которой он не
дождался... Поэму, открывающую книгу, он читал мне, в переводе. Строфы о
своем приезде в Израиль: в квартире друзей, -- так начиналась поэма, -- в
прихожей, висела гимнастерка паренька, которого отпустили из части на
субботу, и Иосиф заплакал, уткнувшись лицом в белую от соли гимнастерку с
эмблемой парашютных войск... Наконец-то. у него, зека Иосифа Гура, есть
защитник...
Я долго сидел над книгой молча: белая от соли гимнастерка, не в стихах,
а в жизни, принадлежала Дову. Мог ли Дов предвидеть, откуда прогремит
выстрел?
На стене лоджии-кабинета висели на крюках куклы. Плосколицый
монголоидный Моше Даян с орденской муаровой лентой на глазу смотрел на
бабушку Голду, у которой муаровая лента закрывала оба глаза. Сколько
мудрости и незлой иронии было вложено в эти куклы; какая она была домашняя,
своя, бабушка Голда с веселым носом пеликана. Муаровая лента будто сползла
на глаза. Вот-вот поставит бабушка кастрюлю, которую держит в руках, и
повяжет лентой растрепанные волосы.
Иосиф был добрым человеком, и все куклы у него получались добрые.
Когда пришла, на смену мне. соседка, Наум попросил сводить его на
кладбище.
-- Мать, сам видишь, а ребята все в армии. Сергуня у черта на
куличиках. Дов на военной базе в Рамалле.
Мы добрались до старого города, пересели на арабский автобус, набитый
крестьянами, возвращавшимися с базара, доехали до Гефсимана...
Поцелуй Иуды отныне перестал быть в моей жизни библейской абстракцией.
Здесь, среди шумящих кедров, Иуда предал своего учителя. Совсем иной
становится библия, когда каменные, в выгоревшей траве, кручи ты
преодолеваешь, точно ее страницы.
Новое еврейское кладбище раскинулось террасами на дальних холмах
Иерусалима, откуда угадывается, по дымке над адским провалом в земной коре,
Мертвое море. А за спиной -- Гефсиман...
Я подвел Наума к памятнику из белого мрамора, на котором выбито на
иврите: "Иосиф Гур...", и отошел к краю откоса. Ветер донес до меня стон: --
Отец! Стон был горько-покаянным, страшным. Только сейчас я понял, как казнил
себя Наум за то, что в дни бершев-ской резни не был рядом с отцом, не
подставил для удара, вместо груди отца, своей... Наум разговаривал с отцом,
шептал ему что-то, полез рукой в карман, вытянул черную кипу; с досадой
сунул ее назад, достал носовой платок, вытер горевшее лицо; а затем, в
раздумье, снова вытянул кипу, надел на макушку; снял лишь тогда, когда мы
спустились вниз, где смердили автобусы.
Позвонив Лие, помчались на другой конец Иерусалима, а оттуда в арабский
городок Рамаллу.
От холма Френча, где стоит мой дом, до Рамаллы четырнадцать километров.
Мы туда ездили с женой на рынок, я любил глазеть на торговцев фруктами,
которые созывали покупателей веселыми арабскими частушками-присказками. Все
хохотали и торопились к желтой горе апельсинов, которую они продавали
задешево. Так было еще с месяц назад, пока не застрелили на рамальском
базаре покупателя-израильтянина. Среди бела дня. А позднее главный судья
Рамаллы публично объявит, что он за Ясера Арафата.
Как рукой отрезало гостеприимную Рамаллу. Теперь там патрулируют джипы
"зеленых беретов" с крупнокалиберными пулеметами.
Арабское такси подвезло нас к военной базе, над которой развевался
бело-голубой израильский флаг. В проходной мы заявили, к кому пришли. Нас не
хотели пускать. Но узнали, что брат из Америки прилетел, всего на три дня,
вызвали Дова. Он прибежал в белесой застиранной гимнастерке и помятых
зеленых штанах; черная, с проседью, борода Дова курчавилась, волосы
всклокочены. Он зарос под израильским солнцем как-то весь, черные волоски
торчали даже из ноздрей. Он походил на окруженца второй мировой войны, с
боем прорвавшегося к своим, на партизана, на разбойника, на кого угодно,
только не на солдата регулярной армии.
-- Здоров, леший! -- тихо сказал Наум. Дов кинулся к нему, и они долго
и беззвучно стояли, обняв друг друга. Дов заметил сипло, что ему, Дову,
прощенья нет, он -- сука, надо было того бершевского гада, который стеганул
отца репликой, де, засланный он... надо было того гада убивать сразу. --
...Не успел я, Наум, отец только вышел из зала -- стал заваливаться... --
Дов провел своей большой, коричневой от ружейного масла ладонью по глазам и
отвернулся. Просипел в бороду, что гаду от него не уйти.
-- ...Ты мне, Наум, про гуманизм слюни не развешивай! Ежели только в
Советский Союз он лыжи не намажет... -- со дна моря достану!
Потом мы сидели в казарме за столом, устеленным свежей газеткой, пили
соки, морщась от диких выкриков марокканцев, которые играли в карты,
кидались подушками, хохотали так, что тенькали стекла.
А рядом посапывали на железных койках их товарищи, вернувшиеся с ночных
постов.
Наум покачал головой, мол, невоспитанный народ. Люди спят, а они...
Дов протестующе взмахнул рукой.
-- Я тоже так думал. Дикари! А потом понял. Из многодетных семей они.
Шум им никогда не мешал спать. "Тш-ш!" -- такого они не слыхивали... Нет,
ребята славные! Был, правда, один румын-пулеметчик. Сказал как-то, что
русских олим они ненавидят больше, чем арабов. Я решил -- он наглотался
чего. Смолчал. А тому помстилось -русский струхнул, и взял меня за грудки.
Ну, я ему дал, он вылетел на ходу из бронетранспортера.
Кацин1... ну, наш Ванька-взводный! на что он меня не любит, и тот
одобрил, списал румына в обоз.
-- А чего ты с кацином не поделил? -- Наум взглянул на Дова
настороженно.
-- Туфта-кацин... Тут, кто на посту засни -- всех вырежут. А он ночью
посты не проверяет. Я ему в лицо: обабился, сука?! Он осерчал, кричит:
"Хочешь, чтоб тебя проверил?! Хорошо, специально проверю!" Видал, это он мне
одолжение делает! Слышу, часа в три ночи, крадется. Не в себе, видать.
Пароль называет вчерашний. Ну, я его и уложил на глину животиком. Полтора
часика пролежал, пока у него в мозгах не развиднелось.
Наум протестующе крутанул длинной шеей, сказал, что Дов слишком много
себе позволяет.
-- Слишком много? -- прогудел Дов. -- Пошли!.. -- Он повесил на шею
свой длинный, как старинный мушкет, автомат, повел нас на выжженный солнцем
бугор. Мы почти бежали за ним, перепрыгивая через ровики, обдираясь о
колючки. Наум снова по ошибке вытащил из кармана кипу, вместо платка, в
досаде сунул обратно.
Я спросил у него, загораживаясь руками от хлеставших по лицу кустов,
почему в Москве он кипу носил, не снимая, а здесь... Он приостановился,
ответил тоном самым серьезным: -- В Израиле кипа -- не вера, а партийная
принадлежность. А я человек сугубо беспартийный. Технарь!
Наконец, мы забрались на холм, Дов снял с шеи автомат, усадил нас на
камень и принялся рассказывать. В рассказе, казалось, не было ничего
необычного. Объявили на днях боевую тревогу. Сообщили, что ночью ожидается
нападение террористов Арафата на военную базу. Террористы, сказал кацин,
ворвутся в ворота на тяжелом грузовике. Сходу собьют шлагбаум и забросают
казармы зажигалками. А другие в это время, из автоматов Калашникова --
веером от живота...
Дов протянул руку в сторону ворот, поперек которых стоял пятнистый, как
ягуар, бронетранспортер. Чуть поодаль зеленел американский танк "Шерман".
Орудийная башня развернута, пушка нацелена на калитку, в которую мы входили.
-- Приготовились, туфтачи! -- басил Дов. -- Даже наш кацин к бабе своей
не удрал. Разогнал нас патрулировать вдоль проволочной ограды. Ночь-полночь
ходим. Ждем!.. -- Дов прибежал с бугра, махнул нам рукой, мол, чего
уселись?! Наум вытерся кипой, запротестовал: -- Куда ты нас тянешь? Что мы,
"колючки" не видели? Дов не ответил, только рукой махнул: "Давай-давай"!
Когда он, наконец, остановился, мы дышали загнанно. -- Видите? -- Дов
показал рукой на ограду. Мы взглянули и -- онемели.
В ограде из колючей проволоки, которой была обнесена военная база,
зияла рваная дыра; в нее прошел бы любой грузовик. "Колючка" лежала на
земле. Столбики, видно, подгнили... Мы переглянулись с Наумом. Да кто бы,
при такой "колючке", полез в ворота?! Вырежут гарнизон, и пикнуть не успеют.
-- Бершева, ребята, кругом сплошная Бершева... -- басил Дов. -Я к чему
это все веду? На другой день я и положил своего кацина на пузо. Полежи, сука
бершевская, поразмышляй.
Когда, простившись у ворот с Довом, мы шли к автобусу, Наум сказал,
что, по всей вероятности, он останется в Израиле.
-- Послал сюда документы. Из Штатов. Как доктор наук, сотрудник
американской компании Ай-Би-Эм. В шесть мест послал, из шести ответили, что
будут счастливы видеть меня своим сотрудником. Я вспомнил, как Наум искал
работу. -- И платить будут?! -- вырвалось у меня.
-- Раз в шесть-семь меньше, чем в Штатах. Думаю, выберу Техногон, на
севере. Место профессора. -- А вдруг они спохватятся, что ты не американец?
-- Тогда я подымусь на кафедру и покажу им свои тощие ягодицы. -- Он
похлопал себя по заднему карману потертых джинсов, где красовался фирменный
знак и буквы "Made in USA". До самой остановки он молчал, сказал вдруг в
толчее пыхтящего арабского автобуса. -- Еще утром не знал, останусь здесь
или нет? Контракт с Ай Би Эм трехгодичный, много для меня нового. -- Добавил
почти беззвучно, жестко: -- Дов прав, сплошная Бершева... Убили отца, кто на
очереди?.. А, не дай Бог, проревет сирена!.. Все! Остаюсь!
Сирена проревела через два месяца. Скорее, не проревела, а прогудела
тоненько. Почти пропищала. Я высунулся в окно, отыскал взглядом железную
мачту, на которой виднелся раструб сирены. Эта, что ли, пищит?
Включили приемник, хотя в Судный день все радиостанции молчат. По
израильскому радио звучал Бетховен. Его прерывали короткие военные сводки,
воспроизводившие сообщения Дамаска и Каира. Израильские дикторы читали -- с
ироническим нажимом: Израиль, де, бомбят. Хайфа, Тель-Авив, Иерусалим в
огне.
Я выскочил на плоскую крышу дома, откуда виден весь Иерусалим, и
старый, за белыми турецкими стенами, и новый, где, как кегли, торчали над
тусклыми крышами отели, полиция и израильский Гистадрут.
Привычный отдаленный шум города. Ни дымка. Однако Бетховен продолжал
звучать... Ночью мне позвонил из Тель-Авива Наум.
-- Гриша, тебе что-нибудь известно? Информация, как в России. Шиш с
маслом. А над городом трещат санитарные вертолеты. Говорят, раньше такого не
было. Значит, где-то кровавая рубка... Где Дов, не знаешь?.. Телефон не
отвечает. А Сергуня на Голанах...
Я снова припал к приемнику. Бетховена прерывали странные позывные:
"Горшок с мясом! Горшок с мясом"... "Шерстяная нитка!.."
На рассвете меня разбудил лязг танковых гусениц. Зеленая колонна
английских "центурионов" обтекала наш холм и час, и два, конца ей не было.
Поднялся на крышу сосед-израильтянин. Сказал, что танки разворачиваются на
юг. К Синаю...
Я, по правде говоря, не поверил. До Суэцкого канала почти четыреста
километров. Пустыня Негев. Затем огромный Синай с зыбучими песками. Танк --
машина не транспортная. А боевая. Треть танков не дойдет, сломается,
застрянет на песчаных дорогах... Я был солдатом на двух войнах. Хорошо знаю:
каждой танковой части приданы грузовики с платформами. Где они?
Добрался кое-как до южной оконечности Иерусалима. Здесь гигантская
пробка. Автобусы, грузовики, танки -- каша... Наконец машины растащили.
"Центурионы" и американские "Шерманы", кроша шоссе, прогрохотали в облаках
пыли и гари мимо. На юг...
-- Где грузовики с платформами? -- Я задал вопрос полицейскому офицеру,
показывая для верности, руками: где платформы? Он вызверился: -- У Даяна
спроси!
Я кинулся на радиостанцию "Кол Исраэль", чтобы стать военным
корреспондентом.
-- "Кол Исраэль" это нужно? -- ответил мне груболицый взъерошенный
человек. -- Вы думаете, у нас есть деньги на сверхштатных?.. Вы готовы без
денег?!.. -- Он прохромал из одного угла в другой. -- А что вы будете
передавать -- без денег?..
Едва я вернулся домой, раздался телефонный звонок из Мюнхена.
Радиостанция "Свобода" просила меня быть ее корреспондентом на войне Судного
дня.
Следующее утро застало меня неподалеку от Голан. на пути в городок
Кирьят-Шмона, у Ливанской границы.
Чем ближе к войне, тем, естественно, больше патрулей. У солдат
американская винтовка М-16. На холмах, у апельсиновых деревьев, пулеметы,
нацеленные на шоссе. Наш тряский "фольксваген" останавливают, солдат
заглядывает в кабину и тут же показывает рукой -- вперед!..
-- Зачем они нас задерживают? -- спросил я своего приятеля-шофера.
-- Проверка документов! -- пояснил он.
-- Но у нас же ни разу не потребовали документов! -- Как?! Заглянули в
машину. Увидели -- евреи!.. Мы задержались в Кирьят Шмона, на который
обрушилась вчера советская ракета "Фрог". За день до обстрела сюда привезли
группу репатриантов из СССР. Я опасался увидеть людей перепуганных,
измученных.
Ничуть не бывало! Возле нас тут же собрались юнцы, жаждущие новостей
(как будто новости не здесь, у Голан!) Мальчишка в кепке, увешанной
советскими и израильскими значками, показал нам осколок ракеты. Осколок
серьезный, на нем, у самого излома, русская буква "Б". Подошли взрослые.
Круглолицая полная одесситка заметила под общий хохот:
-- Теперь я понимаю, почему нам дали на сборы только семь дней. ОВИР
точно рассчитал, чтобы мы успели к этой ракете...
Жара спала. Воздух первозданно чист. Курорт. Оставив городок, машина
вскоре стала подыматься на взгорье. Впервые потребовали пропуск.
-- Зачем мне пропуск -- при таком паяльнике? -- Я показал на свой нос.
У солдата в танковом шлеме красные глаза. Он не улыбнулся; спросил,
какое сегодня число?.. Восьмое октября?! -- Добавил измученно. -- Значит, не
сплю третьи сутки. Извините! Нельзя!.. Назад-назад!
Тут лишь я заметил, позади него, в траншее, полузакопанный танк. Только
башня торчала. Орудие направлено на дорогу... Это что, арьегард части,
ведущей наверху бой?
Мы разворачивались, когда послышался рев истребителя, идущего почти на
бреющем. Голаны преодолевал израильский "Скайхок". Он шел тяжело, форсируя
мотор, будто переползал, а не перелетал. Под его крыльями поблескивали
ракеты. "Скайхок" оставил за собой столб грома, и снова тишина. Мы стояли
долго. Ждали второго самолета...
Я был поражен и, пожалуй, чуть напуган тем, что самолет прошел один.
Я воевал в годы второй мировой войны в воздушных войсках и помнил, что
один истребитель по наземной цели не выпускался никогда. Ведущий атакует
цель, ведомый прикрывает с воздуха. Защищает. А один? Он -- жертва. Его
собьет любой истребитель, барражирующий над линией фронта.
"Скайхок" прошел один-одинешенек...
На ближайшей развилке мы подхватываем солдата. Он воюет где-то радом,
на севере от Тевериадского озера, у моста через Иордан. В тылу, казалось
бы... Солдата отпустили на сутки, со списком поручений. В расширенных глазах
паренька -- ужас. Он повторяет в ожесточении одну и ту же фразу. Я не могу
понять его клокочущего иврита. Мой приятель переводит растерянно: "Попадись
мне сейчас Голда, я бы ее убил! Я бы ее убил! За всех ребят!.."
Я гляжу на него искоса и вспоминаю Иордан, где убили его друзей, и до
меня начинает доходить, что сирийские танки прорвались сквозь Голаны,
спустились вниз, к Иордану, и, значит, рванутся на Хайфу, перерезая Израиль
надвое. До Хайфы километров сто, не более... Парень сошел с ума?! Если
сирийцы спустились с Голан... Тут только я спросил себя: на Голанах
катастрофа?! Иосиф Гур оказался провидцем? Я не представлял еще ее размеры,
которые вынудили Моше Даяна, на другой день, стремительно войти, в два часа
ночи, в кабинет командующего израильской авиации со словами: -- "Надо
оставить Египет. Положение на севере ужасно. Некому остановить их. Переведи
туда авиацию".2
Мы вернулись в Иерусалим ночью. Жена попросила меня отнести бутерброды
сыну. Он охраняет университет. Я увидел сына, когда он и пожилой охранник со
значком парашютных войск, зарядив "Узи", отправлялись в обход. Поднялся с
ними на крышу. Иерусалим затемнен. Ни огонька. А вокруг него -- световое
кольцо арабских деревень. Подарок штурманам, идущим на Иерусалим... Я
попросил смуглого напарника сына немедля сообщить в штаб, чтобы выключили
свет в деревнях.
-- Ты араба не знаешь, -- едко усмехнулся напарник. -- Я из арабской
страны -- я знаю. Араб -- идиот. Увидит свет, его-то и будет бомбить.
Я частенько слышал в Израиле, вовсе не только от рядовых охранников и
их начальников, что арабы -- кретины, дебилы, идиоты и что арабский мир
никогда не подымется выше головы верблюда. Раньше я усмехался. Сейчас мне
было не до смеха. "Господи, кто придумал, что евреи -- умный народ? Такие же
кретины, как и все".
С утра всюду огромные очереди. Такие очереди я видел лишь в России, у
продовольственных магазинов, и у меня упало сердце. Подойдя к стоявшим,
узнал, что это очереди -- сдавать кровь. Изменилась улица. Наглецы, хамы
словно провалились сквозь землю. Все предупредительно вежливы. До жути. На
углу улиц Яфо и Кинг Джордж, на центральном "пятачке" Иерусалима, беззвучно
плачет старушка. Все прохожие, один за другим, кидаются к ней, чтоб
перевести через дорогу. Старушка отрицательно мотает головой, пучок волос
сзади растрепался, она не замечает этого...
-- Сын!-- шепчет улица, и я вижу, как словно "переламываются" спины у
прохожих. Отходят сгорбленными, с опущенными плечами.
В автобусах, к этому трудно привыкнуть, тишина. Передают "новости", их
слышно, где бы ни сидел.
Улицы беззвучны. Никаких истерик, пьяных рекрутских песен. Готовность
помочь друг другу беззаветная. Достаточно любому мужчине поднять руку, и
любая машина затормозит и повезет его хоть на край света, в Израиле, правда,
не столь отдаленный.
Появились вдруг, точно из осеннего воздуха, острое чувство
побратимства, единой судьбы. Как у экипажа корабля, попавшего в гибельный
шторм.
Видишь, каждый точно знает и свое место -- по "штормовому расписанию".
Израиль неправдоподобно тих, быстр, предупредителен. Словно бы он
перестал быть Востоком.
Одно тревожит. Вакуум информации. Город полон слухов, один другого
нелепее. Никто ничего не знает. Это начинает взвинчивать, раздражать: они
что, все вымерли, что ли? И Голда, и Даян? Может, впали в "сталинскую
депрессию", из которой "великий и мудрый", помнится, не мог выкарабкаться
почти две недели?
В Тель-Авиве, в доме журналиста, мне шепнули, что Даян собирал главных
редакторов ивритских газет. С одним из них я был знаком, отправился к нему.
Редактор походил на солдата-ополченца, просидевшего сутки под огнем тяжелой
артиллерии. Он был в шоке. У него дрожали руки, губы.
-- Мы потеряли канал, -- наконец сообщил он. -- Новые русские ракеты
прожигают наши танки... Это разгром... Даян сказал, что вечером выступит по
телевидению.
Но министра обороны к телестудии не подпустили. Естественно, отменить
явление Даяна перед народом Израиля не имел права никто, кроме Голды Меир.
Вместо него на экранах объявился моложавый генерал Аарон Ярив, бывший
начальник разведки, который, разумеется, по роду своей работы, не сообщал о
ней простому люду, отродясь, ни звука.
Свой опыт он развил блистательно: "...нет никакого повода
преувеличивать опасность, грозящую народу Израиля, -- решительно заявил он.
Если бы он добавил еще: "Армия -- это нечто особенное...", картина была бы
полной...
В отчаянии я позвонил Гурам. Лия сказала, плача, что Дов в госпитале.
Здесь, в иерусалимской "Хадассе"...
Дов лежал в большой светлой палате. Одна нога в гипсе. Толстая, как
труба. Подвешена к потолку. Увидел меня, засмеялся.
-- Ты чего развеселился?
-- Так ведь помрешь от хохота. Советы целят в одну точку. Левая нога,
чуть выше щиколотки. В Воркуте стрелок достал. Затем с поезда сбросили; и
тут осколок. Третий раз в одно и то же место. Ну, суки! Ну, дотошные!
Мне знакома эта лихорадочная веселость. Счастлив, что жив остался.
У тумбочки Дова гора апельсинов, конфет, пачки три печенья. Израиль
забрасывает госпитали подарками.
-- Давай, старик, подхарчимся, -- весело говорит он. -- Наум где?... А
Сергуня? Ничего не слыхал?.. Боюсь я за Сергуню. Целил в Магадан, попал на
Иордан. Там, старик, такая резня!.. А его, вроде, на Хермон перебросили. На
самую вершину. Гуля свитер отвозила. Всех порешили на Хермоне... -- Дов
потемнел лицом, подобрал губами несколько волосков бороды, закусил, зубы
скрипнули. -- Мы Голде с Даяном ни отца, ни эту войну не простим, помяни мое
слово! Все просрали, паразиты!
Дов поел, чуть успокоился, рассказал, как настигла война. Привез свою
продукцию. Сгрузил на Голанах краном блоки, плиты. Укреплял бункер на
вершине.
-- ...Привариваю автогеном блок. Отлетает вдруг от взрыва дверь.
Выглядываю. Мать честная! Танк -- Т-54, метрах в сорока. Карабкается вверх,
ко мне. Орудийный ствол торчит, как хер у новобранца. За ним еще дымят... С
другой стороны холма, слышу, ревет наш "центурион". Кто первый жахнул, не
понял. Лежу, жую землю... Ты выпить не захватил, случаем? -- оживился он. --
Война непьющих... Смеешься. На Голанах ночью зуб на зуб не попадал. У
каждого солдата фляжка, а в ней... кофе. Спирт только для протирки линз, ну?
Война -- дело страшное! А война непьющих!! Жуть! -- Дов выковырял из коробки
все конфеты с ромом, и горстью -- в рот. Вот отчего у него борода у губ
рыжеватая. От рома... -- Так, значит, лежу, жую землю. Вижу, "центурион"
горит. Кричу благим матом, чтоб выпрыгивали. А они хобот опустили и -- в
упор! В упор!.. Ору, забыл, что меня никто не может услышать -"Вылезайте,
мать вашу!.. "Во всех армиях, Гриш, экипаж имеет святое право оставить
горящий танк или самолет. А чтоб вот так?! Ни в одной войне не бывало. От
отца знал. От зеков-танкистов. Раз огонь занялся, тикайте, братцы! Законно!
Я ору, а они шмалят в упор. В упор! Кибуц ихний внизу, что ли? Танков семь
"схавали", пока сами не взорвались. Башня отлетела, как отрубленная голова.
Черный дым. Смрад... Отполз, спрашиваю раненых: кто в танке был? Интересно
мне. Это ж почище, чем Гастелло.3
Никто не знает. Один парняга вгляделся в номер, говорит, вроде, танк
Додика... Фамилии сказать не успел. Нас взрывом расшвыряло, сознание
потерял. Пришел в себя, вроде цел. Кругом все горит. Как на адской
сковородке... Слышу, кричат откуда-то снизу, кто знает, как запустить
русские танки? Сирийцы побросали. "Попробую, говорю, я русский..." Я трактор
водил в лагере, да и машину знаю. Посидел, пошуровал рычагами. Гляжу,
дернулся, гад. Пошел!.. Тут из-за хребта "скайхок" израильский. Ка-а-к
жахнет по мне! Дура, кричу, ты что?! А? Был бы пост радионаводки -- ему б
указали кто -- кто... Да где он, пост?! Уже если бардак, так бардак!.. А тут
сирийцы начали обстрел. Мать честная! Свои бьют, чужие добавляют... В общем,
вывел я из ложбины пять танков. Целехонькими. Нате, говорю, от России
подарочек жидам! Она для жидов ничего не жалеет!..
Тут простучал в палате костылями какой-то парнишка, сунул Дову
маленькую бутылку, сказал: -- Твоя принесла, бывшая... Что?.. Мать ей не
разрешила выйти из машины...
Дов аж руками всплеснул. -- У-ух, сука! Верна себе. Застращала мою
пташку... -- Открыл зубами пробку, отхлебнул, мне. протянул бутылку, не
отстал, пока я не пригубил. Французский!..
-- Так и остался я у танкистов. -- Дов отхлебнул еще глоток, затем
вылил из пузырька какое-то лекарство, перелил туда коньяк и лишь тогда
успокоился.
-- Спрашивают фамилию. Я отвечаю: "Маршал бронетанковых войск Гур".
Больно длинные, говорят, у русских фамилии. Сократили. Имя -- Маршал,
фамилия Гур... Если что, так бы и на могиле написали, ей Богу!
Я покидал "Хадассу", стараясь не разрыдаться: навстречу несли и несли
носилки с ранеными. Ранения страшные, смертельные -- от базук, прожигающих
броню. Многих не могут опознать: железные солдатские жетоны с номером
расплавлены.
Невольно подумал о Голде, фотографии которой снова появились на
страницах газет. Какая трагедия -- быть у колыбели государства, "еврейской
мамой", а уйти под проклятия солдат, брошенных в фортах и блиндажах на
произвол судьбы.
Полдня я искал остальных Гуров. Ни Наум, ни Яша не отвечали. От
отчаяния даже Сергуне позвонил. Какое! Наконец, я наткнулся на Регину. Она
сказала, что муж отправился в госпиталь Тель-Ашомер, там какое-то управление
армией.
Через час я отыскал Яшу, сидевшего на скамейке, среди сырых и остро
пахнущих кустов терновника. Он курил папиросу за папиросой. Оказывается, он
здесь с утра; вошел в управление и сказал прямо: "Я хирург, опытный,
здоровый, -- и не иду в армию. Я не могу с этим согласиться!"
Яше сказали, подождите, мы обсудим это. Когда будет надо, мы вас
вызовем.
-- Нет, сейчас, -- возразил Яша. -- Я уже пришел. Давайте направление!
-- Савланут! -- сказал мужчина в военной форме и босоножках. Услыша
"савланут", Яша просто озверел: -- Можно талдычить "савланут" кому угодно,
-- вскричал он, -- но не раненым, истекающим кровью!..
Военные чиновники переглянулись, вздохнули и сказали Яше, чтоб посидел
на скамейке.
И вот мы сидим с ним, и час, и два, и три. Каждые десять минут над
головой трещит вертолет. Раненых везут и везут. Уж солнце начало заходить, а
мы все ждем.
Наконец из управления вышла солдатка, дала Яше бумажку и затараторила
на иврите. Яша уловил лишь то, что его направляют в Синай, а я разобрал,
откуда уходит самолет и в какое время. Сложив понятое вместе, оба закивали,
ответствуя солидно и, конечно же, на иврите:
-- Беседер! Беседер!4
Оказалось, мы оба не поняли ни черта. Во всяком случае, меньше
половины. Солдатка сказала, что Яша должен получить обмундирование и военное
имущество здесь, на центральном складе. В том числе, железный жетон с
номером. Этого мы не постигли, и утром Яша явился на военный аэродром в
рубашке апаш и московских босоножках с дырочками. Он был единственным
штатским, и его не хотели пускать. Яша показал направление, в котором было
написано "кацин-рефуа", офицер-доктор. Офицеры, стоявшие в очереди на
посадку, засмеялись, кто-то схватил его за руку, и во мгновение ока Яша
оказался в зеленом израильском самолетике "Арава". Доктор, что с него
возьмешь!
Он позвонил мне, как мы и договорились, в тот же день. Очень
обрадовался, услышав его медлительный добрый голос:
-- Привет от пустынножителя!.. Скажи Регине, чтоб Олененку давала две
ложки капель датского короля... Ощущения? Мой крест -- московские туфли.
Песок засыпается во все дырочки, в ногах хруст на весь Синай... Что?
Встретили по-братски. Дали, как доктору, три одеяла. Да, пытались всучить
автомат "Узи". Объяснил на пальцах, что, не дай Бог, могу кого-нибудь
поранить. Тогда передо мной вывалили пистолеты. На выбор. Мне понравился
самый допотопный бо-ольшой с названием "Библей-Скот". Из-за названия и взял.
Романтичное. Как из Майн-Рида. Так, сколько ложек Олененку?.. Две,
правильно!.. Бывай!
Следующие звонки были короткими. Голос отрывистый, хрипловатый. Видать,
Яше было уж не до звонков... Спрашивал, как Олененок и Натик (так он звал
своего годовалого сабру). Давал советы, спросил как-то, в какие часы Регина
дома? Лишь однажды кричал в трубку долго, возбужденно:
-- Привезли грузин! Они требовали, чтоб их мобилизовали! Не берут!
Представляешь, купили грузовик и отправились на линию Бар-Лева... Сегодня
оперировал Ицхака. У него ранение брюшины, головы, рук. Может быть, выживет.
До Регины дозвонился?.. Скажи, я к ней вечером прорвусь!.. Как дела? Шарон
тут бушует. Что-то будет. Навезли такого оружия, что мне их даже жалко!..
Как кого? Египтян. -- Тут наш разговор прервали. Не иначе, телефонист из
России. Шутка-шуткой, а там за такую беседу дали бы не меньше десятки. Как
агенту англо-японо-германо-диверсано... Выдача военной тайны. И выражения
сочувствия врагу. Слава те, Господи, что мы не там!
Яша надоумил меня, как добраться до Синая. А потом на его базу.
-- Санитарные самолеты идут из Тель-Авива порожние. Захвати мои сапоги
бутылками и баульчик с инструментами. Скажи, что ты кацин-рефуа. Пройдет!..
Тут постреливают, но не очень. Натику пусть грудку натирает скипидаром, как
сказал. Когда будешь?.. Жду!
1 кацин -- офицер (ивр.)
2 Здесь и далее факты правительственных решений по книге: Зеэв Шиф,
"Землетрясение в октябре", Тель-Авив, 1975 г. Документальная книга о войне
Судного дня. В связи с существованием большой и, в основном, правдивой
литературы об этой войне, литературы на многих языках, я позволю себе
отослать к ней читателя, ищущего всестороннего описания сражений,
несравнимых по своему ожесточению даже со знаменитым танковым побоищем на
Курской дуге во время второй мировой войны.
3 Советский летчик, врезавшийся на горящем самолете в танковую колонну
гитлеровцев. Посмертно был награжден званием Героя Советского Союза. Стал
национальным героем.
4 беседер -- в порядке, порядок (ивр.)

2. СУДНЫЙ ДЕНЬ ГОЛДЫ МЕИР

Все утро пытался прорваться к самолетику "Арава", летящему в Синай.
Будь я представителем израильской печати -- уломал бы власти. Но я был
корреспондентом иностранной станции, русским. И к тому же полтора года, как
из Москвы. На иврите едва лопотал. Словом, тип весьма подозрительный!..
Потолкался у военного аэродрома без толку и двинулся, как и советовал
Яша, на вертолетную площадку возле госпиталя, где пыль, поднятая винтами, не
успевала оседать... Поскольку я подошел к вертолету деловито, с брезентовыми
носилками на плечах, кинул в кабину их, а затем забрался сам, никто меня ни
о чем не спросил. Летит немолодой еврей с носилками. Значит, так надо. Да и
времени не было разговаривать.
Лишь тот, кто попадал в земляные бури, может себе представить
серо-желтый Синай во время артиллерийского обстрела. Наверное, я походил на
песчаный столб. Только в бронетранспортере, подобравшем меня на развилке
дорог, обратили внимание, что я в штатском пиджачке. Дали отпить из фляжки и
подвезли к бетонной площадке, на которую вот-вот должен опуститься вертолет
с доктором Гуром. Я дрожал от холода всю ночь, вертолет с доктором Гуром не
вернулся...
В десять утра я должен был передать в Мюнхен очередную корреспонденцию.
Не мог заставить себя подойти к телефону.
Я ждал Яшу, которому привез сапоги бутылками; глядел в выгоревшее небо,
в котором "Фантомы" загадочно ускользали от русских ракет. А кому-то и не
удавалось.
Я вскакивал каждый раз, когда слышал треск вертолета. Это был не его
вертолет...
Рот мой был забит песком, пальцы одеревенели. Не было сил даже
материться. А уж писать не хотелось, это точно. Да и о чем?
Я четыре года не выходил из боя. Что могло быть для меня внове? Темные,
как закоптелый горшок, выжженные изнутри танки, где от экипажа не остается
даже пепла? Черное от дыма небо? Друг, который улетает в это черное небо и
не возвращается?.. Сколько раз такое повторялось!
Я оставил яшины сапоги санитарам (на случай, если доктор Гур вернется)
и на попутной машине добрался до военного аэродрома. Решил твердо ни на
какую войну больше не ездить. Все, что здесь может произойти, я опишу и так.
По памяти. И -- ошибся. Вот этого я не видел никогда... На полевом
аэродроме, в маленькой комнате, бородатый сержант в черной кипе выдает
билеты на самолет. Мы стоим в очереди, стряхивая с себя песок. Замечаю краем
глаза, что лишь я один сжимаю в руке документ. Сержант не требует у солдат
ни увольнительной, ни записки командира. Он пишет со слов. Фамилия. Из какой
части. И выдает билет. Солдату верят на слово, что он не дезертир? Не
драпанул домой на денек-другой?..
-- Всегда так? -- спрашиваю я на своем чудовищном иврите, который
понимают только выходцы из России. Когда очередь уразумела, о чем речь, на
меня поглядели, как на беглеца из дурдома. Лейтенант с румяными щеками
говорит назидательно:
-- Если еврейский солдат просит во время войны билет домой, значит, ему
разрешили. Он не может обмануть!
Я вспоминаю бесчисленные комендатуры на дорогах России, облавы, засады,
тройные шлагбаумы и заградотряды НКВД во время второй мировой, стрелявшие в
спину отступавшим, и у выхода из домика оглядываюсь. Нет, действительно, ни
у кого не спрашивают документа...
Странно, но эти ребята тоже не знают ничего, кроме того, что видели из
смотровой щели танка. Сгрудились у полузасыпанного бронетранспортера, где
ловят последние известия.
-- О Хермоне опять ни слова, -- зло говорит лейтенант с румяными
щеками. Видать, слух о трагедии на Голанах достиг Синая давно...
И в Тель-Авиве никто ничего не знает. Израиль живет слухами,
посмеивается над бабушкой из Киева, прилетевшей в страну последним
самолетом. Когда бабушка услышала, что в Израиле война, она накупила в Вене,
на всю валюту, сахару, соли и спичек.
"Газетный" туман привел к тому, что я, как и весь Израиль, воспринимал
войну фрагментарно. Как старую киноленту, которая все время рвется. После
очередного обрыва в зале зажигается свет и появляется "объясняющий
господин".
Радовали, пожалуй, только дети. Они стояли вдоль дорог с бутербродами и
бидонами в руках, счастливые, когда возле них тормозил вдруг военный
грузовик. Однажды, когда я, по пути в Синай, завернул в Ащдод, проревела
сирена воздушной тревоги. Дети выскочили из домов и -- остановились у
бомбоубежища, как вкопанные: к дверям подходили старики. Дети пропустили в
убежище седобородых, затем влетели с гиком сами.
Вековая мораль оказалась сильнее не только законов "цивилизованного
общества"; даже сильнее страха...
Картина войны стала проясняться для меня, как нечто целое, пожалуй,
лишь во время последней поездки на Суэц. Если я не ошибаюсь, это было 25
октября. Возможно, на день позднее. Ни о Сергуне, ни о Яше вестей не было.
Правда, был найден разбитый вертолет, на котором улетел Яша, и, возле сбитой
ракетным огнем машины, труп второго пилота. Ни Яши, ни других членов экипажа
на месте не оказалось; зыбучее желтое море, чудилось, затянуло Яшу, как
воронка пловца... Регина и Гуля звонили мне, не слышал ли чего? Не
встречались ли? Чем больше утешал их, тем сильнее тревожился.
Накануне израильтяне пытались взять город Суэц. Ночью солдаты
чрезвычайных сил ООН подняли на 101-м километре дороги на Каир свой голубой
флаг, остановив войну, но еще всю ночь из города пытались вырваться
окруженные израильские парашютисты, которых, увы, бросили в воду, не
разведав броду. Эта "последняя оплошность" стоила дорого.
Утром положение стабилизовалось и командование, наконец, разрешило
отвезти в Африку, на другую сторону канала, корреспондентов западных газет и
агенств.
Я узнал о поездке, находясь у Наума Гура. Наум прибыл домой на одну
ночь. Он был в серой униформе ВВС и уклонился от разговора о том, чем
занимается на войне. 'Так, электроникой", -- заметил он.
Наум был подавлен. Он тоже ничего не слыхал о судьбе Сергуни и Яши.
Куда ни звонил, никто не мог сказать где они...
За Наумом должны были прислать джип. Его часть находилась в Африке, за
каналом, и я предложил ему поехать со мной, в корреспондентском автобусе. Он
воскликнул, что это невозможно, но перебил самого себя:
-- В израильском балагане возможно все!
Похоже, я соблазнил его кондиционером в спец. автобусе. Дорога дальняя,
воздух свежий.
-- Журналистам будут "плести лапти", -- сказал я, заряжая фотоаппарат,
-- а ты в это время шепотом рассказывай правду.
-- Правды еще никто не знает! -- сказал он твердо. -- И не убежден,
узнает ли!..
Он поцеловал Нонку, которая так похудела за эти дни, что от нее, по
словам Наума, остались одни ресницы. Тоненькая, в рыжих веснушках,
Динка-картинка повисла на отце, боясь разомкнуть руки, словно вырвется отец
из ее сплетенных рук и -- пропадет, как Сергуня и Яша.
Автобус был голубым, с огромными стеклами и непривычно мягкими кожаными
сиденьями. В таких возят по Израилю американских тетушек в шляпках, похожих
на кремовый торт. Нам с Наумом на таких ездить еще не приходилось, и мы
блаженствовали.
Мы сели подальше от респектабельного офицера-гида, который время от
времени брал микрофон и ронял в него несколько английских слов. Я
прислушивался краем уха, но внимал Науму.
-- Вот ключ войны Судного дня! -- негромко произнес он, доставая из
брезентового планшета фотографии. На фотографиях были воспроизведены две
ракеты. Какие-то очень разные, словно из разных эпох. Первая, пояснил он, из
пластмассы, штампованная, конвеерной сборки, компактная, почти элегантная.
Явилась она на свет, и танк из страшилища стал железным гробом... Вторая
ракета вроде самоделки. Без печатных схем; пластмассовые диски, в которые
вплавлены транзисторы. Электроника примитивнейшая... -- Он пустился в
глубины технологии и электроники, что было напрасной тратой времени, так как
все, что сложнее гайки, для меня темный лес. -- Порождена эта ракета
каким-то гениальным русским Левшой, который подковал блоху. Причем, в
далекой провинции, где буханку черного хлеба выдают на заводе, так как за
воротами завода ничего не купишь. Я долго разглядывал ее -- с восхищением и
ужасом. Так вот она какая -- самолетная смерть, которую египетские солдаты
запускали с плеча! Героиня всех экранов мира. Показывают в кино, собственно,
не ее, а агонизирующие жертвы. Чаще всего штурмовики "скайхоки", которые то
взмывают вверх, то пикируют почти до земли, пытаясь уйти от гибели, а от
безносой не уйдешь.
-- В этих ракетах отражается вся Россия-матушка, -- Наум спрятал снимки
в планшет. -- Где-то -- уровень японской электроники, а где-то -- работают
паяльником, которым примуса чинили... А ведь что учинили, разбойники, при
помощи одного лишь паяльника! Левша-а! -- Он замолчал надолго, и я стал
глядеть в голубоватые стекла. Мину-ла одна военная база в Синае, другая.
'Песок, огороженный колючей проволокой, -- вот и вся база. Желтые барханы
движутся, засыпают крытые зеленые машины, тупорылые "центурионы" с
сорванными гусеницами, вокруг которых хлопочут солдаты-ремонтники. У ворот
одной из баз несколько офицеров окружило очень высокого темнокожего человека
лет сорока, который держал что-то на ладони. Торжественно держал, как дар
небес. Я обратил внимание Наума на него. Он сказал, что это солдат-бедуин.
Разведка в пустыне....Что у него в руках? Верблюжье дерьмо. -- Что?
-- Ну, может быть, ишачье. Или человечье. Бедуин читает по дерьму, как
по книге судеб. Кто прошел, куда, откуда... Следы да дерьмо... Раненые,
старики бредут. Может, Яша наш... Египетские командос шныряют. -- Наум снова
замолчал, как-то тяжело, скрипнув зубами, а потом заговорил быстро,
пригнувшись к коленям и вытягивая гласные, как всегда, когда волновался:
-- Если бы вместо генералов военной разведки, если бы вместо них все-эм
распоряжался этот неграмотный бедуин с верблюжьим дерьмом в руках, Израиль
бы никогда-а не оказался бы перед войной, -- столь беспечен, заносчив, слеп,
попросту глу-уп!.. -- Наум разогнул сутуловатую спину и приткнулся к окну,
за которым ветер срывал с барханов желтый песок. Барханы росли на глазах,
становясь почти величественными. И не было им конца. Песок заносил узкую
дорогу, размозженную танковыми гусеницами. Кое-где работали бульдозеры,
скребя шоссе, как в России во время снежных заносов.
Наум продолжал хрипло, глядя вдаль на промелькнувшие рваные шатры
бедуинов, на ишаков с поклажей, которых молодые бедуинки в черных и длинных,
до земли, платьях вели под уздцы неторопливо, смеясь чему-то, словно никакой
войны вокруг них не было и нет.
-- ..Лов злосчастный Бершевский Съезд помнит до последней реплики.
Рассказал мне все... Так вот, Гриша, будешь когда-нибудь писать, знай, война
Судного дня -- это второе издание Бершевского съезда. И в большом, и в
малом... Не веришь? -- Он начал загибать пальцы на руке. -- Алеф! Ты же
видишь, Израиль стал, как одна семья. А генералы Шарон и Гонен, от которых
столько зависит, всю войну вырывали друг у друга микрофон.. Счеты сводили.
Личные, партийные, я знаю, какие? Кончилось тем, что Шарон во гневе послал
своего прямого начальника генерала Гонена куда подальше, громогласно послал,
по радио... Каково это для страны! Бет' Кому народ дал мандат на руководство
войной? Современной ракетной войной? Специалистам? Их послушали?
На моем лице, видно, отразилось нечто вроде недоверия. Во всяком
случае, понимание того, что слова Наума -- поэтическая вольность. Гипербола.
Это вызвало столь негодующий возглас Наума, что журналист из Ассошиэйтед
пресс и его сосед, сидевшие сзади, стали горячо дышать в наши затылки. По
счастью, они не понимали по-русски ни слова.
-- Не кривись!.. Итак, бет! Давид Элазар -- начальник штаба армии
обороны Израиля. Здесь -- это командующий, знаешь? Командующий предложил
нанести превентивный удар. Предлагал дважды или трижды. Голда специалисту
руки-ноги спеленала, а, когда он стал рвать и метать, созвала, на всякий
случай, всех поговорить. Главного банкира, главного телефониста, главного
торговца, словом, всех штатских штафирок. Религиозников, говорят, только не
было. Судный день все-таки! Штатские штафирки проголосовали, вслед за
бабушкой, -- превентивного удара не наносить, полной мобилизации не
объявля-ать. А до войны осталось сто двадцать минут... И вот, идет
говорильня. Час идет, два. Наши форты под огнем, танки горят. Израильтяне на
Хермоне вырезаны -- Наум вытянул шею. -- Сергуня, наверное, среди них... А
Пинхас Сапир разглагольствует в эту самую минуту, что на Сирию нападать не
надо, если двинется только Египет... Все стратеги, все Наполеоны! Кому народ
давал мандат на руководство войной? Банкирам? Торгашам? Штатским штафиркам?
Это и были, фигурально выражаясь, делегаты с фальшивым мандатом...
Коллективная некомпетентность, коллективная безответственность... А о чем
отец говорил? Об этом и говорил. И что?! Считай, отец -- первая жертва войны
Судного дня. -- Наум нервно повел подбородком. -- Да что тебе объяснять? Ты
сам был на Бер-шевском Съезде. Сам можешь понять, есть тут общее или нет?
Военный регулировщик отодвигал наш автобус куда-то в сторону. Очередь у
переправы -- на час, другой... Наш гид выскочил из автобуса и побежал
куда-то -- своих пропихивать. Вслед за ним высыпали остальные. Я тоже
спрыгнул со ступенек размяться, поглядеть.
И вдруг увидел зрелище, которое поначалу принял за галлюцинацию.
Давным-давно, когда мой сын был мал и его, как всех детей, еще тянуло к
танкам и пушкам, я отправлялся с ним, в дни октябрьских парадов в Москве, к
Москворецкому или Крымскому мостам, по которым возвращалась, после военного
парада на Красной площади, военная техника. Если по Красной площади она
двигалась, чаще всего, колонной по три, здесь, после парада, она тянулась
гуськом, задерживаясь во время заторов, и мальчишки могли даже потрогать
танки, пушки, ракеты.
И вдруг я увидел знакомое зрелище. Как в Москве -- точь-в-точь. Один за
другим тащились, рыча и воняя, советские танки Т-54. "Зилы" на высоких
рессорах тянули серебристые ракеты "Земля-воздух". Протрещала
танкетка-амфибия. И снова -- ракеты с надписями по-русски: "Внимание!
Приводя в готовность..." и т.д.-- полная техническая инструкция.
На какое-то мгновение мне это показалось миражом. Обычным миражом в
пустыне.
Пустыня, действительно, была. А миража... нет, миража не было. Шла и
шла по желтым пескам Синая, шла часами, громоздясь в заторах, новейшая
советская техника, которая, как неизменно пишут в тех газетах, вызывает
законную гордость советского народа. Только водители были черноголовыми и
нестрижеными.
И я подумал с чувством острой всезаглушающей горечи: зачем все это
здесь? В России хлеба нет.
-- Русская это война, -- вдруг произнес Наум. -- Народ спас страну,
вопреки своим правителям... Только этого Израилю не хватало. Слушай, ты бы
спросил в информационном центре: почему коррам не дают фамилии ребят,
которые захватили, скажем, эту технику... Студент техногона Моше Вакс,
капитан, который Дова подобрал, сжег всю сирийскую громаду. По сути, спас
Израиль. А в газетах -- портрет Голды. -- Он затряс руками. -- Да ведь
вопреки, вопреки! Вопреки старухе победили. Вопреки Даяну!.. Вопреки их
просчету. Небрежности...
Наш автобус медленно втягивается в поток переправы. Десятиметровые
доски настилов на понтонах растереблены, искрошены, а кое-где изломаны
танковыми гусеницами. Рядом еще один понтонный мост, пустой, видно,
перекрытый, резервный, и еще один, за которым проглядывают, на Горьком
озере, большие, застрявшие на много лет морские пароходы. Трещат кинокамеры,
щелкают фотоаппараты. Снимают огромные навалы песка, -- линию Бар-Лева,
которая, мягко выражаясь, не стала линией Маннергейма: советские
гидромониторы размыли проходы для египетских танков в считанные минуты...
Я опускаю фотоаппарат. Горько!.. Израиль не слышал о существовании в
СССР гидромониторов, что ли? Да их уже лет пятнадцать показывают в
московских короткометражках -- как бешеная струя отламывает угольные пласты.
А уж песочек?!
Гид с профессиональным вдохновением рассказывает, какая здесь была
грандиозная операция. Корреспонденты подносят свои портативные магнитофоны
поближе к нему. Наум слушает, кривя толстые, чуть вывороченные, как у отца,
губы.
-- Врет? -- шепчу я.
-- Нет, почему... Он же рассказывает не о том, как сдавали. А как брали
назад... Факт -- переправились. Первые тридцать шесть танков на плотах, без
мостов. Косыгина насмерть перепугали. Победохом!.. В академиях будут
изучать, как генерал Шарон спас Израиль.
В голосе Наума звучала незлая ирония, и я попросил объяснить мне,
почему он скривил рот. Ведь это победа. Честная победа! Почему же он о ней
так?.. Он умоляюще смотрит на меня: -- Старик, спроси меня что-нибудь
полегче!.. Я не настаиваю, жду. Наума, главное, подтолкнуть, "завести", как
говорит Дов. Он начнет думать в этом направлении; постепенно его станет
распирать от воспоминаний, мыслей, наконец, он схватит собеседника за
пуговицу...
-- Старик, дай мне слово, что ты не упомянешь об этом, по крайней мере,
пять лет! -- Наум дышит мне в ухо.
Я киваю, улыбаясь ему. Даже ждать не пришлось. Болит душа у Наума, ох,
болит!..
-- Мы движемся? -- спрашивает он меня тоном заговорщика. Я гляжу в
окно, отвечаю: нет! А вот, вроде, поползли... -- Привезли всю мировую
прессу, и то пришлось постоять у обочины. Ты можешь себе представить, какая
каша была здесь тогда?! -- восклицает Наум, озираясь на агентство
Ассошиэйтед пресс. Но агентство жужжит киноаппаратом, и Наум успокаивается:
-- Разборный мост застрял где-то в Синае. Плотов мало. Такое я видел лишь в
России в сорок первом году, когда бежали от немцев. Тогда у переправ
убивали, переворачивали машины в кюветы... И тут похоже, хотя это вовсе не
бегство. Напротив! Все стремятся в Африку. Да заклинило! Как в трамвайной
двери, в которую пытаются протолкнуться сразу четверо. Бронетранспортеры
сбрасывают с дороги другие военные машины. Гвалт! Русская матерщина! А моста
нет, как нет... Я подполз сюда на своем джипе 16-го, танки Шарона еще ранее.
Шарон, говорил уже, танки переправляет на плотах! Только 17-го, в три часа
дня, навели первую нитку... Ночью тьма египетская, воистину! Единственный
свет -- отблеск орудийных залпов. Почему нас не бомбят, не знаю! Видно, у
рамзесов еще больший бардак, чем у нас...
Стари-ик! Все познается в сравнении; ты представляешь себе, что было бы
с нами, если бы мы вот та-ак форсировали Днепр? Если бы перед нами были не
рамзесы, а вермахт? Никакой бы Шарон не спас. "Рама" вызвала бы две сотни
"Юнкерсов-87" и все наше железо неделю бы горело и взрывалось. И никуда не
спрячешься: пустыня, дюны... Победохом!
Наш автобус, натужно ревя дизелем, взбирается на африканский берег,
разворачивается в сторону города Суэц и снова мчит, вот уже второй час, по
песчаной и страшной земле: весь африканский берег канала -- точно в оспе.
Теснятся круглые площадки с земляными валами -- капониры, в которых стояли,
а во многих и стоят советские ракеты всех марок, тысячи ракет, в два-три
ряда, плотно. Железный забор... Ракеты прицепляют к "Зилам", к танкам,
увозят. Капониры остаются.
Черная оспа -- бич земли в течение веков -- обрела вдруг новую
разновидность ракетной оспы.
Я думаю о словах Наума. "Если б перед нами были не "рамзесы"..."
Вздыхаю облегченно: -- Слава Богу, что под боком не сама Россия-матушка, а
лишь ее привет издалека...
Показываю вздремнувшему было Науму на "ракетную оспу" и, неожиданно для
самого себя, улыбаюсь. Наум смотрит на меня выжидающе. Чего я развеселился?
Да мне почему-то вспомнились слова первого секретаря венгерской
компартии Яноша Кадара: "Счастье Израилю: он окружен врагами..."
Янош Кадар, действительно, произнес эти ошеломляющие слова. И я слышал
их сам в 1969 году, на встрече Кадара с московскими писателями, где он
позволил себе так пошутить.
Шутка была прозрачной. Его страну дружеские танковые гусеницы подмяли
давненько, а только что великий друг малых наций прогромыхал на танках в
Чехословакию.
Мы все, сидевшие тогда в зале, переглянулись, и во многих глазах я
прочел ту же мысль, но уже без всякого оттенка шутливости: "Счастье
Израилю..."
Наум выслушал меня и -- склонил голову набок, задумался. Потом спросил,
усмехнувшись невесело:
-- Кто губит, старик, нас бесповоротно -- чужие "господа ташкентцы" или
свои "господа бершевцы"? И кто кому сто очков вперед даст?...
Я поглядел на Наума с острым любопытством, будто только познакомился.
Он по природе импровизатор, Наум, а тут вот что сымпровизировал. Отвалил,
как плугом, целый пласт земли...
Как-то ушел от меня Щедрин. В Москве застрял. В библиотеке, которую
таскаю за собой по всему свету, остался, а в сердце -- нет. Тем более, его
"Господа ташкентцы".
А ведь наизусть знал! Целые страницы из "Истории города Глупова", из
"Господ ташкентцев".
"Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам..." Где
ташкентец жаждет всенепременно ближнего своего "обуздать", "согнуть в
бараний рог", а вернее бы всего, вытолкать "на необитаемый остров-с! Пускай
там морошку собирает-с!.."
Господи, да ведь это сказано о всех нас! К нам обращается Михаил
Евграфович: "...если вы имели несчастье доказать дураку, что он дурак,
подлецу, что он подлец...; если вы отняли у плута случай сплутовать... --
это просто-напросто означало, что вы сами вырыли себе под ногами бездну..."
За столетие много воды утекло. Евреи обрели уж не только свое
государство, но и свою "государственную слякоть". Господа бершевцы! Умница,
Наум! Лучше не скажешь...
И да простят его жители Бершевы, трудовые честные люди, к ним этот
термин никакого отношения не имеет. Не о них речь...
Наверное, на моем лице блуждала улыбка: ко мне вернулся Щедрин. Наум
толкнул меня локтем.
-- Ты, старик, настоящий еврей, хотя и считаешь себя русским: умеешь и
в несчастье отыскать счастье. А я уж так обрусел, что не могу... -- И он
замолчал. Молчал, полузакрыв глаза, до самого Суэца, и я понимал, -- он
думает об отце, о Яше, о Сергуне, которых, видно, уже нет на свете. Ничего
не скажешь, обрусеешь!
Впереди, вижу, кто-то взмахнул рукой с автоматом "Узи". Автобус
медленно съехал на обочину.
Шоссе перегораживают два разбитых грузовика. Здесь, впрочем, все
разбито: дома, мостовая, фонарные столбы. Злосчастный Суэц!.. Пулеметчики в
мелком, выдолбленном ломиком окопе, разглядывают настороженно искрошенные
балконы, разбитые окна, окно за окном. Офицер с большим артиллерийским
биноклем в руках наклоняется к ним, они круто поворачивают дуло пулемета в
сторону полуснесенной крыши...
На одном из грузовиков ярко-голубой флаг ООН. Упитанные шведские
солдаты, в пятнистой униформе парашютных войск и голубых кепи войск ООН,
налаживают антенну и дают интервью.
А за ними, метрах в пятнадцати, толпятся египетские солдаты в
мешковатых рубахах. Их много, и я стараюсь вглядеться в их смуглые
простодушные лица. Скорее всего, это крестьяне. Феллахи. Им очень интересны
городские люди -- за постом ООН -- со странными сверкающими на солнце
приборами, кинокамерами, телеобъективами размером с противотанковую базуку.
Они миролюбиво поглядывают и на них, и на израильских солдат в окопчике,
кинувших им пачку сигарет. Дежурный автоматчик с нашивками египетского
сержанта пытается отогнать феллахов от линии зыбкого перемирия, одного из
них он даже ткнул в грудь прикладом, но египетские солдаты в просторных
хаки, похожих на деревенские рубашки, снова и снова проталкиваются вперед --
поглазеть на людей иного мира...
Здесь, пожалуй, особенно ощутимо, что война между Египтом и Израилем --
ненужная война. Ни Египту не нужная, ни Израилю....В Тель-Авиве была
распродажа картин. Аукцион. Картины выставлялись хорошие. И не очень
хорошие. Но цены назначались высокие, а вздувались еще больше: весь сбор шел
военным госпиталям. Наконец осталась последняя картина -- портрет Голды
Меир. Большой, написанный маслом.
Разбитной молодой человек, проводивший аукцион, взял в руки портрет и
сказал весело:
-- Ну, посмотрим теперь, сколько стоит наша Голдочка? Раздался смех.
Картину не купил никто...
Я вышел после распродажи на улочку. Узкая была улочка, две машины едва
разойдутся. Навстречу друг другу мчались, каждый по своей стороне, два
тяжелых военных грузовика. Посередине ехал на велосипеде парень в мятой
солдатской форме, в высоких красных ботинках парашютиста. Он напевал что-то
свое, он был счастлив и не скрывал этого. Руль пошатывался туда-сюда, парень
вертел педали и пел. Зеленые крытые грузовики встретились и медленно, едва
не касаясь друг друга, разошлись. Как они не смяли велосипедиста, -- один
Бог знает!.. А он прорулил, пропетлял между ними, не переставая напевать и,
казалось, даже не замечая опасности...
Я смотрел вслед ему и подумал вдруг -- вот он, образ Израиля. Крутит
педали парнишка между летящих навстречу друг другу гигантов, едва держась на
своем петляющем велосипеде, который такие грузовики могут свалить, даже не
зацепив, одной лишь воздушной волной. Катит себе, петляя, напевая от
счастья, и, кажется, вовсе не думая об опасности, подстерегающей его
ежеминутно...
Я позвонил Науму, спросил, нет ли новостей? Не объявился ли кто? Яша?
Сергуня?
Он ответил кратко:-- Едем!.. Как куда? Ты не слышал радио? В аэропорт!
Ждут первую партию военнопленных. Из Египта! Кто знает, все может быть!..

ЧАСТЬ 111

"КАИНУ ДАЙ РАСКАЯНЬЕ"

1. ГОРЯЩИЙ ЧЕЛОВЕК ПРОДОЛЖАЕТ СТРЕЛЯТЬ

Телеграмма о смерти Иосифа пришла к Науму в штат Нью-Йорк, когда он был
в отъезде. Уже сыновья Иосифа: Дов, Яша и Сергуня, не выходившие из дома
отца после похорон неделю, разошлись, а Наума все не было. Лия лежала с
сердечным приступом, мы дежурили возле нее по очереди. Утром я сменил Гулю.
Глаза у Гули точно прихвачены морозом. Глядит в одну точку. Окликнул ее
шепотом -- не слышит. Потряс за плечо. Посмотрела на меня, не узнавая.
Наконец, вскочила и бросилась к дверям, чтобы успеть в Ашдод, где ей недавно
отыскали работу -- преподавать иврит первоклассникам.
Квартира пропахла бромом, острыми запахами российских лекарств,
навезенных Лией на много лет: они помогали Иосифу.
Иерусалимская жара еще не набрала силы, я поднял жалюзи, хлопавшие от
ветра, приоткрыл окно и -- увидел Наума. Он бежал к дому по газонам, не
закрываясь рукой от брызг "вертушек", прыгая через ограду.
Я встретил его у двери и, оставив наедине с матерью, ушел в кабинет
Иосифа, где лежали на столе гранки его новой книги, которой он не
дождался... Поэму, открывающую книгу, он читал мне, в переводе. Строфы о
своем приезде в Израиль: в квартире друзей, -- так начиналась поэма, -- в
прихожей, висела гимнастерка паренька, которого отпустили из части на
субботу, и Иосиф заплакал, уткнувшись лицом в белую от соли гимнастерку с
эмблемой парашютных войск... Наконец-то, у него, зека Иосифа Гура, есть
защитник...
Я долго сидел над книгой молча: белая от соли гимнастерка, не в стихах,
а в жизни, принадлежала Дову. Мог ли Дов предвидеть, откуда прогремит
выстрел?
На стене лоджии-кабинета висели на крюках куклы. Плосколицый
монголоидный Моше Даян с орденской муаровой лентой на глазу смотрел на
бабушку Голду, у которой муаровая лента закрывала оба глаза. Сколько
мудрости и незлой иронии было вложено в эти куклы; какая она была домашняя,
своя, бабушка Голда с веселым носом пеликана. Муаровая лента будто сползла
на глаза. Вот-вот поставит бабушка кастрюлю, которую держит в руках, и
повяжет лентой растрепанные волосы.
Иосиф был добрым человеком, и все куклы у него получались добрые.
Когда пришла, на смену мне, соседка, Наум попросил сводить его на
кладбище. -- Мать, сам видишь, а ребята все в армии. Сергуня у черта на
куличиках. Дов на военной базе в Рамалле.
Мы добрались до старого города, пересели на арабский автобус, набитый
крестьянами, возвращавшимися с базара, доехали до Гефсимана...Поцелуй Иуды
отныне перестал быть в моей жизни библейской абстракцией. Здесь, среди
шумящих кедров, Иуда предал своего учителя. Совсем иной становится библия,
когда каменные, в выгоревшей траве, кручи ты преодолеваешь, точно ее
страницы.
Новое еврейское кладбище раскинулось террасами на дальних холмах
Иерусалима, откуда угадывается, по дымке над адским провалом в земной коре,
Мертвое море. А за спиной -- Гефсиман...
Я подвел Наума к памятнику из белого мрамора, на котором выбито на
иврите: "Иосиф Гур...", и отошел к краю откоса. Ветер донес до меня стон: --
Отец! Стон был горько-покаянным, страшным. Только сейчас я понял, как казнил
себя Наум за то, что в дни бершевской резни не был рядом с отцом, не
подставил для удара, вместо груди отца, своей... Наум разговаривал с отцом,
шептал ему что-то, полез рукой в карман, вытянул черную кипу; с досадой
сунул ее назад, достал носовой платок, вытер горевшее лицо; а затем, в
раздумьи, снова вытянул кипу, надел на макушку; снял лишь тогда, когда мы
спустились вниз, где смердили автобусы.
Позвонив Лие, помчались на другой конец Иерусалима, а оттуда в арабский
городок Рамаллу. От холма Френча, где стоит мой дом, до Рамаллы четырнадцать
километров. Мы туда ездили с женой на рынок, я любил глазеть на торговцев
фруктами, которые созывали покупателей веселыми арабскими
частушками-присказками. Все хохотали и торопились к желтой горе апельсинов,
которую они продавали задешево. Так было еще с месяц назад, пока не
застрелили на рамальском базаре покупателя-израильтянина. Среди бела дня. А
позднее главный судья Рамаллы публично объявит, что он за Ясера Арафата.
Как рукой отрезало гостеприимную Рамаллу. Теперь там патрулируют джипы
"зеленых беретов" с крупнокалиберными пулеметами. Арабское такси подвезло
нас к военной базе, над которой развевался бело-голубой израильский флаг. В
проходной мы заявили, к кому пришли. Нас не хотели пускать. Но узнали, что
брат из Америки прилетел, всего на три дня, вызвали Дова. Он прибежал в
белесой застиранной гимнастерке и помятых зеленых штанах; черная, с
проседью, борода Дова курчавилась, волосы всклокочены. Он зарос под
израильским солнцем как-то весь, черные волоски торчали даже из ноздрей. Он
походил на окруженца второй мировой войны, с боем прорвавшегося к своим, на
партизана, на разбойника, на кого угодно, только не на солдата регулярной
армии.
-- Здоров, леший! -- тихо сказал Наум. Дов кинулся к нему, и они долго
и беззвучно стояли, обняв друг друга. Дов заметил сипло, что ему, Дову,
прощенья нет, он -- сука, надо было того бершевского гада, который стеганул
отца репликой, де, засланный он... надо было того гада убивать сразу. --
...Не успел я, Наум, отец только вышел из зала -- стал заваливаться... --
Дов провел своей большой, коричневой от ружейного масла ладонью по глазам и
отвернулся. Просипел в бороду, что гаду от него не уйти. -- ...Ты мне, Наум,
про гуманизЬм слюни не развешивай! Ежели только в Советский Союз он лыжи не
намажет... -- со дна моря достану!
Потом мы сидели в казарме за столом, устеленным свежей газеткой, пили
соки, морщась от диких выкриков марокканцев, которые играли в карты,
кидались подушками, хохотали так, что тенькали стекла. А рядом посапывали на
железных койках их товарищи, вернувшиеся с ночных постов.
Наум покачал головой, мол, невоспитанный народ. Люди спят, а они... Дов
протестующе взмахнул рукой. -- Я тоже так думал. Дикари! А потом понял. Из
многодетных семей они. Шум им никогда не мешал спать. 'Тш-ш!" -- такого они
не слыхивали... Нет, ребята славные! Был, правда, один румын-пулеметчик.
Сказал как-то, что русских олим они ненавидят больше, чем арабов. Я решил --
он наглотался чего. Смолчал. А тому помстилось -- русский струхнул, и взял
меня за грудки. Ну, я ему дал, он вылетел на ходу из бронетранспортера.
Кацин... ну, наш Ванька-взводный! на что он меня не любит, и тот одобрил,
списал румына в обоз.
-- А чего ты с кацином не поделил? -- Наум взглянул на Дова
настороженно.

-- Туфта-кацин... Тут, кто на посту засни -- всех вырежут. А он ночью
посты не проверяет. Я ему в лицо: обабился, сука?! Он осерчал, кричит:
"Хочешь, чтоб тебя проверил?! Хорошо, специально проверю!" Видал, это он мне
одолжение делает! Слышу, часа в три ночи, крадется. Не в себе, видать.
Пароль называет вчерашний. Ну, я его и уложил на глину животиком. Полтора
часика пролежал, пока у него в мозгах не развиднелось.
Наум протестующе крутанул длинной шеей, сказал, что Дов слишком много
себе позволяет.
-- Слишком много? -- прогудел Дов. -- Пошли!.. -- Он повесил на шею
свой длинный, как старинный мушкет, автомат, повел нас на выжженный солнцем
бугор. Мы почти бежали за ним, перепрыгивая через ровики, обдираясь о
колючки. Наум снова по ошибке вытащил из кармана кипу, вместо платка, в
досаде сунул обратно.
Я спросил у него, загораживаясь руками от хлеставших по лицу кустов,
почему в Москве он кипу носил, не снимая, а здесь... Он приостановился,
ответил тоном самым серьезным: -- В Израиле кипа -- не вера, а партийная
принадлежность. А я человек сугубо беспартийный. Технарь!
Наконец, мы забрались на холм, Дов снял с шеи автомат, усадил нас на
камень и принялся рассказывать. В рассказе, казалось, не было ничего
необычного. Объявили на днях боевую тревогу. Сообщили, что ночью ожидается
нападение террористов Арафата на военную базу. Террористы, сказал кацин,
ворвутся в ворота на тяжелом грузовике. Сходу собьют шлагбаум и забросают
казармы зажигалками. А другие в это время, из автоматов Калашникова --
веером от живота...
Дов протянул руку в сторону ворот, поперек которых стоял пятнистый, как
ягуар, бронетранспортер. Чуть поодаль зеленел американский танк "Шерман".
Орудийная башня развернута, пушка нацелена на калитку, в которую мы входили.
-- Приготовились, туфтачи! -- басил Дов. -- Даже наш кацин к бабе своей
не удрал. Разогнал нас патрулировать вдоль проволочной ограды. Ночь-полночь
ходим. Ждем!.. -- Дов прибежал с бугра, махнул нам рукой, мол, чего
уселись?!
Наум вытерся кипой, запротестовал: -- Куда ты нас тянешь? Что мы,
"колючки" не видели?
Дов не ответил, только рукой махнул: "Давай-давай"! Когда он, наконец,
остановился, мы дышали загнанно. -- Видите? -- Дов показал рукой на ограду.
Мы взглянули и -- онемели.
В ограде из колючей проволоки, которой была обнесена военная база,
зияла рваная дыра; в нее прошел бы любой грузовик. "Колючка" лежала на
земле. Столбики, видно, подгнили... Мы переглянулись с Наумом. Да кто бы,
при такой "колючке", полез в ворота?! Вырежут гарнизон, и пикнуть не успеют.
-- Бершева, ребята, кругом сплошная Бершева... -- басил Дов. -- Я к
чему это все веду? На другой день я и положил своего кацина на пузо. Полежи,
сука бершевская, поразмышляй.
Когда, простившись у ворот с Довом, мы шли к автобусу, Наум сказал,
что, по всей вероятности, он останется в Израиле. -- Послал сюда документы.
Из Штатов. Как доктор наук, сотрудник американской компании Ай-Би-Эм. В
шесть мест послал, из шести ответили, что будут счастливы видеть меня своим
сотрудником.
Я вспомнил, как Наум искал работу. -- И платить будут?! -- вырвалось у
меня.
-- Раз в шесть-семь меньше, чем в Штатах. Думаю, выберу Техногон, на
севере. Место профессора.
-- А вдруг они спохватятся, что ты не американец?
-- Тогда я подымусь на кафедру и покажу им свои тощие ягодицы. -- Он
похлопал себя по заднему карману потертых джинсов, где красовался фирменный
знак и буквы "Made in USA". До самой остановки он молчал, сказал вдруг в
толчее пыхтящего арабского автобуса. -- Еще утром не знал, останусь здесь
или нет? Контракт с Ай Би Эм трехгодичный, много для меня нового. -- Добавил
почти беззвучно, жестко: -- Дов прав, сплошная Бершева... Убили отца, кто на
очереди?.. А, не дай Бог, проревет сирена!.. Все! Остаюсь!
Сирена проревела через два месяца. Скорее, не проревела, а прогудела
тоненько. Почти пропищала. Я высунулся в окно, отыскал взглядом железную
мачту, на которой виднелся раструб сирены. Эта, что ли, пищит? Включили
приемник, хотя в Судный день все радиостанции молчат. По израильскому радио
звучал Бетховен. Его прерывали короткие военные сводки, воспроизводившие
сообщения Дамаска и Каира. Израильские дикторы читали -- с ироническим
нажимом: Израиль, де, бомбят. Хайфа, Тель-Авив, Иерусалим в огне.
Я выскочил на плоскую крышу дома, откуда виден весь Иерусалим, и
старый, за белыми турецкими стенами, и новый, где, как кегли, торчали над
тусклыми крышами отели, полиция и израильский Гис-тадрут. Привычный
отдаленный шум города. Ни дымка. Однако Бетховен продолжал звучать... Ночью
мне позвонил из Тель-Авива Наум. -- Гриша , тебе что-нибудь известно?
Информация, как в России. Шиш с маслом. А над городом трещат санитарные
вертолеты. Говорят, раньше такого не было. Значит, где-то кровавая рубка...
Где Дов, не знаешь?.. Телефон не отвечает. А Сергуня на Голанах...
Я снова припал к приемнику. Бетховена прерывали странные позывные:
"Горшок с мясом! Горшок с мясом"... "Шерстяная нитка!.."
На рассвете меня разбудил лязг танковых гусениц. Зеленая колонна
английских "центурионов" обтекала наш холм и час, и два, конца ей не было.
Поднялся на крышу сосед-израильтянин. Сказал, что танки разворачиваются на
юг. К Синаю...
Я, по правде говоря, не поверил. До Суэцкого канала почти четыреста
километров. Пустыня Негев. Затем огромный Синай с зыбучими песками. Танк --
машина не транспортная. А боевая. Треть танков не дойдет, сломается,
застрянет на песчаных дорогах... Я был солдатом на двух войнах. Хорошо знаю:
каждой танковой части приданы грузовики с платформами. Где они?
Добрался кое-как до южной оконечности Иерусалима. Здесь гигантская
пробка. Автобусы, грузовики, танки -- каша... Наконец машины растащили.
"Центурионы" и американские "Шерманы", кроша шоссе, прогрохотали в облаках
пыли и гари мимо. На юг... -- Где грузовики с платформами? -- Я задал вопрос
полицейскому офицеру, показывая для верности, руками: где платформы?
Он вызверился: -- У Даяна спроси!
Я кинулся на радиостанцию "Кол Исраэль", чтобы стать военным
корреспондентом. -- "Кол Исраэль" это нужно? - ответил мне груболицый
взъерошенный человек. -- Вы думаете, у нас есть деньги на сверхштатных?.. Вы
готовы без денег?!.. -- Он прохромал из одного угла в другой. -- А что вы
будете передавать -- без денег?..
Едва я вернулся домой, раздался телефонный звонок из Мюнхена.
Радиостанция "Свобода" просила меня быть ее корреспондентом на войне Судного
дня.
Следующее утро застало меня неподалеку от Голан, на пути в городок
Кирьят-Шмона, у Ливанской границы. Чем ближе к войне, тем, естественно,
больше патрулей. У солдат американские винтовки М-16. На холмах, у
апельсиновых деревьев, пулеметы, нацеленные на шоссе. Наш тряский
"фольксваген" останавливают, солдат заглядывает в кабину и тут же показывает
рукой -- вперед!..
-- Зачем они нас задерживают? -- спросил я своего приятеля-шофера. --
Проверка документов! -- пояснил он. -- Но у нас же ни разу не потребовали
документов!
-- Как?! Заглянули в машину. Увидели -- евреи!..
Мы задержались в Кирьят Шмона, на который обрушилась вчера советская
ракета "Фрог". За день до обстрела сюда привезли группу репатриантов из
СССР. Я опасался увидеть людей перепуганных, измученных. Ничуть не бывало!
Возле нас тут же собрались юнцы, жаждущие новостей (как будто новости не
здесь, у Голан!) Мальчишка в кепке, увешанной советскими и израильскими
значками, показал нам осколок ракеты. Осколок серьезный, на нем, у самого
излома, русская буква "Б". Подошли взрослые. Круглолицая полная одесситка
заметила под общий хохот: -- Теперь я понимаю, почему нам дали на сборы
только семь дней. ОВИР точно рассчитал, чтобы мы успели к этой ракете...
Жара спала. Воздух первозданно чист. Курорт. Оставив городок, машина
вскоре стала подыматься на взгорье. Впервые потребовали пропуск.
-- Зачем мне пропуск -- при таком паяльнике? -- Я показал на свой нос.
У солдата в танковом шлеме красные глаза. Он не улыбнулся; спросил,
какое сегодня число?.. Восьмое октября?! -- Добавил измученно. -- Значит, не
сплю третьи сутки. Извините! Нельзя!.. Назад-назад!
Тут лишь я заметил, позади него, в траншее, полузакопанный танк. Только
башня торчала. Орудие направлено на дорогу... Это что, арьергард части,
ведущей наверху бой?
Мы разворачивались, когда послышался рев истребителя, идущего почти на
бреющем. Голаны преодолевал израильский "Скайхок". Он шел тяжело, форсируя
мотор, будто переползал, а не перелетал. Под его крыльями поблескивали
ракеты. "Скайхок" оставил за собой столб грома, и снова тишина. Мы стояли
долго, Ждали второго самолета...
Я был поражен и, пожалуй, чуть напуган тем, что самолет прошел один. Я
воевал в годы второй мировой войны в воздушных войсках и помнил, что один
истребитель по наземной цели не выпускался никогда. Ведущий атакует цель,
ведомый прикрывает с воздуха. Защищает. А один? Он -- жертва. Его собьет
любой истребитель, барражирующий над линией фронта.
"Скайхок" прошел один-одинешенек...
На ближайшей развилке мы подхватываем солдата. Он воюет где-то рядом,
на севере от Тевериадского озера, у моста через Иордан. В тылу, казалось
бы... Солдата отпустили на сутки, со списком поручений. В расширенных глазах
паренька - ужас. Он повторяет в ожесточении одну и ту же фразу. Я не могу
понять его клокочущего иврита. Мой приятель переводит растерянно: "Попадись
мне сейчас Голда, я бы ее убил! Я бы ее убил! За всех ребят!.."
Я гляжу на него искоса, вспоминаю Иордан, где убили его друзей, и до
меня начинает доходить, что сирийские танки прорвались сквозь Голаны,
спустились вниз, к Иордану, и, значит, рванутся на Хайфу, перерезая Израиль
надвое. До Хайфы километров сто, не более... Парень сошел с ума?! Если
сирийцы спустились с Голан...Тут только я спросил себя: на Голанах
катастрофа?!
Иосиф Гур оказался провидцем? Я не представлял еще ее размеры, которые
вынудили Моше Даяна, на другой день, стремительно войти, в два часа ночи, в
кабинет командующего израильской авиации со словами: - "Надо оставить
Египет. Положение на севере ужасно. Некому остановить их. Переведи туда
авиацию".
Мы вернулись в Иерусалим ночью. Жена попросила меня отнести бутерброды
сыну. Он охраняет университет. Я увадел сына, когда он и пожилой охранник со
значком парашютных войск, зарядив "Узи", отправлялись в обход. Поднялся с
ними на крышу. Иерусалим затемнен. Ни огонька. А вокруг него -- световое
кольцо арабских деревень. Подарок штурманам, идущим на Иерусалим... Я
попросил смуглого напарника сына немедля сообщить в штаб, чтобы выключили
свет в деревнях.
-- Ты араба не знаешь, - едко усмехнулся напарник. - Я из арабской
страны - я знаю. Араб - идиот. Увидит свет, его-то и будет бомбить.
Я частенько слышал в Израиле, вовсе не только от рядовых охранников и
их начальников, что арабы - кретины, дебилы, идиоты и что арабский мир
никогда не подымется выше головы верблюда. Раньше я усмехался. Сейчас мне
было не до смеха. "Господи, кто придумал, что евреи - умный народ? Такие же
кретины, как и все".
С утра всюду огромные очереди. Такие очереди я видел лишь в России, у
продовольственных магазинов, и у меня упало сердце. Подойдя к стоявшим,
узнал, что это очереди -- сдавать кровь.
Изменилась улица. Наглецы, хамы словно провалились сквозь землю. Все
предупредительно вежливы. До жути. На углу улиц Яфо и Кинг Джордж, на
центральном "пятачке" Иерусалима, беззвучно плачет старушка. Все прохожие,
один за другим, кидаются к ней, чтоб перевести через дорогу. Старушка
отрицательно мотает головой, пучок волос сзади растрепался, она не замечает
этого...
- Сын!- шепчет улица, и я вижу, как словно "переламываются" спины у
прохожих. Отходят сгорбленными, с опущенными плечами.
В автобусах, к этому трудно привыкнуть, тишина. Передают "новости", их
слышно, где бы ни сидел. Улицы беззвучны. Никаких истерик, пьяных рекрутских
песен. Готовность помочь друг другу беззаветная. Достаточно любому мужчине
поднять руку, и любая машина затормозит и повезет его хоть на край света, в
Израиле, правда, не столь отдаленный.
Появились вдруг, точно из осеннего воздуха, острое чувство
побратимства, единой судьбы. Как у экипажа корабля, попавшего в гибельный
шторм. Каждый точно знает и свое место -- по "штормовому расписанию".
Израиль неправдоподобно тих, быстр, предупредителен. Словно бы он
перестал быть Востоком. Одно тревожит. Вакуум информации. Город полон
слухов, один другого нелепее. Никто ничего не знает. Это начинает
взвинчивать, раздражать: они что, все вымерли, что ли? И Голда, и Даян?
Mожeт, впали в "сталинскую депрессию", из которой "великий и мудрый",
помнится, не мог выкарабкаться почти две недели?
В Тель-Авиве, в доме журналиста, мне шепнули, Даян собирал главных
редакторов ивритских газет. С одним из них я был знаком, отправился к нему.
Редактор походил на солдата-ополченца, просидевшего сутки под огнем тяжелой
артиллерии. Он был в шоке. У него дрожали руки, губы. -- Мы потеряли канал,
-- наконец сообщил он. -- Новые русские ракеты прожигают наши танки... Это
разгром... Даян сказал, что вечером выступит по телевидению.
Но министра обороны к телестудии не подпустили. Естественно, отменить
явление Даяна перед народом Израиля не имел права никто, кроме Голды Меир.
Вместо него на экранах объявился моложавый генерал Аарон Ярив, бывший
начальник разведки, который, разумеется, по роду своей работы, не сообщал о
ней простому люду, отродясь, ни звука.
Свой опыт он развил блистательно: "...нет никакого повода
преувеличивать опасность, грозящую народу Израиля, -- решительно заявил он.
Если бы он добавил еще: "Армия -- это нечто особенное...", картина была бы
полной...В отчаянии я позвонил Гурам. Лия сказала, плача, что Дов в
госпитале. Здесь, в иерусалимской "Хадассе"...
Дов лежал в большой светлой палате. Одна нога в гипсе. Толстая, как
труба. Подвешена к потолку. Увидел меня, засмеялся. -- Ты чего развеселился?
-- Так ведь помрешь от хохота. Советы целят в одну точку. Левая нога, чуть
выше щиколотки. В Воркуте стрелок достал. Затем с поезда сбросили; и тут
осколок. Третий раз в одно и то же место. Ну, суки! Ну, дотошные!
Мне знакома эта лихорадочная веселость. Счастлив, что жив остался.
У тумбочки Дова гора апельсинов, конфет, пачки три печенья. Израиль
забрасывает госпитали подарками. -- Давай, старик, подхарчимся, -- весело
говорит он. -- Наум где?... А Сергуня? Ничего не слыхал?.. Боюсь я за
Сергуню. Целил в Магадан, попал на Иордан. Там, старик, такая резня!.. А
его, вроде, на Хермон перебросили. На самую вершину. Гуля свитер отвозила.
Всех порешили на Хермоне... -- Дов потемнел лицом, подобрал губами несколько
волосков бороды, закусил, зубы скрипнули. -- Мы Голде с Даяном ни отца, ни
эту войну не простим, помяни мое слово! Все просрали, паразиты!
Дов поел, чуть успокоился, рассказал, как настигла война. Привез свою
продукцию. Сгрузил на Голанах краном блоки, плиты. Укреплял бункер на
вершине. -- ...Привариваю автогеном блок. Отлетает вдруг от взрыва дверь.
Выглядываю. Мать честная! Танк -- Т-54, метрах в сорока. Карабкается вверх,
ко мне. Орудийный ствол торчит, как хер у новобранца. За ним еще дымят... С
другой стороны холма, слышу, ревет наш "центурион". Кто первый жахнул, не
понял. Лежу, жую землю... Ты выпить не захватил, случаем? -- оживился он. --
Война непьющих... Смеешься. На Голанах ночью зуб на зуб не попадал. У
каждого солдата фляжка, а в ней... кофе. Спирт только для протирки линз, ну?
Война -- дело страшное! А война непьющих!! Жуть! -- Дов выковырял из коробки
все конфеты с ромом, и горстью -- в рот. Вот отчего у него борода у губ
рыжеватая. От рома... -- Так, значит, лежу, жую землю. Вижу, "центурион"
горит. Кричу благим матом, чтоб выпрыгивали. А они хобот опустили и -- в
упор! В упор!.. Ору, забыл, что меня никто не может услышать -- "Вылезайте,
мать вашу! ."Во всех армиях, Гриш, экипаж имеет святое право оставить
горящий танк или самолет. А чтоб вот так?! Ни в одной войне не бывало. От
отца знал. От зеков-танкистов. Раз огонь занялся, тикайте, братцы! Законно!
Я ору, а они шмалят в упор. В упор! Кибуц ихний внизу, что ли? Танков семь
"схавали", пока сами не взорвались. Башня отлетела, как отрубленная голова.
Черный дым. Смрад... Отполз, спрашиваю раненых: кто в танке был? Интересно
мне. Это ж почище, чем наш Гастелло...
Никто не знает. Один парняга вгляделся в номер, говорит, вроде, танк
Додика... Фамилии сказать не успел. Нас взрывом расшвыряло, сознание
потерял. Пришел в себя, вроде цел. Кругом все горит. Как на адской
сковородке... Слышу, кричат откуда-то снизу, кто знает, как запустить
русские танки? Сирийцы побросали. "Попробую, говорю, я русский..." Я трактор
водил в лагере, да и машину знаю. Посидел, пошуровал рычагами. Гляжу,
дернулся, гад. Пошел!.. Тут из-за хребта "скайхок" израильский. Ка-а-к
жахнет по мне! Дура, кричу, ты что?! А? Был бы пост радионаводки -- ему б
указали кто -- кто... Да где он, пост?! Уже если бардак, так бардак!.. А тут
сирийцы начали обстрел. Мать честная! Свои бьют, чужие добавляют... В общем,
вывел я из ложбины пять танков. Целехонькими. Нате, говорю, от России
подарочек жидам! Она для жидов ничего не жалеет!..
Тут простучал в палате костылями какой-то парнишка, сунул Дову
маленькую бутылку, сказал: -- Твоя принесла, бывшая... Что?.. Мать ей не
разрешила выйти из машины... Дов аж руками всплеснул. -- У-ух, сука! Верна
себе. Застращала мою пташку... -- Открыл зубами пробку, отхлебнул, мне.
протянул бутылку, не отстал, пока я не пригубил. Французский!..
-- Так и остался я у танкистов. -- Дов отхлебнул еще глоток, затем
вылил из пузырька какое-то лекарство, перелил туда коньяк и лишь тогда
успокоился.
-- Спрашивают фамилию. Я отвечаю: "Маршал бронетанковых войск Гур".
Больно длинные, говорят, у русских фамилии. Сократили. Имя -- Маршал,
фамилия Гур... Если что, так бы и на могиле написали, ей Богу!
Я покидал "Хадассу", стараясь не разрыдаться: навстречу несли и несли
носилки с ранеными. Ранения страшные, смертельные -- от базук, прожигающих
броню. Многих не могут опознать: железные солдатские жетоны с номером
расплавлены.
Невольно подумал о Голде, фотографии которой снова появились на
страницах газет. Какая трагедия -- быть у колыбели государства, "еврейской
мамой", а уйти под проклятия солдат, брошенных в фортах и блиндажах на
произвол судьбы.
Полдня я искал остальных Гуров. Ни Наум, ни Яша не отвечали. От
отчаяния даже Сергуне позвонил. Какое! Наконец, я наткнулся на Регину. Она
сказала, что муж отправился в госпиталь Тель-Ашомер, там какое-то управление
армией.
Через час я отыскал Яшу, сидевшего на скамейке, среди сырых и остро
пахнущих кустов терновника. Он курил папиросу за папиросой. Оказывается, он
здесь с утра; вошел в управление и сказал прямо: "Я хирург, опытный,
здоровый, -- и не иду в армию. Я не могу с этим согласиться!"
Яше сказали, подождите, мы обсудим это. Когда будет надо, мы вас
вызовем. -- Нет, сейчас, - возразил Яша. -- Я уже пришел. Давайте
направление!
-- Савланут! -- сказал мужчина в военной форме и босоножках. Услыша
"савланут", Яша просто озверел: -- Можно талдычить "савланут" кому угодно,
-- вскричал он, -- но не раненым, истекающим кровью!.. Военные чиновники
переглянулись, вздохнули и сказали Яше, чтоб посидел на скамейке.
И вот мы сидим с ним, и час, и два, и три. Каждые десять минут над
головой трещит вертолет. Раненых везут и везут. Уж солнце начало заходить, а
мы все ждем.
Наконец из управления вышла солдатка, дала Яше бумажку и затараторила
на иврите. Яша уловил лишь то, что его направляют в Синай, а я разобрал,
откуда уходит самолет и в какое время. Сложив понятое вместе, оба закивали,
ответствуя солидно и, конечно же, на иврите: -- Беседер! Беседер!
Оказалось, мы оба не поняли ни черта. Во всяком случае, меньше
половины. Солдатка сказала, что Яша должен получить обмундирование и военное
имущество здесь, на центральном складе. В том числе, железный жетон с
номером. Этого мы не постигли, и утром Яша явился на военный аэродром в
рубашке апаш и московских босоножках с дырочками. Он был единственным
штатским, и его не хотели пускать. Яша показал направление, в котором было
написано "кацин-рефуа", офицер-доктор. Офицеры, стоявшие в очереди на
посадку, засмеялись, кто-то схватил его за руку, и во мгновение ока Яша
оказался в зеленом израильском самолетике "Арава". Доктор, что с него
возьмешь!
Он позвонил мне, как мы и договорились, в тот же день. Очень
обрадовался, услышав его медлительный добрый голос: -- Привет от
пустынножителя!.. Скажи Регине, чтоб Олененку давала две ложки капель
датского короля... Ощущения? Мой крест -- московские туфли. Песок засыпается
во все дырочки, в ногах хруст на весь Синай... Что? Встретили по-братски.
Дали, как доктору, три одеяла. Да, пытались всучить автомат "Узи". Объяснил
на пальцах, что, не дай Бог, могу кого-нибудь поранить. Тогда передо мной
вывалили пистолеты. На выбор. Мне понравился самый допотопный бо-ольшой с
названием "Библей-Скот". Из-за названия и взял. Романтичное. Как из
Майн-Рида. Так, сколько ложек Олененку?.. Две, правильно!.. Бывай!
Следующие звонки были короткими. Голос отрывистый, хрипловатый. Видать,
Яше было уж не до звонков... Спрашивал, как Олененок и Натик (так он звал
своего годовалого сабру). Давал советы, спросил как-то, в какие часы Регина
дома? Лишь однажды кричал в трубку долго, возбужденно: -- Привезли грузин!
Они требовали, чтоб их мобилизовали! Не берут! Представляешь, купили
грузовик и отправились на линию Бар-Лева... Сегодня оперировал Ицхака. У
него ранение брюшины, головы, рук. Может быть, выживет. До Регины
дозвонился?.. Скажи, я к ней вечером прорвусь!.. Как дела? Шарон тут бушует.
Что-то будет. Навезли такого оружия, что мне их даже жалко!.. Как кого?
Египтян. - Тут наш разговор прервали. Не иначе, телефонист из России.
Шутка-шуткой, а там за такую беседу дали бы не меньше десятки. Как
агенту англо-японо-германо-диверсано... Выдача военной тайны. И выражения
сочувствия врагу. Слава те. Господи, что мы не т а м!
Яша надоумил меня, как добраться до Синая. А потом на его базу. --
Санитарные самолеты идут из Тель-Авива порожние. Захвати мои сапоги
бутылками и баульчик с инструментами. Скажи, что ты кацин-рефуа. Пройдет!..
Тут постреливают, но не очень. Натику пусть грудку натирает скипидаром, как
сказал. Когда будешь?.. Жду!

2. СУДНЫЙ ДЕНЬ ГОЛДЫ МЕИР

Все утро пытался прорваться к самолетику "Арава", летящему в Синай.
Будь я представителем израильской печати -- уломал бы власти Но я был
корреспондентом иностранной станции, русским. И к тому полтора года, как из
Москвы. На иврите едва лопотал. Словом, тип весьма подозрительный!..
Потолкался у военного аэродрома без толку и двинулся, как и советовал Яша,
на вертолетную площадку возле госпиталя, где пыль, поднятая винтами, не
успевала оседать... Поскольку я подошел к вертолету деловито, с брезентовыми
носилками на плечах, кинул в кабину их, а затем забрался сам, никто меня ни
о чем не спросил. Летит немолодой еврей с носилками. Значит, так надо. Да и
времени не было разговаривать.
Лишь тот, кто попадал в земляные бури, может себе представить
серо-желтый Синай во время артиллерийского обстрела. Наверное, я походил на
песчаный столб. Только в бронетранспортере, подобравшем меня на развилке
дорог, обратили внимание, что я в штатском пиджачке. Дали отпить из фляжки и
подвезли к бетонной площадке, на которую вот-вот должен опуститься вертолет
с доктором Гуром. Я дрожал от холода всю ночь, вертолет с доктором Гуром не
вернулся...
В десять утра я должен был передать в Мюнхен очередную корреспонденцию.
Не мог заставить себя подойти к телефону. Ждал Яшу, которому привез сапоги
бутылками; глядел в выгоревшее небо, в котором "Фантомы" загадочно
ускользали от русских ракет. А кому-то и не удавалось.
Я вскакивал каждый раз, когда слышал треск вертолета. Это был не его
вертолет...Рот мой был забит песком, пальцы одеревенели. Не было сил даже
материться. А уж писать не хотелось, это точно. Да и о чем? Я четыре года не
выходил из боя. Что могло быть для меня внове? Темные, как закоптелый
горшок, выжженные изнутри танки, где от экипажа не остается даже пепла?
Черное от дыма небо? Друг, который улетает в это черное небо и не
возвращается?.. Сколько раз такое повторялось!
Я оставил яшины сапоги санитарам (на случай, если доктор Гур вернется)
и на попутной машине добрался до военного аэродрома. Решил твердо ни на
какую войну больше не ездить. Все, что здесь может произойти, я опишу и так.
По памяти.
И -- ошибся. Вот этого я не видел никогда...
На полевом аэродроме, в маленькой комнате, бородатый сержант в черной
кипе выдает билеты на самолет. Мы стоим в очереди, стряхивая с себя песок.
Замечаю краем глаза, что лишь я один сжимаю в руке документ. Сержант не
требует у солдат ни увольнительной, ни записки командира. Он пишет со слов.
Фамилия. Из какой части. И выдает билет. Солдату верят на слово, что он не
дезертир? Не драпанул домой на денек-другой?..
-- Всегда так? -- спрашиваю я на своем чудовищном иврите, который
понимают только выходцы из России. Когда очередь уразумела, о чем речь, на
меня поглядели, как на беглеца из дурдома. Лейтенант с румяными щеками
говорит назидательно:
-- Если еврейский солдат просит во время войны билет домой, значит, ему
разрешили. Он не может обмануть!
Я вспоминаю бесчисленные комендатуры на дорогах России, облавы, засады,
тройные шлагбаумы и заградотряды НКВД во время второй мировой, стрелявшие в
спину отступавшим, и у выхода из домика оглядываюсь. Нет, действительно, ни
у кого не спрашивают документа...
Странно, но эти ребята тоже не знают ничего, кроме того, что видели из
смотровой щели танка. Сгрудились у полузасыпанного бронетранспортера, где
ловят последние известия. -- О Хермоне опять ни слова, -- зло говорит
лейтенант с румяными щеками. Видать, слух о трагедии на Голанах достиг Синая
давно...
И в Тель-Авиве никто ничего не знает. Израиль живет слухами,
посмеивается над бабушкой из Киева, прилетевшей в страну последним
самолетом. Когда бабушка услышала, что в Израиле война, она накупила в Вене,
на всю валюту, сахару, соли и спичек.
"Газетный" туман привел к тому, что я, как и весь Израиль, воспринимал
войну фрагментарно. Как старую киноленту, которая все время рвется. После
очередного обрыва в зале зажигается свет и появляется "объясняющий
господин".
Радовали, пожалуй, только дети. Они стояли вдоль дорог с бутербродами и
бидонами в руках, счастливые, когда возле них тормозил вдруг военный
грузовик. Однажды, когда я, по пути в Синай, завернул в Ашдод, проревела
сирена воздушной тревоги. Дети выскочили из домов и - остановились у
бомбоубежища, как вкопанные: к дверям подходили старики. Дети пропустили в
убежище седобородых, затем влетели с гиком сами. Вековая мораль оказалась
сильнее не только законов "цивилизованного общества"; даже сильнее страха...
Картина войны стала проясняться для меня, как нечто целое, пожалуй,
лишь во время последней поездки на Суэц. Если я не ошибаюсь, это было 25
октября. Возможно, на день позднее. Ни о Сергуне, ни о Яше вестей не было.
Правда, был найден разбитый вертолет, на котором улетел Яша, и, возле сбитой
ракетным огнем машины, труп второго пилота. Ни Яши, ни других членов экипажа
на месте не оказалось; зыбучее желтое море, чудилось, затянуло Яшу, как
воронка пловца... Регина и Гуля звонили мне, не слышал ли чего? Не
встречались ли? Чем больше утешал их, тем сильнее тревожился.
Накануне израильтяне пытались взять город Суэц. Ночью солдаты
чрезвычайных сил ООН подняли на 101-м километре дороги на Каир свой голубой
флаг, остановив войну, но еще всю ночь из города пытались вырваться
окруженные израильские парашютисты, которых, увы, бросили в воду, не
разведав броду. Эта "последняя оплошность" стоила дорого.
Утром положение стабилизовалось и командование, наконец, разрешило
отвезти в Африку, на другую сторону канала, корреспондентов западных газет и
агенств. Я узнал о поездке, находясь у Наума Гура. Наум прибыл домой на одну
ночь. Он был в серой униформе ВВС и уклонился от разговора о том, чем
занимается на войне. 'Так, электроникой", -- заметил он.
Наум был подавлен. Он тоже ничего не слыхал о судьбе Сергуни и Яши.
Куда ни звонил, никто не мог сказать где они.. За Наумом должны были
прислать джип. Его часть находилась в Африке, за каналом, и я предложил ему
поехать со мной, в корреспондентском автобусе. Он воскликнул, что это
невозможно, но перебил самого себя: -- В израильском балагане возможно все!
Похоже, я соблазнил его кондиционером в спец. автобусе. Дорога дальняя,
воздух свежий. -- Журналистам будут "плести лапти", -- сказал я, заряжая
фотоаппарат, -- а ты в это время шепотом рассказывай правду.
-- Правды еще никто не знает! - сказал он твердо. - И не убежден,
узнает ли!..
Он поцеловал Нонку, которая так похудела за эти дни, что от нее, по
словам Наума, остались одни ресницы. Тоненькая, в рыжих веснушках,
Динка-картинка повисла на отце, боясь разомкнуть руки, словно вырвется отец
из ее сплетенных рук и -- пропадет, как Сергуня и Яша.
Автобус был голубым, с огромными стеклами и непривычно мягкими кожаными
сиденьями. В таких возят по Израилю американских тетушек в шляпках, похожих
на кремовый торт. Нам с Наумом на таких ездить еще не приходилось, и мы
блаженствовали.
Мы сели подальше от респектабельного офицера-гида, который время от
времени брал микрофон и ронял в него несколько английских слов. Я
прислушивался краем уха, но внимал Науму.
-Вот ключ войны Судного дня! -- негромко произнес он, доставая из
брезентового планшета фотографии. На фотографиях были воспроизведены две
ракеты. Какие-то очень разные, словно из разных эпох. Первая, пояснил он, из
пластмассы, штампованная, конвеерной сборки, компактная, почти элегантная.
Явилась она на свет, и танк из страшилища стал железным гробом... Вторая
ракета вроде самоделки. Без печатных схем; пластмассовые диски, в которые
вплавлены транзисторы. Электроника примитивнейшая... -- Он пустился в
глубины технологии и электроники, что было напрасной тратой времени, так как
все, что сложнее гайки, для меня темный лес. -- Порождена эта ракета
каким-то гениальным русским Левшой, который подковал блоху. Причем, в
далекой провинции, где буханку черного хлеба выдают на заводе, так как за
воротами завода ничего не купишь.
Я долго разглядывал ее -- с восхищением и ужасов. Так вот она какая --
самолетная смерть, которую египетские солдаты запускали с плеча! Героиня
всех экранов мира. Показывают в кино, собственно, не ее, а агонизирующие
жертвы. Чаще всего штурмовики "скайхоки", которые то взмывают вверх, то
пикируют почти до земли, пытаясь уйти от гибели, а от безносой не уйдешь.
-- В этих ракетах отражается вся Россия-матушка, -- Наум спрятал снимки
в планшет. -- Где-то -- уровень японской электроники, а где-то -- работают
паяльником, которым примуса чинили... А ведь что учинили, разбойники, при
помощи одного лишь паяльника! Левша-а! -- Он замолчал надолго, и я стал
глядеть в голубоватые стекла. Минула одна военная база в Синае, другая.
Песок, огороженный колючей проволокой, -- вот и вся база. Желтые барханы
движутся, засыпают крытые зеленые машины, тупорылые "центурионы" с
сорванными гусеницами, вокруг которых хлопочут солдаты-ремонтники. У ворот
одной из баз несколько офицеров окружило очень высокого темнокожего человека
лет сорока, который держал что-то на ладони. Торжественно держал, как дар
небес. Я обратил внимание Наума на него. Он сказал, что это солдат-бедуин.
Разведка в пустыне. ...Что у него в руках? Верблюжье дерьмо. -- Что? --
оторопело спросил я . -- Ну, может быть, ишачье. Или человечье. Бедуин
читает по дерьму, как по книге судеб. Кто прошел, куда, откуда... Следы да
дерьмо... Раненые, старики бредут. Может, Яша наш... Египетские командос
шныряют. -- Наум снова замолчал, как-то тяжело, скрипнув зубами, а потом
заговорил быстро, пригнувшись к коленям и вытягивая гласные, как всегда,
когда волновался: -- Если бы вместо генералов военной разведки, если бы
вместо них все-эм распоряжался этот неграмотный бедуин с верблюжьим дерьмом
в руках, Израиль бы никогда-а не оказался бы перед войной, -- столь
беспечен, заносчив, слеп, попросту глу-уп!.. -- Наум разогнул сутуловатую
спину и приткнулся к окну, за которым ветер срывал с барханов желтый песок.
Барханы росли на глазах, становясь почти величественными. И не было им
конца. Песок заносил узкую дорогу, разможженную танковыми гусеницами.
Кое-где работали бульдозеры, скребя шоссе, как в России во время снежных
заносов.
Наум продолжал хрипло, глядя вдаль на промелькнувшие рваные шатры
бедуинов, на ишаков с поклажей, которых молодые бедуинки в черных и длинных,
до земли, платьях вели под уздцы неторопливо, смеясь чему-то, словно никакой
войны вокруг них не было и нет. -- ...Дов злосчастный Бершевский Съезд
помнит до последней реплики. Рассказал мне все... Так вот, Гриша, будешь
когда-нибудь писать, знай, война Судного дня -- это второе издание
Бершевского съезда. И в большом, и в малом... Не веришь? -- Он начал
загибать пальцы на руке. -- Алеф! Ты же видишь, Израиль стал, как одна
семья. А генералы Шарон и Гонен, от которых столько зависит, всю войну
вырывали друг у друга микрофон. Счеты сводили. Личные, партийные, я знаю,
какие? Кончилось тем, что Шарон во гневе послал своего прямого начальника
генерала Гонена куда подальше, громогласно послал, по радио... Каково это
для страны! Бет! Кому народ дал мандат на руководство войной? Современной
ракетной войной? Специалистам? Их послушали?
На моем лице, видно, отразилось нечто вроде недоверия. Во всяком
случае, понимание того, что слова Наума -- поэтическая вольность. Гипербола.
Это вызвало столь негодующий возглас Наума, что журналист из Ассошиэйтед
пресс и его сосед, сидевшие сзади, стали горячо дышать в наши затылки. По
счастью, они не понимали по-русски ни слова.
-- Не кривись!.. Итак, бет! Давид Элазар -- начальник штаба армии
обороны Израиля. Здесь -- это командующий, знаешь? Командующий предложил
нанести превентивный удар. Предлагал дважды или трижды. Голда специалисту
руки-ноги спеленала, а, когда он стал рвать и метать, созвала, на всякий
случай, всех поговорить. Главного банкира, главного телефониста, главного
торговца, словом, всех штатских штафирок. Религиозников, говорят, только не
было. Судный день все-таки! Штатские штафирки проголосовали, вслед за
бабушкой, -- превентивного удара не наносить, полной мобилизации не
объявля-ать. А до войны осталось сто двадцать минут... И вот, идет
говорильня. Час идет, два. Наши форты под огнем, танки горят. Израильтяне на
Хермоне вырезаны -- Наум вытянул шею. -- Сергуня, наверное, среди них... А
Пинхас Сапир разглагольствует в эту самую минуту, что на Сирию нападать не
надо, если двинется только Египет... Все стратеги, все Наполеоны! Кому народ
давал мандат на руководство войной? Банкирам? Торгашам? Штатским штафиркам?
Это и были, фигурально выражаясь, делегаты с фальшивым мандатом...
Коллективная некомпетентность, коллективная безответственность... А о чем
отец говорил? Об этом и говорил. И что?! Считай, отец -- первая жертва войны
Судного дня. -- Наум нервно повел подбородком. -- Да что тебе объяснять? Ты
сам был на Бершевском Съезде. Сам можешь понято, есть тут общее или нет?
Военный регулировщик отодвигал наш автобус куда-то в сторону. Очередь у
переправы -- на час, другой... Наш гид выскочил из автобуса и побежал
куда-то -- своих пропихивать. Вслед за ним высыпали остальные. Я тоже
спрыгнул со ступенек размяться, поглядеть. И вдруг увидел зрелище, которое
поначалу принял за галлюцинацию.
Давным-давно, когда мой сын был мал и его, как всех детей, еще тянуло к
танкам и пушкам, я отправлялся с ним, в дни октябрьских парадов в Москве, к
Москворецкому или Крымскому мостам, по которым возвращалась, после военного
парада на Красной площади, военная техника. Если по Красной площади она
двигалась, чаще всего, колонной по три, здесь, после парада, она тянулась
гуськом, задерживаясь во время заторов, и мальчишки могли даже потрогать
танки, пушки, ракеты.
И вдруг я увидел знакомое зрелище. Как в Москве -- точь-в-точь. Один за
другим тащились, рыча и воняя, советские танки Т-54. "Зилы" на высоких
рессорах тянули серебристые ракеты "Земля-воздух". Протрещала
танкетка-амфибия. И снова -- ракеты с надписями по-русски: "Внимание!
Приводя в готовность..." и т.д.-- полная техническая инструкция. На какое-то
мгновение мне это показалось миражом. Обычным миражом в пустыне.
Пустыня, действительно, была. А миража... нет, миража не было. Шла и
шла по желтым пескам Синая, шла часами, громоздясь в заторах, новейшая
советская техника, которая, как неизменно пишут в тех газетах, вызывает
законную гордость советского народа. Только водители были черноголовыми и
нестрижеными. И я подумал с чувством острой всезаглушающей горечи: зачем все
это здесь? В России хлеба нет.
-- Русская это война, -- вдруг произнес Наум. -- Народ спас страну,
вопреки своим правителям... Только этого Израилю не хватало. Слушай, ты бы
спросил в информационном центре: почему коррам не дают фамилии ребят,
которые захватили, скажем, эту технику... Студент техногона Моше Вакс,
капитан, который Дова подобрал, сжег всю сирийскую громаду. По сути, спас
Израиль. А в газетах -- портрет Голды. -- Он затряс руками. -- Да ведь
вопреки, вопреки! Вопреки старухе победили. Вопреки Даяну!.. Вопреки их
просчету. Небрежности...
Наш автобус медленно втягивается в поток переправы. Десятиметровые
доски настилов на понтонах растереблены, искрошены, а кое-где изломаны
танковыми гусеницами. Рядом еще один понтонный мост, пустой, видно,
перекрытый, резервный, и еще один, за которым проглядывают, на Горьком
озере, большие, застрявшие на много лет морские пароходы. Трещат кинокамеры,
щелкают фотоаппараты. Снимают огромные навалы песка, -- линию Бар-Лева,
которая, мягко выражаясь, не стала линией Маннергейма: советские
гидромониторы размыли проходы для египетских танков в считанные минуты...
Я опускаю фотоаппарат. Горько!.. Израиль не слыхал о существовании в
СССР гидромониторов, что ли? Да их уже лет пятнадцать показывают в
московских короткометражках - как бешеная струя отламывает угольные пласты.
А уж песочек?! Гид с профессиональным вдохновением рассказывает, какая здесь
была грандиозная операция. Корреспонденты подносят свои портативные
магнитофоны поближе к нему. Наум слушает, кривя толстые, чуть вывороченные,
как у отца, губы.
-- Врет? -- шепчу я.
-- Нет, почему... Он же рассказывает не о том, как сдавали. А как брали
назад... Факт -- переправились. Первые тридцать шесть танков на плотах, без
мостов. Косыгина насмерть перепугали. Победохом!.. В академиях будут
изучать, как генерал Шарон спас Израиль.
В голосе Наума звучала незлая ирония, и я попросил объяснить мне,
почему он скривил рот. Ведь это победа. Честная победа! Почему же он о ней
так?.. Он умоляюще смотрит на меня: -- Старик, спроси меня что-нибудь
полегче!.. Я не настаиваю, жду. Наума, главное, подтолкнуть, "завести", как
говорит Дов. Он начнет думать в этом направлении; постепенно его станет
распирать от воспоминаний, мыслей, наконец, он схватит собеседника за
пуговицу...
-- Старик, дай мне слово, что ты не упомянешь об этом, по крайней мере,
пять лет! -- Наум дышит мне в ухо. Я киваю, улыбаясь ему. Даже ждать не
пришлось. Болит душа у Наума, ох, болит!..
-Мы движемся? -- спрашивает он меня тоном заговорщика. Я гляжу в окно,
отвечаю: нет! А вот, вроде, поползли...
-- Привезли всю мировую прессу, и то пришлось постоять у обочины. Ты
можешь себе представить, какая каша была здесь тогда?! -восклицает Наум,
озираясь на агентство Ассошиэйтед пресс. Но агентство жужжит киноаппаратом,
и Наум успокаивается: - Разборный мост застрял где-то в Синае. Плотов мало.
Такое я видел лишь в России в сорок первом году, когда бежали от немцев.
Тогда у переправ убивали, переворачивали машины в кюветы... И тут похоже,
хотя это вовсе не бегство. Напротив! Все стремятся в Африку. Да заклинило!
Как в трамвайной двери, в которую пытаются протолкнуться сразу четверо.
Бронетранспортеры сбрасывают с дороги другие военные машины. Гвалт! Русская
матерщина! А моста нет, как нет... Я подполз сюда на своем джипе 16-го,
танки Шарона еще ранее. Шарон, говорил уже, танки переправляет на плотах!
Только 17-го, в три часа дня, навели первую нитку... Ночью тьма египетская,
воистину! Единственный свет -- отблеск орудийных залпов. Почему нас не
бомбят, не знаю! Видно, у рамзесов еще больший бардак, чем у нас...
Стари-ик! Все познается в сравнении; ты представляешь себе, что было бы с
нами, если бы мы вот та-ак форсировали Днепр? Если бы перед нами были не
рамзесы, а вермахт? Никакой бы Шарон не спас. "Рама" вызвала бы две
сотни*"Юнкерсов-87" и все наше железо неделю бы горело и взрывалось. И
никуда не спрячешься: пустыня, дюны... Победохом!
Наш автобус, натужно ревя дизелем, взбирается на африканский берег,
разворачивается в сторону города Суэц и снова мчит, вот уже второй час, по
песчаной и страшной земле: весь африканский берег канала -- точно в оспе.
Теснятся круглые площадки с земляными валами -- капониры, в которых стояли,
а во многих и стоят советские ракеты всех марок, тысячи ракет, в два-три
ряда, плотно. Железный забор... Ракеты прицепляют к "Зилам", к танкам,
увозят. Капониры остаются.
Черная оспа -- бич земли в течение веков -- обрела вдруг новую
разновидность ракетной оспы.
Я думаю о словах Наума. "Если б перед нами были не "рамзесы"..."
Вздыхаю облегченно: - Слава Богу, что под боком не сама Россия-матушка, а
лишь ее привет издалека... Показываю вздремнувшему было Науму на "ракетную
оспу" и, неожиданно для самого себя, улыбаюсь. Наум смотрит на меня
выжидающе. Чего я развеселился?
Да мне почему-то вспомнились слова первого секретаря венгерской
компартии тех лет Яноша Кадара: "Счастье Израилю: он окружен врагами..."
Янош Кадар, действительно, произнес эти ошеломляющие слова. И я слышал их
сам в 1969 году, на встрече Кадара с московскими писателями, где он позволил
себе так пошутить.
Шутка была прозрачной. Его страну дружеские танковые гусеницы подмяли
давненько, а только что великий друг малых наций прогромыхал на танках в
Чехословакию. Мы все, сидевшие тогда в зале, переглянулись, и во многих
глазах я прочел ту же мысль, но уже без всякого оттенка шутливости: "Счастье
Израилю..."
Наум выслушал меня и -- склонил голову набок, задумался. Потом спросил,
усмехнувшись невесело: -- Кто губит, старик, нас бесповоротно -- чужие
"господа ташкентцы" или свои "господа бершевцы"? И кто кому сто очков вперед
даст?...
Я поглядел на Наума с острым любопытством, будто только познакомился.
Он по природе импровизатор, Наум, а тут вот что сымпровизировал. Отвалил,
как плугом, целый пласт земли... Как-то ушел от меня Щедрин. В Москве
застрял. В библиотеке, которую таскаю за собой по всему свету, остался, а в
сердце -- нет. Тем более, его "Господа ташкентцы".
А ведь наизусть знал! Целые страницы из "Истории города Глупова", из
"Господ ташкентцев". "Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по
зубам..." Где ташкентец жаждет всенепременно ближнего своего "обуздать",
"согнуть в бараний рог", а вернее бы всего, вытолкать "на необитаемый
остров-с! Пускай там морошку собирает-с!.." Господи, да ведь это сказано о
всех нас! К нам обращается Михаил Евграфович: "...если вы имели несчастье
доказать дураку, что он дурак, подлецу, что он подлец...; если вы отняли у
плута случай сплутовать... -- это просто-напросто означало, что вы сами
вырыли себе под ногами бездну..."
За столетие много воды утекло. Евреи обрели уж не только свое
государство, но и свою "государственную слякоть".

Господа бершевцы!
Умница, Наум! Лучше не скажешь... И да простят его
жители Бершевы, трудовые честные люди, к ним этот термин никакого отношения
не имеет. Не о них речь...
Наверное, на моем лице блуждала улыбка: ко мне вернулся Щедрин. Наум
толкнул меня локтем. -- Ты, старик, настоящий еврей, хотя и считаешь себя
русским: умеешь и в несчастье отыскать счастье. А я уж так обрусел, что не
могу... -- И он замолчал. Молчал, полузакрыв глаза, до самого Суэца, и я
понимал, - он думает об отце, о Яше, о Сергуне, которых, видно, уже нет на
свете. Ничего не скажешь, обрусеешь!
Впереди, вижу, кто-то взмахнул рукой с автоматом "Узи". Автобус
медленно съехал на обочину. Шоссе перегораживают два разбитых грузовика.
Здесь, впрочем, все разбито: дома, мостовая, фонарные столбы. Злосчастный
Суэц!.. Пулеметчики в мелком, выдолбленном ломиком окопе, разглядывают
настороженно искрошенные балконы, разбитые окна, окно за окном. Офицер с
большим артиллерийским биноклем в руках наклоняется к ним, они круто
поворачивают дуло пулемета в сторону полуснесенной крыши...

На одном из грузовиков ярко-голубой флаг ООН. Упитанные шведские
солдаты, в пятнистой униформе парашютных войск и голубых кепи войск ООН,
налаживают антенну и дают интервью. А за ними, метрах в пятнадцати, толпятся
египетские солдаты в мешковатых рубахах. Их много, и я стараюсь вглядеться в
их смуглые простодушные лица. Скорее всего, это крестьяне. Феллахи. Им очень
интересны городские люди -- за постом ООН -- со странными сверкающими на
солнце приборами, кинокамерами, телеобъективами размером с противотанковую
базуку. Они миролюбиво поглядывают и на них, и на израильских солдат в
окопчике, кинувших им пачку сигарет. Дежурный автоматчик с нашивками
египетского сержанта пытается отогнать феллахов от линии зыбкого перемирия,
одного из них он даже ткнул в грудь прикладом, но египетские солдаты в
просторных хаки, похожих на деревенские рубашки, снова и снова
проталкиваются вперед -- поглазеть на людей иного мира...
Здесь, пожалуй, особенно ощутимо, что война между Египтом и Израилем --
ненужная война. Ни Египту не нужная, ни Израилю.
...В Тель-Авиве была распродажа картин. Аукцион. Картины выставлялись
хорошие. И не очень хорошие. Но цены назначались высокие, а вздувались еще
больше: весь сбор шел военным госпиталям. Наконец осталась последняя картина
-- портрет Голды Меир. Большой, написанный маслом. Разбитной молодой
человек, проводивший аукцион, взял в руки портрет и сказал весело:
-- Ну, посмотрим теперь, сколько стоит наша Голдочка? Раздался смех.
Картину не купил никто...
Я вышел после распродажи на улочку. Узкая была улочка, две машины едва
разойдутся. Навстречу друг другу мчались, каждый по своей стороне, два
тяжелых военных грузовика. Посередине ехал на велосипеде парень в мятой
солдатской форме, в высоких красных ботинках парашютиста. Он напевал что-то
свое, он был счастлив и не скрывал этого. Руль пошатывался туда-сюда, парень
вертел педали и пел. Зеленые крытые грузовики встретились и медленно, едва
не касаясь друг друга, разошлись. Как они не смяли велосипедиста, -- один
Бог знает!.. А он прорулил, пропетлял между ними, не переставая напевать и,
казалось, даже не замечая опасности...
Я смотрел вслед ему и подумал вдруг -- вот он, образ Израиля. Крутит
педали парнишка между летящих навстречу друг другу гигантов, едва держась на
своем петляющем велосипеде, который такие грузовики могут свалить, даже не
зацепив, одной лишь воздушной волной. Катит себе, петляя, напевая от
счастья, и, кажется, вовсе не думая об опасности, подстерегающей его
ежеминутно...
Я позвонил Науму, спросил, нет ли новостей? Не объявился ли кто? Яша?
Сергуня? Он ответил кратко: -- Едем!.. Как куда? Ты не слышал радио? В
аэропорт! Ждут первую партию военнопленных. Из Египта! Кто знает, все может
быть!..

3. ДЕНЬГИ ДОРОЖЕ КРОВИ?

Когда я заехал за Наумом, у его дома стоял синий "фиат" Геулы, и вот мы
уже проталкиваемся по узким улочкам Тель-Авива в сторону шоссе, ведущего к
аэропорту Лод. У Геулы немалый опыт вождения в Израиле. И, тем не менее, она
время от времени вздрагивает и покрывается потом; кажется, что бои, которые
завершились на Голанах и в Синае, перенеслись на израильские дороги. Из
боковой улицы выскакивает на полной скорости "бьюик", набитый какими-то
шальными ребятами. Солдатский "джип" встраивается в колонну, куда и воробью
не протиснуться. Шоферу-солдату показывают из других машин руками, что о нем
думают... На красноватом от ржавчины "форде" надпись: "Не перегонять!!! Я из
сумасшедшего дома". Его перегоняют как ни в чем не бывало: все из
сумасшедшего дома!
Улицы полны народу: война позади... Распахнуты двери магазинов, а в
винном толчея, как в Москве за десять минут до конца торговли.
На шоссе Геула вдруг чертыхается. "Смотрите!" -- говорит. На углу стоят
солдаты с короткими автоматами "Узи" и длинными ручными пулеметами за
плечами. Топчутся сиротливой толпой. Мимо них проносятся машины, -- ни одна
не берет. Во время войны достаточно было солдату поднять руку...
-- Ну, не сволочи люди?!-- не может успокоиться Геула и притормаживает,
пропуская бешено мчащиеся автомобили, чтоб подрулить к солдатам. Мы еще
далеко, а солдаты оживляются, выстраиваются в очередь. Берем двоих, девчушку
в зеленом берете и парня с автоматом "Калашников" в руках. Наум
интересуется, почему они заранее решили, что мы подъедем. -- У вас номер с
белой каймой, -- отвечает солдат. -- Олимы всегда берут.
Мы переглядываемся с Наумом.
Они тоже едут в аэропорт встречать пленных, и я... могу ли я
удержаться, не спросить, что говорили им командиры о плене?.. Можно ли
сдаваться? Не считается ли это трусостью? Или, не дай Бог, изменой? Солдат,
курчавый, смуглый сабра, не понимает вопроса.

-- Изменой чему?
-- Ну, присяге... Родине...
Он глядит на меня недоуменно, морщит лоб, не может взять в толк, чего я
от него хочу. "Сейчас!" -- говорит девушка, и вынимает из своей брезентовой
сумки инструкцию на папиросной бумаге. Наум медленно переводит: -- "Пункт
первый. Если дальнейшее сопротивление бесполезно -- сдавайтесь в плен. Пункт
второй. Не запрещается выступать по телевидению, радио; неважно, что вы
будете говорить..." Старик ты слышишь?! Мать честная!.. "неважно, что вы
будете говорить, важно, чтоб было видно лицо, названо ваше имя, старайтесь
назвать большее количество имен товарищей, которые находятся в плену, таким
образом смогут бороться за вашу жизнь и возвращение, - через красный
крест..."
-- А! Вы русские! -- догадывается солдат. И он, и девчушка в зеленом
беретике смеются.
Наум поджимает губы, разглядывает бумажку с обратной стороны: нет ли
там каких-нибудь примечаний и оговорок? Нет, никаких примечаний нет, и он,
пробежав инструкцию еще раз, отдает ее обратно.
-- Наум! -- говорит Геула негромко. -- А ведь мы действительно приехали
из сумасшедшего дома! -- Всего только из соседней палаты! -- отвечает Наум,
и теперь мы смеемся. Не очень, правда, весело.
У аэродрома половодье машин. Регулировщики загоняют наш "фиат" куда-то
на траву. За барьер не пускают, но толпа все прибывает, шумит, теснясь;
наконец, сносит преграду, и вот мы у края бетонного поля. Ждем на ветерке.
Самолет опаздывает, я напоминаю Науму, понизив голос, слова Дова: "со дна
моря достанет" того, кто "добил" отца? -- Узнали, кто таков? -- Да!.. Тот
самый, который еще до выступления отца кричал: "Не трогайте армию! Армия --
это нечто особенное!.."
-- Дов не натворит глупостей?
Наум закуривает на ветру, прикрыв сигарету ладонью. Лишь затем
отвечает: -- Крикун потерял сына. В одной из ловушек Бар-Лева, которая
называлась "Фортом^... "Нечто особенное..." Бог с ним!..
Кто-то из толпы кричит: -- Этот?! На горизонте появляется точка. Она
растет, и вот заходит на посадку. Большой швейцарский самолет с красными
крестами на фюзеляже и руле поворота. Тысячи людей подымают руки, машут
цветами, платками, фуражками. Руки обнажаются порой до локтей, и я вижу на
многих синие несмываемые номера гитлеровских лагерей уничтожения, "тавро
еврея", как здесь говорят.
Самолет подруливает к зданию аэровокзала, заглушая своим ревом шорохи
киноаппаратов, женский плач и топот санитаров. Открылась дверь в фюзеляже,
двинулся вверх широкий, для выноса раненых, люк. К самолету кинулись девушки
- солдаты израильской армии с казенными букетами.
А из самолета не выходят. Ни одна душа не появляется!.. На лице Геулы
испуг, почти отчаяние. Неужели египтяне обманули? Самолет с их пленными уже,
наверное, садится в Каире!
Наконец из двери выглядывает остриженный наголо паренек в полосатой
пижаме, похожей на униформу заключенного. Аэропорт Лод, забитый тысячами
израильтян, взорвался аплодисментами. Кто-то запел песню шестидневной войны.
Его не поддержали, и он увял тут же... Плачет Геула, глядя на ребят, которые
прыгают по трапу на одной ноге, поджимая повыше вторую, забинтованную.
Раненому, у которого забинтована и нога и рука, пытаются помочь. Он
отталкивает санитара, спускается сам. К нему рвется из толпы старик на
костыле... "Моше! -- кричит сквозь слезы, -- Мошик!.."
Солдат, лежащий на носилках, машет букетом. А вот санитары осторожно
несут к машине паренька, которому не до цветов.
У самого трапа военнопленных встречают Моше Даян и толпище министров,
генералов, депутатов кнессета, которые стараются пожать руки проходящим
ребятам в полосатой одежде лагерников. Хотел бы я сейчас взглянуть на лицо
Даяна, открыто заявившего о своей полной ответственности. Только что, на
прессконференции армейских офицеров: "Никто не предвидел до утра Судного
дня, что война начнется именно в этот день, и поэтому мы не начали
мобилизации резервистов... Я не был единственным, кто так думал..."
Вот уже сошли все. Нет ни Яши, ни Сергуни. Геула кусает губы. Плачет
беззвучно, как плачут израильтяне. И вдруг громко, в два голоса, всхлипнули
неподалеку. Я вздрогнул, оглянулся. Стоят, касаясь лбами, Регина и Мирра
Гринберг и ревут по-русски, в голос. Регина полная, в тяжелом осеннем
пальто, Мирра маленькая, иссохшая, в зеленом плащике. Точно мать с дочерью.
Или сестры. Их кто-то пытается утешить: "Это не последний самолет..." Они
обхватили друг друга и -- выть!..
Через два дня из госпиталя Тель-Ашомер раздался звонок. Регина сняла
трубку. Девичий голос сообщил: -- У нас ваш муж! Просил позвонить. Цел.
Ждите звонка. Минут через сорок прозвучал тихий-тихий медленный яшин голос:
-- Рыжик, вроде оклемался... Понимаешь, у меня не было "собачьей бирки"...
ну, солдатского номера, не понял, что надо взять, и пока я не пришел в
сознание... Что случилось? Был провал в памяти... Что? А, бред!
Оказалось, Яша вылетел на вертолете за ранеными танкистами. Летчик
вертолета спутал в песчаных барханах танки. И с той стороны советские Т-54,
и с этой -- Т-54. Вертолет подбили. Летчик оттянул машину подальше от
египтян. Упали среди раскаленных желтых песков. Летчик ударился головой о
железный подкос, потерял сознание. Яша и санитары брели, затем ползли по
пустыне, волоча за собой летчика, который был без памяти по-прежнему. Когда
на них -- спустя несколько дней - наткнулся израильский патруль, все были
без сознания.
-- Когда тебя отдадут? -- сквозь слезы, как могла бодро, воскликнула
Регина. -- Все, я еду!
Теперь мы мчим на аэродром к каждому самолету с красными крестами. И
Наум, и Яша, едва пришедший в себя. А через неделю, когда мне переводят
гонорар за книгу "Заложники", и я покупаю на весь гонорар белую "Вольву", в
мою и гулину машину набиваются все Гуры. В том числе Дов, у которого еще не
сняли гипс, и он скачет на одной ноге и костыле, как горный козел.
...Началась пора дождей. На улицах почти нет прохожих. Только на
центральном аэродроме Лод мокнут сотни людей, не обращая внимания ни на
дождь, ни на леденящий ветер. Завершается обмен военнопленными. Вот сходят
по трапу последние семнадцать израильтян, прибывшие из египетских лагерей, к
ним кидаются родные, женщины, дети виснут на них. А поодаль стоят ни живы,
ни мертвы -- Лия, Геула, Яша, отцы, матери, близкие других солдат --
пропавших без вести, как объявили. Выскакивает на трап последний
освобожденный, губастый и седой мальчишка. Он возбужденно озирается, не
замечая протянутых к нему казенных цветов. Наконец, его обступили, обняли...
Неторопливо появляется работник аэропорта с портативной рацией, видно,
осмотревший пустой самолет. Кивком головы подтверждает: больше никого!
Не надо вглядываться, чтобы увидеть ужас на лицах сотен пожилых людей,
пришедших в аэропорт почти без надежды. Но все же...
В Израиле скорбят молча, -- какой раз я убеждаюсь в этом. Вопль, да и
то приглушенный, можно услышать разве что на кладбище. Даже когда сообщают о
гибели сына или мужа (а сообщают, как правило, друзья убитого, в Израиле не
принято рассылать "похоронки"), даже в эту страшную минуту прислонит женщина
голову к ограде или стене, и стоит так, пока не введут ее, помертвевшую, в
дом... -- -- --
...Больше надеяться не на что. Беззвучно плачет на груди Наума Лия.
Закусив губу, кидается прочь Геула, чтобы не заголосить, не омрачить радости
вернувшимся. Наум догоняет ее, что-то растолковывает, размахивая руками.
Видно, напоминает, что Сергуня был на Голанах. А из Сирии еще не прибыл ни
один самолет. Геула круто отворачивается от него, уходит к машине,
ссутулясь; она знает от Дова, что сирийцы в плен брали редко. Убивали на
месте.
Женщины уехали, мы жмемся с Наумом друг к другу сиротливо. Нам не
хочется расставаться. Наедине со своими мыслями, наверное, совсем
невмоготу... Он глядит на меня сквозь толстые очки. Впервые не вижу в его
глазах постоянной смешинки. Осунулся он, ссохся. Глазницы потемнели, стали
еще глубже. Видно, он, как и я, думает о Сергуне безо всякой надежды.
-- Пойдем куда-нибудь в кафе, посидим, -- предлагает Наум. Мы мчимся в
Иерусалим: с утра у Наума там лекция; в городе поглядываю, у какого кафе
притормозить. Наум первым заметил Толю Якобсона, который вышел из магазина с
пакетиком в руке.
-- Толя! -- кричит. -- Идем, выпьем по-русски, на троих!.. -- В глубине
университетского двора стоит уютная "сторожка", воздвигнутая талантливой
рукой. Наум терпеть не может шумные израильские рестораны, и Толя повел меня
и Наума в эту "сторожку". Называется она -- кафе преподавателей, спирт там
не водится. Захватив по дороге бутылку водки, расположились в затененном
углу. Мне захотелось съездить за Довом, но Наум сказал, что Дов вчера улетел
в Америку. На какой-то конгресс.
В буфете, за стойкой, быстро орудует смуглыми руками немолодая женщина,
по-видимому, из Марокко. Иногда она набирает номер телефона и спрашивает
приглушенно, есть ли новости? Новостей нет, и, она, кладя трубку, долго
смотрит в окно. В одну и ту же точку...
Тихо, полусвет. Сидят по углам два-три человека, пьют кофе, листают
студенческие работы или журналы. Толя Якобсон, добрая душа, пытается нас
развлечь, рассказывает вполголоса, с юмором, как он таскал мешки с мукой.
Последняя операция, когда мешок требовалось поставить в верхний ряд, у него
долго не получалась. Профессиональные грузчики-арабы подпирали мешок
головой, и тот, как-то сам по себе, оказывался наверху. Толя так головой
орудовать не умел, и арабы называли его между собой: "русский ишак без
головы" ("Хамор руси бли рош!") .
-- Глас народа -- глас Божий! -- смеялся Толя. -- Пришлось искать место
в университете.
-- Возьмут? -- нервно спросил Наум.
-- Берут, вроде... Обещают даже, что я смогу защитить своего Пастернака
как докторскую.
-- Дадут? Или твой проХвессор испугается -- похоронит....
-- Поживем -- увидим...
Тревога в глазах Наума вдруг стала острее, тревога звучала в голосе: он
любил Толю и боялся за него - без "кожи" парень. Раним, как Гуля.
Толя разлил водку, не глядя, "по булькам", как он говаривал, и сказал:
-- За мертвых не чокаются, только за. живых. За Сергея!
Мы неуверенно подняли стаканы, чокнулись со звоном...Едва поставили
стаканы, в кафе шумно вошла группа американ-ских туристов, которых, видно,
привезли посмотреть Еврейский университет новой архитектуры. Просторный, с
огромными окнами, он,естественно, включен в пункты "туристского обзора"...
-- Израиль -- рай для туристов, -- сказал Наум. -- И я бы приехал...Мы
засмеялись.
Американцы рассеялись по кафе, сели за столики; один из туристов
остановился неподалеку от нас; помедлив, приблизился. Высокий, пожилой,
упитанно-плотный, взгляд острый, цепкий. Пыхнул
сигарой. Наум, как учтивый хозяин, встал и пододвинул гостю стул.Тот
присел, распахнул свой легкий голубой пиджак.
К туристу подошла буфетчица и попросила не курить. На лице его вдруг
выступила испарина. Он вытер неподвижное и красное, как из меди, лицо
платком. Мы увидели, что пальцы его дрожали, и смолк-
ли одеревенело. Гость вздохнул тяжело и раздраженно: -- Я много потерял
здесь...
И даже курить не дают...
-- О, вы израильтянин?! -- воскликнул Наум. Гость молчал. Погасил
сигару. Наконец произнес с прежним раздражением:
-- Я больше, чем израильтянин! Я даю деньги на эту страну...
За моей спиной раздался голос Толи Якобсона: -- В этой стране есть
люди, которые кровь отдают за нее. И даже жизнь!
Американец сунул остаток сигары в кармашек пиджака, повторил яростно,
не скрывая охвативших его чувств: -- Я даю деньги! Вот уже четверть века! Я,
и такие, как я, держим Израиль, который ваше правительство сейчас едва не
проворонило! -- Та-ак, протянул Наум примирительно. -- Ваша фамилия Атлант?
-- Я вижу, вы шутник, -- у гостя дрогнули в усмешке губы.
-- Вы тоже... господин "больше чем израильтянин...
-- Американец подобрал ноги в белых ботинках под стул и сказал
каменно-серьезно: -- Я отнюдь не шучу. Это, возможно, факт, уязвляющий вашу
гордость, досадный для вас факт, но- факт! Мои заслуги в этой стране,
возможно, гораздо больше заслуг тех, которые тут живут
Наум повел своей длинной шеей и начал белеть. А когда Наум белеет или
начинает тянуть гласные и одновременно заикаться, это очень плохой знак. --
Эт-то любопытная постановка вопроса, -- начал он. -- Значит, вы считаете,
что ваши де-эньги д-дороже кро-ови людей, пролитой за эту ст-трану?
-- Да!-- ответил тот запальчиво. -- Без наших денег не было бы ни
страны, ни армии.
-- Если та-ак, то в-вам лучше бы в эту страну не покаказываться...
Израиль -- н-не ваша вотчина, не ваша колония.
-- Как это так не показываться?! -- вскричало за туристским столом
несколько голосов. -- Мы любим эту страну!
-- О, Боги! Это мне -- не показываться?! -- Голубые рукава взметнулись
вверх. -- Мне, старому сионисту...
-- Оставьте нас со своим суррогатным сионизмом! -- Это произнес не
Наум. Голос прозвучал из другого конца зала. Очень знакомый голос.
Говоривший поднялся, и я увидел, что это был профессор Занд, длинный худой
Михаил Занд, самый сдержанный изо всех моих бывших однокурсников. Он был
бел, как Наум, корректный тихий Миша Занд. -- Позвольте вам задать простой
вопрос: что же вы любите, если деньги дороже крови? Израильские пейзажи? Или
само понятие "еврейское государство"? Си-о-нис-ты! -- Михаил Занд двинулся в
нашу сторону. Сказал, приблизясь: -- Гришу, Толю я знаю, а с вами я хотел бы
познакомиться... Наум Гур? Вы не брат ли Яши Гура, с которым мы в юности
были ЧСИРами и таскали на элеваторе, во время второй мировой войны,
центнеровые мешки?
-- Центнеровые? -- вырвалось у Толи Якобсона. -- Это как раз тот вес,
который здесь навалили на меня. А вы там головой работали? На элеваторе.
-- Что, извините?
Мы захохотали, Миша Занд махнул рукой и перебрался к нам; сказал, что
он послал в американский журнал статью, где есть абзац о суррогатном
сионизме. -- Но боюсь, как бы он не выпал из текста... -- усмехнулся Михаил
невесело.
Американец все еще пытался продолжать спор, но какая-то женщина в белой
шелковой накидке увела его. Я схватился за волосы -- Черт знает, как похожи
миры! Все любят страну, народ, но каждого отдельного человека -- терпеть не
могут.
Через три дня мне позвонил Толя Якобсон и сказал, чтобы я быстро
включил радио. На "Голос Америки". Приемник у меня всегда стоял на волне
"Голоса Америки". Еще из Москвы. Я щелкнул выключателем, и квартиру наполнил
давящий, сиплый басище Дова. Дов перечислял расположение советских
концлагерей. Общего и строгого режима. Мужских и женских... Подробно, со
знанием бытовых деталей, которые может помнить только бывший зек. Вмешался
на несколько секунд звучный дикторский голос, сообщая, что эмигрант из СССР
инженер-строитель Дов Гур дает показания в комиссии Сената США о советских
концлагерях. После передачи я набрал номер Наума, спросил, слушал ли он
"Голос Америки".
Наум поймал лишь самый конец передачи, спросил весело: -- Ни одного
сенатора не обозвал "сукой"?.. Это не Дов!
Наум приезжал в Иерусалимский университет раз в неделю. Когда
появлялся, звонил. На этот раз в голосе его чувствовалось волнение. --
Старик, мать нашла работу!.. Что?.. Сама! Безо всякого блата. Слава те,
Господи!
И без восклицаний Наума было ясно, что означает работа для Лии,
оставшейся одной, в пустой квартире. Мы столкнулись с Наумом в магазинчике,
куда мы оба заехали за цветами. Телефон Лии не отвечал. И мы свернули к
районному Купат Холиму, где Лие делали инъекцию витаминов. Наум вспомнил,
что в это время она там.
Районный Купат Холим отличается от российской поликлиники, пожалуй,
только тем, что здесь не встретишь пропойц, жаждущих бюллетеня. Все
остальное - схоже. Очереди. Запах пота и карболки. Ленивая перебранка,
переходящая в крик. Наконец вышла, застегивая кофточку, Лия; постояла
секунду, уткнувшись в грудь Наума. Потом взяла гортензии и рассказала, как
ее нанимали.
Она пришла в огромный госпиталь, где, знала, сестры сбиваются с ног,
работают по двенадцать часов. Начальник принял Лию, полистал ее документы.
Вздохнул и... протянул их обратно. "-- Вы не молоды, -- сказал он жестко,
категорично. -- Вам, извините, скоро на пенсию. -- И поднялся с кресла.
-- Я прошу у вас место не в публичном доме! -- разъяренно ответила Лия.
Тот снова плюхнулся в кресло, сказал оторопело: -- Туда... э! я бы вас взял.
За бойкость.
-- И сюда возьмете!" -- Не знаю, что мне придало уверенность, -
рассказывала Лия, прижимая наши гортензии к себе. -- До войны я бы никогда
не решилась так разговаривать.
"- Из России? - спрашивает начальник, снова раскрывая папку с
документами Лии. - Из какого города?.. Вы занимались ожогами?.. Всю вторую
мировую войну? О! -- Он позвонил и вызвал старшую сестру, надменную, с
каменным лицом, немку. Сказал тоном приказа: -- Вот вам сестра, русская, с
опытом второй мировой войны. Занималась ожогами. Введите в курс дела...
Все!"
Дома Лию ждали старушки, которыми, оказывается, она занималась, пока
была без места. Марокканок учила расписываться. Слушала с ними музыку. На
столе лежал томик Ромен Роллана с закладками. О жизни Бетховена... Лия
шепнула нам, что, когда она поставила пластинку с 6-ой симфонией Бетховена,
старушки возроптали; одна воскликнула чистосердечно: -- Эйзе нудникес!
Пришлось рассказать им о жизни Бетховена, о его трагической глухоте.
Половина старушек плакала, половина ела печенье из лииной вазы.
Потом зазвучал Бетховен. 6-ая, "Пасторальная..." Для начала Лия
ограничилась первой частью. Старушки повскакали со стульев и стали наперебой
морочить Лие голову, как они все хорошо поняли! Старая морщинистая йеменка
подошла к Лие, гремя бесчисленными монисто. Глаза у нее были мокрые. --
Сразу видно, этот человек был из России! -- сказала она.
-- Кто?
-- Бетх-ховен!
Тут мы с Наумом выскочили, один за другим, из квартиры Лии, махнув ей
на прощанье рукой.-- Похоже, отношение к русским стало решительно меняться!
-- воскликнул я с улыбкой, когда мы подрулили к моему дому на откосе холма.
Наум не принял шутливого тона. Ответил задумчиво и серьезно: -- Русская
ракета, запущенная в Дова, подняла его авторитет. А заодно и наш. Я не шучу,
не-эт! Жизнь парадоксальна! Ничто иное, именно ракеты "CAM-6" и "CAM-7",
снимки которых я тебе показывал, заставили поверить в русских, прибывших в
Израиль... Больше никто не удивляется: "Русский инженер - это инженер?"
Старик, когда из носа пускают юшку, это урок. Ракетные залпы внесли в
сознание израильского общества коррективы. Убили предвзятость. Этого
оказалось вполне достаточно, чтобы меня стали выталкивать из Техногона.
-- Что-о?
-- Странно, старик, что ты удивляешься! Изменилось к лучшему отношение
простых людей. Что же касается Техногона, здесь кривая пошла наоборот.
Взглянули на меня непредвзято и... постигли, что я -конкурент! Чем русский
инженер или ученый лучше, тем хуже! Опаснее! Вот уже месяц, как меня бьют, и
бьют куда изощреннее, чем раньше, когда я только прилетел на Святую землю...
Что ты на меня уставился? -- Наум расположился, поджав длинные ноги, на
своем любимом подоконнике, откуда виден старый город с золотым куполом
мечети Омара, и откуда, говорил Наум, он ощущает сразу и Ветхий завет, и
Новый завет.
Начал он свое повествование спокойно, я понял его состояние только
тогда, когда он вдруг вызверился на моего сына, глядевшего телевизор: --
Выключи шампунь!
Наум в Израиле облысел. Начал лысеть еще в Москве, а тут - за гребенку
боялся взяться: "Линяю клочьями, совсем особачился", -говаривал он. Из
Америки вернулся -- осталось несколько волосков по бокам его чуть сплюснутой
высоколобой головы. Оттуда привез и ненависть к телевизору: когда ни включал
-- реклама шампуня или моющих средств. А зачем лысому шампунь? Пусть теперь
на израильском экране пританцовывали, в этот момент, известная балерина,
Голда Меир или Менахем Бегин (шампунь пританцовывал только по иорданскому
каналу), Наум остервенело кричал жене или дочери: "Выключи шампунь!"
Сын не понял Наума, продолжал смотреть кинохронику о приезде в Израиль
Киссинджера. -- Выключи шампунь! - снова заорал Наум. Подскочил к
телевизору, щелкнул выключателем. И опять пристроился на подоконнике, щурясь
на режущий глаза золотой купол мечети и продолжая свой рассказ.
Только начал Наум работать в Техногоне, на него был написан ящик
анонимок. Русский он! "Олим ми Руссия" "-- Хоть ты и сабра, а советский
человек!" -- врезал Наум в сердцах одному из "анонимщиков", когда тот
приторно-вежливо сообщил ему, что его вызывает декан.
Декан, круглый, пухленький человек средних лет, обходительный,
вкрадчиво-вежливый, сообщил, что обещанного доктору Гуру места профессора
предложить не могут: прошла война, срезаны лимиты. Могут дать место
инженера. Специалиста по прочности материалов.-- ...Категория пятая,
мальчишеская... Но вы написали также книгу о прочности материалов, доктор
Гур, кто вас посмеет остановить? У вас все впереди.
Наум посчитал, что после такой войны торговаться непристойно, и
подписал новый контракт. Как только контракт был подписан, белое, рыхлое
лицо декана стало расплываться, как тесто. -- Я с вами, доктор Гур,
специально объясняюсь по-русски... Специально перехожу русски, чтобы вы
абсолютно понял, на что вы... -- И он растянул слова, как солист музыкальную
фразу, -- на что вы не имеешь пра-ва. Никогда!.. Выяснилось, что в должности
инженера доктор Гур не имел права ни на что. Прежде всего, на "квюит", то
есть постоянство. На самостоятельную научную работу. На чтение лекций... --
Декан долго перечислял, на что именно доктор Гур не имеет права.
Наум перевидал в своей жизни пропасть разных деканов, директоров,
управляющих и слушал вполуха. В тот же день он начал искать во всевозможных
мастерских, на складах и даже на свалках старые буро-красные от ржавчины
детали машин. И собрал стенды для испытаний, используя все. Даже
полуразбитую уборную без дверей приспособил для промывания деталей.
И месяца не прошло, доктор Гур предупредил несколько аварий, установив
причины трещин в машинах. До Электролампового это и было его главной
профессией... Техногон пришел в волнение. -- По своему статусу,
многоуважаемый доктор Гур, вы не имеете права... -- Декан напомнил ему своим
вкрадчивым голосом. На иврите, конечно! Русский был уже ни к чему. -- Не
имеете никакого права вести эти работы самостоятельно. Поскольку вы не
профессор и не преподаватель, вы должны взять себе научных руководителей...
-- Вас? -- резко спросил Наум.
-- М-м-м-м. Того, кого утвердят...
Наум поднялся и вышел из кабинета декана. Молча. -- Пусть он
за-астрелится, собака! -- сказал Нонке за завтраком. -- Правильно?
Еще зима не кончилась, лили дожди, пришла в Техногон бумага. Благодаря
лаборатории доктора Гура, промышленность Израиля сэкономила сто двадцать
миллионов долларов. Это было скандалом!
-- Ни вы, ни ваши деньги нам не нужны! -- вскричал корректный декан на
ученом совете, срываясь на фальцет. -- Это университетская лаборатория, а не
промышленная. Члены ученого совета дружно кивнули. Дневной свет из
люминисцентных труб, расположенных вдоль стен, зеленил лица, казалось,
вокруг лица утопленников.
-- Доктор Гур, просто-напросто, не на своем месте. Он о в е р к в а л и
ф а й д! -- вежливо заметил молодой утопленник в нарочито изодранных
джинсах, который был зачислен на его, Наума, профессорскую должность. Наум
посмотрел на него с недоумением. -- Оверквалифайд -- это что? Я, доктор Гур,
знаю больше, чем лично вам надо? За это душат в свободном мире?
Тут не удержался - захохотал старый профессор из Югославии, который
втайне сочувствовал Науму. -- В свободном мире главным образом за это и
душат!
Тут уж все засмеялись: не предполагали, что доктор Гур столь наивен.
Ох, эти русские!
После заседания старик югослав отвез Гура в самую крупную пароходную
компанию Израиля -- ЦИМ. Что-то сдвинулось и в надменном ЦИМе, бравшем
русских разве что матросами. Наума попросили выяснить причины аварий на
израильских судах. Разрушаются, отваливаются в гребных винтах лопасти. В чем
причина? И что делать в открытом море? Кроме того, без заключения о причинах
аварии страховые компании не платят...
-- Здесь вы ни у кого не отнимаете хлеба, -- шепнул Науму югослав. --
ЦИМ никогда еще не обращался к местным ученым. Тут только Наум понял, что в
Техногоне он шагал по минному полю...
Доктор Гур оказался для ЦИМа находкой, и главный инженер ЦИМа, зная,
как привечают в Техногоне русских ученых, написал туда, что "доктор Н. Гур
-- крупнейший специалист международного класса..." В Техногоне наступил
конец света. Доктору Гуру было предписано немедля явиться к декану.
-- Дорогой доктор Гур, распустите свою лабораторию, -- предложил декан
тоном самым любезным. - Отстранитесь от всех научных хлопот. Забудьте о
нуждах государства и прочих высоких материях, что они вам?! Живите, как
все!.. И я немедля зачисляю вас в штат. Инженером -- в свою лабораторию. Но
высшей ставке! Израиль -- маленькая страна. Каждому свое!..

Наум взглянул на расплывшееся в улыбке мучнистое лицо декана. Поднял
голову -- глаза в глаза, декан перестал щуриться приязненно. -- Я при-был в
свободный мир, а не в Освенцим, где на воротах было написано "К-каждому
свое..." Вам хочется з-заполучить голову доктора Гура в свой персональный
холодильник? Для сугубо личных це-элей?.. В России крепостное право отменено
сто двадцать лет назад, вы слыхали об этом?
С того дня от Наума отцепились, ждали с возрастающим нетерпением, когда
у него кончатся деньги из правительственного фонда. Уж тогда-то ему
покажут...
-- Старик, -- сказал мне Наум, надевая свой серый армейский берет. --
Газеты придумали успокоительную байку про два Израиля. Первый, де,
настоящий. Пашет-сеет, изобретает. Второй -- бюрократический, с которым, де,
приезжий только и имеет дело... Ученый совет Техногона по какой графе
пустить? Первой, второй? Ох, старик, все сложнее. Опаснее для страны...
Когда мы вышли на улицу, Наум остановился у приоткрытой помойки --
железного контейнера, на углу которого сидел большой рыжий кот с оторванным
хвостом.
-- Видал? -- весело произнес Наум, показав на помойку. -- Новая мутация
иерусалимских котов. Рыжий, еврейский. Настолько сильный, что его нельзя
затолкать в мешок. Мешок разрывает. Задница оборвана. К своей вонючей
помойке не допускает. Не кот -- израильский агрессор!.. -- И
захохотал-зашатался из стороны в сторону, хлопая ладонью по своему тощему
телу. Затем сказал вдруг очень серьезно, прищурив глаз, словно целясь: --
Вот что, старик, война Судного дня показала: перед нами не заблудшие овцы,
не идиоты, а люди, перемен не желающие. Да что там не желающие! Страшатся
они перемен, как чумы. Скольких ученых выживают сейчас, как меня... Ого! --
Он принялся перечислять фамилии. -- А жене твоей, говорят, вообще "далет"
повесили!..
Все-то он знает, Наум, -- "ушки на макушке"... Когда Полина переходила
работать в Иерусалим, ее, действительно, с самой высшей категории в Израиле
-- алеф и два плюса" низвели вдруг на самую низшую, ниже некуда -- "далет".
Полина воскликнула разгневанно секретарше, сунувшей ей на ходу для подписи
многостраничный, на иврите, обманный контракт: -- Мы не на иерусалимском
рынке. Как вам не стыдно!
В эту минуту в канцелярию вплыл огромный, рыхлый зав. университетской
лабораторией, нанявший Полину; узнав, в чем дело, он повернул голову к
Полине, красной от стыда и гнева, и всплеснул руками: "-- Как ты догадалась
прочесть?!"
-- Ста-арик! -- протянул Наум, поеживаясь от холодного ветра, который в
Иерусалиме начинает прохватывать сразу же после захода солнца: -- Как
видишь, общий закон выживания, социального дарвинизма вступил в противоречие
с идеей, ради которой основан Израиль. Могу ли я, пришелец, ощутить эту
землю своей, если меня выталкивают с нее все-э, у кого локти острее? Самые
острые локти у посредственности! И этот закон -- посредственность выживает
талант -- оказался сильнее закона еврейской солидарности, благодаря которому
евреи выжили. Какова судьба Третьего Храма, в таком случае?
Потоптавшись на ветру, он свернул к общественному телефону, который
недавно повесили на стене, под козырьком. Возле телефона толпилась очередь.
-- Звякнем матери! -- сказал он, доставая из кошелька медные жетоны для
разговора. -- Как там наш русский Бетховен? -- Он улыбнулся, снова заговорил
о том, что мучило: -- Народ потеплел к нам, а иерусалимские коты озверели.
Залопотали, для отвода глаз, в своих уютных кабинетах: "Израиль -- маленькая
страна!.." В это легко верят: правильно, маленькая... Старик, я буду их
бить, пока не онемеет рука. Буду би-ить, чем ни попадя!.. До кровянки!
Начали бояться русских евреев? И правильно делают, что боятся, твари!
Ничтожества!.. Мы не позволим оставить Израиль подобием восточной помойки.
Подошла наша очередь. Наум набрал номер, приложил трубку к уху и --
побелел, стал переминаться с ноги на ногу. Ботинки захлюпали по луже, он не
замечал этого. -- Гриша! -- воскликнул он, повесив трубку. -- Летит первый
самолет с пленными из Сирии. Первый и последний, Гриша. Мать с Гулей
выходят...
Через три минуты мы неслись на предельной скорости в аэропорт Лод.

4. ПЕРВОСВЯЩЕННИК ЖЕНИТСЯ НА "РАЗВОДКЕ"

Как же отличался этот день от теплого, с пробившимся солнцем, дня,
когда прибыли пленные из Египта! Ни нервно-радостного ожидания, готового
взорваться аплодисментами и песней, ни разговоров шепотом... Ныне пришли те,
кто потерял надежду. Молчавшие, с серыми лицами старики, которых вели порой
под руки. Девчонки в огромных, на поллица, черных очках, хотя день был
мрачноватый, почти зимний.
Тоненькая девчушка в больших темных очках медленно подошла к Дову,
дышит ему в затылок. Он оглянулся, взъерошил ее гладкие, блестящие, как
воронье крыло, волосы, сгреб подмышку. Замер...
Пришли все, чьи родные "пропали без вести"; а много, необычно много
ребят "пропало без вести" в этой войне. Стояла, не шелохнувшись, мертвая
толпа, она не проронилани слова, только чуть подалась вперед, когда начал
приземляться самолет из Сирии. Стихли моторы. Без звука подъехал автотрап.
Ни звука из толпы. Прошелестели лишь машины скорой помощи, продвигаясь ближе
к самолетному трапу.
Из дверцы никто сразу не вышел, как и тогда, в самолете из Египта. Я
мельком взглянул на ожидающих, и меня как будто током ударило: густо
сбившаяся толпа напомнила мне фотографии второй мировой войны. Колонну
евреев, ждущую залпа...
Наконец показался стриженый паренек, начал спускаться, держась за
перила. Кинулись дежурные солдатки с букетами, паренек искал кого-то в
толчее, поверх солдаток. Вот из толпы засеменили навстречу старики,
принялись обнимать. Молча. Только всхлип взметнулся над головами. И снова
тихо.
Застучал трап под солдатскими ботинками, чуть рванулась вперед белая,
как полотно, Лия, которую поддерживали под руки Наум и Дов. Яша шагнул
следом, доставая что-то из медицинского саквояжа, который быстро открыла
Регина. Послышались тихие вскрики, сдержанный плач.
Быстро опустел самолет Красного креста. Почти не поредела мертвая
толпа. Чуть ссутулился старик в темном берете офицера израильской армии,
который ждал впереди нас, сжав руки в кулаки. Яша поздоровался с ним, когда
мы пришли сюда. Безответно, правда... Боже, да это Ури Керен! Я уж месяц
пытаюсь к нему дозвониться. Телефон не отвечает. Бородой оброс Ури Керен, до
ушей белая борода, раньше не было... Яша шепнул мне, что старик каждый день
стоит в госпитале Тель-Ашомер, возле справочной, пропуская вперед всех,
пришедших узнать о своих. Как-то Яша шагнул к нему, тот вскинул молитвенно
обе руки: -- Я постою, я постою!.. Я получил весть, что мой сын погиб на
Голанах. Но не может же мой Додик не вернуться вместе со своими ребятами...
У меня есть чувство, что вернется! Я постою, я постою, можно? И вот он снова
ждет на осеннем ветру, жидкую белую бороду растеребило, швыряет из стороны в
сторону.
У меня глаза стали мокрыми, я почти не вижу никого вокруг; слышу вдруг
гортанный, незнакомый возглас Геулы, не возглас -- клекот. Она бросилась
вперед, оттолкнула полицейского в черной фуражке, который пытался ее
задержать, затем солдата с автоматом, оказавшегося на пути, вот она уж у
самого трапа; тянет руки к кому-то, кто задержался наверху. -- Сергуня!
Се-эргуня, ты это?!.. Се-эргунчик!.. Бог мой! Сергуня?!
Сергуня был неузнаваемо худ, измочален, плечи опущены, стоял наверху
мокрым воробышком. Услыша голос Гули, он кинулся вниз, едва не упал, санитар
поддержал, вот он уже внизу. Сергуня и раньше был ниже Гули на голову, а
сейчас вообще не видно его. Геула подхватила его подмышки, приподняла, лицо
к лицу, а затем, неожиданно для всех, перехватила второй рукой под его
коленями в мятых тюремных штанинах, и понесла, прижимая к себе, как несут
ребенка. А он припал к ней и, видно, рыдал, голова тряслась.
Геула прошла сквозь редкую толпу официальных лиц; кто-то из них, в
генеральских погонах, поднял руку, хотел что-то сказать. Но Геула не
задержалась возле него, и он взял под козырек, проводил взглядом.
Геула задержалась лишь возле Лии, поставила Сергуню на землю и, когда
они постояли обнявшись, мать и сын, которого не чаяли встретить, Геула снова
сгребла Сергуню в охапку и бросила решительно: -- Все едем ко мне! -- И
умоляющим тоном: -- Лия, ладно?
Лия взглянула на Сергея, и то, как расцвели его глаза, и было
ответом... Он стал приходить в себя только через неделю, а спустя месяц
округлился, порозовел: кормили его и Лия, и Геула, что называется в четыре
руки, а, точнее, "в четыре автомашины": каждый из Гуров, куда бы ни ехал,
завозил к Геуле то корзину винограда, то ящик живой курятины, которая
кудахтала и норовила клюнуть через плетенку любопытствующих. Резник, живший
напротив, отправляясь на работу, стучался к Геуле и приканчивал, по всем
ритуальным еврейским законам, во славу спасенного из плена, с утра по
курочке.
Геула стряпню ненавидела. Еда, которую она готовила, по давнему
наблюдению Наума, делилась на вкусную и полезную. Вкусную, при известном
усилии воли, можно было есть. Полезная не лезла в горло ни при каких
обстоятельствах. Геула взялась за поваренную книгу, привезенную гурманом
Сергуней из России. Но вскоре отложила ее за ненадобностью: с медицинскими и
кулинарными советами приходил весь дом. У Черновиц были свои рецепты, у
Кишинева -- другие, и, конечно же, киевляне подвергали все их рецепты
сомнению, требуя, чтобы Сергуне готовили ленивые вареники, которые он
терпеть не мог.
"Вся Молдаванка и Пересыпь" гомонили под окнами ежевечерне. Время от
времени кто-либо восклицал: "-- Евреи, ша!" Замолкали на минуту-две, а затем
кто-то принимался сбивчиво, громко рассказывать, как доставляли в сорок
пятом-- сорок шестом годах русских пленных пароходами в Одессу, а потом --
прямым ходом -- в сибирские лагеря. Каждый выплакивал свое. Улица гудела.
Только Дову удалось водворить тишину: с присущим ему радикализмом он
вылил из окна на гомонящих ведро воды. Дов перевез к Геуле вещи Сергуни:
пальто "московка" с кушаком, охапку трусов и маек и "чемодан музыки". Геула
открыла его и ахнула: Сергуня оставил в Москве все свои модные "шмутки",
загрузив чемоданы пластинками и кассетами от магнитофона. Сергуня тут же
отыскал какую-то кассету, вставил в магнитофон и - притих на диване, поджав
под себя ноги в белых вязаных носках. Геула, в свою очередь, вытянула из
чемодана пластинку полонезов и вальсов Шопена в исполнении Горовица, хотела
поставить полонез; магнитофон зашипел и зазвучал пропитым голосом Владимира
Высоцкого:
"Мой друг уехал в Магадан, Снимите шляпу, снимите шляпу..
Геула присела на диван с любимой пластинкой в руках, внутренне
оцепенев: только сейчас она задумалась над тем, почему Сергей "заболел" этой
раздражавшей ее песней, и, Бог мой! что стоил ему этот его Магадан, и если
бы он погиб здесь, виною этому была бы только она одна, пусть не утешает ее
Высоцкий.
. ..Уехал сам, уехал сам, Не по этапу, не по этапу...
"Бог мой, что стоил ему его Магадан!" -- эта мысль возвращалась к ней,
что бы она ни делала. Ей было стыдно, что она отмахивалась от незатейливых
строк, как университетские снобы, которых она презирала. "Подумаешь, знаток
Ахматовой, Блока... Филологическая фря!"-- твердила она самой себе, слушая
покаянно:
...Он добровольно, он добровольно..." "Господи! Что стоил ему его
Магадан?!"
Сергуня поправлялся быстро, но чем свежее, здоровее выглядел, тем
становился беспокойнее. Он вдруг вздрагивал или начинал глотать слезы.
Озирался со страхом. Вначале Геула старалась этого не замечать. Тем более,
что я рассказал ей, как во время давней войны вскрикивали по ночам, метались
в своих постелях летчики-истребители, возвращаясь во сне к боям и смертям...
Шли недели, а Сергуня озирался все нервнее. Страх нарастал. Видно, он
все еще оставался там, в лагерных бараках на сирийском плато. Яша привез,
под видом друга, известного психиатра, который заявил, что Сергея надо
класть в больницу немедля. Еще день-два, и он, возможно, перестанет
откликаться, забудет свое имя, "отключится" от окружающего, как
"отключались" десятки мальчиков-новобранцев из Иерусалима, которых война
застала в фортах на линии Бар-Лева, разнесенных тяжелыми снарядами в клочья.
Мальчиков доставили в старую крепость в Акко, где англичане вешали
евреев-террористов и где теперь был и музей бывшей славы, и сумасшедший
дом... И тут только Сергуня проявил волю и присутствие духа.

-- Не трогайте меня! -- процедил он сквозь зубы, когда Гуля намекнула
на то, что хорошо бы ему съездить к врачу. -- Я знаю, что со мной. Очень
точно...
-- Так скажи!
-- Нет! Ты выгонишь меня из дома, когда услышишь... Он произнес это
столь категорично и, вместе с тем, спокойно, что Геула похолодела
-- Говори, Сергуня, -- как могла твердо сказала она, присев рядом с ним
на диване и положив руку на его горячую, в поту, голову. Короткие волоски
Сергуни чуть отросли, перестали колоться, она гладила их, повторяя, как
заклинание: -- Что бы ни сказал, останется между нами... Что бы мне ни
открылось, прошу...
Сергуня покосился на нее опасливо и, сцепив пальцы рук так, что они
побелели, рассказал, что стряслось с ними в лагерном бараке, обнесенном
русской лагерной "колючкой" в четыре метра высотой. ...Они сидели на земле
со связанными за спиной руками, когда вошли два офицера и несколько солдат
из отряда коммандос с автоматами "Калашников". Один из офицеров отбросил
ударом сапога лежавшего у двери и прошел к противоположной стенке барака,
где сидел, прислонясь спиной к бетонной опоре, Сергей. Офицер распорядился
развязать руки Сергея, которого он принял за командира из дивизии "Голани".
А заодно руки соседа. Соседом Сергея оказался шофер Абрахам, узколицый
смуглый красавец в белой кипе домашней вязки, который некогда привозил
Сергея на встречу с родными. Абрахам зарос, отощал, но, поднявшись, держался
по-прежнему прямо, глядя на коротышку-сирийца сверху вниз.
-- Встать! -- закричал офицер Сергею и, когда тот поднялся,
пошатываясь, приказал ему ударить Абрахама.
Сергей не отвечал. Тогда один из автоматчиков дал очередь, пули
разнесли стенку возле Сергея в щепы. -- Так как?! -- офицер вытащил
пистолет. Сергей не ударил, а мазнул Абрахама по щеке кончиками пальцев.
Офицер выстрелил, пуля царапнула голову Сергея. -- Сильнее! -- дико заорал
он, и автоматчик изрешетил доски барака с другой стороны от Сергея.

Сергуня дрожал, медлил, и офицер начал подымать пистолет. Приподнявшись
на цыпочках, Сергей ударил Абрахама кулаком в скулу.
-- Ладно, -- сказал офицер, обращаясь к длинному заросшему
солдату-марокканцу. -- А теперь ты его...
-- Нет! -- ответил Абрахам. Пуля щелкнула у него под ногами.
-- Нет! -- ответил Абрахам и выругался по-арабски. Офицер вскинул руку
вверх и выстрелил Абрахаму в голову.
...Сергуня вжался в угол дивана, закрыв лицо руками. -- Я дерьмо!
Дерьмо! Дерьмо! -- повторял он исступленно. -- Я живу, а он -- нет! Это
закон жизни, да? Это закон жизни?! Гуля обхватила его голову руками, прижала
к груди. Сергуня расплакался, как ребенок, навзрыд.
Прошли два дня, не более, Сергуня сказал, что он обязан пойти к матери
и жене Абрахама и поведать им, как тот погиб.
-- Что я скажу?.. Как решиться, Гуля?!
-- Адрес у тебя?.. Будем у них... завтра! -- Она произнесла это
"завтра" твердо -- понимала, промедлят, Сергуню отвезут в крепость Акко.
...Они отыскали нужный дом на грязной улице в иерусалимском квартале
Катамон-тэт, где ютятся друг к другу давние постройки марокканцев. Постройка
была двухэтажной, обшарпанной, с плоской крышей, на которой стояла бочка из
белой жести -- нехитрое израильское отопление. Ветер нес по улице обрывки
газет, грохотал консервными банками, но во дворике было чисто. Покачивались
у дверей большие красные маки. Геула и Сергей остановились у дощатой
калитки. Геула нажала кнопку звонка. Никто не выходил -- Да оборван звонок!
-- нервно воскликнул Сергуня. Геула просунула ладонь между планок калитки и
сильным ударом откинула запор.
Вверх вели четыре ступени из полуискрошенного бетона. Геула подхватила
Сергуню за локоть, и они оба, рывком, поднялись наверх. Сергуня постучал.
Выглянула молодая женщина, смуглая, пышно завитая, с огромными антрацитовыми
глазами, обведенными синькой. -- Нам мать или жену Абрахама, -- выдавил из
себя Сергуня.
-Я... я жена Абрахама) -- ответила женщина. В расширившихся глазах ее
стыл ужас.
-- Я... его... он... он убит! -- выкрикнул Сергей. -- Я видел. Я...
вместе с ним в плену... Он... его... Он меня не ударил, и сириец выстрелил в
него! В бараке...
Женщина шагнула вперед как-то слепо, будто перед ней никого не было.
Прошла мимо посторонившихся Геулы и Сергея и стала медленно, держась за
поручень, спускаться вниз. Дойдя до заборчика -- темного кривого частокола
-- она схватилась за него и так стояла, припав головой к сырым кольям.
Геула и Сергей остались наверху, держась друг за друга. Затем - сошли
на землю. Сергей протянул вдове Абрахама заготовленный листок. -- Здесь мой
телефон, адрес. Имя тоже... Звоните! Если что... обязательно звоните! -- Он
вложил бумажку в ее желтоватую ладонь, обхватившую планку забора.
Ночью Геула окликнула Сергуню из своей комнаты. У Сергуни даже макушка
вспотела. Он кинулся к Геуле, шлепая босыми ногами по каменному полу и не
веря самому себе. И правильно, что не верил.-- Как условен эпос, -- сказала
Гуля, зевнув и откладывая в сторону "Слово о полку Игореве", с закладками,
испещренными ее синим карандашом. -- Плач Ярославны реален разве только
перед иконой Спасителя. Ты почему не спишь, вертишься?.. Прими снотворное
Лии, оно сильнее. Оттуда звонка не было?.. Спокойной ночи!
Оттуда позвонили через неделю, спросили, куда матери обратиться за
пенсией, и где, на каком кладбище похоронен Абрахам?.. Вскоре домой начали
приходить письма со штампом министерства обороны. Геула вертела в руках
надорванные конверты, спрашивала Сергуню, о чем? Тот морщился болезненно,
говорил: "Позже!.."
Как-то он сказал Геуле, уходившей на работу, чтоб не беспокоилась. Его
не будет неделю, может быть, меньше: едет искать могилу Абрахама. Прислали
два адреса, словно его хоронили дважды. Он-то помнит, где был их временный
лагерь. Пока там еще стоят израильтяне... Отыщет, где зарыли Абрахама. А
потом повезет туда его мать, жену, сестер...
Геула, стоявшая в дверях, вернулась в комнату, захлопнула за собой
дверь. Глаза у Сергея стали полубезумными. -- Ну, что еще?! Что?! Опять
что-нибудь не так? 0'кэй! Я поеду! Я должен!..
-- Я сама поеду! Сама отыщу! И отвезу туда семью Абрахама. Довольно
мазохизма! Будет лучше, если ты попадешь в Акко?!.. А ты... одной ногой уже
там! -- Геула заплакала, притянула к себе Сергея, попросила не ездить, не
хлопотать... Ради Лии, ради нее, Гули. Договорились? Из статистического
управления вчера пришла бумага. У тебя есть работа...
Сергей задрожал, прижимаясь лицом к холодном скользкому плащу Гули.
-- Ну, пусть! Ладно! -- пробормотал он.-- Я не поеду сегодня. Но я
должен сам отвезти семью Абрахама. Все сделать сам.
Как Геула ни пыталась на другой день уговорить его не ездить по
кладбищам, как ни умоляла, Сергей ответил резко: -- Это выше меня. Гуля!..
Он вернулся спустя неделю; отыскав их бывший лагерь, сожженный
сирийцами при отступлении дотла, нашел могилу Абрахама.
Сергуня опять осунулся, почернел, нос с горбинкой заострился,
"Абиссинец ты мой", сказала Гуля, кладя руки на его плечи. Под утро Гуля
встала босая, в ночной рубашке, вышла в гостиную, где он спал на диване,
разметавшись, как мальчишка. Она смотрела на Сергуню неотрывно, думая о том,
что он пережил и жалея его так, что у нее колотилось, как от бега, сердце и
теснило в висках.
Она знала: в Башкирии, в голодном слякотном дворе, где не утихали
мальчишеские драки, Сергею сказали злобно, что Лия не его мать. А его мать в
могиле. Когда Лия вернулась, измученная, из госпиталя, она сразу поняла,
что-то стряслось. Сергуня сидел в кухоньке, на полу, и смотрел на нее
какими-то недетскими испытующими глазами, размазывая по щекам слезы. Она
подбежала к нему, подняла на руки, поцеловала, и наконец Сергуня спросил,
правда ли, что она не его мама, а его мама в могиле... Лия похолодела,
поняла, что двор сделал свое дело. Врать было нельзя. И она сказала, пытаясь
не разреветься, что мама Сергуни действительно умерла. Совсем молодой
умерла, почти девочкой. Но она, Лия, мамина родня, а, значит, он тоже
родной. Он -- сын!
У Сергуни было теперь две жизни. Одна - наяву, холод, мерзлый хлеб,
который нарезали тоненько-тоненько; какие-то дикие слова во дворе: "Киль
манда!"; вторая -- его, сергунина, личная. Тайная ото всех. Он провожал
взглядом всех молодых женщин со светлыми пушистыми волосами: каждая из них
походила на маму. И как-то приступил к Лие с вопросом: мама в могиле, а где
она, мамина могила?
Кто мог знать, где она, мамина могила? В каком лагере настигла ее пуля
или голод? В какую яму она свалена? Повзрослев, Сергуня писал во все концы
-- искал могилу матери...
Геула не забыла об этом. Но столько настрадались и Гуры, и она сама
позже, столько нахлынуло, что давнее ушло назад, потеряло четкость, как
фотография, снятая не в фокусе. И только сейчас, когда он, полубезумный,
убежав от всех, искал могилу Абрахама, она поняла, как остра в нем эта
детская беда, хотя, казалось, не было для него лучшей матери, чем Лия. Не
зажила рана.
И вот наложилось у него одно на другое: и чувство вины, и собственной
слабости, и то, что нет у жены и детей Абрахама родной могилы- все ударило
его так, что он действительно попал бы в проклятое Богом Акко, если бы не
разыскал могилы Абрахама. Как-то раскрылся он Гуле сразу, во всей своей
слабости, самоотреченности, чистоте. Она жадно вглядывалась в спящее лицо
Сергуни -- аспидно-черные щеки ввалились, мягкий полудетский рот раскрыт,
точно в крике, ресницы белые, как у поросенка. "Абиссинец ты мой". И как
была, босая, в ночной рубашке, прилегла рядом...
Он посапывал тихо, не ведая еще, что судьба подарила ему Гулю, которую
он любил, сколько помнил себя, и которая никогда не принимала его всерьез.
Открыв глаза, Сергей протер их ладонью и спросил изумленно: -- Гуля?
Гу-у-ля?
-- Я же все равно погубила свою репутацию, -- веселым тоном сказала
Гуля, сильно-сильно обнимая его теплые со сна плечи.
На дворе была суббота. Соседи, с белыми шелковыми талесами на плечах,
потянулись в синагогу. Позвонил телефон. Сергуня попытался было встать.
Снова упал головой на подушку. Не было сил. Геула щелкнула его в нос и
прошлепала, натягивая на ходу свою широченную ночную рубашку, к телефону.
Дов предложил отправиться в иерусалимский лес. "Шашлычок сварганим!.." Геула
сказала, улыбаясь:
-- А мы женимся.
Трубка молчала. Геула собиралась уже положить ее, но тут снова
послышался сиплый голос:
-- Гуля, ты всерьез?! Та-ак! Порядок в танковых войсках! Везу водку и
Лапидуя!
-- КакогоЛапидуя?
Но в трубке уже звучали сигналы отбоя. Красный спортивный автомобиль
Дова подкатил, едва они успели одеться. Вместе с Довом, который держал в
обеих руках по бутылке водки, вошел маленький человек в шляпе с розовым
перышком на муаровой ленте и сказал бодро: -- Здравствуйте, товарищи... или
господа!
-- Здравствуйте, господин Лапидуй! - приветливо ответила Геула.
-- Моя фамилия Лапидус. - Он приподнял шляпу с перышком.-- Свадьба
будет только у меня. Лапидус - это лучший прокатный зал Иерусалима. Я отдаю
его вам на весь вечер -- совершенно бесплатно!.. Да-да! Гратис! -- как
говорил мой дед.
-- Бесплатно? -- Сергуня высунул из-за спины Геулы свою белую
взлохмаченную копешку. -- В святом городе?
-- Да, вы погибали за меня в Сирии, а я погибну за вас в Иерусалиме! --
Тут уж все принялись хохотать. Сергуня протянул ему руку. -- Спасибо,
господин Лапидуй!
-- Моя фамилия -- Лапидус!.. Лапидус назначил время, заполнил какой-то
бланк, попросил расписаться и исчез. Едва за ним захлопнулась дверь, Дов
повалился на диван и начал издавать своим трубным голосом звуки, которые
можно было принять и за хохот, и за стон. Он мотал ногами в красных
армейских ботинках и стонал. Наконец объяснил, в чем дело. Лапидус, которого
он знавал еще по своему сионистскому мотанию в России, был такой же
достопримечательностью Одессы, как памятник Дюку Ришелье. Он порождал
анекдоты естественно, как дышал. Он не мог жить без Одессы, но в Одессе он
тоже не мог... И все же он терпел до тех пор, пока однажды в заводской
газете ему не посвятили критическое эссе, которое завершалось стихами:
"Лапидус, Лапидус, намотай себе на ус!" Газета требовала ответа делом. Ответ
пришел тут же: "А как бы вы написали свой стих, если бы моя фамилия была
Лапидуй?" Вся Одесса с тех пор называла его Лапидуем!..-- Из-за этого он в
Израиль уехал! - застонал Дов и снова упал на диван и задрыгал ногами.
Геула приложила к пылавшей щеке руку тыльной стороной ладони. -- Из-за
тебя оскорбила человека.
-- Перестань, птица Гуля! Лапидуй - деляга...
Раздался стук в дверь, и снова показалась шляпа с розовым перышком. --
Слушайте, я забыл спросить самое главное! Вы, как я умозаключил, таки еврей?
- Он протянул палец в сторону Сергея. Затем качнул его в сторону Геулы. -- А
вы?
-- Оба жиды, оба жиды! -- пробасил Дов успокаивающе.
На улице Дов сказал о предстоящей свадьбе кому-то из знакомых, и тотчас
вдоль улицы имени Шестидневной войны помчались мальчишки, крича: -- У Гуров
свадьба! У Гуров свадьба!
Через час, не больше, весь подъезд был полон народом. Все шли
поздравлять, вся улица Шестидневной войны. Лия едва протолкалась. Она ничего
не говорила, обнимала Сергуню и Гулю и плакала.
Дня через два Сергей и Геула приехали на узкую и закопченную улицу
Яффо, в главный раввинат, или "Рабанут ха Роши", как почтительно называл его
Лапидус. У темноватого подъезда развешаны под стеклом фотографии этак начала
века: щекастые невесты в фате, молодые евреи в котелках и без оных. Какое-то
уныло-провинциальное "спокойно, снимаю!", прилепившееся сбоку, на первом
этаже. "Рабанут ха Реши" -- на втором. Поднялись по полутемной каменной
лестнице. На площадке второго этажа стоял человек с гладким птичьим лицом. В
черной шляпе. Он клюнул своим носом-клювом в сторону одной из дверей, мол,
вам сюда!
Геула вошла в приемную и передернула плечами: острый, бьющий в ноздри
запах потных тел, старых бумаг, туалета. Застоялый запах канцелярии.
Холодно! Мрачные стены, шкафы с папками почти под потолок, висячий
телефон-автомат и на всех -- два стула. К Сергуне приблизился грузный
человек в кипе, со списком в руках. Поставил возле их фамилий галочку".
Геула присела на освободившийся стул, Сергей прислонился к стене. Взглянули
друг на друга: тощища!..И тут ворвалась в приемную немолодая женщина в
порванном платье, растрепанная, крича, чтобы ей дали развод. Она показала на
синяки под глазом и на шее. Ей совали бумагу со штампом, она не могла
понять, зачем ей бумага. Геула поднялась, взяла карандаш, чтобы помочь
женщине. Но та по-прежнему голосила -- от боли, от тоски, размазывая слезы
по испитому лицу.
Полиция появилась мгновенно, едва толстяк в кипе вернулся к своему
канцелярскому столу. Видно, здесь был постоянный полицейский пост.
Полицейские с могучими шеями вытолкали женщину, не вступая в прения. Тихо,
профессионально. Геула спросила грузного человека в кипе, усевшегося за
стол, почему не помогли несчастной. Выкинули и -- довольны. Она сейчас
пойдет и повесится. "Как вы себя будете чувствовать?"
-- Женщина, -- удивленно произнес толстяк, поправив на голове кипу. --
Ты даешь советы в Рабануте ха Роши?! -- И отвернулся.
Наконец большая парадная дверь с деревянными инкрустациями
распахнулась. Выкликнули фамилию Геулы. Сергей шагнул за Гулей, толстяк
преградил дорогу: "По одному!"
Едва она вошла, секретарь начал читать скороговоркой ее дело. Понять
его бормотания было невозможно, и Геула огляделась с любопытством. Справа,
за длинной, вдоль всей стены, стойкой из черного дерева, восседали раввины в
черных лапсердаках. Они -- наверху, она -- внизу... Вызвал приязнь лишь
старый раввин, отгороженный от нее, как и все другие, барьером. Плечистый,
видно, высокий, белобородый, в белой полотняной рубашке и отглаженном
лапсердаке, он чем-то напоминал деда. Дед у нее был мастеровым человеком,
высоким, сильным и опрятным. Когда гитлеровцы вели семью на расстрел, он нес
на руках внука. Этот старик-раввин с широкой белой бородой как-то примирил
ее с унизительными правилами, при которых она, человек неверующий, не может
обойтись без раввината.
Молодой раввин с неподвижным лицом цвета слоновой кости смотрел в окно.
Уселся он боком к посетительнице. Геула не любила, когда собеседник повернут
к ней ухом. Позднее ей разъяснили, что раввин, по законам Галахи, не имел
права смотреть на девицу... Унылым голосом он спросил, точно ли, что она не
была замужем?
-- Я была замужем!
-- Так! - Молодой насторожился.
Секретарь залистал дело, отыскивая там документ о разводе. Наконец
сообщил деловито: бумага приложена! И в паспорте стоит штамп "груша"
("разведенка"). Все в порядке!
Лица раввинов стали холоднее, строже, и секретарь закивал торопливо.
Все есть! Все есть!
-- Сколько лет вы были замужем? - Второй молодой с длинными пейсами,
завитыми "колбасками", скосил глаза в ее сторону. Геула ответила с
подчеркнутой почтительностью: так просила Лия. -- Семь месяцев и четыре дня!
Когда меня арестовали, муж отказался от меня.
-- За что вас арестовали?
-- За Израиль! Точнее, за изучение иврита.
-- Что-о? -- изумился раввин с неподвижным костяным лицом и повернулся
всем телом к невесте.
-- Как это - за Израиль? Что такое?! Сидели в тюрьме за самою себя!
-- О, нет! Я сидела за то, чтобы русские евреи могли приехать в
Израиль. В московском военном трибунале именно так и... Впрочем, это не по
делу! Подтверждения того, что я девица, мне не требуется! -Геула старалась
подавить в себе бешенство, которое, чувствовала, подымается в ней.
-- Госпожа м-м-м-м... - запнулось костяное лицо. -- Госпожа Левитан, --
тожественно продолжал раввин и поднял палец кверху -- Вы отвечаете в главном
раввинате Израиля. Ваш муж был евреем?.. И он оставил вас, как только вы
сели в тюрьму, правильно я понял?.. Повторяю, за что вас арестовали?
-- За то, чтобы мне не лезли в душу! Никто и никогда! Вы проверили все
бракоразводные документы, они в порядке, что вас еще беспокоит?! Только что,
на моих глазах, полиция выбросила из раввината женщину, которая пришла к вам
в беде, в крайнем отчаянии. Никто и пальцем не шевельнул, чтоб ее спасти от
петли!
Раввины молчали. У молодого, с пейсами-колбасками, рот полураскрылся.
-- ...Как я полагаю, характеристика из советской тюрьмы по Галахе не
требуется. Спасибо за внимание, судя по вашему молчанию, процедура окончена!
Первым обрел дар речи старый раввин в отглаженном лапсердаке. -- Как звали
вашу мать? - спросил он... Нин-на?.. А бабушку?.. Катэрри-на?.. Где ваша
мать? В Израиле?
-- Ее расстреляли немцы. Под городом Керчь.
-- Можете ли вы доказать, что вы еврейка? -- продолжал он суше, тоном,
которым говорят в казенном присутствии.
-- Полицаи, которые убили мою мать, в этом не сомневались.
Раввины молчали, и Геула добавила, кусая губы: -- Генеральный прокурор
СССР Руденко, который требовал, чтобы мне дали десять лет строгого режима за
сионизм, в этом тоже не сомневался.
Раввины точно окаменели. Геула переступила с ноги на ногу. -- Мне
тридцать три года. Никто за все эти годы не высказывал мне ни малейшего
недоверия... В чем дело?
У ребе с костяным лицом глаза округлились, желтели, как пятачки, и
Геула машинальным движением дотянулась до своей толстой льняной косы,
перегнутой вперед и заколотой на темени. Все ли в порядке?
-- Есть ли у вас свидетели, которые подтвердят, что вы еврейка? --
наконец, произнес старик, который походил на деда, пока не заговорил.
-- Есть! Но к чему это? Я приехала без мужа. Меня выпустили из России
только потому, что я еврейка.
-- Есть ли у вас два свидетеля, которые...-- повторил старик безо
всякого выражения, не повышая тона.
-- Допустим!
-- Так вот пусть эти "допустим" и придут, -- заключил старик. --
Следующий!..

Геула наткнулась в дверях на Сергуню, который хотел войти. Лицо у нее
было такое, что он остановился. -- Что случилось?!
-- Пошли отсюда! Я не буду им ничего доказывать. Отправимся на Кипр и
распишемся. Все!
Но Лия с этим не согласилась. И Сергуня сказал вдруг, опустив глаза:
"Лучше бы с раввином..." Часа через три Лия и ее подруга по работе влетели в
раввинат, и поскольку фамилии Гули и Сергея значились в списках, их
пропустили. Лия Гур, седая женщина с плоским египетским носом, явно походила
на еврейку и объяснялась на идиш. Ее подруга была носата в самой высшей
степени. Раввины дружно кивали головами, и Лия ушла, убежденная, что дело
сделано. Увы, свидетельства женщин оказались недействительными. Об этом Лие
сообщили почему-то лишь через неделю по телефону. Требовались
свидетели-мужчины.
Геула в этот момент была у нее и высказала предположение, что ее
мытарят, видимо, за то, что она вела себя в раввинате достаточно независимо.
-- Боже упаси! -- Лия всплеснула своими большими руками. - Была бы ты
овецкой, тебя прогнали б по тому же пути. Они идут строго по Галахе. Ницего
от себя. -- Она позвонила Лапидусу, тот прихватил дремавшего на солнцепеке
соседа восьмидесяти четырех лет отроду, и оба они заявили раввинату, что
знали Геулу, ее мать, бабушку и дедушку, и даже прадедушку, который был глух
и слушал собеседника в костяную трубку. Лапидус импровизировал вдохновенно
и, чтоб уж окончательно убедить раввинат, заметил доверительным тоном, что
был на обрезании брата Геулы. Правда, у Геулы брата никогда не было, но
какое это имело значение.
-- Как давно это было? -- поинтересовался ребе с костяным лицом.
-- В пятьдесят втором году, -- выпалил Лапидус. -- Та-ак, -- протянул
раввин вкрадчивым голосом охотника, который подбирается к жертве с ружьем
наперевес. -- И это происходило в госпитале?
-- В каком госпитале?! -- вскричал Лапидус, сразу почувствовав подвох.
-- Это, извините, какой год?! Сталин-таки еще не подох! Кто бы посмел делать
обрезание в госпитале при Сталине?.. А после Сталина?! Всех бы в Сибирь,
чтоб я так жил!.. Обрезание было дома. Тихо. За занавесками. Еще помню,
погас свет, и я держал свечку, и горячий стеарин капал мне на руку, таки до
сих пор следы остались... -- И протянул перед собой руку с точечками ожогов.
Можно ли было этому не поверить?!
Престарелый сосед вообще устроил скандал. Его успокоили. -- Мы знаем,
что она еврейка, но пусть докажет...
Геула за справкой, подтверждающей, что она "груша" и еврейка, идти
отказалась. Бумажки привезла Лия. Первая стадия завершилась. Теперь осталось
отвезти молодых к ребе на улице Хавецелет, что означает на иврите "лилия",
где новобрачным улыбались. Здесь подписывался брачный контракт.
Однако Геула и Сергей уже заказали заграничные паспорта и даже
зарезервировали билеты на самолет до Кипра. "В раввинат ни ногой!" --
сказала Гуля.
Лия заплакала, попросила, чтоб свадьба была с раввином. "Гуля, родная,
сделай это ради памяти Иосифа..." Да и у Сергея теплилась в глазах просьба.
Геула вздохнула, щелкнула Сергуню в нос, и они отправились, сопровождаемые
всеми Гурами, а также Лапидусом и другими добровольцами, на улицу Лилий.
И снова им махали изо всех окон; кто-то вынул из цветочницы маки и
кинул вниз. Мокрый цветок прилепился на синем гулином капоте. Двадцать
машин, не менее, мчались по узким улочкам, гудели и каркали, взбудоражив
пол-Иерусалима. Свадьба!.. Влетели, точно по воздуху, в гору, распугивая
стариков в мохнатых шапках и белых чулках.
Пожилой свадебный раввин, лучившийся, как семисвечник, широким жестом
пригласил сесть. Бросив взгляд на бумаги Сергея и Геулы, спросил
скороговоркой, мол, это пустая формальность, -- кто они? К какой части
Израиля вечного принадлежат? -- Исраэли?.. Леви?.. Коэны?.. -- бормотал он,
покачиваясь очень медленно, как маятник вечных часов, которые хранят под
стеклянным колпаком.
-- Исраэли! Исраэли! - весело отозвалась Геула, то есть, простолюдины
мы, народ.
Фамилия Геулы внимания раввина не задержала. Документ Сергея он вертел
долго, наконец, произнес: -- Сергей Гур-Каганов. Это вы?.. Имя отца? Натан
Каганов?.. Итак, вы -- - Сергей бен Натан Каганов. Вы -- коэн!
-- Я Гур. Каганов -- это только в паспорте. В память убитых Сталиным
родителей.
-- Вы -- коэн!-- повторил раввин почти торжественно. Таким голосом
возглашают имена победителей и звезд эстрады, представляя их зрителям.
-- Боже, за кого я выхожу! -- Геула засмеялась. -- Коэны - главные
священнослужители Израиля.
-- Две тысячи лет назад, - добавил Сергей мрачновато, стараясь понять,
куда клонит этот мягко стелящий ребе. Лицо раввина окаменело как-то сразу.
Перед ними был другой человек. И голос стал каменным. Голосом прокурора
военного трибунала, требовавшим гражданке Геуле Левитан высшей меры. --
Согласно законам Галахи, коэн!.. не может!.. женится на разводке!
Геула вздрогнула, быстро поднялась и прошла к машине, не отвечая на
вопросы и восклицания. Сергей закрыл лицо руками. Сказал раввину, который
по-прежнему покачивался, как вечный маятник: -- Мы оба, и я, и она, воевали
за Израиль. Чудом остались живыми. И нам по государственным законам Израиля
нет здесь места?
-- Коэн не может жениться на разводке, -- донеслось до Сергея, как
горное эхо. Он был уже у двери; прислонился к сырой грязной стене, не видя
никого вокруг себя. Дов взял его обеими руками за плечи и встряхнул. -- Что
они еще придумали на нашу голову?! Ты чего ни мычишь, ни телишься?! Сергей
объяснил горестно: -- ...Не может... на разводке...
-- Та-ак, - просипел Дов. -- Ну, и пошли они все на... Летим на Кипр,
ребята! Я с вами!
-- А... а раввинат? -- тоскливо спросил Сергей.
-- Танком переехать! - прогудел Дов.
И вдруг взорвался Лапидус. -- Чтоб они сгорели! - воскликнул он.
Остренькое лицо Лапидуса стало одного цвета с розовым перышком, торчащим из
его шляпы-конотье. - Кому нужны законы, приносящие горе?! Господа или
товарищи! - Он вскинул вверх обе руки. - Сегодня по календарю таки двадцатый
век! Слушайте сюда! Никакого несчастья нет! Лапидус несчастье отменяет!
Лапидус привезет раввина! Но Геула отказалась от свадьбы с раввином,
которого привезет Лапидус.-- Зачем нам этот карнавал? Лапидус привезет
ряженого. Полетим на Кипр и -- кончено дело!
-- Как это, не будет свадьбы с раввином? -- зашумели знакомые, а затем
весь дом, ждавший Сергея и Геулу.Лапидус повторил запальчиво, ставя Геулу и
Сергея почти перед свершившимся фактом: -- Свадьба будет с раввином!
Точка!.. -- Но он был человеком необыкновенно догадливым, этот Лапидус.
Приблизившись к Геуле и Лие, он добавил вполголоса: -- Раввин настоящий. На
сто процентов! Американский. Даже консервативного направления. С документом,
разрешающим ему заключать браки в Израиле
-- Я проверю! -- на всякий случай пригрозила Лия.
-- Итак, завтра, в семь вечера, -- воскликнул Лапидус. -- Ждем вас,
господа или товарищи евреи и примкнувшие к ним лица! -- И он помчался к
машине.
Дома Геула достала из шкафа "дарконы" -- синие заграничные паспорта,
уложила чемоданчик, узнала расписание на Кипр. И тут взгляд ее упал на
Сергуню. Она медленно положила телефонную трубку, спросила почти
испуганно:-- Ты что, Сергунчик? Тебе нужно, чтоб свадьба была с раввином?..
Зачем?!.. Сергуня долго Молчал, опустив плечи, затем сказал с нервной
решимостью: -- Они сильнее нас.
-- Кто?
-- Абрахам был в кипе... И еще один был в кипе. Они сильнее нас. Они
сильнее нас, -- и он закрыл глаза ладонью.
Геула не могла понять, что с ней происходит. Словно уходить стал от нее
Сергуня... Геула задумалась, болезненно закусив губу. Она была
бескомпромиссной, Геула. У нее на все про все была лагерная точка отсчета.
Весной Гуля была радостно возбуждена и весела, какие бы горькие мысли ее не
посещали. "Тепло. Не надо костров жечь. До снега продержимся". Людей
оценивала взглядом сокамерницы: "Не предаст?.. Не отступится?"
Стоя у окна, спиной к Сергуне, она вдруг спросила себя с недоумением,
почему в свободном мире она продолжает жить с лагерными представлениями. С
жестким максимализмом. Здесь не лагерь. Эта давняя настороженность к гурману
Сергуне, зачем она здесь? Он беззащитнее Наума, слабее Дова, так что? И
ледниковый период кончился, и Сергуня давно уж не прежний Сергуня. Хватит
быть лагерницей! Хватит!
К семи зал Лапидуса, иллюминированный, как новогодняя елка, напоминал
кулуары Объединенных наций во время перерыва. Присутствующие говорили на
восемнадцати языках, не считая идиша, на который время от времени переходили
все. Запаренные помощники Лапидуса обносили гостей хрустальными бокалами на
серебристых подносах, спрашивая деловито: -- Или вам вина не надо?
Еще днем Лапидус позвонил и спросил, есть ли справка из миквы. Раввин
интересовался. -- Девочка моя, раввин интеллигентный, лишнего не требует.
Окунись еще раз.
Завернули в ближайшую микву. Дов пытался получить справку сходу, дав
привратнице "в лапу". Привратница оскорбленно повернулась спиной. Счастье,
что женщины, ожидавшие своей очереди, пропустили невесту впереди себя. Геула
вбежала в комнатку с ванной и бассейном из зеленоватого мрамора. Наскоро
приняв душ, она выглянула в коридорчик и спросила очень важную даму в белом
халате: -- А дальше что?
Дама явилась и оглядела дрожавшую от холода Геулу, которая стыдливо
прикрывала руками свои торчавшие девичьи груди. Еще раз обошла вокруг, не
остался на теле хоть волосок? Чиста ли невеста?.. Наконец разрешила
спуститься в бассейн. Зеленоватая от мрамора вода отразила Геулу во весь
рост, с распущенными, по пояс, волосами. "Лореляй", сказала Геула иронически
и прыгнула в бассейн, обдав служительницу водой с ног до головы. Бассейн был
предательски мелок. Геула больно ударилась вятками, у нее вырвалось: "Ч-черт
побери!"
Дама в халате потребовала, чтоб Геула вышла и спустилась в бассейн
заново, степенно, как подобает дочери Исраэля... Затем Геула, повторяя за
дамой слова молитвы, должна была окунуться трижды. С головой. Однако белые
волосы Геулы плыли по поверхности, обряд нарушался: омовение не было полным.
Раз пять окуналась Геула, пока ее выпустили.
Полуутопленную невесту со справкой в мокрой руке засунули в пожарный
машинчик Дова и повезли наряжать; наконец, свадебная процессия рванулась
вперед, гудя и вызывая улыбки прохожих. Лапидус перехватил невесту в дверях
и куда-то утащил. -- На сто процентов! -- крикнул он Лие, которая пожелала
взглянуть на раввина. Лия, стараясь не наступать на подол своего выходного
платья из оранжевого шелка, все же пошла убедиться: настоящий? И
закручинилась, засомневалась. Попросила старика Керена посмотреть на ребе:
не жулик ли?
Ури Керен взглянул наверх на пунцовое лицо Лии в таком изумлении, что
его "капитанская", в серебряных вензелях, кипа едва не слетела с головы. Он
поймал ее на лету. Но странную просьбу выполнил. Ури Керена привез я. Мы с
женой заходили к нему часто, тянулись к нему, а после войны порой оставались
заполночь. Старик был плох. И всегда-то он был худ, а сейчас высох, торчат
ключицы, да нос. Неделю не вставал с постели, а затем вскочил, точно не
болел, развесил фотографии сына по стенам и стал подробно рассказывать
историю каждого снимка. Вот он, Ури, только что вернулся после войны за
освобождение, качает люльку сына. За плечами чешская винтовка. -- Я тогда
кибуцником был. Сталин прислал нам пулеметы, мы молились на него, вы можете
в это поверить?
А вот панорама Суэцкого канала. Ближний танк -- Додика. От него
протянута к каким-то ящикам веревка, на которой сушится бельишко.
Спустя неделю прилетела дочь из Лос-Анжелеса, глазастая, в отца;
патлата. Решила забрать в Штаты и отца, и мать, которая жила сейчас в Хайфе,
с вдовой Додика и внуками. Отца в Штатах знали: два университета приглашали
его заведывать кафедрой иудаики. Ури положил прозрачные руки на колени,
ответил тихо: -- Нет, дочь. Я останусь с сыном. Мы будем лежать в земле
Израиля.
Спустя недели три, дочь спросила у меня, у кого это свадьба: на улице
машины взбесились -- кто кого перегудит. Я сказал, внутренне сжавшись, о
Сергуне, который побывал в сирийском плену...
-- Он воевал на Голанах? -- встрепенулся старик. -- Тогда я пойду. А
кто невеста? Доктор Геула?! Обязательно пойду! Знаете, я для нее кое-что
нашел. Кое-что нашел. Когда свадьба?.. Кто раввин? -- И он принялся
расчесывать свою белую, со спутанными волосами, бороду.
Когда мы прибыли, раввин требовал жениха. Лапидус подпихивал Сергея в
спину, втолковывая на ходу-- Имейте в виду, каждый человек имеет фамилию. Но
-- одну! Таки не задуривайте раввину голову.
-- Он тоже может отказаться? -- упавшим голосом спросил Сергей.
-- Я знаю? Вы -- Гур? По закону? Этого достаточно. -- У дверей своего
кабинета он выскочил вперед и прошептал: -- Вы поняли меня, Сергей?..
Советским евреям впо-олне хватит одного Кагановича Лазаря Моисеевича.
Никаких больше Кагановых, вы-таки поняли меня?
Наконец показались те, кого Сергей выглядывал. Густой толпой шли
марокканцы в праздничных костюмах. Зал был полон, но перед черными евреями
расступились, и они, потоптавшись у входа, втянулись, наконец, в зал,
который вдруг притих.
Соорудили хупу. Белую, атласную, расшитую золотом. Подняли ее на
четырех палках. Задние палки держали грустный Наум и возбужденный ликующий
Яша в своем лучшем московском костюме, который висел на нем мешком; передние
-- Дов и черный, как вакса, паренек со взбитой прической -- брат убитого
Абрахама. Так захотел жених.
Это вызвало перешептывание. Пышнотелая дама из Черновиц, излагавшая
свои мысли сентенциями, заявила безаппеляционно и достаточно громко: --
Черный еврей - не еврей! - Она заявила это по-русски, и все бы обошлось, но
в это время выглянул Сергей, позвать братьев. Они заменяли отца и свекра,
которым, по обряду, полагалось сопровождать жениха. Сергей услышал сентенцию
черновицкой дамы и вдруг закричал на весь зал совсем не по-жениховски: Марш
отсюда! ..Вы! С кружевами! В лодочках на белой подошве! Вам говорю! Чтоб на
моей свадьбе ноги вашей не было. -- И уже спокойнее: -- Если есть еще
расисты, прошу уйти!
Никто не ушел, но гости удивились. Такое услышать от жениха!

Геулу внесли в свадебном кресле из гнутых железных прутьев четыре
рослых сына Лапидуса, до этого потчевавшие гостей вином. Она плыла, как
царевна лебедь, над головами евреев, багровая от смущения, с влажными белыми
волосами. На голове у нее была кружевная наколка. И только! Фаты,
прикрывающей лицо, не было, поскольку справку о том, что девица, не
представила, "Секонд тайм брайд", -- упрямо повторял ребе-американец
Лапидусу, который был очень огорчен тем, что без фаты, и нудил свое: -- По
второму разу невеста, по десятому, кто считает? Такой случай! Зачем обижать
девушку?
Но отсутствие фаты было оценено взопревшей толпой, как достоинство
-- Зачем фата? Под фатою жарко! -- воскликнули по-румынски.
-- И почти ничего не видно! -- поддержали на идиш.
-- Королева! -- оценили басовито по-русски. -- Дай ей Бог здоровья!..
Появился жених, подталкиваемый братьями, и все пошло по древнему
закону. Молодой раввин с тонким интеллигентным лицом и холеной бородкой
читал многовековой давности текст брачного договора, по которому женщину
отдают мужу в собственность. Текст был на арамейском языке и точно
устанавливал сумму, которую муж обязан выплатить жене, когда решит ее
изгнать.Геула к контракту не прислушивалась. Сергуня, правда, что-то бубнил
вслед за раввином. Геула стояла под хупой полузакрыв глаза, напряженно
вытянувшись, как приземляющийся парашютист, которого вот-вот встретит земля.
Наум очень боялся, что она от нахлынувших чувств вдруг подхватит
Сергуню на руки, как тогда, у самолетного трапа; он чуть подался вперед,
чтобы, если что, пресечь ее порыв. Но плавное течение обряда нарушила не
Геула, а он сам, произнеся с озорством: -- Сергуня, подержи палку, а я
постою вместо тебя!..
Русская часть зала грохнула от хохота, братья закачались, едва не
обрушив белый атласный парашют на голову невесты. Обряд прервался. Раввина
успокоили, объяснили, он сам посмеялся, затем продолжал чтение свадебного
договора, время от времени поглядывая на Наума настороженно.
Наконец жених разбил каблуком стакан, который, за отсутствием отца,
сунул ему под ноги старик Керен. Кажется, это символизировало разрушение
Храма. Но точно никто не знал. Хотели спросить у Керена, но почему-то
застеснялись. Сергей и Геула обменялись кольцами, и вся улица имени
Шестидневной войны, набившаяся в зал, закричала: "Мазал тов!.. Счастья!.."
Тучная марокканка со слезами на глазах, мать Абрахама, вдруг издала
горловой переливающийся звук: -- А-а-а-а!.. Все вздрогнули и переглянулись.
Но Лапидус объяснил, что это означает радость и приветствие невесте. --
...А-а-а-а-а!.. -- Гортанный звук не умолкал, в нем слышались и слезы, и
доброта, и мольба к Богу.
-- Африка! -- не сказали, а выдохнули из толпы восхищенно. -- Во дает!
С реплики "во дает!" возобладал русский язык. Столы кричали: "Горько!",
как в России. К этим возгласам подключилось вскоре даже Марокко.
Понравилось, видно, что после каждого выкрика жених и невеста должны
целоваться. -- Хо-ор-р-х-хо! -- весело кричали братья Абрахама и хлопали в
ладоши.
Но, в конце концов, от Геулы и Сергея отстали. Сергей подошел к
длинному отощавшему Леве -- физику-теоретику, который жил в Меашеариме, в
ешиве, нигде не появляясь, и которому Сергей послал специальное приглашение.
Потолковав о пустяках, Сергуня спросил его, понизив голос, что он думает о
религиозных ортодоксах... с общечеловеческой точки зрения. -- Скажем,
возьмем Меашеарим. По сравнению с остальным Израилем, жители его лучше или
хуже... как люди, а?
-- По моим наблюдениям, -- задумчиво произнес Лева, -- в Меашеариме --
по сравнению с остальным Израилем -- честных больше и жулья больше.
Серединки, болота -- меньше... Строго говоря, этот аспект для социолога --
непочатый край...
Геула отыскала глазами Сергуню, который провожал Леву и раввина к
дверям. Сергуня о чем-то возбужденно выспрашивал раввина. Тот остановился,
ответил, вызвав на лице Сергуни горькую усмешку.
С рассветом, когда Сергей и Геула отправились на своем синем,
полуободранном "фиате" в свадебное путешествие, Геула спросила, о чем он
вчера так взбудораженно разговаривал с ребе. -- Гуленок, я спросил его о нас
с тобой... Галаха, о'кэй! Древний закон, но зачем он соблюдается вами столь
скрупулезно? Ведь это тексты тысячелетней давности. Сейчас многие пункты
только осложняют жизнь. Более того, приносят несчастье, ...Фанатики из секты
Натурей Карта не признают Израиль лишь потому, что его возродил к жизни не
Мессия, а люди. Но вы-то, говорю, не фанатики. Вы дети двадцатого века, за
вашими спинами Оксфорд и Гарвард, почему вы так держитесь за Га-лаху? За
каждую ее запятую! Это же абсурд! Нонсенс!.. Ты знаешь, что он мне ответил,
наш интеллигентный ребе? "Тут только тронь что-нибудь. Столько
посыплется!.."
Часа через три Сергуня сменил Геулу у руля, она прикорнула,
отодвинувшись к самой двери и опустив голову на его плечо. Они мчались по
прямому, как струна, и чуть бугристому шоссе на Эйлат, которое называется
"дорогой любви". Ветер свистел. Машина подскакивала порой, как челнок на
море. Они были счастливы, забыв раввинат, как забывают дурной сон.
Израильская зима с ее дождями и ветрами осталась за спиной. Здесь все
было наоборот. Пустыня цвела.
Геула и Сергей бродили по эйлатскому пляжу, на котором спали, в мешках,
туристы изо всех стран. Заросшие хиппи пытались угостить их огромными
цыгарками и никак не могли понять, почему русские пугаются слова гашиш?..
Затем решили искупаться в Красном море. Геула чуть не заплыла в Иорданию,
синевшую по другую сторону Акабского залива. Она могла плавать часами.
Сергуня бегал по песчаному пляжу, стараясь не потерять из виду ее головы в
красной резиновой шапочке. Попробовал воду ногой. Холодна! Только позднее,
когда, отъехав от Эйлата, сидели на безлюдном пляже с надписью "КОРАЛ БИЧ",
Сергуня, пристыженный Геулой, вошел в воду. И, нырнув, едва не захлебнулся
от восторга: оказалось, если нырнуть и открыть под водой глаза, попадешь в
неправдоподобное царство ракушек и черно-синих, красных, золотых рыб.
Под вечер позвонили Лие. Лии не было. Набрали номер Яши: Регина
вечерами всегда дома... Никого!.. У Наума откликнулась дочка,
Динка-картинка. Прокричала в трубку с паническими нотками в голосе: -- Горит
Дов!.. Что?.. Папа звонил! Все там!..

5. ИЗ ОГНЯ, ДА В ПОЛЫМЯ

-- Та-ак!.. Голому собраться -- только подпоясаться! -- сказала Геула.
Это было решением. Чемоданы уложили мгновенно, благо еще не разбирали.
Поздно вечером подкатили к окраине Тель-Авива, где Дов запустил свой
домостроительный комбинат. Вроде, все на месте. На плоской крыше горит
большой прожектор, похожий на паровозный. Освещает желтым огнем площадку в
песке, с черным пятном старого пожара; черный угол стены. Это когда еще
пытались поджечь, до войны, когда в газетах написали о "чудо-заводе..."
Кто-то кинул через ограду из "колючки" бидон с бензином, а затем горящую
тряпку.
Комбинат Дова -- не банк. Не отель. Швеллерные балки. Металлические
фермы, бетонные плиты и блоки -- попробуй-ка воспламени!.. К тому же ночной
патруль мимо ехал, на "виллисе" с пулеметом, "зеленые береты" выскочили, в
пять лопат закидали коптящий огонь. Не пришлось даже пожарных звать.
Геула с Сергеем оглядели завод кругом - цел пока! И рванулись дальше...

Когда они примчались в маленький городок под Тель-Авивом, где Дов
недавно купил дом с каменистым садиком, полиция уже уехала. Сосед рассказал,
что в полночь залаяла собака и тут же замолкла. Когда начало рассветать, он
вышел, видит, дверь Дова Гура распахнута. Терьер Дова лежит, уткнувшись
мордой в песок... Сергей обошел комнаты. Чешские, со стеклами, полки пусты,
шкафы пусты. Сброшенные на каменный пол книги валяются грудой, с раскрытыми
обложками, отлетевшими страницами. Перетряхивали каждую книгу, что ли?
Бумаги увезли все. Все папки с материалом о советских лагерях. "Мешков
восемь-десять набили, суки", -- определил Дов. Ящик с конвертами и марками
вытряхнут на пол, чек на две тысячи восемьсот долларов и тугие пачки с
израильскими лирами не взяли. Колечко, браслетики, купленные Довом для жены,
-- все на месте. Иностранного паспорта нет. Чтоб получить его вторично,
нужно потратить полгода. Поломанную "спидолу" забрали. Новый "грюндик" и
дорогой немецкий телевизор не тронули. Кассеты, записные книжки, альбомы с
фотографиями Орловской психушки, личные письма -- все как ветром выдуло. - А
полиция-то что? -- спросил Сергей. Дов махнул рукой. -- Писали протокол и
повторяли, как заведенные: "А украли-то что?!" Так и уехали на своих черных
"форд-кортинах" расстроенные. Весь дом вывезен, кроме ценных вещей. Как
понять?"
Гуры стали прощаться. Задержались Наум, да Геула с Сергуней. Наум
говорил по-английски с женой Дова Руфью. Руфь вернулась к мужу после войны
Судного дня, удрав от матери, не желавшей даже слышать об "этом русском
хаме"... Дов окликал Руфь "пташкой" или в раздражении -- "пташечкой".
Сергуня поглядывал на "пташку" искоса. Маленькая, худющая, ключицы под
майкой торчат, волосы цвета воронова крыла, гладкие, распущенные, колышатся
при ходьбе вокруг узких плеч. Руки смуглые, лицо белое. В Израиле модно быть
не загорелой, что ли? Ходит плавно. Поворачивается неторопливо. Глаза
опущены долу. Потолковала с Наумом по-английски, затем с Довом почти
по-русски -- спокойно, только прорывались во всех языках ее польские
"пш-бж-дж..." Но как только перешла на иврит, заговорила с такой
экспрессией, что Сергуня оторопел. Голос стал громким, резким, взрывным.
Словно пробудилось вдруг в девчушке что-то древнее, огненное... С такой же
страстью она и общалась сейчас по телефону с редакциями газет, затем
выстукивала одним пальцем письма на иврите Главе правительства, в Кнессет,
Государственному контролеру.
-- Пташка, полегче на поворотах, -- басил Дов, заглядывая через ее
плечо в бумаги, которые она печатала. -- Не они же украли. -- Они не
украдли. Но кто злодеев распущил? В Израиле пшед тым злодеев не быво!
Дов снова принялся внимательно осматривать распахнутую дверь" книжные
полки; брошенные на пол вещи обошел с лупой в руках; сказал, работали
профессионально, в перчатках. -- Неужто дом, как завод, колючкой
огораживать? Да пулемет с фотоэлементом? -- Он тяжело опустился на диван,
подпер голову ладонями: -- Мать их в душу... Пташка, извини!.. Год материал
собирали. По крохам. Сколько дружков рисковало жизнью. Второй посадкой...
Первым примчался корреспондент израильского телевиденья. Молоденький.
Уши торчат, как у зайца. Заснял пустые полки. Горку ценных вещей на полу.
Воскликнул удивленно, точь-в-точь, как полицейские: -- Ничего не взяли?! Ну,
ладно, в девять часов смотрите! -- Взвалил аппарат на плечи и бегом к
машине. Дов запер за ним дверь, походил по разоренной квартире. -- Да-а,
братва! Разгулялась Галина Борисовна. Как у себя дома... У нее деньги
несчитанные. Купила каких-то сук... Звонить Могиле? Ох, смерть моя! -- Он
присел на корточки у груды растеребленных книг, принялся их разбирать и
забубнил, засипел:-- Позавчера фильм о лагерях привезли, а сегодня
нагрянули... Кто продал? Зачем продал? Не напихали же они своих людей под
каждый куст?.. Счастье, коробки с кинолентами не вынул из багажника, с собой
таскал.
На другой день, в девять вечера, включил телевизор. Израильские
новости. "Хадашот", которых здесь ждут, как хлеба насущного. После новостей
политических и военных перешли к местным происшествиям: бензовозка
опрокинулась, показали. Дым на весь экран. Пожар на улице Яфо. Ничего не
видно, кроме черного дыма. А потом сразу -- погода... Дов поглядел
растерянно на жену.-- Вот, дали год... О-ох, суки болотные!
Наум привез мать. Закричал с порога, вытирая сияющую от пота лысину: --
Выключите шампунь! Выключили. Охали-ахали возле пустых полок. Наконец Лия,
расстроенная донельзя, сказала Дову, который водил ее по опустелым комнатам.
-- ...Ну, скажи, зацем тебе все это надо? Болят лагерные раны? У всех болят.
В Израиле каждый цетвертый побывал там, где "пляшут и поют"... Но у тебя же
гигантское дело. Каждому дать по квартире. Даже холостякам! Тебе вставляют
палки в колеса. Жгут! ...Так не разбрасывайся!
Побагровев, Дов рванул на себя ящик стола и стал остервенело
вышвыривать оттуда бумажки: белые, серые, с опаленными краями бумажки. На
каждой надпись по-русски: "Открывать только при стрельбе." "Дополнительные
пучки заряда 120 ПМ..." "Укладчик Чудинова, контролер Панова" Дов собирал их
в свое время из снарядных ящиков, брошенных сирийцами. Все Голаны были в
этих советских бумажках. Ветер кружил их по горным склонам, как пух во время
погрома. На мать, на Наума, на всех сыпались сейчас белые, серые, пробитые
осколками инструкции по стрельбе тяжелыми снарядами. -- Давно снега не
видали? -- просипел Дов. -- Пожалте, русский снег!.. На что он? Убедим
Запад, что Россия ныне в лагерях, как в нарывах, -- может, начнут
задумываться, к чему бы это?.. Интеллигенцию мордуют, религиозников
мордуют... -- Он вдруг налил полстакана водки, опрокинул в рот, как воду. --
Нас это касается? Лия только головой покачала. -- К чему я это говорю? --
Дов поджал губы, задумался. -- Я националист с пеленок. Так, мама? А теперь
я вырос из пеленок... Да!.. Что такое еврейское самосознание -- без остро
осознанного чувства человеческого достоинства?.. Вообще, я пришел к
убеждению, что национальное движение сохранит свою силу лишь в том случае,
если соединится с демократами и националистами всех задавленных меньшинств,
вот как! -- Он сплел огромные пальцы рук так, что они побелели. -- Только в
этом единственном случае, ежели Галина Борисовна всерьез узрит в еврейце
катализатора вольнодумства и беспорядка, нас начнут выстреливать из России,
как из рогатки. А иначе, хрен!.. Простите, женщины.
Лия сидела со скептически поджатыми губами. Сдаваться она не
собиралась. Очень ей не хотелось, чтобы Дов занимался русскими лагерями.
Убьют не за понюшку табака. Уехали от них, и слава Богу!..
Дов посмотрел на мать искоса, хотел что-то сказать, но. тут сильно
пустучали в дверь. Нагрянули, почти в полночь, корреспонденты, которых
привезла Вероничка. Дов обо всем рассказал, те записали. Один из
журналистов, высокий неулыбчивый поляк, заметил уходя: -- Да, почерк Москвы!
Жди завтра в "Едиот Ахронот" целую страницу!
Но ни на другой день, ни через неделю в израильских газетах не
появилось ни строчки. Поляк из "Едиота" позвонил Дову, сообщил виноватым
тоном, что Министерство иностранных дел наложило лапу. "Они ведь всегда
перед Советами спину гнут. И тебя зарезали!"
И тут только Дова как током пронзило
: к т о?
Галина Борисовна или...
Тьфу! Тьфу! И про себя-то такое произнести -- страх Божий! Любой
израильтянин, услышь это, плюнул бы тебе в лицо. И -- правильно! А все ж,
кто?
Галина Борисовна или... Сарра Борисовна?

Наум и Лия склонялись к тому, что это, конечно же, Г. Б. На черта
Шин-Бету материалы о советских концлагерях, к тому же наполовину
опубликованные. У них своих забот -- полон рот.
Дов уселся на диван в раздумье, подперев ладонями лицо. Наконец забасил
тяжело: -- Чем больше, други, я к этому говенному миру приглядываюсь, тем
яснее вижу, что прав не Маркс, не Энгельс, а -- Варлам Шаламов. Читали в
самиздате его "Сучью войну"? Великая книга! Меня на любой лагерной вахте,
перво-наперво, спрашивали: "какой масти?" Вор в законе, мужик или сука?..
Попадешь не в свой барак -- нож в спину. К чему я это говорю? А к тому, что
Варлам не ведал, как он велик! За его лагерной войной, перво-наперво, вся
история СССР. Ленин был "вором в законе". Уничтожал по собственному, им,
российским паханом, возведенному закону. А своих -- ни-ни... Сталин,
известно, кто! Обмануть, перекинуться, стравить "рябчиков" -- сучья работа.
Запада Варлам не видел. Не привелось. А, кажись, законы здесь те же...
Сидим, голову ломаем: "Старая сука Галина Борисовна или родимая Сарра
Борисовна? -- Дов с силой ударил кулаком по валику дивана. -- Слушайте,
Гуры, прав я или не прав? Ежели Галина Борисовна, то почему израильская
цензура накладывает лапу? Ежели Сарра Борисовна, то ее действия понятнее.
Ох, похоже, рука руку моет, и обе грязные... По Шаламову крутится шарик, по
Варламу, ну, что скажете?..
Приближались выборы в Кнессет. О выборах двух мнений не было. Почти все
были согласны с Довом. "Жаждущие стать колхозниками, да станут ими". Правда,
Сергуня заметил меланхолично, что у Бегина нет реальной программы. Но на
него набросились дружно. -- Банкроты войны Судного дня и воры должны уйти!
-- сказала Геула. -- Это по совести. Пусть Голда нянчит внуков!
В день выборов мне позвонил Сергей. -- Григорий, где наш избирательный
участок? Зайдете за нами? -- Ты готова? -- спросил я жену почти
торжественно. -- Не забудь паспорта.
Всю жизнь мы голосовали в Москве. Со сталинских лет помню поразившую
меня реплику шофера, который, оставив на улице грузовик с заведенным
мотором, вбежал в избирательный участок, крикнув на бегу: "Где тут у вас
прошвырнуться!"
В последние годы "выборный фарс" не скрывали настолько, что даже
депутатов в Верховный Совет подбирали по масти и полу, как лошадей на парад
или ярмарку. Как-то я был этому свидетелем в отделе кадров Стройтреста N^3,
который возводил Юго-запад Москвы. Райком партии давал указание -- срочно
подобрать кандидатуру женщины-строителя для выдвижения в Верховный Совет
СССР: -- Значит, так, -- настаивала телефонная трубка. -- Национальность --
русская, образование -- восемь-десять классов... нет, инженершу не надо!
Так! Постоянная прописка в Москве. Чтоб была замужняя. С детями. Ну, чтоб не
рожа!.. Что? Красавица есть? Нет, красавиц не требуют. Это не кино. Чтоб не
рожа! Вполне достаточно. -- Указания были всесторонние, долгие. Заранее не
предопределили разве что цвета глаз кандидатши... -- А зачем непременно --
замужняя? -- спросил я завкадрами, принявшую указания райкома партии.
-- Чтоб не гуляла с мужиками! А ежели гуляла, то осторожненько...
И мы оба засмеялись: и я, и завкадрами.
И в самом деле, чего стесняться в своем отечестве! Даже если выдвинут
пьяницу, дурака, "рожу", -- все равно, за единственного и неведомого тебе
"кандидата блока коммунистов и беспартийных" будет подано 99,9% голосов.
И вот наступили первые наши выборы на Западе. И я, и Полина остро
ощущали праздничность своих первых в жизни свободных решений. Мы вдумчиво
читали биографии кандидатов. Их было много. Одних партий в Израиле --
чертова дюжина. Какая из них -- коалиция, какая -- оппозиция?.. Мы очень
хотели не ошибиться и не избрать, по ошибке или малограмотности (все
документы -- на иврите), господина Шауля бен Ами или какую-нибудь другую
"могильную рожу". Теперь все зависело от нас. Мы надели свои лучшие костюмы,
новые ботинки. Нас не тормошили агитаторы, как в СССР. Никто не требовал,
чтобы мы проголосовали в шесть утра.
Мы шли табунком, вместе с сыном и соседскими детьми, захватили по
дороге Геулу с Сергеем, затем Лию и еще несколько семей из России. Кто-то
нес на плечах мальчишку.
В Израиле была зима. День был не дождливый, теплый. Мы не торопились,
радуясь солнцу, мягкому ветерку, празднику. К избирательному участку
подходили взволнованной демонстрацией.Я протянул женщине с розой в волосах
паспорта нашей семьи, она поелозила карандашом по спискам и ответила без
удивления, спокойно, что наших фамилий в списках нет.
Спустя десять минут выяснилось, что никого из пришедших с нами нет в
списках. Ни Лии Гур, ни Сергея, ни Геулы. Ни одного "олим ми Руссия".
Женщина с розой в волосах высказала предположение, что, скорее всего, мы
должны голосовать в тех городах, где жили по приезде. На территориях
"ульпанов" -- наших школ иврита.
Мы учили иврит под Наталией. От Иерусалима -- весь Израиль поперек...
Вздохнув и чертыхнувшись по адресу чиновников, вернулись домой. Но не все.
Те, кто помоложе, а также самые упорные, отправились в "свои города".К
вечеру стало известно, что, за редчайшим исключением, "олим ми Руссия" в
избирательные списки не внесены. Нигде. Все пятьдесят тысяч, прибывшие к
тому времени в Израиль... Правящая социалистическая партия попросту
отбросила от урн избирателей из СССР, поскольку убедилась, что русские
почему-то устали от социализма и, возможно, проголосуют за оппозицию. Зачем
рисковать? Особенно после злосчастной войны, когда на каждой улице сироты.
Естественно, это тут же попало в газеты. Иммигранты из СССР рассказали,
что так открыто в России надувают только на базаре. В день выборов в
Верховный Совет СССР это делается тоньше. Один из депутатов от оппозиции
сказал, что Голда в свое время угрожала "разрушить движение", если идеи
социализма окажутся под угрозой... Газеты продолжали получать "слезницы" и
проклятия русских олим, стыдили рабочее правительство, а с того, как с гуся
вода. Утвердились еще на четыре года.
-- Господи, Боже мой! -- воскликнула Геула, когда я позвонил ей
вечером. -- А мы их за людей принимали! Да ведь эти "идейные наследники" Бен
Гуриона просто уголовники! Жулье! Ох, яблоко от яблони... -- Не досказала
пословицу, задумалась....
Наверное, месяц, не менее, мы ходили, как пришибленные. Бершевский
съезд, оказывается, не имел конца. Мы и раньше догадывались о том, что наши
рабочие вожди -- не рыцари чести, но чтоб до такой степени!..
Послевоенная жизнь Израиля обрела ускорение, возможное только после
новой "победы правящей партии" на выборах. Наума, без лишних церемоний,
вытолкнули из Техногона. Да и как было не вытолкнуть; все израильские
университеты и вузы, вся израильская "технократия" получила, наконец,
долгожданный документ, который узаконил и надул все паруса ненависти,
ждавшие в Израиле своего часа...
Комиссия Кнессета создала "исторический документ" от 24 мая 1974 года,
в котором было сказано прямо, что квалификация инженеров-иммигрантов с
высшим образованием ниже, чем требуют израильские стандарты. И, более того,
их, этих пришлых, с дипломами инженеров, нельзя использовать даже в качестве
техников -- из-за протеста профсоюза техников. Одним словом, уезжают
инженеры, и слава Богу!
В Техногоне был праздник. В лаборатории Наума были врезаны слесарями
новые замки, а сама лаборатория передана другому факультету. На радостях,
Науму и сам документ показали: правда, слово "ниже" декан закрыл пальцем.
Какое, в самом деле, имеет значение, специалист из России "ниже" или "выше"
израильских стандартов. Главное, не соответствует стандартам...

Наум постоял печально у дверей своей бывшей лаборатории, с чужими
замками, с железной перекладиной по диагонали, так запирают в Израиле лавки,
и позвонил Геуле -- единственной, у чьих коленей ему хотелось выплакаться.
-- Гуля! -- кричал он в телефон, счастливый от того, что она не ввдит в
этот момент его лица. -- Что твой "коэн"!.. У меня теперь фамилия, как у
английского лорда: доктор сэр Наум И. Гур-Оверквалифайд!..
Доктор Наум Гур-Оверквалифайд ходил безработным три дня. На третий день
его разыскали и привезли в израильский авиационный концерн "Таасия Аверит",
предложили возглавить группу ученых и инженеров для проектирования
израильского истребителя-перехватчика. Президенту Никсону по-прежнему свято
верила только Голда Меир, всем остальным стало ясно, что на "воздушные
мосты" более полагаться нельзя. Надо срочно создавать свою военную
индустрию, которая оградит Израиль от случайностей.
Наум сказал мне, что страна обязана этим Моше Даяну. "За одного битого
двух небитых дают", усмехнулся он, добавив, что и лично он, Наум, остался бы
на улице, если бы не Даян, с которым он проговорил пол-ночи...Даян позвонил
Ювалу Нееману, ученому с мировым именем, который отвечал за научный аспект
обороны Израиля, и все обрело конкретные формы.
Наум представил список будущих сотрудников, из которых вычеркнули
русских. Безапелляционно вычеркнули, без объяснения причин, точь-в-точь, как
ранее, несколько севернее, их вычеркивали, как евреев...
"Бит босс", как называли седого, с подбритыми усиками шефа, на эту тему
разговаривать отказался. "Это секьюрити", -- бросил он. Служба безопасности,
о чем тут спорить! Наума ли испугать словами?! Он знал, что надо делать. На
другое утро его приняла Сарра Борисовна (так Гуры по-прежнему называли
Шин-Бет), и в тот же день, вечером, товарищ Ицхак бен Аарон, огромный
мясистый мужчина -- глава израильского Гистадрута, самого могущественного в
мире профсоюза. А еще через сутки Наума вызвал Бит босс. Поглаживая усики
белым пальцем с розовым холеным ногтем, он листал второй рукой папку с
наклейкой "Д-р Н. Гур" и удовлетворенно кивал. И вдруг перестал листать.
-- А это что такое? -- строго спросил он. В папке было подшито письмо
властительного бен-Аарона о том, что у него, председателя Гистадрута, был
сотрудник "Таасии Аверит" и жаловался на то, что на завод не принимают олим
из России. Наум от неожиданности даже взмок. Все было, как в Москве.
Точь-в-точь! На кого жалуешься, к тому бумага и возвращается...
Бит босс небрежно закрыл папку. Сказал жестко краем губ: --
Траблмейкеры нам не нужны. Еще один такой разговор и нам придется
расстаться...
Наум поднялся и ответил спокойно, таким тоном желают доброго здоровья:
-- Если такой разговор повторится, я приду на него с корреспондентами газет
"Маарив" и "Хаарец".
Израильские чиновники не боятся ничего. Если ты скажешь, что
пожалуешься на них Главе правительства, в Кнессет, в Верховный суд, в ООН,
американскому президенту, тебя выпроводят с брезгливой усмешкой. Но...
газеты?! Газет опасаются, тем более, "Маарива", органа явно не
правительственного, или "Хаареца" -- трибуны интеллигенции. Вопьются газеты,
как клещи. Стоит попасть на их страницы, как о тебе заговорит весь Израиль.
Нет, с печатью лучше не связываться в стране, где тебя знает добрая половина
интеллигенции.
Наум ушел от Бит босса, не повернув в его сторону головы. А через
неделю Сарра Борисовна разрешила ему включить в свою группу русских, за
которых он ручается.

6. "ЧЕРНАЯ КНИГА"

Сразу после злополучных "выборов" в Кнессет мне позвонил старик Керен.-
Гриша, ты не знаешь, где доктор Геула? Ее телефон не отвечает... Я очень
встревожен. Она была в нашем "Яд Вашеме" и перевернула там все вверх дном.
Всю документацию музея... Просто новое восстание Бар Кохбы.
Геула сидела на кровати зареванная. Никогда не видел ее такой. Глаза
блуждали. Она явно была в шоке. Не могла унять слез.-- Неужели у них нет
сердца? -- Взглянула на меня, словно впервые заметила. Всплеснула руками. -
Ты ничего не знаешь?!
Оказывается, Ури Керен, порасспросив своих бывших учеников, нынешних
профессоров и архивариусов, выяснил, что "Черная книга" , которую ищет
Геула, лежит, точнее, валяется в "Яд Вашеме". Валяется без инвентарного
номера, бумага истлела, порвана.
Геула начала было восстанавливать ее, подклеивать листы и немедленно
была изгнана из "Исследовательского центра" профессора Митингера. Митингер,
казалось, к "Яд Вашему" никакого отношения не имеет. Что-то тут было
запутано и нечисто.
Я осторожно взял фотокопии листов, протянутые мне Геулой. На бумаге с
трудом можно было разглядеть остатки заснятого текста. Скорее, не листы, а
какие-то обрывки, надорванные, изгрызанные мышами, что ли? Едва разобрал
блеклые строки
"Вступительная статья -- Василий Гроссман...
Сопротивление в Помолицах.- готовил к печати Илья Эренбург..."
Геула то рассказывала спокойно, то вновь начинала плакать: она нашла
среди истлевших листов свидетельство о том, как убивали евреев в Керчи.
Значит, тогда же расстреляли мать и отца, который, как рассказывали в Керчи,
пытался спрятать мать, а, когда не удалось, пошел с ней в ров...
Только к вечеру, когда позвонил из Бершевы Сергуня (он был там в
командировке), Геула подобралась, заговорила менее сбивчиво, и я стал
непостижимое, невероятное -- постигать...
Я перебирал страницы, на которых случайно выжившие люди рассказывали о
расстрелах и их семей, и целых городов, и чувствовал, как меня пронизывает
холодом.
Книгу о поголовном уничтожении нацистами советских евреев не публикуют,
скрывают от мира тридцать лет... в еврейском государстве? Зачем?
-- Сталин распорядился, тут исполняют! -- почти выкрикнула Геула.
-- Геула, перестань! Это какое-то недоразумение...
Оказалось, никакого недоразумения не было. В послевоенном 1946 Сталин и
Жданов начинали гонения на "безродных космополитов", и книга о гитлеровском
геноциде была им некстати. Из Москвы в Палестину последовала директива:
издание присланной рукописи прекратить! И тотчас член рабочей партии, верный
Соломон Цирюльников*-- будущий председатель общества "Израиль-СССР" - о
книге... забыл. Вспомнил о ней лишь через пятнадцать лет: в Израиле, в Доме
Правосудия начался процесс Эйхмана...
Кто знает, застыдился Соломон Цирюльников или испугался ответственности
-- начал собирать розданные переводчикам главы. Что-то собрал, далеко не
все; не прошло и пяти лет, сын Цирюльникова принес остатки "Черной книги" в
Государственный институт Израиля "Яд Вашем". Это было в 1965 году... "Яд
Вашем" дал ее на отзыв "главному знатоку России" профессору Шмуэлю
Митингеру, затем в Министерство иностранных дел, Шаулю бен Ами, после чего
рукопись "Черной книги" швырнули в угол, даже не зарегистрировав. Там, среди
ненужных бумаг, и нашла ее Геула... Ей бы никогда не сказали о существовании
"мусорной рукописи" (так отозвался о ней Шауль бен Ами), но старику Керену
архивариус солгать не мог.
Геула написала в "Яд Вашем" официальную просьбу передать ей рукопись
для подготовки к публикации, и вот ждала, что скажут. Она заранее знала
ответ: главным консультантом "Яд Вашема" был все тот же профессор Митингер;
и потому уединилась, плача и не зная, что предпринять.
-- Как "что предпринять"? -- удивленно воскликнул я.-- А газеты?!
Геула достала с книжной полки и молча протянула мне газетную отписку,
которая, ссылаясь на мнение "выдающегося ученого, историка русского
еврейства профессора Шмуэля Митингера", сообщала категорическим тоном о том,
что "рукопись неисторична. В своем большинстве, материал рукописи устарел...
Составители этой книги не отличаются знанием быта и традиций еврейского
народа..."Затем достала вторую отписку, третью: "...неисторична...",
"...устарела".Схватила дрожавшей рукой страничку фотокопии и, кусая губы,
стала читать записанный поэтом Львом Квитко рассказ спасшегося рыбака,
которого, казалось ей, она помнила:
"... С нас начали срывать верхнюю одежду и гнать в яму -- прямо на
расстрелянных... Солдаты гнали нас в могилу живьем, чтоб не нужно было потом
таскать наши тела... Нас оттеснили к самому краю ямы, так что мы в нее
свалились. В это мгновение раздались выстрелы, и упавших тут же начали
засыпать землей. Я распрощался с женой. В то время, как мы стояли,
обнявшись, пуля попала в голову жены, и кровь ее хлынула мне в лицо. Я
подхватил ее... Но в эту минуту я был сшиблен с ног, на меня упали другие...
Первое ощущение, которое я, очнувшись, испытал, было такое, что меня
покачивает горячая масса, на которой я лежу. Меня давила тяжесть. Хотелось
вытереть лицо, но я не знал, где моя рука. Вдруг я раскрыл глаза и увидел
звезды, светящиеся в великой вышине. Я вспомнил обо всем, собрал все силы и
сбросил лежавшую на мне землю..."
-- Это неисторично?! - горько воскликнула Геула. - Это устарело?!
Смерть моей матери, моего отца. Два миллиона уничтоженных советских евреев
-- устарело?! Если еврейское государство не будет судить Цирюльникова,
Митингера, Могилу, то это... -- Она разрыдалась и, закрыв лицо руками, вышла
из комнаты.
Я понял, надо ехать к Науму. Звать Дова. И подымать еврейство Штатов. И
Наум и Дов большие специалисты по этой части. Я отправился домой
предупредить жену и связаться с Наумом. Он позвонил мне сам. -- Гриша! --
сообщил он сенсационным тоном. -- В наших краях сегодня сам Илья
Приворотский.* Вечером мы все у Гули.
-- "Сам"? -- спросил я. -- Это кто же?
-- Писатели все либо негодяи, либо идиоты! -- Вдруг заорал Наум. -- Ты
знаешь, кто такой Приворотский?! В "Черноголовке"^ -- двадцать восемь
сотрудников, все физики с мировым именем. Приворотский был там заведующим
отделом. Кретин!!! (Это "кретин" относилось явно ко мне). Физики такого
класса еще в Израиль не заглядывали... Только Эйнштейн, реши он поселиться
здесь, был бы классом выше, да и то, кто знает?.. Илья Приворотский -- это
праздник для Израиля. В Техногоне он выше всех на пять голов. Ты
представляешь себе, какая там паника... Я сегодня буду у Гули, придешь?
Когда я вечером явился к Гуле, в комнате дым стоял коромыслом.
Пепельница перед Наумом и Сергуней набита доверху. Дымил и Илья
Приворотский, закуривая папиросу от папиросы. Выцветшие джинсы, протертые на
коленях. Спутанные гривастые волосы. Я приглядывался к его мощному,
бугристому лбу, к папироске, которую он держал двумя пальцами. Папироска
колыхалась вверх-вниз, сопровождая его мысли, как палочка дирижера
музыкальную фразу. Завершит мысль, и папироска отметит в воздухе огненную
точку.
Наум тоже закурил и устало продолжал разговор о "Черной книге", который
начался, видно, задолго до моего прихода. Затем он стал уговаривать Илью
Приворотского плюнуть на Техногон и пойти в военный концерн. -- Поймите! --
вскричал Наум. -- Я их знаю, как облупленных. Они топчут и мертвых, и живых.
Через три года, когда государство перестанет вам платить, Техногон вас
вышвырнет! На улицу!
Илья Приворотский не ответил ничего. Только дым выпустил куда-то вверх,
и тот потянулся сизым облаком. Столько в этом его движении было уверенности,
что его, профессора-доктора Илью Приворотского, которого знает весь научный
мир, поработай он в Техногоне хотя бы год, никто и пальцем не тронет, что у
Наума даже лысина вспотела, и он промакнул ее черной кипой. "Тебя, доктора
Гура, могли прогнать, -- словно говорил тающий дымок, -- а я - другое
дело..." Илья Приворотский взглянул на часы и начал прощаться. Когда в
парадном затихли его шаги, Наум швырнул папироску мимо пепельницы и процедил
сквозь зубы:
-- Он гений, он пропадет! -- Вскочил, заходил из угла в угол, бормоча
все тревожнее: - Он гений! Он пропадет!.. Он гений, он... И тут я
раскричался. Почему раскричался? Да из-за "Черной книги", наверное. А
закушенные в кровь губы Геулы!.. Одного этого достаточно, чтобы взвиться. И
все это вылилось на оторопевшего Наума: -- Что ты все время каркаешь, как
ворон: "Он гений, он пропадет!" О Толе Якобсоне каркал! Сейчас опять за
свое! Что ты за человек! Ради красного словца не пожалеешь и родного отца!..
Гений! Пропадет!
Сейчас, когда я пишу эти строки, чувствую, как горит мое лицо. От
стыда, от раскаяния...Прошло всего несколько лет, и вынули из петли
бездыханного Анатолия Якобсона. Он был болен, говорят те, кто его не терпел,
и это правда. Профессор Илья Приворотский не был болен. Но ему зато, когда
его вытолкали из Техногона, и он захотел уехать, был выдан заграничный
израильский паспорт со специальным штампом Министерства внутренних дел
Израиля: "Продлевать только с разрешения Министерства абсорбции". Иными
словами, вне Израиля такой паспорт продлить нельзя...
И вот 16 мая 1980 года Илья Приворотский, всемирно известный физик,
написав письмо-завещание матери, пустил себе пулю в лоб. В городе Майями,
штат Флорида, где у него, очередного изгоя Техногона, кончился контракт с
Флоридским университетом, и Илья Приворотский оказался вдруг нелегальным
эмигрантом...
А я кричал на Наума, и он, смущенный своими пророчествами,
бубнил-извинялся, что никому плохого не желает...
Мы сидели после ухода Ильи Приворотского от Геулы придавленные,
растерянные. Конечно, мы не провидели будущего, но осталось после этого
вечера и острое ощущение страха за судьбу таланта, брошенного псам на
разрыв, и непроходящее чувство глубокого страха за судьбу Израиля, в котором
вот уже четверть века прячут "Черную книгу". Плюют на наших убитых...
Сергуня, промолчавший весь вечер, вдруг поднялся рывком и отвернулся к
окну, заложив руки за спину. Иосиф, помнится, не любил сергуниной привычки
закладывать в раздумьи руки за спину. "Что ты, как зек, -- говорил, -- все
за спину и за спину..." Сергуня стоял так, пока Геула не метнулась к нему,
не обняла, притиснув его носом к своей груди. "Ты чего, мальчуган?" --
встревоженно спросила она. Не обмануло ее предчувствие. На другой день
позвонила из библиотеки, куда ее взяли временно. Сергуня должен был быть
дома. Телефон не отвечал. Никто не поднял трубки и через полчаса. Звонила и
звонила, -- все с большим беспокойством. После работы помчалась домой, едва
"фиат" не запорола. Нашла записку, написанную мельчайшим сергуниным
почерком, каким он писал, в тайне от всех, дневник:
"Ночевать останусь у Дова. Решил взвалить на свои плечи куль, который,
боялся, переломит мне спину. Как прежде, жить не могу. Прости, Гуленок,
сердце мое!" Ноги стали ватными. Геула присела на край стула. "Боже мой, что
он надумал?"
Дов встретил Сергуню с беспокойством: "Где Гуля?.. " Сергуня молча
сдирал с себя мокрую рубашку. -- Ты что, не в себе, гражданин начальник...
Чаю? Или чего покрепче? Пташка, поставь чайник! Гость-водохлеб нагрянул. Дов
накрывал на стол, поглядывая на Сергуню. До войны Судного дня он с ним
вообще не разговаривал, окрестив "Могильной подстилкой". Война их примирила,
но... чтоб вот так врываться с ошалелыми глазами? -- Признайся, брательник!
Гуля клизму тебе вставила, из огуречного рассола?

В старых тель-авивских домах не топят. Зимой холод в каменных комнатах,
сырой, ревматический. Летом -- парная баня. Дов кинул Сергуне полотенце, тот
вытер лицо, шею. Выпил прямо из горлышка бутылку ледяной кока-колы. И только
тогда ответил, что дело не в этом... -- Горит алия, Дов... Уголовные выборы,
пожары, кражи... Собралось все, как в фокусе... 0'кэй! Терпение было на
грани... Теперь эта книга. Все во мне перевернулось! Значит, всех топчут. И
живых, и мертвых... -- Сергей снова обтер полотенцем шею, грудь; и без того,
хоть рубашку отжимай, а уж когда нервничает...-- Мне завтра, Дов, держать
речь. В комиссии Кнессета по иностранным делам и обороне. Гуров никого не
позвали, о чем говорить? Только меня. Речь я представил Шаулю. На русском.
Для перевода на иврит. Сегодня получил назад проутюженную...
Дов молчал тяжело, посасывал трубочку, которую недавно завел. Наконец
пробасил настороженно: -- Ну? -- Речь ту я повесил в уборной, на гвоздик.
Тем более, что она на папиросной бумаге. И решил сказать, что думаю.
Дов пыхнул трубкой, затем подошел к Сергуне, пощупал мышцы на руках. --
Слабые у тебя мыщцы, Сергуня... Ты им войну объявляешь? А если сил у тебя,
не дай Бог! только на один замах? Схарчат...
-- Похороните, значит. А жить так, лежа на пузе, больше не могу... Не
могу, понимаешь?! -- Он приподнялся, достал из кармана блокнот, ручку,
сказал, что понаслышан о драке Дова с Могилой, до приезда всех Гуров.-- А
потом что, Дов? Гуля как-то намекала, что тебя тут молотят, как на току.
Каждый месяц. А ты... не обратился снова в газеты? Не поднял шума? Знаю
тебя, потому не могу понять. Но... может, завтра смогу помочь? Расскажи все
подробно.
-- Как на страшном суде? -- Дов пыхнул трубкой, затем выколотил ее о
бронзовую голову Владимира Ильича Ленина, которую Дов купил в каком-то
кибуце за большие деньги и поставил специально для этой цели на край стола.
Владимир Ильич был круглые сутки в золе и яичной скорлупе. -- Решил,
Сергуня, закрыть грудью амбразуру?.. Ох, схарчат! -- Дов положил раненную, с
чуть искривленной вывернутой ступней ногу на стул. -- Не передумал, отец
Сергий? -- Он долго молчал. - Ну тогда слушай!.. В начале семьдесят второго,
кажись, да, только что вы прилетели, прихожу в Лод. Фея в паспортном
контроле поглядела на мои документы, затем в свой кондуитик и нажимает
кнопку. Отводят меня в комнатушку. Обыскали, как на Лубянке. Пытаются отнять
бумаги. -- "Xу..! -- кричу. -- Так вот и разбегусь!" В общем, поднял жуткий
хипеж. Улетел... Прилетел обратно. Предъявляю фее паспорт. А фея, что за
черт! на кнопку. Обыск!.. Я как закричу: "Люди! На помощь! Коммунисты
захватили Израиль!" Сбежался народ, объясняю, что я -- политзаключенный из
Советского Союза... -- "Что у вас, пока меня не было, коммунисты власть
захватили?!" -Кричу, меня несут, как лиса петушка, а я только лапками
дрыг-дрыг, две хари между делом раскровянил..." -- Дов прыгнул кошкой на
пол, достал из книжного ящика старую папку, протянул Сергею пачку протоколов
обыска. -- На, отец Сергий. Помолись за погибшую душу... Еще? Вот, мое
недавнее письмо Голде и Даяну. Прочитать?.. М-м... такого-то числа 1974 года
я вылетаю в Вашингтон, как делегат антикоммунистического конгресса. До
настоящего времени меня подвергали унизительному обыску в Лоде пять раз. Я,
стыдясь за репутацию Израиля, никогда еще не говорил об этом на Западе. Если
я буду подвергнут обыску и при вылете на конгресс, первое, что я сделаю --
это прессконференцию в Вашингтоне. С уважением, Дов Гур."
Прихожу в Лод. Подаю чемоданчик на бомбовую проверку. Подходит офицер
Шин-Бета, такой весь галантный: "Дов, -- говорит, -- опять летишь?"... Он
отстраняет фею, сам наклеивает зеленую бумажку, мол, проверено, и говорит
фее доверительно: -- Это свой человек! Открывать не надо..." -- Дов протянул
Сергею письмо и вскочил -- захромал по комнате: -- Бить их нужно, сук
мороженных! -- Схватил клюку и Владимиру Ильичу по бронзовой голове
раз-другой. -- Отвел душу, снова уселся, закинул больную ногу на стул. --
Одним словом, Сергуня, такое у меня впечатление, будто меня Галина Борисовна
Сарре Борисовне по акту передала.
-- Кому ты обязан, Дов? Имя?
-- Пиши, тут секретов нет. Был у меня парень из Би-Би-Си. Еще в Москве
наведывался. Писал о Гурах часто, передавал по радио. Вошел ко мне и
говорит: "Спросил я у господина Шауля бен Ами твой адрес, а тот мне в ответ:
"Я бы на вашем месте к нему не ездил. Неизвестно, на кого он работает..." И
это не впервой. Из Франс Пресс искали... Э, да что говорить! Шауль бен
Собака, дорогой Серега, профессионал. И говном поливает профессионально, без
устали.
-- Зачем ему это? Ты же строитель, домовой, на его кресло не
заришься!..

-- Серега, ну ты что, как маленький! Шауль, еще со времен подпольных
отрядов, привык к полной глухой подчиненности. Такая в России, наверное,
была при Павле 1. И вдруг какая-то тля... рядовой кривоногий зек танцует
собственный танец. И посылает его на х... хутор бабочек ловить! Как
стерпеть! У меня была идейка с ним... поговорить. Отец взял с меня слово,
что я к Шаулю приближаться не буду ближе, чем на два лаптя. Коли так,
поговори ты... если не передумал. Передумаешь, слова не скажу. Груз не по
тебе! Но, Серега, и не отговариваю. Бой -- дело славное. Тем более
штыковой..
. Без стука, открыв дверь своим ключом, вошла Вероничка, окликнула
Руфь, отдала ей какие-то покупки, кинула на вешалку пыльник, выпила
бутылочку кока-колы из холодильника, взяла одну из папок и, ни слова не
говоря, села за пишущую машинку. Тут только Сергей обратил внимание на ширму
у окна, а за ней, видно на просвет, десятки картонных папок, приколотых к
веревочке, как белье для сушки. Папками забит платяной шкаф. Над головой
Веронички висит большая карта СССР. Сверху ученическим почерком Веронички,
большими буквами: "КАРТА ЛАГЕРЕЙ И ТЮРЕМ СОВЕТСКОГО СОЮЗА". Почти у каждого
города -- кружочек, в кружочке -- номер лагеря, тюрьмы или "психушки". И на
папках, висящих и лежащих на столах и подоконниках -- соответствующие
номера. Судя по номерам, на карту нанесены 1300 концлагерей, существующих в
СССР сегодня. А в папках -- точные данные, которые, Сергуня знал, Дов
собирал у всех бывших советских зеков, оказавшихся на Западе.
Сергуня приблизился к Вероничке, строчившей что-то на машинке своими
маленькими пухлыми пальцами. В строчку укладывалось: "Черновцы. Рядом с
памятником освобождения Буковины, куда привозят туристов, поставлен щит --
плакат длиной в сто метров и высотой в четыре этажа. Щит с пропагандными
цифрами закрывает собой тюрьму, которую можно увидеть, сфотографировать...
-- Далее Вероничка подробно излагала, откуда можно сфотографировать тюремный
двор...
Затем Вероничка заложила следующий листок и принялась строчить:
"Краснодарский край. Рядом с сочинской здравницей с о р о к лагерей. От
пятисот до 2-- 3 тысяч заключенных в каждом лагере. Тюрьма "Кресты".
Ленинград. Над воротами надпись: "Картонажная фабрика"...
Рядом с Вероничкой, на полу, громоздилась целая стопа папок с
одинаковыми названиями: "Женщины и дети в советских лагерях..." Видно, к
этой работе только приступали. Сергуня взглянул на папки, висящие на
бельевых и канцелярских прищепках. Как быстро Дов восстанавливал потерю. И
как много успел! Года два занимался советскими лагерями, не больше, а уж
напал на след исчезнувшего шведского дипломата Валленберга. Убили
Валленберга, а шведы не верят никому все еще ищут его... Открыл случаи и
вовсе неведомые: сидит во Владимирской тюрьме лесник Катынского леса. Он
видел расстрел поляков. Лесник со всеми перестукивался, все зеки Владимира
знают об увиденном лесником. Несколько бывших зеков Владимира уже на Западе,
и сообщили миру все, что хотел бы сказать лесник. А лесника по-прежнему
держат в одиночной камере. Тридцать один год...Да, было о чем порассказать
Дову в комиссии Сената США!
-- Слушай, Вероничка, -- воскликнул Сергуня, оглядев комнату, -- ты
работаешь на эту капиталистическую акулу?
-- Акула хорошо платит! -- ответила Вероничка, не прекращая свой
пулеметный треск.
Дов закинул больную ногу на стул, протянул басовито:-- Комбинат пошел.
Оказывается, он военным, как хлеб... В контрактах столько нулей выводят!..
-- И бросил искоса взгляд на Вероничку. -- Вероничка -- замужем, ухажеров
бьет по мордасам. Думаю: а я стану ее боссом. Боссов же по мордасам не бьют?
-- Еще как! -- сказала Вероничка без улыбки и усилила свой пулеметный треск.
"Постреляла" часа три и исчезла по-английски, не попрощавшись.
Сергуня полистал несколько новых папок с документами, присланными Дову
со всех стран, приютивших советских зеков, заметил с состраданием -- Да,
возможно, ты прав, Дов. Когда дом горит, в НАЦИОНАЛЬНОЙ квартире не
запрешься... Только... ведь нельзя объять необъятное. Я ставлю перед собой
задачу конкретную...
И тут позвонила Геула. Дов представил ей Сергуню, который ничего
объяснять по телефону Дова не желал и потому лепетал и заикался; затем
трубку взял сам Дов, успокоил Гулю, пообещал завтра доставить ее любовь в
Иерусалим "в неповрежденном виде". И точно, на другой день доставил
Сергуню... в Кнессет. Израильские студенты в те дни ставили вокруг него
специальный "забор" -- от террористов. Ребята работали весело, без рубах,
под лозунгом: "Каждому члену Кнессета -- по столбу!" Сергуня увидел среди
студентов, натягивающих проволоку, моего сына, подошел к нему, сказал
достаточно громко, так, что слышали несколько парней: сегодня он
переламывает свою жизнь, как хворостину над коленом. Сергуня не был бахвалом
или пустословом, я не сразу понял, зачем он рассказывает о сокровенных
планах направо и налево. Страшился, что не хватит духу? Что в последнюю
минуту передумает? Потому поклялся Дову? Раззвонил? Чтоб уж как с моста в
речку... Все! Обратного пути нет!
Пока Сергей шел по зеленому дворику Кнессета, затем к дверям Комиссии
по иностранным делам и обороне, его пошатывало. Нервы! У дверей Комиссии он
увидел краснощекого мрачного Федю Подликина, "геройского майора", нового
председателя Комитета Олим из СССР. Геройский майор (в СССР он,
действительно, вел себя геройски, за что чуть не упекли в "психушку"), стал
широко известен в Израиле тем, что как-то после войны он присоединился к
походу израильтян -- ярых противников Голды. Те двинулись к Канцелярии Главы
правительства с лозунгами-проклятиями Голде и ее "кухне". Самый большой
транспарант, который начинался со слова "Позор..." доверили бывшему майору,
поскольку он человек здоровый, шея красная, бычья, и не то утащит. Когда
Голда и ее соратники выбрались из своих больших американских автомашин и
направились к калитке, мимо Подликина, он, неожиданно для самого себя,
поставил грозный транспарант на землю и гулко, изо всех сил, зааплодировал,
улыбаясь правительству преданно и широко. Израильтяне посчитали его
изменником, негодяем! А русские хохотали до колик. Советский человек! Увидел
вдруг, глаза в глаза, руководителей партии и правительства, -- сработала
"вековая" привычка...
-- Подликин! -- жестко позвал Сергей. -- Сегодня у тебя последняя
возможность подняться с четверенек. Я читаю свою речь. Ты -- первый, кто ее
слышит. И попробуй меня не поддержать! -- Сергуня взглянул на побелевшего
Подликина и, развернув тетрадные листочки, принялся читать вполголоса:
-- "Я в Израиле без малого три года. Воевал в Израиле. Был в сирийском
плену.
-- Хорошо начал, -- вырвалось у Подликина. -- Раз ты был т а м, тебя не
перебьют!.. Молодец! Давай!
-- ...На протяжении трех лет я убедился, что никто из политических
деятелей Израиля... никто! я повторяю это ...не интересуется проблемами алии
серьезно. Дежурные речи не в счет!.. Ни президент Израиля Кацир, ни
министры, входящие в "кухню Голды" или выходящие из нее. Некоторое
исключение составляла сама Голда Меир, но и она не сумела предотвратить
глумления над приезжими. Что же касается нынешнего Премьер-министра Израиля
Ицхака Рабина, то он, как известно, вообще назвал израильское гостеприимство
"сущим адом абсорбции"... Кто добровольно отправится в ад?
Подликин вздохнул шумно, точно обжегся горячим. Он "обжигался" так
после каждой фразы, в которой перечислялись фамилии министров, от которых
Гуры уходили со "своими" проблемами не солоно хлебавши. Заглянувши в листок
Сергуни, геройский майор шепнул помертвелым голосом:
-- Всех до кучи, да?
Сергуня заставил себя продолжать, чувствуя, что его самого вдруг начала
бить дрожь: -- Таким образом, Шауль бен Ами оказался единственным
официальным лицом, которому вручена судьба еврейства в СССР, делай с русским
еврейством, что хочешь! Кого хочешь -- спасай, кого хочешь -- бросай на
произвол судьбы. В одни руки вручена судьба миллионов. Это --
преступление..."
Тут Подликин, оглянувшись, выхватил у Сергея листочки и прижал к своей
офицерской гимнастерке. -- Сергей, умоляю! Убьют они нас! Ты что, маленький?
Зачем ты трогаешь е г о?
-- Он нас всех стравил, да только за это...
-- Сереженька, -- горячо зашептал Подликин. -- Он не может не
стравливать, если хочет усидеть! Это закон... этой... политической борьбы,
безотносительно к Израилю.
-- Федор, какая тут, к черту, политическая борьба? Идет резня за
кресло!
-- А что такое политическая борьба? Ты что, с луны свалился? У него в
Америке, знаешь, какие связи? Стоит ему поднять телефонную трубку, и хана!..
Он и тут топит и тылы отрезает... Се-эргуня! -- простонал он, увидев
приближавшихся людей. -- Ты думаешь, я боюсь? -- снова зашептал он, когда
люди прошли. -- Слушай старого могильщика. Я два батальона похоронил. На
самом живого места нет. Иногда высотку брать стоит. Иногда нет... Бывало,
немцы сами отойдут, а каждый квадрат заранее пристрелян тяжелой артиллерией.
Влезешь, и хана! А тут каждый сантиметр... Сергу-у-уня! Не удержим высотку!
Не удержим! Слушай старого могильщика.
По коридору быстро прошел невысокий пухловатый председатель комиссии
Ицхак Навон, в легком костюме цвета Сахары, улыбаясь встречным и думая о
чем-то своем. Ицхак Навон напоминал Сергею доброго Айболита, который только
что вернулся из Африки, вылечив там всех зверюшек. И потому сильно загорел.
На Ицхака Навона и была вся надежда, хотя он и не казался столь неодолимо
твердым, как Абрахам, застреленный сирийским офицером...
Только закрылась за Ицхаком Навоном дверь, Подликина и Сергея позвали.
-- Се-эргуня! -- Подликин дышал в затылок Сергея. -- Не удержимся на
высотке, тут каждый вершок пристрелян... Сергу-у-уня!..
Все были в сборе. Интеллигентный улыбающийся сразу всем Ицхак Навон,
неистовая йеменка Геула Коен, которая в свое время так помогла Дову. С
самого края стола устраивался высоколобый, спокойный "еврейский мужик" с
неподвижным лицом.
У Сергея горела голова. Вспотели ладони. Он с надеждой глядел на Ицхака
Навона, которому подали папку с бумагами, и на бронзовую Геулу Коен. "Если
Африка не спасет..." -- Он ощутил вдруг, что боится Шауля больше, чем того
сирийского офицера, который стрелял ему в ноги. "Этот предупреждать не
будет".
Когда Ицхак Навон попросил рассказать, каково положение с алией, Сергей
заставил себя поднять руку. Вскочил со стула., поведал все, что хотел,
однако ужас Подликина отразился в его речи, более гладкой, парламентской; но
"черт побери! говаривал он Геуле позже, я же и выступал в парламенте..."
-- Совершенно ненормально, - Сергуня старался глядеть на
пухловато-мягкое полное участия лицо Ицхака Навона, но неизменно, боковым
зрением, видел другое -- высоколобое белое с плотно поджатыми тонкими
губами. Ни разу лицо то не колыхнулось, не выразило эмоций. Муляж! --
Совершенно ненормально, -- громче, с внутренним напором повторил Сергей, --
что за судьбу трех миллионов советских евреев отвечает микроскопический
отдел, а, по сути, один человек -- Шауль бен Ами. Или полтора человека... Я
повторяю это безо всякого осуждения личности руководителя, -- торопливо
добавил Сергей, ибо Муляж вздрогнул, распрямил генеральские плечи, чуть
дернулись в усмешке губы. - Кто бы ни был во главе русского отдела
Министерства иностранных дел, такая структура не может работать нормально.
Это физически невозможно!.. Думаю, все было о'кей в шестидесятые годы, когда
приезжали десятки, ну, сотни олим в год. Она, эта структура, прест...
губительна в семидесятые, когда прибывают десятки тысяч... Те же полтора
человека могут делать с иммигрантами чик-чак! -- все, что угодно. Объявить
его героем, трусом, сомнительной личностью, которую следует, при любой
возможности, обыскивать или, что уже бывало не раз, -- шпионом, агентом КГБ.
Слово "шпионом" Сергей почти выкрикнул. Подликин простонал, словно у
него вырвали зуб. -- Стон геройского майора подбавил Сергею решимости. --
Такая структура гарантирует полную безнаказанность. Скажем, только что в
Нью-Йорке советскому еврею, рассказавшему на митинге, как его встретили в
Лоде, воткнули в спину нож... Кто это сделал? Почему никто не вылетел в
Нью-Йорк для расследования? Кто платит мафии, если это ее работа? Мы, может
быть, отданы в руки мафиозо? Это гипотеза. Не спорю, о'кэй! Но уже сейчас
эта отжившая гнилая структура способна довести приезжего, который
почему-либо не приглянулся одному-двум чиновникам, до самоубийства, до
изгнания. И государство тут не при чем. Судебная власть -- в стороне.
Министры -- в стороне. Кнессет -- понятия не имеет, первый раз за три года
окликнул нас, как в лесу: "Ау-у! Живы?!" Господа члены Кнессета, миллионы
людей в руках одного человека - это шутка дьявола, так меня просили передать
те, кто эти шуточки испытал на себе. -- Затем Сергей начал говорить об
экономике и связанном с нею трудоустройстве, косясь на красновато-белый
муляж, который резко выделялся рядом с порывистой огненной Геулой Коен; едва
ей дали слово, она принялась стучать своим бронзовым кулаком по столу...
Когда Сергуня выскочил из Кнессета, его белая безрукавка прилипла к
спине. Впервые после страшной ночи в Сирии, в бараке для военнопленных, он
испытывал горделивое чувство: смог!.. Страх не прошел, увы, но крепло,
веселило, как вино, чувство возрождающегося человеческого достоинства.
В автобусе была давка. Огромный жирный парень с полуоткрытым ртом и
пустыми глазами, в черной кипе, пейсы до плеч колбасками, сидел у открытого
окна, поигрывая белыми хвостиками талеса, выпущенными поверх брюк. Впереди
него колыхалась старушка, вцепившаяся обеими руками в железную подпорку. А
рядом с ним покачивалась беременная женщина, тесня парня в кипе раздутым
животом. Сергей обычно не ввязывался в автобусных коллизии. В Израиле
никогда не знаешь, во что это выльется... А тут он так гаркнул на парня с
белыми хвостиками, что тот мгновенно оказался в другом конце автобуса.
Сергей вбежал по лестнице, задыхаясь от нетерпения и крича: Гу-уля!
Пересказал все, что было в Кнессете, а затем схватил гитару и запел легко,
без обычной горькой ухмылки, которую вызывала эта песня:

Мой друг уехал в Магадан Снимите шляпу, снимите шляпу...
Заснул, как в воду нырнул. Спал, раскинувшись, на диване под широким
окном на Иудейские горы с могилой пророка, воздевшего к небесам перст
указующий...
Геула любила выходить на балкон и всегда выводила гостей -- угощала
синевой Иудеи. Порой она часами смотрела на эту ошеломляющую туристскую
красоту. Она была именно туристской, чужой... Кавказ, Алтай, Гималаи -- она
видела тоже. На Уральском хребте работала кайлом, за лагерной оградой. Горы
не вызывали чувства родного дома, так остро живущего в ней. Росла в Геуле
досада, которую она никогда не высказывала: даже свои горы. Иудейские, не
становятся родными. Горы!..
В Москве у нее была маленькая комнатка с окном во всю стену. Она почти
физически ощущала, и весной, и летом, когда окна распахнуты, свежесть и уют
дома, в который ее привезли ребенком. Свежесть травы после дождя. Свежесть
кленов, на которые она часто смотрела сквозь бьющий в глаза свет. Они
подымались над самым окном, клен и клениха. И Геула точно знала, когда
зацветут и один, и другой.
Когда Лия привезла ее туда, сразу после войны, они зеленели внизу,
где-то на уровне первого этажа. Когда уезжала, тянулись уже выше четвертого.
Они стучались, при ветре, в ее окно. И не было терпеливей и надежней
слушателей, чем погодки-клены. В чем хочешь признайся им - не выдадут. И
признавалась, было. Особенно, когда заневестилась, и не было проходу от
летающих и ползающих.
Геула перевела взгляд с далекой горной синевы на спящего Сергуню,
разметавшегося на диване, и впервые, на какое-то мгновение, ощущение родного
дома охватило ее, словно она приехала к клену и кленихе, и они стучали в
окно... Сергей вскрикнул во сне, она присела к нему. Его почернелое, с
веснущатым носом, лицо было мокрым от пота; она растолкала Сергуню, он
раскрыл глаза и смотрел на нее вначале с ужасом; затем Сергуня издал
ликующий вопль и, обхватив жену за плечи, повалил ее на скрипучую кровать...
-- Ч-черт! -- сказал он, когда они, обессилев и прижавшись друг к
другу, лежали на ковре, возле кровати, с которой скатились, не заметив
этого. -- Снилось мне, что тебя куда-то тащат. Под руку подхватили и тащат.
Крадут, как на Кавказе. Только суют почему-то в американский автомобиль. Я
хочу закричать: "Помогите!" -- и не могу.
Она засмеялась счастливо, поцеловала его так, что он едва перевел дух.
-- Не украдут, Сергуня, в этом ты можешь быть уверен!
...Вскоре жара начала спадать. Гуры отмечали годовщину женитьбы "коэна"
на "разводке" -- все кричали "горько", как на русской свадьбе: затем
притихли, вспоминали Иосифа. Дов показывал свой новый узкопленочный фильм о
мордовских лагерях, который сняли в России, по его просьбе, старые зеки, а
туристы провезли. Дов поднял тост за Сергуню, который отважился на
штыковую...
-- Только так их! Только так! -- воскликнул он, расплескав водку. --
Тогда, может, когти подберут. Израиль -- государство "бэ дэрех"., в
дороге... От провинции Оттоманской империи оторвалось, к индустриальному
государству не приблизилось, в собственных лавках да банках
забаррикадировалось! По дороге... -- Застольную речь Дова прервал резкий
телефонный звонок. Государство, действительно, оказалось в дороге. --
Быстрее сюда! -- кричал полицейский в телефон. -- "Азака" ревет с полуночи.
Не знаем, где выключить!
Когда Гуры примчали, сирена молчала: провода перерезали. Новый
тибетский терьер Дова лежал, раскинув лапы. Убили. Пытались влезть через
боковое окно.
-- Вот что, братья мои, -- сказал Яша. -- Мне надоели эти "шпионские"
жмурки. С Могилой разговаривать смысла нет, да и отвратительно это нам,
после гибели отца. Я позвоню тому шин-бетчику, который меня испытывал на
"детекторе лжи". Простой крестьянский парень, хоть имя царское -- Соломон.
Шломо. И заключение дал честное. Помните, как это всей нечисти рот заткнуло.
Он мне свою карточку сунул "на всякий случай". Скажу парню, что у меня к
нему серьезный разговор. С глазу на глаз.
Наум искоса взглянул на него. Знал, каких усилий стоит это Яше.
-- Мне надо самому ломиться! -- просипел Дов. -- У меня душу
вынимают...
-- Нет! -- резко возразил Яша. -- С тобой они не будут разговаривать
откровенно. Сделают голубые глаза и все. Пойду я! Война, так война! Мир, так
мир! Хуже не будет!

7. ДВОЙНАЯ БУХГАЛТЕРИЯ УСПЕХА

Яша явился в кафе, в котором Шломо назначил ему встречу, без десяти
двенадцать. Точно в двенадцать показался он сам, низкорослый, курчавый, лет
тридцати сабра с острым спокойным взглядом голубых глаз. -- Ну, что выберем
на ланч? -- спросил Шломо, нацепляя на вешалку зеленый армейский плащ.
Яша, едва расположились за столиком, начал было говорить возбужденно о
странных грабежах. Шломо остановил его жестом, взял у официанта меню,
простодушно улыбнулся: -- О деле на голодный желудок?
Шломо выбирал еду неторопливо; не успел он сделать заказ, как
стеклянная дверь распахнулась широко, и вошел, Яша даже вздрогнул от
неожиданности, хорошо знакомый ему "еврейский мужик" с генеральской
выправкой. Кафе было неподалеку от ведомства Шауля, и по тому, как
засуетились официанты, подскочил к ним один, стал в дверях, как бы занимаясь
входящими, другой; Яша подумал, что это, пожалуй, одно и то же заведение.
Впрочем, может быть, просто дорожат таким посетителем?
Шауль увидел их и, кинув свой плащ официанту, неторопливо, как бы
озирая столики, стал приближаться. -- О-о! - Он широко раскрыл рот, почти
пропел это свое удивленное "о-о", - Какая встреча! Гуры нынче пошли в гору,
устроены, как никому не снилось. Встретишь разве что случайно... -- И без
перерыва. -- Можно к вам присоединиться?
Яша хотел извиниться, что, мол, у нас конфиденциальный разговор. Но
Шломо, опередив его, сделал широкий жест рукой.
Выпили апельсиновй сок из холодильника, съели по куску парной нежирной
баранины с "хацелим" - баклажанной икрой, смешанной с острыми, обжигающими
рот израильскими специями. Поговорили о погоде. Затем Шауль бен Ами попросил
три рюмки коньяка "Наполеон" и сыру. Яша молчал... Когда Шломо, вытерев
салфеткой губы, попросил Яшу начать рассказ, Яша едва сидел: "случайный"
характер встречи был, как на ладони. Шломо, человек, возможно, их делу
сторонний, передает его точно по адресу. Яша аж зубами заскрипел: "суженого
и на коне не объедешь"...-- Может, встать и уйти, -- мелькнуло. Но он
заставил себя остаться.
Если бы на его месте были Наум или Дов, они, возможно, начали бы менее
резко. Яше надо было преодолеть самого себя, и потому, упомянув убийство
отца в Бершеве и свой вызов в Шин-Бет, и взъяренный воспоминаниями, кинулся
на Шауля, точно с кулаками: -- Если не вы ломитесь к Дову, что вполне
допускаю, почему вы запрещаете писать об этом?! Ведь это -- гангстеризм! И
взлом, и укрывательство взломщиков! -- Яша посмотрел на Шауля в упор. На
длинном, в паутине морщин, неподвижном лице Шауля не было даже тени тревоги.
Сытое благодушие. А вот и глаза прикрыл, точно задремал.
-- Двойной взлом -- это уж не только Галина Борисовна! Кто-то, пусть
безо всякой ее просьбы, обеспечивает ей тишь да гладь...
Шауль бен Ами не перебивал: он знал обо всем не хуже Яши. Грел в
ладонях рюмку с коньяком, пригубил его, причмокнул, наслаждаясь. Яша
взвился: -- Вы, извините, -- позорите Израиль! Каждым своим шагом позорите
Израиль!
-Я?! -- воскликнул Шауль, словно просыпаясь.
-- Может быть, я ошибаюсь, но вы не возразили главному редактору газеты
"Едиот Ахронот", который твердит, что двадцать процентов советских евреев
являются шпионами! Каждый пятый, значит!.. Нас, Гуров, не считая матери,
которая, конечно же, старая шпионка: в России сидела за шпионаж!, нас,
Гуров, - пять душ. Значит, один из нас на зарплате КГБ.
-- Яков Натанович, дорогой! - протянул Шауль добродушно. -- Кто
обращает внимание на старого маразматика из "Едиота"! Ему нужна сенсация. В
каждом номере. Он ищет сенсаций днем с огнем. Это его право!
-- В таком случае, почему вы запретили ему опубликовать сенсационную
статью об ограблении Дова? О том, что увезли материалы, часть из которых
была оглашена на комиссии Сената США и вызвала интерес всего мира?.. Да что
вы со мной разговариваете, прошу прощения! как с дурачком?! - Яков
воскликнул зло и достаточно громко. Официант у дверей вытянулся по стойке
"смирно", не сводя глаз с Шауля. -- Может быть, вы все-таки будете говорить
со мной серьезно? Как профессионал? -- добавил Яша желчно. Тут только,
казалось, Шауль бен Ами проснулся окончательно. Широко открыл серые холодные
глаза.
-- Как еврейский мужик, то есть? -- произнес он, усмехнувшись, и
продолжал неторопливо, без улыбки, поставив бокал на стол: -- Не обращайте
внимания на идиотов. Даже, если они члены Кнессета... У русских достаточно
денег, чтобы купить австрийского гражданина, американского бизнесмена,
испанского гранда, английского лорда и так далее. С подлинными паспортами и
биографиями. Без легенд. Что они и делают... С эмигрантскими документами?
Попадаются! Но чаще всего бедолаги, вроде того больного старика, стоп, не вы
ли передали нам письмо о нем... Он -- шпион? Еще одна несчастная еврейская
судьба! Сказали старику в Москве: десять лет лагерей или командировка в
Израиль на год. Вернешься - расскажешь народу всю правду... Семью,
естественно, в Москве оставишь. Ждать папочку... Мы за ним следили, начиная
с Лода. Пил горькую, бедняга. Мы его жалели, как отца родного, на работу
устроили. В Тель-Авиве. Жалко человека! - Он усмехнулся, поглядел свою рюмку
на просвет.
Яша пригубил коньяк, чтобы успокоиться. Не помогло. -- Семью Гуров, вы,
уважаемый гуманист, как известно, не только на работу не устраивали. Но -
разбросали по всей стране. Как горох рассыпали. С какой целью?
-- Ну-у, - протянул Шауль почти благодушно. -- Это не мои дела, Яков.
Дебри абсорбции. Целое министерство... крутит-вертит. Там сам черт ногу
сломит.
Яша молчал, плотно сжав губы.
-- И потом, -- не сразу продолжал Шауль веселым тоном, мол, это,
конечно, шутка. -- Я политик. Может ли политик приветствовать появление
конкурирующей группировки? Разве Гуры это есть семья? Это есть... это целая
партия. Со своими фракциями.
У Яши вспотели ладони: недавно он разговаривал с женой Шауля,
заглянувшей в его госпиталь кого-то проведать. У нее была газета, в которой
сообщалось о том, что наконец будет предъявлено обвинение Яшеру Ядлину,
всесильному начальнику Купат-Холима, уличенному во взяточничестве. Все,
естественно, толковали об этом. Жена Шауля, оказывается, вовсе не разделяла
возмущения Яши. -- Он брал не для себя, - раздраженно вырвалось у нее, и она
посмотрела Яше прямо в глаза.-- Не для себя, понимаете? А -- для партии...
"В этом суть!" -- Яша вытер ладони платком, произнес устало и спокойно,
словно они говорили сейчас о меню: -- Не Израилю вы служите, господин Шауль.
Даже если вы лично уверовали в свое служение ему. Вы служите своей партии,
благодаря которой заняли столь высокое кресло. И страшно именно то, что вы
отнюдь не исключение! Извините! Одни воруют для партии. Другие тридцать лет
из партийных соображений не печатают "Черную книгу"... Вот уж,
действительно, все морально, что на пользу... "партии труда". Все, как в
СССР. Беззаветная преданность партии... ради собственного кресла. Извините!
Шауль скривил побелевшие губы в усмешке. -- Нет, вы мне положительно
нравитесь, дорогой наш хирург. В вас бушует кровь маккавеев. Наверное, в
хирургии это качество бесценно...
-- Я вам могу нравиться или не нравиться, господин Шауль, но вам
придется заняться этим странным ограблением: мафия Ашкелонит или арабы из
Рамаллы не крадут бумаг на незнакомом языке, если им за это не платят. Вы
принимаете меры или мы, в порядке самозащиты, вынуждены будем собрать
прессконференцию, которую вы не сможете, как выражается мой друг, прикрыть
шляпой "панама". Это путь, которым мы шли в Москве, и потому -- выжили... Вы
хотите, чтоб мы двинулись привычным путем? -- Яша поднялся на ноги.
-- Дорогой наш хирург, -- Шауль поставил на стол пустой бокал и,
полуобняв, усадил Якова. -- Гарантирую, что не весь чиновный идиотизм идет
от меня. Или через меня... Как это по-русски, не весь светоч в окошке... Вы
хотите, чтоб я принял меры. Быть по сему, дорогой! -- он подписал
поднесенный официантом счет, отстранив деньги, протянутые и Шломо, и Яшей.
Заключил спокойно. -- Ну, так!.. Вы преувеличиваете мое значение. Я не... --
Он не удержался от ухмылки. -- Я не Сарра Борисовна. Я даже не ее
родственница. Шломо может это подтвердить. Мы из разных ведомств. Тем не
менее, Гурами интересовался. По долгу службы. Сообщаю вам как профессионал,
этого вы хотели?.. Гуры, как жена Цезаря, вне подозрений. Все Гуры! Наума
только что назначили руководителем проекта высшей секретности. Лично вы... о
вас, собственно, что говорить, вы даже не обрезанный? -- Так что?
-- Если бы русская разведка послала вас в Израиль, так, наверное,
обрезала бы, а? -- Оба захохотали, и Шауль тотчас поднялся со стула, и
широким жестом, поскольку Яков Натанович был гостем, предложил ему пройти
вперед. К выходу...
Яша вернулся домой, в сердцах иронизируя над собой: "Ты что, хотел,
чтоб они к тебе в ноги повалились. "Виноваты, де?.." Шауль Голду пересидел,
и всех пересидит в своей "бетонной крепости"...
А дома и того не легче. Регина с трудом открыла дверь, вторая рука у
нее на перевязи. Оказалось, какие-то мальчишки с пейсами опять швырнули
камень в окно прозекторской. Разбили окно, осколок рассадил палец до кости.
-- Грозили?
-- Выло два звонка. Обещали изрезать на куски, если вскрою труп их
любимого ребе. Странная мораль: труп резать нельзя, а живого -- в самый
раз...
-- В полицию звонила?
-- Какой смысл?
Так Яша и не сказал жене о своем походе в никуда. Треволнений
достаточно и без того. Подумал тоскливо, подавленный, что они попали в
клещи. Между религиозными фанатиками и секретной службой. Как из этого
выберутся?..
-- Пирожок хочешь? - весело спросила Регина. Яша улыбнулся, взял
горячий, в масле, пирожок с творогом. Взглянул на Регину благодарно. Сколько
уж лет она разглаживает на его лбу морщины этим простым вопросом. Он
поспешил к детям, возился с ними, думая о давнем...
Четверть века назад, в коридоре мединститута, подошла к нему,
первокурснику, незнакомая девушка в офицерской гимнастерке и спросила:
"Пирожок хочешь?" Яша был голоден зверски. Не помнил себя сытым. Когда
кто-либо разворачивал домашний завтрак, у Яши начинались голодные спазмы в
желудке.
-- Нет, не хочу! -- ответил он, не отрывая глаз от пирожка, который она
достала из сумочки. -- Никогда не зри! -- назидательно сказала Регина,
подавая ему вываленный в табаке пирожок, который он не съел, а заглотнул.
Пошли вместе, она рассказала, что только что вернулась из армии; на войну
удрала в сорок четвертом, шестнадцати лет, сказав в военкомате, что ей
семнадцать.
-- Никогда не ври! -- повторил Яша ее слова, назидательно подняв палец,
и они рассмеялись.
На троллейбус не сели. Двинулись пешком. Крымский мост через
Москва-реку длинный, висячий, на нем и постоять приятно. Пока шли,
останавливаясь над черной водой и греясь на весеннем солнце, Яша узнал, что
Регина живет у родственника. С войны привезла дочь, хотела еще в армии
сделать аборт, но тут танкист, отец ребенка, погиб, и решила оставить
ребенка. В память о погибшем. Теперь у меня дочурка... А где твои родители?
Яша не рассказывал о родителях никому; нет родителей, и все! А тут она
с таким доверием рассказала о себе, что он, впервые за долгие годы, сказал
безжизненно-глухо:
-- Я ЧСИР...
-- Чего-чего?
-- Член семьи изменников родине. Все мое детство связано с Лубянкой.
-- О, Господи! Живы родители?.. Значит, круглый сирота... Вот мой дом,
-- показала она на серый шестиэтажный дом напротив Парка культуры имени
Горького. -- Подымайся! Пообедаем. Оснуем "дом сирот"! Хотя я сиротка и не
круглая...
Так он в доме и остался, у жизнерадостной и властной Регины, которая не
испугалась страшных букв ЧСИР, преследовавших его всю жизнь. Не расставались
ни на день. Потом начались беды, дочь Регины пропала. Девочку изнасиловали и
швырнули в Москву-реку. Через неделю река рыбросила труп. И когда он сказал
вскоре, что хотел бы уехать от этих убийц, она ответила просто: "Я за тобой,
как нитка за иголкой..."
Накрывая на стол, сообщала новости. Новости были, в основном, одни и те
же: очередное их предложение похоронено. В этот раз отвергли идею научного
центра или, по крайней мере, лаборатории, исследующей причины необычно
частых в Израиле заболеваний печени, желчных путей, аллергии.
По правде говоря, Яша и Регина знали, что им откажут. Они ни на что не
рассчитывали с тех пор, как встретились с врачом из Швейцарии по фамилии
Ротшильд. Тот сказал, что к известным Ротшильдам он отношения не имеет, но
деньги у него есть. У Ротшильда была мысль создать больницу для религиозных
людей, их порой лечат шарлатаны. Он купил надел земли. Сделал проект, тоже
за свои деньги. Предложил на строительство десять миллионов долларов. И вот
уже пять лет не может сдвинуть дело с мертвой точки...
Значит, дело не в деньгах, о чем им талдычат постоянно. Медицина в
руках мафии, теперь Яшу в этом не разубедит никто, даже Регина, которая
считает, что он в плену "головных приливов", как она это называла.
Утром его вызвал к себе доктор Розенгард, американец, ставший до войны
заведующим отделением. Розенгард был энтузиастом бейсбола. Он и походил на
профессионального бейсболиста -- широкая спина, большие сильные руки.
"Хирургия и бейсбол, -- говаривал он, -- профессии родственные". Розенгард
был человеком прямым и резким. -- Яков, - сказал он. - Звонил некто и долго
внушал мне, что ты человек сомнительный, в Москве занимал должность, к
которой еврея не подпустят и на пушечный выстрел. Неизвестно, каков твой
настоящий бизнес... И хорошо бы, чтоб ты укатил куда-нибудь в Австралию...
-- Розенгард всплеснул своими большими руками: -- Зачем ты лезешь в
политическую помойку?
-- Боже упаси!.. -- Яша бессильно опустился на краешек стула. "К кому
ходил за правдой? На Лубянку?.. Идиот!" -- Боже упаси! -- воскликнул он
громче. -- Я политики боюсь, как огня. Она лезет ко мне, а не я к ней.
Розенгард засмеялся и сказал, хлопнув Яшу по плечу: -- Пусть они
сдохнут, все эти израильские Никсоны! Любого заморочат. Вот что, Яков!
Отныне ты будешь старшим хирургом.
Вначале Розенгард оставлял свой телефон (на случай особо сложных
операций), а затем перестал. Он играл в бейсбол, его любили женщины всех
вероисповеданий; Яков Гур был просто находкой для доктора Розенгарда. Он
даже послал бумаги, чтоб Якову Гуру дали "постоянство". И распорядился, чтоб
Якову Гуру дали "махшир" -- никелированный радиозвонок, который у Яши уже
был при прежней власти. "Не дергайся, Яков, если нужен, вызовут..." -- Он
взял Яшу под руку, и они вместе пошли на ланч.
В больнице была общая столовая, где "ланчевались" и ведущие хирурги, и
нянечки. Большая и чисто побеленная столовая с разноцветными столами из
пластика была гордостью больницы и символизировала торжество демократии,
которой в больнице не было никогда. Яша давно заметил, еще до "эры
Розенгарда", нигде люди не были столь продуманно, изощренно разделены и
противопоставлены друг Другу, как здесь. На врачах не было ни армейских
погон, ни государственных орденов и нашивок. Роль знаков отличия выполняли
простейшие предметы обихода -- стул, телефон, карманные приборы связи.
Вначале у Яши не было даже своего стула, чего он, впрочем, не замечал.
Затем поставили венский стул с гнутой спинкой, сказали -- это ваш! Вроде,
как наградили. Он уже был врачом со своим собственным стулом. Затем сунули в
маленькую комнатку письменный стол -- один на трех врачей. И на дверях
комнатки появилась, среди других, фамилия: "д-р Я. Гур". Наконец, Яшу
удостоили личного кабинета, вначале крошечного, вроде кладовки, затем --
побольше. Розенгард сказал, что тут Яков мог бы развесить, по примеру
других, все свои дипломы и награды. "Как в парикмахерской?" -- убито
воскликнул Яша. Только теперь он понял, почему, поступая на работу, врачи
ставят условия, а то и торгуются, как на рынке Кармель: "У меня будет
собственный стол...", "собственный кабинет...", "телефон без коммутатора..."
Особенно дрались за телефоны.
Оказалось, телефоны -- это целая империя. Ничто так не подчеркивает
положение врача, как телефон. Какой у него? Обычный, через коммутатор? Или
-- прямой? Нажимает кнопку и говорит с любым городом Израиля? А если он "бит
босс", сам Розенгард, -- его телефон не связан ни с какими "учетными
кнопками". Большой босс вправе разговаривать хоть с папой римским. Сутками!
Каждый врач в госпитале знает, у кого какой телефон. А если кто случайно не
постиг даже этого, все поймет мгновенно, взглянув на белый халат коллеги. У
большинства в кармашке нет ничего. У влиятельных -- "махшир" или
"моторолла"... "Махшир" -- это только радиозвонок. Звякнул, значит, тебя
ищут. Соединяйся с коммутатором с любого телефона. Куда более "весома"
моторолла -- поблескивающая никелем широкая железка. При ее помощи с тобой
разгова-вают непосредственно, без посторонних ушей, где бы ты ни находился.
Моторолла -- это уже нечто вроде полковничьих погон...
Боже, какая борьба идет за эти "знаки различия"! Да и как не бороться,
когда все, что здесь дают, в отличие от России, не отнимают никогда. Получил
отдельный стол -- навсегда. Прицепил к халату мотороллу, тебя не смогут
вызвать только из могилы. Все знают, что в Израиле это -- не побрякушки,
тешить тщеславие. За "полутаинственными знаками" -- степень твоего влияния,
твоей независимости. Но, Бог мой, сколько в этом заложено взрывчатки!..
Когда Яша и Розенгард кончили свой ланч, недорогой, по "больничной"
цене, Розенгард сказал, отодвинув в сторону обглоданную куриную ножку:
-- "Махшир" у тебя есть. Кабинет есть. Получишь постоянство и --
работай спокойно.
Но именно это-то оказалось невозможным.
Как-то в соседнем, терапевтическом, отделении Яша увидел больную,
молодую женщину, почти девочку с изможденным лицом старухи. Лицо было темнее
лимонной желтизны. На глаз видно, больная его, хирургическая. Почему лежит в
терапии? Яше объяснили, что она здесь уже третий год. И не помирает, и не
живет. Выяснилось, что женщину, еще школьницей, оперировали в Аргентине и
повредили желчную протоку. Затем последовала серия операций в разных
странах, одна за другой. Последняя была в Европе, где было дано
окончательное заключение. На бланке клиники, о которой сам академик Бакулев
говорил с восторженным придыханием, был напечатан смертный приговор без
права обжалования. "Намеков на существование желчных путей не обнаружено,
технической возможности восстановить их нет".
Яша взял больную к себе. Он ничего не придумал. Сделал тривиальную
операцию, правда с небольшим дополнением. Поставил кишку вместо желчной
протоки. Своеобразный протез. В Москве такие операции, в безнадежных
случаях, делали всегда, хотя и не всегда успешно... Но уж в случае успеха
докладывали на научных конференциях и в СССР, и в Америке.
На этот раз операция оказалась удачной. Розенгард примчал прямо со
спортивного поля. -- Я всегда верил в твою звезду! -- воскликнул он и
приказал выдать доктору Якову Гуру "мотороллу". Сам прицеплял ее к кармашку
яшиного халата.
Через неделю доставили паренька лет семнадцати, умиравшего от рака
желчных путей. Яша взглянул на дату диагноза и обомлел. Его поставили во
Франции три года назад. -- Почему жив?! -- воскликнул он и тут же положил
паренька на свой стол. Как Яша и предполагал, рака не обнаружили. Был
жесткий рубцовый процесс. Без прохода желчи. Мальчик вскоре выписался из
больницы. Якова признала даже старшая операционная сестра, царь и бог
хирургического отделения, старая дева, которая носила хирургические ножницы
на шее, на длинной перевязи из марли, как маршальскую звезду. Она
подчинялась только профессору Розенгарду, остальных не замечала, и вот, к
изумлению хирургов, обняла Яшу. Это было выше "мотороллы"...
На годичной всеизраильской конференции профессор Розенгард доложил эти
и некоторые другие случаи из практики Яши. Доложил, естественно, как свои
собственные, иначе и быть не могло! В Израиле -- Яша давно понял -- система
здравоохранения феодальная, то есть министр здравоохранения - фигура
партийная, по горло увязшая в политической сваре. Независимы и известны как
специалисты только начальники отделений. Остальные врачи, как правило,
невидимки...
Но... земля слухами полнится. После доклада Розенгарда к Яше подошел
хмурый ушастый толстяк с бегающими глазками, по кличке Небожитель. Он был в
такой силе, что стоило ему подать рядовому врачу руку, как того тут же
отмечали. Личным стулом или "махширом". Небожитель взял Яшу за отворот
халата и произнес хриплым голосом армейского взводного:
-- Доктор Гур, а ты, оказывается, орешек! Если бы ты с самого начала не
выступил против Голды Меир... против нас!.. ты давно бы стал начальником
отделения. Ты понял меня? Камикадзе -- это не для еврея. Ты понял меня?
Яша улыбнулся скептически. Ни один хирург из России пока что "феодалом"
не стал, хотя, кроме него, никто из них Голде и слова поперек не сказал.
Небожитель вышел с Яшей в фойе, пройдя мимо Розенгарда, будто его и не
существовало, подвел к Генеральному директору Министерства и громко
представил: "Яков Гур, розенгардовские руки".
На другое же утро после конференции профессор Розенгард промчал
широкими шагами в ординаторскую и... отменил все назначения доктора Якова
Гура. Вскричал вдруг: -- Ты заведующий отделением или я?!
Яша поднялся со своего "именного стула". От изумления и испуга он не
мог выговорить ни слова.
Розенгард как-то сразу подобрался, пришел в себя, покинул госпиталь,
твердо, по-хозяйски ступая по каменному полу желтыми спортивными ботинками.
На другой день он вызвал доктора Гура в свой кабинет, сказал, едва тот
закрыл за собой дверь: -- Ты здесь больше работать не будешь! Ищи себе
место!
Но тут зазвонили мотороллы, сверкавшие никелем в кармашках Яши и
Розенгарда, в приемный покой прибыли сразу три машины скорой помощи, и
разговор прервался. Розенгард к нему не возвращался, но Яша твердо знал, что
тот его выгонит. Несмотря на обещанное постоянство...
После одной из операций он опустился на стул и, испугав до полусмерти
сестер, простонал: "Бож-же мой!" Он тут прижился. И опять -- взашей! Так до
самой смерти, что ли? Чем удачнее завершались самые сложные операции, чем
лучше к нему относились и мальчики-доктора, и больные, тем чаще звучал, в
ответ на радостные поздравления, стон: "Бож-же мой!"
В больнице шептались: наверное, у него что-нибудь дома. Костили на чем
свет стоит Регину: у нее установилась твердая репутация, шел слух, что после
беседы с известным ребе, ворвавшимся в патологию, у нее в руках остался клок
его бороды.
...Кто-то постучал. В кабинет Яши вошел доктор Фарум, высокий,
поджарый, лет тридцати, в отглаженном, снежной белизны халате. Доктор Фарум
-- араб-европеец, воспитанник Кембриджа; его семья владеет многими землями в
городах Иудеи. Его дядя - председатель Высшего совета палестинских
организаций, которому подчинен Ясер Арафат... Хотя Фарума, когда он входит в
больницу, обыскивают, а Якова Гура -- нет, Фарум не чувствует себя
уязвленным, глядит на охранника, обыскивающего его, с улыбкой.
Доктор Фарум остановился возле двери и, сложив руки на груди, сказал:
-- Доктор Гур, я могу дать вам письмо. В Новую Зеландию. Вы получите место
заведующего хирургическим отделением сразу по приезде.
Яша поднял на него глаза. Лицо Фарума не выражало участия... -- Доктор
Фарум. Вам же самому нужно место заведующего. Приберегите для себя.
У доктора Фарума ни один мускул не дрогнул. Он был европейцем, доктор
Фарум.
Через несколько дней Розенгард спросил у Якова как бы мельком: -- У
тебя был доктор Фарум. Чего он хочет?
-- Может быть, я ошибаюсь, но... он хочет того же, что и ты. Чтоб я
уехал из Израиля. Неожиданное единство, не правда ли?
Доктор Розенгард не был европейцем. Он был американцем. Он процедил
сквозь зубы: -- Нам в одной лодке тесно! Можем перевернуться... Если хочешь,
я позвоню в Дюссельдорф.
Яша шагнул было к дверям, и вдруг рука его, казалось, сама по себе,
поднялась к широкому, в рыжих веснушках, лицу профессора Розенгарда. Белые
огромные пальцы, каждый палец, как два, сложились в увесистую фигу. --
Обоим! Из Москвы с приветом!
Профессор Розенгард крикнул в спину доктору Гуру взбешенно: -- Через
две недели ты получишь последний чек! И чтоб духу твоего не было.
Но судьбе было угодно распорядиться иначе...

8. ВОЙНА АЛОЙ И СЕРОЙ РОЗЫ

Когда Яша возвращался домой, никелированная моторолла в кармашке его
пиджака позвонила. Яша стал рулить одной рукой, - нажал кнопку;
взволнованный голос сообщил, что его ждут в приемном покое. Срочно... Имени
не назвали, прокричали нервно: "Вас ждут..." Это значит, вызывают и
других...Яша круто развернул свою "форд-кортину", вызвав вокруг скрежет
тормозов и брань на всех языках; примчал первым.
Сбросить с себя все, вплоть до нижнего белья, было делом минутным.
Быстро надел стерильное. Зеленого цвета рубашку, штаны и на ноги бахилы,
прикрывающие туфли. Натянул зеленую шапочку, пахнущую свежестью и наркозом.
Уже стоял на клейкой ленте, вытирая о нее туфли, когда за спиной послышался
резкий командный голос профессора Розенгарда.
Все! Клейкая лента -- граница. Предоперационная. К начальству не
выглянешь. Вдохнул густой терпкий запах стерильных вещей и наркозных
материалов. Поглядел вдоль коридора. Четверо санитаров тянули по каменному
полу каталку с больным. С нее капала кровь. Наконец ее закатили в
операционную. Пока Яша мыл специальными жесткими щеточками руки, затем
расправлял на своем лице марлевую повязку, ему рассказали, что санитарный
вертолет доставил генерала Рафаэля Эйтана, командующего Северным округом.
Рафуль (как называют его израильтяне) был человеком легендарным. Он
руководил операциями "коммандос", недавно высаживался с десантниками в
Бейруте. Взял штурмом дом, где жили руководители палестинских террористов,
всполошив стрельбой Бейрут, зашел затем, в форме израильского генерала, в
ресторан Бейрутского аэропорта и попросил налить себе виски. Неторопливо
выпил и заплатил израильскими деньгами. В другой раз генерал, в белой
униформе авиамеханика, штурмовал самолет компании "Сабена", захваченный
террористами. Все чудеса израильских коммандос были связаны с именами Шарона
и Рафаэля Эйтана.
Рана у генерала Эйтана была рваная, осколочная. Много таких ран зашил
Яша в войну Судного дня.
Через полчаса подкатило все руководство госпиталя. Столпились
полукругом возле операционной. Бледный Розенгард и еще кто-то начали
одеваться для операции. Толстый ушастый "небожитель" в халате, как в белом
куле, приоткрыл дверь операционной. Доктор Гур показал рукой в хирургической
перчатке: "Закрыть дверь!"
Спустя час-полтора в коридоре толпилась половина израильского
правительства. Шимон Перес спросил, едва войдя: -- Кто оперирует? Какой
профессор?
Начальник госпиталя, почтительно склонив лысую голову, сообщил, что
оперирует не профессор, а доктор Яков Гур. И добавил проникновенным голосом,
приложив для убедительности руку к груди: -- Руси, ахад, аваль тов! (Русский
один, но хороший...)
Яша оставил рану открытой: предстояла затем пластическая операция.
Каталку с генералом увезли. Начальство сказало ему, что закрыть рану можно
лишь через месяц или два. -- Пират, -- хрипловато произнес Рафуль, когда Яша
утром зашел в его палату. -- Мне передали, что ты победил даже Голду.
Неужели мне лежать тут месяц?
Яша объяснил почему-то виноватым голосом, что существует русский метод.
Со времен второй мировой. Дается общий наркоз, рана очищается щеточкой и
зашивается. Но, добавил он смущенно, он, Гур, здесь не старший.
-- ...Решения принимаю не я, генерал. Тем более, русские решения,
которые здесь непривычны, а потому дики.
Генерал Эйтан посмотрел на него одним глазом, но ничего не сказал.
Через сутки он приковылял, опираясь на костыль, в кабинет доктора Гура. -- Я
решил. Ты закрываешь мне рану. По твоему методу. Мне нужно быстрее отсюда
выйти.
Риск был большой. Начальство рисковать не желало. Вокруг генерала
Эйтана начали описывать круги знаменитости Израиля. Один из них вошел в
палату и сказал: -- Здравствуйте, Эйтан. Я -- профессор... (и он назвал имя,
известное во всех клиниках мира).
-- Ну и что? -- ответил Эйтан. Знаменитость потопталась и --
бочком-бочком выкатилась из палаты.
Яша часа три, не менее, чистил щеточкой рану Эйтана. В операционную
набились едва ли не все хирурги, во главе с Розенгардом, -- смотреть русский
метод. Доктор Гур выписал генерала Эйтана из больницы через пять дней...
Недели через две зазвонила в кармашке доктора Гура моторолла.
Взволнованный голос госпитальной телефонистки сообщил, что его просит
позвонить по такому-то номеру генерал Рафаэль Эйтан. -- Зажило, как на
собаке! -- послышался в трубке хриплый и веселый голос. -- Сейчас заеду!
Рафуль прикатил в госпиталь, зашел в кабинет Яши с деревянной
скамеечкой подмышкой. На высокой спинке скамеечки был вырезан ножом
пиратский корабль, несущийся под всеми парусами. -- Это тебе! Поставь сюда,
начальство войдет, носом прямо в корабль. -- Снял с плеча громадный
пистолет-пулемет: не захотел оставлять его в машине. Оперся о стол, стол
зашатался. -- Будет время, приеду, сделаю распорки. Негоже, чтоб у тебя
шатался стол. А как стул? Тоже? Все обновим! Ждем тебя в субботу. Моя жена и
я приглашаем на шабат.
Подружились Яков и Рафуль. То Рафуль к Яше, то Яша к Рафулю, захватив,
по русскому обычаю, пол-литра. Как-то Яша приехал в поселок, где жила семья
Рафаэля Эйтана. Эйтан возился в столярной мастерской, клеил какие-то стулья.
Похоже, и впрямь, в знаменитом генерале израильской армии жил
столяр-краснодеревщик. -- Ты чего принес? -- Он кивнул на пакет в руках Яши.
-- Опять?
-- Опять, -- виновато подтвердил Яша. Рафуль взял бутылку, выбил
ладонью пробку, запрокинул коротко подстриженную голову и -- в бутылке
осталась треть, не более. Выдул, словно он не генерал, а русский мастеровой.
-- А я и есть русский мастеровой, -- подтвердил Рафуль. Оказывается, в
этом поселке все из России. И фамилия родителей Эйтана была некогда - Орлов.
Да и внешне он походил на сибирского мужика. Чалдон из глубинки. Невысокий,
плечи крупные, лицо красноватое, обветренное. Взгляд прямой, пристальный. --
Когда гуляли еврейские праздники, -- сказал Эйтан, отрываясь от ножки стула,
-- то три дня вся деревня была в стельку!
-- Значит, и вы еврейский мужик! -- вырвалось у Яши почти испуганно.
-- А что, есть еврейский мужик, который доставляет тебе неприятности?
-- Есть один, -- неохотно признал Яша.
-- Считай, что его нет! - пробасил Рафаэль Эйтан. -- Израильская армия
берет тебя под свою защиту... Подождешь? -- Он показал на последний
колченогий стул.
Яша с удовольствием вдыхал запахи столярного клея, сосновых досок,
припасенных для чего-то. Рафуль оторвал сломанную ножку стула, взял доску.
Пощупал ее, поглядел края на свет.
Мужик! Яше было приятно, что Рафуль похож на сибирского мужика.
Сибирский мужик бескомпромиссен, прост. А какой и мудр. Он глядел на то, как
шаркает Рафуль рубанком, и думал о том, как повезло Израилю, что Голаны во
время войны Судного дня оборонял Рафаэль Эйтан. Многие ли могут оставаться в
траншее, не побежать, когда на них лезет восемьсот танков Т-54...
-- Пират, ты по-прежнему воюешь с правительством? -- Эйтан приподнял
голову.
-- Нет!
-- Ослаб?
-- Н-не думаю. После войны Судного дня ежу ясно, что перед нами за
люди. -- Он помолчал. -- Не заблуждаются они, а не желают перемен. Хотят,
чтоб мы так и гнили. Стоя!
-- Вот как? Что же делать?
-- Ну, поскольку меня теперь поддерживает израильская армия, я знаю,
что мне делать...
Рафуль расхохотался, положил руку на плечо Яши. Ручка у него была
тяжелая, крестьянская. -- Расскажи, пират, почему русские едут мимо? Знаешь?
Это меня беспокоит, пират. Каждый кричит свое, а -- в чем дело?..
Доктор Розенгард теперь каждый раз хлопал Якова по спине и спрашивал,
как жена, сынки? Очень за них беспокоился... Спустя некоторое время обронил:
-- У тебя нет гордости!.. В Израиле освободились два места заведующих
отделениями, а ты не подаешь документы. Подавай, и - уходи.
Яша обессиленно плюхнулся на свой венский стул, проклеенный только что
Рафулем. -- Доктор Розенгард, а почему? Что я, бельмо на глазу? Все ребята,
все сестры ко мне чудно относятся. Я их учил и -- выучил. Никаких грубых
ошибок у меня, по-моему, не было.
Розенгард был питомцем американской школы, впитал в себя все ее
особенности. -- Какие-то вы, русские, непонятливые! -- сказал он. -- Тебе
надо слетать в Штаты... хотя бы на месяц. Опаснее всех тот, кто знает больше
тебя, умеет -- лучше! Ясно? Нет?! У тебя опыта больше, чем у меня. И делаешь
ты многое лучше меня. Так кто ты мне -- друг или враг?! Я здесь заведующий!
Через неделю он сказал уже с раздражением: -- Я звонил в комиссию! Ты
не подал бумаги. У тебя что, нет желания работать самостоятельно?..
-- Есть! Но я не сторонник авантюр. У нас есть хирурги, которые
родились в Израиле. Учились в Штатах. Воевали во всех войнах. Наверное, они
имеют больше прав стать заведующими.
-- Оставь эти свои советские штучки! В хирургии решает талант, а не
анкета. -- И вдруг как закричит: -- Ты что, не понимаешь, нам вместе не
работать! Садись, заполняй анкеты! Я привез все, что надо! Проси у этих
скотов себе должность!
Через месяц Яков Гур получил официальное извещение. Такого-то
числа-месяца заседала Центральная комиссия Купат-Холима. Доктор Яков Гур
единогласно избран заведующим хирургическим отделением в городе Афула.
Яша, по правде говоря, не поверил. Решил, кто-то из дружков
разыгрывает. Не было еще русских олим заведующих отделениями. Не подпускали
к "феодальным" должностям. Заставил перечитать бумагу Регину, у которой, как
считал, с ивритом получше. Она пробежала взглядом, кинулась обнимать. Гуры
гуляли почти неделю: гости катили волнами. Со всех городов Израиля.
В те дни мне прислали приглашение из Канады, из Торонтского
университета. Просили прочитать в новом учебном году курс лекций о
современной русской литературе. Гуляние продлили...
Затем мы с женой уехали в отпуск на границу с Ливаном. Вернувшись, раз
в неделю звонили Яше, слыша в ответ неизменное: "Тянем!" Только голос у Яши
становился все глуше, порой в нем угадывалось отчаяние: 'Тянем, потянем,
вытянуть не..."
Однажды набрал яшин номер, -- трубку взяла Регина. Ответила каким-то
зажатым, незнакомым голосом: -- У нас беда!
Мы мчали к Яше, срезая углы. Поворачивая, на полупустых улицах, на
красный свет.-- Передо мной все время горит красный свет! -- закричал я
оторопевшему полицейскому в лицо. -- Так и ждать?!
Пришла беда -- отворяй ворота. Внезапно пришла только для меня. И Яша,
и Регина ждали чего-либо подобного давно...Когда Яша приступил к работе в
дальней старенькой больнице, ему "забыли" дать ассистентов, на которых можно
было оставить больницу хоть на час. Он умолял прислать старшего врача.
Приходили с направлениями почему-то только вчерашние студенты, от которых в
операционной нельзя было отойти ни на шаг.
И недели не прошло, в больниуе началась забастовка, Забастовали сразу и
врачи, и сестры, и санитары. По Израилю поплыл слух, что с русским
отказываются работать...Яша собрал врачей и сестер, спросил устало, с
досадой: -- Вы рук моих не видели, словом со мной не перекинулись, почему вы
требуете, чтоб я ушел с работы?
Оказалось, лично против доктора Гура израильтяне ничего не имели. Но в
тот день, когда Гур прибыл, из Купат-Холима сообщили, что открывается второе
отделение хирургии -- ради него-то Гур и появился, -- а людей не добавят. А
в больнице и без того работали порой по двенадцать часов в сутки.
Яша сказал, что это вранье. Никакого второго отделения не будет. И все
же вышла на работу только половина. Остальные ждали официального разъяснения
из Купат-Холима.
Яше редко удавалось ночевать дома, он крутился, не присаживаясь,
"нянькой для всех". Один -- на вечном дежурстве. Через несколько месяцев
сплошного аврала, нервотрепки, перебоев с медикаментами Яша почувствовал,
что "выжат" до предела. Даже подняться после короткого сна было трудно.
Регина пыталась подбодрить: -- Ты всегда говорил, мафию не одолеешь. А вот
ведь!.. -- И готовила ему бифштексы "с полкоровы", с зеленой травкой, как он
любил.
В конце концов Яша позвонил профессору Розенгарду, с которым у него
остались отношения самые дружеские, почти душевные. Доктор Гур был, по
словам Розенгарда, самым лучшим человеком, которого он только встречал...Яша
сказал Розенгарду, что он выжат, как лимон, а оставить отделение не на кого.
Розенгард немедля прислал Яше своего старшего врача. Яков познакомил его с
больными, сел в свою "форд-кортину", посадил рядышком Регину, и порулили
вниз к Мертвому морю, где заказали номер в гостинице.
Дальше этого места Яша, которого я отыскал в больничной палате,
рассказывать не мог. По большому доброму лицу его, наполовину скрытому
повязкой, потекли слезы. Досказала Регина, кусая губы, страясь не
разреветься.
Дорога к Мертвому морю трудная. Теплый провал в земной коре, ниже нет
на земле места. Крутой серпантин. Вниз и вниз... И вдруг Яша, на одном из
поворотов, говорит Регине: -- Я не вижу дороги!
Регина стала корректировать, сама не водила машину, дотянула Яшу до
гостиницы, как поводырь слепца. Прибыли, внесли в номер чемоданы.
Отдышались: номер хороший, с кондиционером. Ветерок дует. Яша спросил жену,
который час. Был полдень. А для Яши -- наступила ночь...
...Спустя месяц я уезжал. Приехал прощаться. Яша сказал, что глаза --
ничего. Правда, очень узкое поле зрения. И какой-то туман...
Установили, воспаление сетчатой оболочки глаза. Перенапрягся. Нервные
стрессы... Он принялся наливать мне коньяк и стал лить мимо рюмки. Я взял у
него бутылку. Он попросил виноватым голосом: -- Налей мне тоже. Справим по
хирургу Якову Гуру поминки. Не встревай, жена! Поминки дело тихое...
Я объехал всех Гуров. Наум просил меня вернуться. Убеждал, что в
Америке я не уживусь. Да и как ужиться? -- Понимаешь, Гриш, американцы --
рабовладельцы. Раньше у них рабы были черные, теперь -- зеленые. Рассказал,
что работал в Штатах, рядом с ним, югослав. Хороший инженер, на такой же
позиции, как и он. Ему, Науму, как и остальным американцам на подобных
должностях, платили шестьдесят тысяч в год. А югославу -- пятнадцать.
Спросил он, Наум, у босса, почему такая несправедливость? -- Так он же
зеленый! -- воскликнул босс. -- В Америке без году неделя, и десяти лет нет.
-- А я? -- Ты -- гость. Прилетел-улетел, а югослав -- иммигрант. Я ж тебе
сказал -- зе-ле-ный!
Очень просил Наум, чтоб не остался в Америке. -- ...Они рабовладельцы,
-- кричал он, когда я садился в машину. -- Как были, так и остались!..
Дова я отыскал в его комбинате. Он стеклил крышу. От застывающих в
формах бетонных панелей подымался белый парок, духотища. Спустился ко мне,
буркнул со свойственной Гурам определенностью: -- Гриша, если зацепишься
там, молись! В Израиле выживает кто? Кто с нашим еб...ным правительством
шары-вары крутит. Или как я: от ихнего "изьма" в сторонке. Своя крыша --
свои мыши. А ты кто? Ты, извини, гуманитарий, значит, навсегда подмогильный.
На крючке. Так что, если зацепишься... -- И он сунул мне свою жесткую, как
коряга, и почти черную руку.
Геула и Сергей не отвечали. Я звонил, стучал кулаком в дверь. Никого.
Заехал к ним раз, другой. Наконец в день отлета. Стучал в дверь так долго,
что из соседней квартиры вышла соседка-марокканка.
-- Они уехали, -- буркнула она мрачно. -- Навсегда уехали!.. Третий
день, как уехали!
-- Кто? -- воскликнул я оторопело. -- Геула?! Сергей?! Этого не может
быть! Геула сидела за Израиль в тюрьме!
-- Уехали, говорю! Все русские бегут. Вот и они...

9. 2,000 ЛИР


Назад Вперед

Дмитрий Нечай. Прорыв

Страница - 2 из 63


произошло.
Михаил Витальевич сразу перестал улыбаться, и серьезно глядя на Сергея,
с недоверием произнес:
-- Уважаемый директор. У вас что, сгорел отдел накопления информации?
Что это вы так вдруг ужасно изменились?
Старательно маскируя внешние выражения уже прошедшего ощущения, Сергей
постарался как можно более уверенным голосом ответить на вопрос.
-- Да нет, что вы, это я так, бывает, знаете ли, -- при этом он
покрутил кистью левой руки. -- Сейчас я свяжусь с отделом и вам принесут
краткий каталог исследований, проводящихся у нас. И все там, что еще есть
интересного, что закончено, что нет.
Сергей вызвал дежурного по отделу и заказал все обещанное на контроль.
"А все-таки где-то я его видел, и не просто видел, а даже неплохо
знал", -- думал Сергей, глядя на рисовавшего чертиков в ожидании материала
контролера. --"Где-то в лаборатории или раньше -- в институте, но где-то
точно видел. Не бывает таких ощущений на пустом месте -- это уж точно."
Прошло десять минут ожидания. Сергей напряженно смотрел на контролера.
Молод, симпатичен, довольно крепок. Вид здоровяка неунывающего, энергичного.
На вид -- лет двадцать пять -- тридцать, не больше. Но глаза какие-то уж
слишком хитрые. Смотрят на тебя с этаким сожалением и умудренностью.
Его размышления прервали -- принесли документы. Худощавый дежурный
разложил перед Михаилом Витальевичем длинную ленту отпечатанных данных, на
которую тот сейчас же наложил свой бланк, и как автоматическая печатная
машинка, поехал рукой вдоль рядов цифр. Процедура рядовой проверки занимала
обычно не более получаса. Сергей отъехал с креслом к стене сзади и опять
стал вспоминать -- где он мог видеть этого парня? Он моложе как минимум на
пятнадцать лет. Значит, работать вместе не могли. В институте контроля
научных исследований Сергей в жизни не был. Остается случайная встреча, или
их где-то кто-то представил друг другу. Но откуда такое неестественно
навязчивое ощущение, что знакомы уже бог знает сколько лет.
Ревизор поднял свои глаза от информационной ленты.
-- Уважаемый директор. Тут вот данные о мощности ваших агрегатов очень
интересные. Вам давали право на пользование такими мощностями?
Сергей очнулся.
-- Что вы говорите? Ах, да, конечно. Вот разрешение, -- он достал из

Назад Вперед
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Рейтинг:
Категория: