Прорыв

Читать
Отзывы

Дафна Дю Морье. Прорыв

Страница - 3 из 63


побольше книжонок:
- Там и не пахнет никакой организацией. Маклин работает с горсткой
ребят, которые смотрят на него как на мессию. И если ты не впишешься в их
порядки, он просто не будет тебя замечать. Не даст работы, будешь только
штаны просиживать.
- Прекрасно. Это меня устраивает, - солгал я. - Мне хочется отдохнуть,
- и бросил трубку, злясь на весь мир.
К поездке я отнесся так же легкомысленно, как и ко всей этой истории -
не сверился как следует с расписанием, и в результате новая неприятность:
пришлось вылезать из экспресса в Ипсвиче и минут сорок ждать поезда до
Тирлволла, ближайшей от Саксмира железнодорожной станции. Накрапывал дождь,
когда я наконец вышел к пустой, продуваемой ветром платформе. Носильщик
принял мой багаж и сообщил, что обычно подъезжающее к этому поезду такси
взяли минут пять назад.
- Напротив "Трех петухов" есть гараж, - прибавил он. - Может быть, он
еще открыт, и кто-нибудь подбросит вас до Саксмира.
Я прошел мимо касс со своими чемоданами, кляня себя за то, что ничего
не продумал заранее. Выйдя из вокзала, я остановился размышляя, не
воспользоваться ли сомнительным гостеприимством "Трех петухов". Было уже
около семи, и я в любом случае был не прочь промочить горло, даже если не
смогу достать машину. В это время в привокзальный двор свернул допотопный
"Моррис" и резко затормозил напротив меня. Водитель выскочил из кабины и
устремился к чемоданам.
- Вы, надо полагать, Сондерс? - улыбаясь, спросил он. Водитель был
молод, не старше девятнадцати лет, с копной светлых волос.
- Верно, - ответил я. - Я тут как раз гадал, где бы, черт побери, взять
такси.
- А вы бы его не нашли. В дождливые вечера янки здесь все подчищают.
Расхватывают все, что может двигаться, чтобы выбраться из Тирлволла. Ну что
же вы, влезайте!
Я совсем забыл, что в Тирлволле располагалась американская база, и
сейчас про себя отметил, что в свободное время "Трех петухов" придется
обходить стороной: американских солдат в увольнении я никак не мог считать
своей излюбленной компанией.
- Вас не слишком беспокоит грохот? - извинился водитель. Мы кружили по

Назад Вперед

ВОЛНА НАЦИОНАЛИЗМА УГРОЖАЕТ ДЕМОКРАТИИ "Наша страна", 18 марта 1983 г.

Страница - 3 из 63



Я был так ошеломлен, что, отыскав телефонную будку, набрал номер Лии.
Услышав ее тихий голос, сообразил, что новость может оказаться для нее
роковой: она только что поднялась после второго инфаркта. Нажав на рычажок,
позвонил Дову. Не знаю, рулил он на своей "пожарке" или летел, но через
полчаса он подъехал к дому Геулы. Дернул дверь квартиры на себя, она
открылась безо всяких ключей. На пустом столе белела записка.

"Лия, дорогая наша мама. Мы уезжаем из Израиля. Иначе погибнем. Полетим
в Италию или в Вену, или еще куда, где есть "Хаяс". Появится адрес; сразу
напишем. Мама, умоляем, не волнуйся!

Обнимаем всех наших. Целуем тебя, мама. Гуля, Сергей."
Дов взглянул на меня, я -- на него.
-- В-вот, дали год... -- Он, наконец, обрел дар речи. -- Серегу кто-то
трахнул пыльным мешком из-за угла, испугался, сердечный... Но -- Гуля?
Гу-уля?! -- Он повертел обескураженно бумажку в руках; письмо Геулы было
написано на обратной стороне официального бланка Иерусалимского
университета. Дов впился в него глазами.
-- Да это договор!.. Не о "Черной книге"?! Черта с два! "Евреи в
Киевской Руси". Тема, конечно, актуальнее "Черной книги"... Слушай, не тут
ли собака зарыта?
Мы принялись переводить. Договор был между Геулой и "подвальным
царством Шмуэля", как называли Центр по исследованию еврейских проблем,
расположенный в полуподвале одного из университетских корпусов. Судя по
дате, договор прибыл день или два назад.

Договор был позорный, казуистический. Эмигрантский. Пожалуй, он
выделялся и среди эмигрантских. Исполнительница Геула Гур-Левитан,
естественно, никаких прав на работу не имела. "Денежное вознаграждение"
назначалось вдвое меньше минимальной зарплаты в Израиле. К индексу цен не
прикреплялось. Это означало, что при нынешних темпах девальвации израильской
лиры, "вознаграждение" уже через полгода-год стало бы грудой мусора. Об этом
Шмуэль Митингер и его канцелярия знали точно, и потому в договор был включен
пункт N 2-б: "Вышеуказанная сумма... не изменится ни по какой причине, хотя
бы исключительной". Более того, чтоб исполнитель навсегда остался
невидимкой, безымянным "сезонником", не вздумал вдруг апеллировать к
профсоюзу, добавлен специальный пункт No8: "Настоящим провозглашается... что
отношения между сторонами -- это не отношения между работником и
работодателем, хозяином и помощником, но исключительно отношения между
обслуживающим и обслуживаемым... госпожа Геула Гур-Левитан не будет
претендовать каким-либо способом на получение от "центра" прав, вытекающих
из рабочих отношений..."
-- Плантаторы! Гады! -- прорычал Дов. -- Распоясались до того, что в
официальных документах возглашают, что нанимают раба... И не стыдятся, а?
Слушай, да это почище Ашдода? Кого в вечные сезонники? Гулю!.. Ашдод! Ашдод
им нужен, сукам! Кол в задницу! Врубил же им Володька-математик:
"Ничтожества! Большевистские гниды!" И не дал себя обобрать!..
Забаррикадировалась бы в кабинете Шмуэля, объявила бы голодовку... Э-эх!..
Я усомнился, правильно ли перевели? Постучался к соседу-сабре... Все
точно! Похоже, Митингеры перешли в общее наступление. Только что его жена,
преподаватель Ривка Митингер, катапультировала двух ученых, не пожелавших
приписать ее имя к своим открытиям. В тот же день подвальный "Центр"
отправил Геуле это "свидетельство раба".
Дов исследовал брошенную квартиру; мебель и холодильник не продали, на
плите сережкин зеленый чайник со свистком, в ванне -- гулины духи, расчески.
В раковине -- сажа. Жгли бумаги. Все это походило на паническое отступление
во время войны. Танки врага ворвались в город -- хозяева бежали... Дов снова
взглянул на записку. "Мы уезжаем... Иначе погибнем..." У него вырвалось с
болью:
-- Кого испугались?! Да звякни они мне...
Я тяжело опустился на стул.
Иммигранты из России называли подвальное царство Шмуэля доильным
аппаратом системы "Елочка". "Елочки" стоят в СССР в совхозных коровниках.
Стойла расположены под углом, и все вместе напоминает по форме елку.
Иммигрантов из России, как коров, отдаивали партиями. Отдоили -- иди
гуляй...
Доильный аппарат "Елочка" работал бесперебойно, пока не стали приезжать
профессионалы. Доктора наук не хотели, чтобы с ними обращались, как с
животными. Не желали подписывать контракты, в которых юридически точно
указывалось, кто они есть...
Не желают подписывать "свидетельства раба" -- пусть таскают уголь.
Свободными людьми...
-- Вы нам не нужны, -- заявил моему знакомому, журналисту из Москвы,
один из "дояров". -- Вы человек пишущий. А нам нужны поставщики сырых
фактов. Информационные доноры. А писать и исследовать будем сами. Са-ми!..
Если с Наумом не церемонились, то уж в "гуманитарном углу!.."
Мы вышли из квартиры, которую Дов запер и поставил на дверь печать при
помощи сургуча и монеты в пять лир. Затем позвонили Науму. Тот прихватил
Яшу, заявившегося со своим докторским саквояжем. Поохали, отправились к Лие.
Лия мяла в руках записку и плакала. Наум дважды снимал телефонную
трубку и клал на место. Не хотелось ему звонить Могиле. Ох, не хотелось!..
Но как иначе узнать, куда их прибило? Куда ему, Науму, лететь?

В голосе Шауля не было удивления: -- Убежали?.. Даже матери не сказали?
Нет, он не хотел звонить ни в Рим, ни в Вену. С "Хаясом" он дела не
имеет.Однако голос его стал обеспокоенным, едва он узнал о записке на
оборотной стороне "подвального" контракта. -- Приезжайте ко мне! -- сказал
он резко. -- Подумаем вместе. Наум направился к дверям под наставления
семейства: -- Не унижайся перед ним, сынок!
-- Не давай ему договора в руки! Ух, сука с арабского шУка.
Шауль бен Ами прочитал мятую записку, изучил договор. В одном месте
Лия, теребя бумагу, затерла буквы, поглядел сквозь лупу.
-- М-да!.. Рабский, говорите, контрактик? Допустим... Но из-за этого
уезжать? Позвонила бы мне.
-- На похоронах все умные и добрые! -- вырвалось у Наума. -- Помогите
хоть теперь. Я хочу немедля вылететь к ним. В каком они "Хаясе"? В Риме,
Вене, Брюсселе? Для вас узнать -- минута времени.
Шауль сцепил свои руки, хрустнул пальцами.-- Спешка тут не нужна! Раз
они не предупредили даже вас, состояние их легко представить. Поругаетесь с
ними, и только. У меня есть к вам предложение.
Предложение было заманчивое. Он, Шауль, дает деньги. Наум объезжает все
отделения Хаяса. Во всех городах и странах. Много людей едут мимо Израиля,
потому что ничего о нем не знают. Не все же историки или экономисты! Многие
устроились бы сходу. Особенно ремесленники.
-- У нас с вами, Наум, общие интересы.
-- Не убежден, господин Шауль бен Ами!
-- Напрасно! -- Шауль открыл пачку американских сигарет, протянул Науму
сигарету. -- Если русская алия хлынет мимо, зачем государству Израиль Шауль
бен Ами...
Наум усмехнулся. "Зачем?.. Голды нет, Могила вот он. Рабин уйдет,
Могила останется. Неваляшка!.. Может, только Бегин его сковырнет. И отдаст
под суд, за гибель русской алии... " Наум поднял глаза на озабоченного
корректного Шауля, сказал, что денег не возьмет, перед "прямиками" выступит.
Будет признателен Шаулю, если тот все же выяснит, какое отделение Хаяса
приняло Гуров?
-- Это не в моих силах!
Наум поднял глаза к потолку, зажмурился. "Не в его силах?! Тогда -- в
чьих?" Вспомнился вдруг некстати давний иронический возглас: "А к кому вы
будете звонить в Израиле?" Наум выругался почти вслух.
-- Вы с Богом разговариваете? -- ухмыльнулся Шауль бен Ами.
-- Это мое старое хобби, общаться с богами! Был бы умнее, давно бы
перешел на филателию.
Вернулся к своей машине злой. Рядом приткнулся красный автомобиль Дова.
В нем Дов и Яша. Примчал, неугомонный!
Накрапывал дождь. Капли крупные, холодные. Ветер рвет полы старенького
плаща. Сволочь-погода!.. Сел в машину Дова, скрючился, коленки у носа.
Говорил же Яша, не ходи... В какую страну податься? Наконец Дов не выдержал.
-- Ну, что ты не мычишь, не телишься?
Наум промакнул платком лысину.-- Дышать нечем! Как в хамсин...
Позавчера Сергуня выступал по телевизору. Клеймил тех, кто едет мимо
Израиля. Вопил, чтоб им не помогали. Ни в коем разе. -- Яша повернул к нему
голову. -- Не в этом ли дело, Наум? Ты же знаешь Гулю...
Он был прав, полуслепой и прозорливый Яша. Утром, двумя днями ранее,
Геула достала из почтового ящика конверт со штампом Иерусалимского
университета. Контракт... Посидела над ним горестно. О "Черной книге" ни
слова. Отказаться?.. Ей когда-то хотелось написать работу о ветхозаветных
корнях русского славянофильства. "Библейские мифы о родине, морали и XX
век", так бы она назвала ее. Отберут! Все материалы... Естественно, когда
основной принцип "научной работы" -- обобрать!.. Она-то, дура, думала, что
это просто афоризм Дова: "Банда спустилась с гор..." Хорош афоризм! Одна
надежда оставалась -- не по зубам банде тема. Помусолит и отбросит.
Вздохнув, она накинула свой парадный синий плащ, синюю шапочку до
бровей и отправилась в библиотеку, просматривать материалы.
Едва вернулась, позвонил Сергуня, сказал, чтоб не ждала к обеду. Их
везут на телевиденье. Выступит -- приедет. Геула включила по этому случаю
телевизор, пылившийся в углу. Гладила сергунины рубашки, искоса поглядывая
на экран. Выступали активисты из комитета Подликина. Они сидели тесно, как
на семейной фотографии. Но вот камера остановилась на одном из них, укрупняя
его руки. Уже на весь экран корявые пальцы со сбитыми ногтями. Руки сварщика
или водопроводчика. Голос низкий, глухой, как из трубы. -- ...А я этих гадов
-- "прямиков" презираю. Я никому не пошлю вызова, зная, что тот не приедет
сюда...
-- Но ведь надо спасать евреев? -- осторожно осведомился репортер.
-- По израильскому вызову?! -- загремел ящик.
-- "Кто сегодня поет не с нами, тот против нас?" - репортер усмехнулся.
-- Чего?
Камеру перебросили на круглолицого лоснящегося Подликина, который,
судорожно держа бумажки, негодовал, что из Израиля идут плохие письма. -- В
Израиль, понимаете, едут, как домой, и требуют... А в Америке кому придет в
голову требовать. Чужбина. Потому письма оттуда хорошие... -- Он замолчал,
шаря глазами по бумажке, наконец, нашел нужный абзац и принялся развивать
свою генеральную тему, -- какие они евреи!..
Закончить ему не дали: Подликина больше трех минут можно слушать только
за большое вознаграждение, -- говаривал Сергуня. И точно. Камера ушла от
Подликина. На экране появился Сергуня. Он сидел отдельно, за круглым
столиком, на котором лежали листочки его исследования. Сергуня начал его,
как сообщил он, по просьбе государственных инстанций.
Геула выдернула штепсель утюга, бросила гладишь. Сергуня говорил тоном
человека убежденного, языком наукообразным, который, казалось, и сам по
себе, свидетельствовал о глубине подхода. -- Каковы факторы, от которых
зависит приток алии? Перечислим их, чтобы затем построить график:
1. Безопасность.
2. Экономические проблемы.
3. Социальные проблемы.
4. Засилье религии.
5. Климат.
6. Язык...
Факторов была чертова дюжина, не меньше, и, помянув каждый, Сергей
поднимал глаза и как бы смотрел в глаза телезрителей.
Геула внимала с нарастающей тревогой, а когда он произнес "что получим
на оси координат?", ее начала бить дрожь; этой "оси координат" она уже
вынести не могла; едва Сергуня переступил порог дома, она сказала резко: --
Зачем врешь?! Ты что, не понимаешь, что эта псевдонаучность -- дымовая
завеса, скрывающая государственных преступников, творцов "ада абсорбции"...
Порядочный человек всюду остается порядочным, а шпана летит, как пух во
время погрома.
Сергей ел борщ, не подымая глаз. Чуть утолив голод, начал огрызаться:
-- Почему я должен воевать за "прямиков". Их стрельба испугала!
-- Неправда! Во время войны советские послали сразу четыре тысячи
эмигрантов. Отсев в Вене был всего-навсего пятнадцать процентов. Ты сам
знаешь, что дело не в этом... Я бы на твоем месте сказала о "дружелюбии
власти"... О нашем опыте... Не хочешь о нашем? Вспомнил бы, к примеру,
Кузьковского. В страну прибыл огромный талант...
Сергей закрыл глаза. Он пережил смерть Кузьковского, как личную беду.
Он любил его картины, радовался его приезду. Рижский художник Кузьковский
попросил у Сохнута взаймы две тысячи лир. Чтобы устроить выставку. Чиновники
Сохнута поинтересовались, сможет ли художник вернуть деньги? Старик
Кузьковский, не знавший иврита, написал на листочке -- 20 000. Мол, это даст
выставка. Картины продадут. Чиновник взял ручку и зачеркнул почти все нули.
Вот, чего ты стоишь!
Гуров такое хамло не убило бы. А Кузьковский, старый человек, прибывший
в страну своей мечты и ничего еще не знавший о ней, схватился за сердце. На
другой день скончался. Теперь его картину "Последний путь (Бабий Яр)"
повесили в Кнессете, -- вот, де, как у нас ценят художников из России...
-- ...Ты забыл о Кузьковском, забыл о Лоде, ставшем притчей во
языцех?.. А ведь для многих Лод -- страшнее Лубянки. Это я тебе точно
говорю. Там ты знаешь, что тебя привезли не в страну Обетованную. Ты не
ждешь цветов и поздравлений. Ты готов к бедам... А тут? Лубянское хамство,
окрики, беззаконие, разделение семей: молодых в Хайфу, стариков -- куда
подальше. Нас взяли за горло. Нас вышибают. Доводят до Акко. До бегства из
родной страны. Какая-то еврейская нечаевщина: "Чем хуже, тем лучше!", "Не
привыкнешь -- сдохнешь!". --
Геула год не курила, а тут взяла со стола пачку Сергуни, задымила.--
Русские евреи мчат мимо Израиля сломя голову из-за твоих, что ли, "научных"
первое-второе? Они письма получили отсюда. От дочек-сыновей, соседей,
однокашников. А в письмах -- факты. О судьбе Кузьковского. О
физике-профессоре, который работает смотрителем на кладбище. Три-четыре
подобных факта, и все! Сотни семей едут мимо Израиля... А сотни таких
фактов?!
А стрессы, поджидающие новичка в стране! Это звучит ведь так научно --
стрессы. Упомянул бы! Стрессы-то ведь вызваны конкретными фактами -- потому
обошел? В письмах из Израиля их не обходят... Хитро придумали "н а у ч н ы е
п р о б л е м ы". "Нучные проблемы" -- никто не виноват.
Ты что, не знаешь, что ли, истории израильского истаблишмента? Всегда,
в каждой алии, покупали людей, которые говорили потом от имени алии. Купили
"геройского майора"; купили сорокалетнего сиротку Маркитанта, которого за
муки отца приняли в Израиле как недоноска, положили в вату, оклад назначили,
а теперь он пишет в ивритской печати (чтоб русские не узнали), что
иммигранты из России -- рвачи и негодяи. Чем ты лучше Давида Маркитанта,
нагнетающего враждебность к русской алии?! Вот вы уже вместе выступаете!..

Сергей вскочил на ноги, опрокинув тарелку; шагнул к жене, как слепой,
протянул перед собой руки. -- Гу-уля! Гуленок! С кем ты меня сравниваешь?! Я
даже не знал, что там была вся капелла. Я сидел в отдельной студии. Шауль
попросил меня...
-- Сядь, Сергуня! -- В голосе Геулы прозвучали нотки умиротворения. --
Ты не профессиональный оболтус. Ты -- труженик. Ты даже раскопал для меня
работы историка Бен Цви! Что бы я без них делала?
В самом деле, до Бен Цви она и знать не знала, ведать не ведала о
расколе 1905 года... Оказывается, у евреев был свой 1905 год. Свое Кровавое
Воскресенье. Именно тогда, когда Россия принялась стрелять-резать и правого,
и виноватого, русские сионисты гневно обрушились на Теодора Герцля, который
считал, что русских евреев надо спасать от погромов, увозя куда угодно, хоть
в Уганду.
-- Нет, нет и нет! - ответили сионисты. - Если не в Палестину, то лучше
не ехать никуда, сидеть в своих местечках и ждать у моря погоды. Только в
Палестину!
Так и случилось, что сие исступленное "Нет, нет и нет!" стало в
сионизме догмой, "краеугольным камнем"... Повесили себе на шею камушек и
поплыли... Не сняли даже в годы гитлеризма.
Можно было спасти горстку польских евреев, собиравшихся в Доминиканскую
республику, единственную страну, принимавшую евреев, -- не стали... Раз не в
Палестину!.. Бен Цви сравнил статьи газеты "Едиот Ахронот", опубликованные в
1939 году и - ныне. В 1939-ом "Едиот" требовал не оказывать помощи тем, кто
бежит от наци... не в Палестину. И сейчас сей доблестный рыцарь "в той же
позицьи на камне сидит..."
-- Сидит и вопит, -- .вырвалось у Геулы в сердцах: "Не дава-ать!" А
что, собственно, не давать? От Израиля ничего не требуется для спасения
людей, кроме вызова, то есть листка бумаг и...
Сергей оборвал ее с необычной агрессивностью: -- Я отметаю твою
параллель! Тогда бежать было некуда. Сейчас есть Израиль. Еврейское
государство. Законное убежище...
-- Спасибо! В убежище, как известно, не живут, а прячутся. П е р е ж и
д а ю т!... Пережидают, а потом -- кто куда?! Ты додумывай до конца
подброшенные тебе идейки, сразу видно, -- не твои они...
Сергей хлопнул ладонью по столу. -- Хватит, Гуля! Я -- экономист, я
знаю больше, чем ты. Израиль -- вот-вот примут в Общий рынок. На самых
льготных условиях. Пятнадцать лет он сохранит таможенный барьер. А для него
самого барьер будет снят. Но через пятнадцать лет его обяжут снять пошлины с
товаров стран Общего рынка... Если Израиль станет конкурентно-способным,
тогда все о'кей! Если нет -- будет затоплен товарами Западной Германии,
Англии, Франции. А это -- крах израильской промышленности, безработица.
Единственный шанс Израиля в этой лотерее -- использовать для
неправдоподобного скачка ученых, науку. Пятнадцать лет. Или-или...
Геула налила апельсинового соку себе и мужу. -- Вот как, Сергуня!
Значит, правительство знает даже сроки гибели Израиля. Двадцать веков евреи
отмечают день девятого аба -- разгром римлянами второго Храма. Мы станем
очевидцами гибели третьего Храма?..
Сергуня вскочил на ноги, расплескав сок. -- Потому я был там! Этот
поток мимо... это... бросить нас тут одних -- это историческая измена!
Измена, бетах! -- Он опустил глаза и, сжав кулаки, выпалил
затверженно-гладко: -- Потому мы не можем относиться к "прямикам"
безразлично. Я могу понять тех, кто говорит: "Мы создадим им такую жизнь в
их Канадах и Америках, что они будут счастливы приползти к нам на
коленях..."
В глазах Геулы и всегда было что-то от выражения ребенка, говорящего:
"Как вам не стыдно?" А сейчас глаза ее расширились в ужасе. От лица отлила
кровь, оно стало иссиня-белым, как тогда, когда она увидела на полу, в
Бершевском кино, распластанного Иосифа.
-- Это слова Шауля бен Ами, партийная кличка "Могила"?
Сергей поежился. -- Ну, и что?
-- У тебя хватило пороху на один-единственный протест? В комиссии
Кнессета? Открыл рот и... захрипел. Он, что, за горло тебя держит?
Сергей протянул к ней руки. -- Гуля, успокойся! Умоляю, успокойся! За
что ты так?!
Гуля молчала долго. Сидела неподвижно, только ее полураспустившаяся
коса покачивалась. Глаза закрыты. Сергей почти физически ощущал, как начала
давить на уши тишина квартиры. Смотрел на жену все в большем страхе, --
сейчас она встанет, откроет дверь и скажет, чтоб его ноги здесь не было...
Геула медленно, не глядя на мужа, взяла со стола стакан с соком и
произнесла подавленно, устало: -- Какой кошмар!
Сергея наполнила какая-то ошалелая радость. Этот "кошмар" уж не
относился к нему, Сергею. Еще ничего не погибло. Ничего не погибло.
-- Гуленок, я противоречив, я знаю. Но надо же как-то спасать
положение! Часы запущены. Осталось пятнадцать лет.
Геула заговорила тихо, словно для самой себя. Услышит -- хорошо. Не
услышит, значит, не услышит... -- Голда все уши прожужжала мне об общности
мирового еврейства. Я ей поверила. Пожалуй, верю и сейчас, хоть не столь
безоглядно. Но, если она права и, в то же самое время, существует опасность
гибели хоть одного еврея в СССР, как может израильское правительство
препятствовать спасению? Не чудовищно ли, что поколение, пережившее
Катастрофу, сознательно способствует новой Катастрофе?.. Да это тот же
большевизм, только там делили нацию по классовому признаку, а не по месту
посадки авиалайнера! "Хорошие евреи",вообще "не евреи"... Еврейским судом
установлено: Бен Гурион предал миллион венгерских евреев, отказалсят
выкупить их у Эйхмана. Слышал, наверное, как бен гурионы до сих пор
выгораживают "отца нации", правившего евреями по горло в еврейской крови:
"Они ( венгерские евреи) не евреи"! -- вопят "Не евреи"!!!." Мне
отвратителен этот безмозглый истерический национализм, который все решает за
других. Человек решает! Он -- мера всех вещей!.. Сначала личность, а потом
уж ваши транспаранты и гимны.
Г и м н ю к и!.
Подняла глаза на притихшего мужа. -- Сергуня, история "Черной книги"
открыла мне глаза на многое. Нас здесь хотели?! Нас здесь ждали?!..Сохнут,
как известно, получает от американских евреев с головы. А головы двинулись
мимо Израиля. Вот он и вопит, как резаный. А ты здесь в какой роли?
Сергуня, правительство, которое заявляет и словом, и делом: "Либо в
Израиль, либо сидите в России", -- правительство Иуды Искариота... Когда
застрявших в СССР евреев погонят в Биробиджан или в какой-нибудь другой
Бабий Яр, как ты себя будешь чувствовать, ты, нанесший им самый страшный
удар?.. Ты не хочешь наносить им удара? Верю! Но тогда скажи мне, чем
отличается Шауль от того сирийского офицера, который заставлял тебя и других
израильских солдат бить друг друга в кровь?..
Сергей закрыл лицо ладонями, затем шагнул к Геуле, протянул перед собой
руки. - Не-эт! Нет! Я не буду жить, как в сирийском плену... Не буду!.. Да,
правильно! Шауль заставляет одних евреев бить других... как этот рябой
сириец. Я не смогу здесь жить! Уедем, Гуля!
-- Ку-уда?!
-- Куда глаза глядят! В Америку, Австралию. Чем дальше, тем лучше!
Слушай, я... я не могу здесь жить. Я не врач с частным приемом, не Дов с его
бетонным заводиком. Я не могу сказать Могиле: "Пошел вон!" Хотя он и не
стреляет в ноги... впрочем, а что такое мой контракт, который перезаключают
каждые два месяца? Он выбросит меня отовсюду... А -- тебя? Сколько они будут
глумиться над нами? Уедем!
Геула встала, подошла к окну, долго молчала, глядя на Иудейские горы в
розоватой дымке. Когда обернулась, в глазах ее стыли слезы... Заставила себя
сказать: -- Ну, так, Сергуня. Я и ты, как пальцы на одной руке. Нас не
разлучишь. Раз мы здесь не можем остаться самими собой, -- уедем! Пусть о
"Черной книге" поступят запросы от еврейских общин в Штатах. Мы же знаем, к
кому там обратиться! ...Только сразу уедем, Сергуня. Дальние проводы --
долгие слезы.
-- Барахло все оставим, -- торопливо заметил Сергей. -- Дов продаст.

-- Что?.. Барахло? Да!.. -- И она подняла телефонную трубку, чтобы
заказать билеты.
...Наум вылетел первым самолетом, который поднялся с аэродрома Лод. Он
шел в Вену. Наум был так измучен, что заснул, едва лайнер "Эль-Аль"
оторвался от земли. Проснулся от толчка. Соседи по ряду отстегивались.
Схватив чемоданчик, Наум поспешил к выходу. Выскочил из кабины на трап, и
словно его в сердце ударили.Задохнулся даже. Такое ощущение, что вернулся
домой.
"Снег!" наконец понял он. -- Почти три года не видел снега... -- Наум
сбежал с трапа, смял в ладонях снежок, холодивший руки, поглядел, в кого бы
кинуть?.. Однако не кинул, отшвырнул снежок, бросился вздание Аэровокзала, к
телефонам-автоматам.
У него был номер израильского посольства в Вене, где, возможно, его
помнили. Действительно, фамилию Гуров знали. Когда Наум спросил адрес
"Хаяса", с ним вдруг заговорили так, словно он был Ясером Арафатом. Он
набрал тот же номер, сообщил властным голосом, что прибыл по просьбе
господина Шауля бен Ами... Когда он вышел в город, его уже ждала посольская
машина.
Шофер, мордастый кудрявый парень, извинился деловитой скороговоркой: он
высадит гостя у отеля и сразу уедет. Наум попросил его доставить в ту
гостиницу, куда привозят "прямиков".
...К гостинице подходили автобусы с вновь прибывшими евреями. Седой, с
запалыми щеками человек поглядел на неправдоподобно чистые венские улицы и
сказал торжествующе: - Ну, вот и свобода!
Свобода встретила их диким базарным воплем: -- Все вы воры! Вор на
воре! -- Невысокая толстая женщина с рыхлым тупым лицом бандерши кричала,
похоже, не на них, на приехавших ранее. Но и новички замерли, перестали
двигаться. Наум шагнул к ней, приподняв над головой шляпу. -- Мадам, я тоже
вор?
-- Вор! Ворюга! А кто ты еще? Скажи-прикинься!
-- Я Наум Гур, мадам, представитель Министерства иностранных дел
Израиля, как ни странно...
-- Еще один?! -- взревела мадам, подперев бока морщинистыми, в кольцах,
руками. -- Может, ты еще бумагу покажешь?!
-- Покажу! Пожалуйста!
-- Засунь себе в ж... -- И пошла-понеслась: -- Мошенники! Вор на воре!
Где простыни?! Где три наволочки?! Воры!.. -- И далее уж отборным
российско-польским матом.
Она распихивала новичков по страшноватым комнатам с полуобвалившейся
штукатуркой и следами раздавленных насекомых по стенам. Седой, с запалыми
щеками человек пытался возражать: -- Мадам, мы не заключенные!
Мадам в его сторону и головы не повернула.
Получить у этой мегеры какую-либо справку было делом бессмысленным, и
Наум начал быстро обходить комнаты. Постучит, приоткроет дверь -- там
целуются, ругаются. У семейных -- запахи борща, горохового супа. У каждого
своя плитка, кастрюля. Никто из эмигрантов, похоже, в "заграничный сервис"
не верил .
В угловую комнату набились ребята с альпинистскими рюкзаками. В
тесноте, да не в обиде. Пьют из глиняных кружек и бумажных стаканчиков
водку. Закуска -- анекдот. С каждого по анекдоту. Выпили -- послушали.
-- Как будет называться еврей, оставшийся в СССР к 1984 году?
-- Русский сувенир!
Посмеялись, налили еще по "полбанки". Опрокинули залпом. Из шкафа, в
котором кто-то рылся, донеслось: -- Вопрос армянскому радио: почему жизнь в
СССР так подорожала? Ответ: она перестала быть предметом первой
необходимости...
Науму парни понравились.-- Ребята, есть среди вас авиационные инженеры?
Даю работу. Сходу!
-- Какая страна? - быстро спросили из шкафа.
-- Израиль.
И тут все, как один, затянули дурашливыми голосами: "...Пускай моги-ила
меня нака-ажет за то, что я ее люблю-у!.. "
Наума как током встряхнуло. -- Ребята, почему вы запели эту песню? О
чем речь?
Щербатый, с открытым лицом парень ответил: -- Босс, не придуривайся!
Вся Россия знает, что есть на Обетованной город Ашдод. Есть?.. И что сделали
с Гурами знает... Что именно? Отца убили в Бершеве... есть такой город? Двух
сыновей объявили шпионами. Только один сын спасся, в Америке сейчас.
У Наума от изумления зачесался нос. А парень сыпал и сыпал фамилиями,
именами, званиями известных в СССР математиков, физиков, режиссеров,
певцов...
-- Где они, первопроходцы? Одних уж нет, а те далече... Чего, босс,
темнишь? Я сотни писем видел из Израиля. Нас не хотят.
Наум полез в боковой карман, чтоб показать документы, мол, он и есть
Гур, и он вовсе не в Америке, но тут поднялся с угловой кровати пожилой
человек в меховой безрукавке и сказал, что он врач-психиатр.
-- Я много слышал о тех, кому в Израиле плохо, -- сказал он жестким
тоном. -- Но для меня гораздо важнее, кому в Израиле хорошо. Вот одному
моему пациенту по фамилии Подликин в Израиле очень хорошо. Для меня этого
достаточно, чтобы в эту страну не ехать.
-- Что вы еще знаете об Израиле? -- вырвалось у Наума в раздражении,
которого он не сумел скрыть.
Врач-писихиатр посмотрел Науму в глаза, внимательно, остро, как может
смотреть лишь психиатр. Увидел, наверное, спор бессмысленен. Сказал с
усмешкой: -- Вас, как я понимаю, прислали в Вену на должность Моше-рабейну!
Вести русских евреев на землю Обетованную. Моше-рабейну, как известно, водил
евреев по пустыне сорок лет. У нас, уважаемый товарищ Моше Рабейну, есть еще
время...
За полчаса Наум обошел всю замызганную, с мокрыми грязными полами
гостиницу. Наткнулся на щекастого агитатора. Настоящего агитатора,
присланного Шаулем. Его, видно, довели уже до белого каления. Он стоял на
лестничной площадке и кричал, ни к кому не обращаясь, о "бездуховности", о
том, что у евреев нет "чувства своей страны"...
- Антипатриоты, значит? - с горьковатой усмешкой спросил Наум,
задержавшись возле него.
-- Антипатриоты! -- убежденно воскликнул щекастый и встрепенулся:-- Ты
кто?!
Наум сбежал с лестницы, подумав вдруг, что Шауль, несмотря на весь свой
опыт и ум, -- идиот. Советский человек может поверить соседу по кафе или
пивной, прохожему, слуху, сплетне, но только не агитатору. А, может, Шауль
это понимает, но... крутит колесо. Надо же что-то крутить!
Наум заглянул даже на чердак. Ни Гули, ни Сергея не было. Нигде не
было...
К счастью, Наум наткнулся на рыжую девчонку в модном пальто, похожем на
ромбовидное одеяло с дыркой для головы. Пальто тоже было огненно-рыжим, в
шахматную клетку. Наум уставился на нее, мгновенно сообразив, что шахматной
доской может нарядиться только американка. "Из Хаяса она, иначе зачем ей
торчать здесь?"; и поведал о том, кто он и кого ищет.
Американка посадила Наума в свою машину, привезла в конторку, откуда
принялась звонить в разные фонды. -- В "Хаясе" нет!.. В "Джойнте" нет!.. --
бросала она. Наум начал бледнеть, она коснулась пальцами его плеча. -- Не
беспокойтесь! В Вене прорва фондов. Есть "Рав тов" -- крайние ортодоксы, не
признающие Израиля.
-- Они туда не поедут! -- вырвалось у него. -- Они уже пообщались с
ортодоксами.
-- Ортодокс в Вене -- не то, что ортодокс в Израиле... Да-да! Есть еще
"Толстовский фонд". Есть "Каритас", который берет всех... брал всех! --
поправилась она.
Ни в одном из фондов ни Геулы, ни Сергея не было. Американка заказала
Науму билет на утренний самолет в Брюссель, где тоже был "Хаяс", и они вышли
пройтись по Вене.
С мостовых снег сошел. На Брамс-плац еще лежал, Наум собрал с дерева,
почище снежок, пожевал. В глубине скверика толпились эмигранты. У доброй
половины в руках одинаковые бумажные пакеты. Изо всех пакетов торчали куры и
зеленые бананы.
Американка покачала своей рыжей головой. -- Если б вы знали, как мне
всех их жалко!
Внутри эмигрантской толчеи кто-то размахивал туфлей и сапожной
колодкой. -- А, опять он! - раздраженно сказала американка.
Оказалось, здесь, на Брамс-плац, находятся и советское агентство, и
эмигрантские гостиницы. Из советского бюро выходит раз-два в неделю
чиновник, одетый под сапожника. Садится в скверике. Вначале проклинает
советскую власть. А затем Израиль. Вот, де, удрал из Израиля и мучаюсь тут.
Наум подошел, прислушался. Костит Израиль на чем свет стоит. Надо
сказать, очень квалифицированно костит. Знает, чем задеть мятущуюся душу.
Наум тронул его за плечо. -- Слушай, па-арень! А чего ты второй месяц
подряд приколачиваешь одну и ту же подошву? А?!
От слов Наума, от тона ли, но "сапожник" вдруг нырнул за садовую
скамейку и -- смешался с прохожими,
растаял.
-- О! - воскликнула американка. -- Вы такой мальчик?! Я вас не
отпущу...
-- Тихо! -- сказал он жестко: кто-то в толпе рассказывал о голодовке в
Брюсселе. Израильтяне объявили
голодовку. Пятьсот душ... -- "С "драконом" никуда не берут. Начали
голодовку. Взрослые, дети..."
-- О чем это? -- спросил Наум спутницу. Та закусила губу. Сообщила
смятенно: -- Если ваши из Израиля только что, в Брюсселе, скорее всег их
нет. Возможно, они в Риме. Наконец она признала, что есть указание. С
"дарконами" - израильскими паспортами, не брать никуда. Ни-ку-да!
-- Чье указание?
Она пожала плечами.
Наум приложил к лысине платок, сразу ставший мокрым.( Вот отчего Шауль
не хотел звонить в "Хаяс"? Знал, гадина, что "Хаяс" не возьмет).. -- На
мгновение он ощутил удовлетворение: легче уговорить возвратиться! Но тут же
оно сменилось стыдом и острым чувством беды. "Облава на евреев? Израильский
"даркон", как бубновый туз спине?.. Нет, бред! Что Шауль, полковник СС, что
ли? Путают они, бедолаги... А... если не путают? От "идейных" бен гурионов
можно ждать всего...
Американка тронула его за плечо.
-- Пойдемте, Наум! Я знаю одно кафе, которое...
-- Отвезите меня на вокзал. Пожалуйста!

10. РИМСКОЕ ГЕТТО

Поезд "Вена-Рим" уходил вечером. Наум прошелся по освещенному холодным
дневным светом вокзалу, к которому подавали вагоны в снежных крышах. Увидел
на перроне, в сторонке, плотно сбит группку пассажиров, которую туристы
обходили. Такие "проводины" всегда теснили сердце: напоминали об отце,
который стоял в толпе бушлатов на боковом перроне Ярославского вокзала. Наум
бросился тогда к толчее, окруженной автоматчиками и немецкими овчарками,
рвущими поводки. "Отец!" -- закричал... Следы от зубов овчарки сих пор
остались у колена.
Вблизи русаки вовсе не походили на согнанных в кучу зеков. О, нет! Даже
у измученных женщин, сердито покрикивающих на детей, глаза сияли.
Возбуждение, надежда разогнули спины. Щеки горят. залось, все, по русскому
обычаю, выпили "посошок на дорожку"... " Не в Воркуту этап, а из Воркуты..."
-- Наум усмехнулся.
Объявили посадку, и Наум отправился в свой вагон -- спать. Проснулся
рано, чуть рассвело, позавтракал в стареньком, дребезжащем вагоне-ресторане,
искоса поглядывая на поля северной Италии, разделенные каменными оградками,
плохо обработанные, грязные. Ветер прибил к оградам клочья бумаги, пустые
консервные банки. Усмехнулся грустно: "Родное Средиземноморье..."
Поискал глазами снег. Кончились снега!..
Вагоны пошвыривало, как корабль в волну; придерживаясь за стенки,
прошел в хвост поезда, куда погрузили эмигрантов.
В гостиницу Наум приехал с ними. Тот же клоповник, что и в Вене.
Молодые, видел, не замечали грязных, в пятнах, стен, доставали гитары,
путеводители по Риму. Пожилые, бросившие все нажитое и ехавшие к детям,
воспринимали перемены куда болезненней... Никто ничего не знал. "Старожилы"
советовали ехать в Остию. На электричке. Это недалеко, пригород.
-- Почта там -- Дворец культуры, -- объяснил портье в галстуке, на
котором была нарисована голая красотка. -- Там уся Одесса. Одесса знает усе!
Вся Одесса еще не пришла. Но обитатели одесского Привоза были
представлены широко. На полукруглых каменных ступенях почты торговались
громко и страстно, хватали друг друга за отвороты пиджаков, вопили: -- А
маклерские?! Гони маклерские!..
Это сдавали квартиры, как выяснилось. Одни одесситы сдавали, другие
въезжали, третьи вырывали у них "маклерские"...
Наум вспомнил, что видел "памятку отъезжающим", которая ходила в Вене
по рукам. В ней был пункт: "Не ехать в Остию. Там вся Одесса..."
-- Какое счастье, что они не валят в Израиль! -- подумал Наум,
прислушиваясь к истошным возгласам торгующихся. -- Там своего жулья -- не
продохнуть!..
Только сейчас Наум заметил тихих усталых людей, сидевших на каменных
ступенях или подпиравших спинами грязную стену. У них были какие-то пустые
лица. Такие лица видел разве что в российских очередях, когда обо всем
переговорено, а хлеб привезут только в пять утра... Присел возле старика,
читающего истертую, в масляных пятнах, русскую газету.
-- Так вы тут и сидите-- спросил Наум, с удивлением озирая сидящих.
-- Кто помоложе, по колизеям шастает, кто постарше -- сидит. Когда --
здесь, когда -- у моря...
-- Подолгу сидит?
-- Кто четыре месяца, кто восемь, а кто до двух лет. Есть и горемыки,
те -- подолее...
-- Что так?
-- У кого дедушка псих, кто сам был членом партии. А на кого анонимку
настрочили. Люди советские. Без анонимок не могут.
Про Гуров не слыхал. Окликнул кого-то. И тот не слыхал. Третий, в новых
галошах, не ответил, вздохнул только: -- До места бы!
-- Что? -- переспросил Наум.
-- До места бы доехать!
-- А место-то где?
-- Да кто знает, где наше место! Куда ткнут...
Кто-то показал на человечка в клетчатом пиджаке и клетчатой шляпе, с
маленькими шныряющими глазками. -- Спросите у "Ручной работы". Он знает
все...
Наум не поинтересовался, почему у клетчатого такая странная кличка. Не
до того было. Позже узнал, -- тот был гордостью римской Одессы. Появившись в
Риме, купил за бесценок микроавтобус, который двигался еще месяца четыре, и
путеводитель "Неделя в Риме". Просидев ночь над путеводителем, он стал
возить свеженьких эмигрантов "по городу Цезаря и Муссолини", как было
объявлено. С каждого россиянина брали недорого, и дело пошло. Прославился он
в картинной галерее, где, подведя страждущих к картине Рафаэля, объяснил
скороговоркой профессионального экскурсовода: -- Обратите внимание! Очень
дорогая вещь. Рафаэль. Ручная работа...
Выслушав Наума, "Ручная работа" ответил категорически, что в Остии
таких нет!
Наум почувствовал вдруг, как ноют ноги; присел на ступеньку.
У почты остановилось такси с багажом на крыше. -- Как пробились? -
деловито спросил "Ручная работа".
-- Через Ниццу!.. -- воскликнули из такси возбужденными голосами людей,
спасшихся от погони.
Оказалось, бегут из Израиля. Свеженькие. У них паспорт временный --
"лессе-пассе". На год выдается. Человек с "лессе-пассе", по международном
праву, не теряет статуса беженца. Но по просьбе правительства Израиля на
лиссе-пассе не ставят въездной визы. А без визы -- не въедешь!..
-- Как в аэропорту Лод слез, так ты в свободной стране. Понял? Влип по
самые уши! -- объяснял Науму веселый парень, который торговал часами,
нацепленными у него до локтя.
"Ручная работа" взмахом руки заставил парня испуганно ретироваться,
исчезнуть. Оглядев Наума с головы до ног, пояснил на всякий случай: -- Мы
эмиграция не политическая, а экономическая. Мы правительства не судим. Вы
меня поняли, господин хороший? Давно из Израиля, если не секрет?.. Два дня?
Так, может, ваши Гуры еще не доехали? Сидят на границе -- поют Лазаря.
Кстати, какой у них документик?
-- Точно не скажу. Они были в Израиле... почти три года.
-- Э-э, господин хороший, -- протянул "Ручная работа", -- так они в
гетто! Некуда им больше деться!
-- В каком еще гетто?!
-- В израильском гетто! Записывайте улицу... Тут такое колесо, --
добавил он, взглянув на ошеломленного незнакомца в армейском плаще. -- Ежели
у тебя в руках законное лиссе-пассе, в Италию, где есть "Хаяс", -- сами
видели, -- ни-ни. А сумел прорваться через границу, ликуй Исайя, ты под
крылом "Хаяса". Доплыл!.. Никто не спросит, как ты сюда попал, никто не
смеет турнуть из Италии вон... Но, коли в руках -- "синюха", то есть
форменный израильский паспорт, "дракон", в Италию -- пжалте! Но... к "Хаясу"
или еще куда -- не ходи. Такое колесо! И так, и этак, извините, яйца
прищемят... Что же сразу не сказали, что они с "синюхой"?
-- Значит, все это правда? -- тихо спросил Наум, записывая названия
улиц на папиросной коробке. -- Правда, что в Брюсселе голодовка?
-- А что делать людям? Гетто не сахар, господин хороший. Изгой он и
есть изгой. Одно только -- собаками не травят.
-- Да, но... в двадцатом веке... загонять евреев в гетто -- стараниями
еврейского государства?
"Ручная работа" повернулся к Науму спиной. -- Мы эмиграция не
политическая, а экономическая, -- донеслось до него. -- Нам никакая власть
не помеха, кроме совейской...
Адреса на папиросной коробке привели его на узкую и сыроватую улочку
без тротуаров, по которым мчались маленькие "фиаты", заставляя прохожих
прижиматься к полуоблупленным стенам. В первой же квартире, в которую он
постучал, знали о приезжих по фамилии Гур, и мальчик с ободранными
коленками, в кипе на затылке, подвел Наума к нужному подъезду. По дороге был
магазин, Наум купил итальянское "кьянти" -- самую большую бутыль в плетеной
корзинке, набрал разных сыров, маслин и ввалился в квартиру, странно похожую
на московскую "коммуналку" тридцатых годов. Пожалуй, коридор был пошире, да
на стене не висят корыта. А в остальном, -- по количеству дверей,
разнообразию запахов, да кухне в конце коридора, из которой выглянуло
несколько женщин, точь-в-точь московская коммуналка"...
За обшарпанной дверью отозвался звучный мягкий голос Гули."Кен!..
воскликнула она на иврите. -- Да! Наум ввалился в комнату, бросил бутыль и
пакеты на кровать, обнял Сергуню, шагнувшего к нему, затем Гулю, которая
по-прежнему стояла руки "по швам", как солдат.
-- Здравствуй, изменщица! -- воскликнул Наум. -- Ты снова
"лопухнулась"? Забыла, как мы с тобой мчались в Малаховку, к нашим
"подписантам"...
-- Я ни о чем не забыла, -- Геула ответила жестко, без улыбки, и Наум
обругал себя за скомороший тон.
Больше об отъезде не говорили. До самого вечера. Сергуня снял со стены
гитару и забренчал любимое:
-- Мой друг уехал в Магадан, Снимите шляпу, снимите шляпу...
Глаза у Геулы стали влажными. Она встала со стула, и Наум испугался --
уйдет!.. Но она, видно, пересилила себя, принялась рассказывать, не
дожидаясь вопросов и уходя от того, что Науму не терпелось узнать прежде
всего: "Почему?!" Если поверить, ее мучил сейчас лишь позорный стресс
немоты. В Израиле, наконец, обрели язык, и снова улица, магазин, автобус,
полиция, - все доводит до исступления...
-- Не корчь жалких рож, Наум! -- перебила она самое себя. -- "Гетто!
Гетто!" А что такое Берлинская стена? Или московский ОВИР?.. Что еще ждать
от социалистов? Первая заповедь -- запереть собственных граждан на замок!
Сергуня кинул гитару на койку. -- Берлинская стена? 0'кэй! -- Он
усмехнулся одной щекой. -- У кого есть тридцать-сорок тысяч долларов, идет в
любое посольство, заявляет, что хочет открыть в их стране "дело", и все! При
мне израильтянин показал в американском посольстве свой долларовый счет.
Пока он заполнял бумаги, ему даже кофе принесли. Заперли нас, у которых ни
гроша за душой. -- Сергуня прошелся по комнатке, руки за спиной, повернулся
к Науму. -- Это как чума! Есть международный закон о беженцах. На раздумье
человеку дается один год. Где он, закон? Ты видел, как перехватывают людей с
"лессе-пассе"? На всех дорогах. Французские ажаны. Итальянские карабинеры.
Все топчут ногами международные законы -- по просьбе правительства Ицхака
Рабина. Это не чума?.. Могила, острят, теперь живет над Атлантическим
океаном, в "Боинге". Что он нам еще готовит, этот сталинский сокол... в
сионистских перышках? -- Сергуня снова помотался из угла в угол своей
дергающейся нырковой походкой, схватил гитару.
Он быстро устал, и гитару попросил Наум. Наум играл лучше, почти
профессионально. Не случайно его незатейливая песенка о любви к
тель-авивской тете стала почти знаменитой. Он помотал длинной шеей и, взяв
аккорд, затянул своим высоким, "бабьим" голосом: -- Хава, Нагила хава!..
В стенку постучали кулаком. Сильно. Требовательно. Наум растерянно
огляделся.
-- Не расстравляй душу, -- сказала Геула, накрывавшая на стол. --
Вокруг люди.
-- Кто они? -- почему-то шепотом спросил Наум. -- Вроде вас?
-- Нет, в основном рабочие. Маляры, токари... Здесь восемнадцать семей,
всего-навсего. Главное гетто -- в Остии, мы тоже, наверное, туда двинемся.
До кучи. Как живут? Спроси. Только не нарвись! Тут есть ребята -- на грани
сумасшествия. Полтора года тут. Спят в брошенных машинах. Хотели уехать --
не пускают. Пытались жениться -- не женят. Права на работу нет. Израильский
паспорт, как бубновый туз на спине... Понять не могут, что стряслось. А ты
можешь? Даже при том, что ты про гуманизм бен гурионов наслышан хорошо...
Вернешься, спроси Могилу, почему он доводит людей до сумасшествия?.. Что?..
Тут свой быт, свои страхи, даже свой собственный самиздат. Написал кто-то до
нас, и вот пошло, переписывают в тетрадки. Сергуня, покажи Науму. Он давно
не читал самиздата...
Наум принялся читать поэму о государстве, построенном
энтузиастами-разномыслами, в полном согласии.
"...Но кто уж очень возражал,
Всегда, бывало, уезжал...
А с прочими договорились
На почве займов из казны,

И вот такие получились
Тут пифагоровы штаны
Налево -- коалиция,
Направо -- оппозиция.
А сверху сыплет дядя Сэм,
Чтобы хватило тем и сем...
...И поднялся из топи блат
Бюрократический клоповник,
Где не поймешь, кто уголовник,
А кто идейный партократ...
Поэма была "неровной", длинной и, пожалуй, даже не гневной, а, скорее,
иронично-элегической. Автор, по всему видно, хорошо помнил, откуда прилетел
в Израиль и, посмеявшись над "бюрократическим клоповником", для которого
"закон, порядок, гласность, право -- лишь буржуазная забава", автор вздыхает
об оставленном Израиле:
" ...Тебе я все-таки не враг:
Ты не построил Негевлаг...
...Мне тишина твоих помоек
Дороже грандиозных строек,
Где кровь скрепляет мерзлый грунт..."
Но колебаний "уезжать -- не уезжать с исторической" у автора не
возникает.
" ...Увидев, как оно на деле,
Мы ни о чем не пожалели,
Не зря меняли параллели
Пора менять меридиан.
" Кадима"( Вперед!) -- позади Москва.
Прощай, отчизна номер два..".
Наум положил на стол поэму под названием "Письмо в Россию". Подумал
тоскливо, сколько подобных писем ушло туда?! Снял роговые очки, долго
протирал их. Вышибают ученых, инженеров... понятно! Но рабочие-то Израилю
нужны позарез! Почему уезжают рабочие? Вляпались в гетто, есть нечего, дети
не учатся. И никто не просится назад, в Израиль, где их ждет и работа по
специальности, и дом. Почему-у?
Он попросил Геулу познакомить его с соседями по "коммуналке". Геула
посмотрела на часы, сказала, что идти никуда не надо. Сейчас приедут, кто
откуда. Сами заглянут, на огонек.
Наум сидел, уставясь на свои пыльные ботинки. Он представить не мог,
что Гули не будет рядом, -- затоскуешь, прыг в автобус и к Гуле. ...Впервые
признался самому себе, -- любит Гулю, всю жизнь любит. Как Нонку. Может,
больше, чем Нонку... Ч-черт, оказывается, можно любить платонически! А как
иначе, если тебе дают от ворот поворот.
Наум заставил себя поднять глаза. Спала с лица, белянка!.. Щеки уже не
налитое яблочко. Желтеют, шафранятся. Только распущенная коса по-прежнему
бела. Лен ты, мой ле-он. На лбу складка. Не было ее. Губы, вот, прежние.
Широкие, полуоткрытые, как у ребенка, восклицающего: "Как вам нестыдно?"
Гуля-Гуленок, коломенская верста. Несгибаемая Жанна д'Арк... Кто не гнется
-- ломается. Нельзя тебе без нас, Гуленок! Наум почувствовал, разревется
сейчас. Схватил гитару, повел, изогнувшись над грифом, что на ум пришло:
"От любови твоей вовсе не излечишься,
Сорок тысяч других мостовых любя.. -- . Дверь приоткрылась, заглянула
голова в колпаке из газеты.
Ах, Арбат, мой Арбат, ты мое отечество,
Никогда до конца не пройти тебя. "
Дверь распахнули пошире. Тогда лишь постучали. Вкатилось, подталкивая
друг друга, целое семейство: тощая, только нос торчит, мать, трое девочек в
российских чулках в резинку.
-- Заходите! Прошу! -- Геула выглянула в коридор, где толпились соседи,
прослышавшие про гостя. Вплыли две дородных молодки, держа над головой по
стулу. Уселись под гитарный перезвон, разглядывая Наума.
Вскоре дверь уже вовсе не закрывалась. Входили, тщательно вытирая ноги
о порожек, мужчины с темными неотмываемыми руками металлистов. Небритый
могучего сложения сапожник со своей низенькой, обтянутой кожей, скамекой.
Дожевывая что-то, влетели, как к себе, двое парней. Взглянули на Наума
холодно, недоверчиво. Извинились, что сапоги у них в известке. Оказывается,
они "серп и молот" затирали. На Колизее и на всех других памятниках Рима
появились вдруг "серп и молот" и пятиконечная звезда. Где мелом, где углем
похабили. Наняли их очищать музейные руины. -- Коммунисты работку
подбрасывают, -- сказал один из парней, убирая ноги в грязных сапогах под
стул.
Затих последний аккорд, и Наум оглядел лица. Как же они отличались от
"прямиков"! От тех, кто прибыл из Вены!.. Те -- нервно возбуждены, шумны. В
глазах надежда, радость на грани истерики. Плач по оставшимся за чертой...
Здесь глаза -- сухи. Губы -- неулыбчивы. Лица без эмоций. Другой мир.
-- Новенький, что ли? -- спросил один из парней сочувственно.
Наум понял, расспрашивать жестоко, да и бессмысленно. Захотят --
заговорят. Он прошелся по грифу гитары, как бы сказав этим, что он вовсе не
звал их толковать-перетолковывать, толочь воду в ступе. А так -- попеть--
попить.
Геула разлила по стаканам "кьянти", нарезала сыру. Одна из молодок
поднялась со стула, сказала, что у нее есть "крылья советов", вернулась с
чугунной сковородкой, полной жареных крыльев индейки.
"Крылья советов" да свиная печенка -- эмигрантская еда. Навалились
дружно.
-- Позовем Гниду? -- спросил мужчина в бумажном колпаке. -- Че он там
один сидит -- воет.
"Гнида" оказался плотным, с обвислым животиком, обтерханным мужчиной,
которого Наум где-то встречал. В углах губ пена, -- точно встречал. Наум
спросил Гулю взглядом, кто это? Гуля взглянула на обтерханного с брезгливой
жалостью, шепнула, наклонясь к Науму: -- Ординарное рыло, помчавшееся на
Запад стать миллионщиком. Рыдает, зачем уехал из Союза, -- жил там, как при
коммунизме: "было все и девочки"... Так лопухнуться! Завел щель-кафе в
Тель-Авиве...
Не любили "Гниду", похоже, все, хоть он и разорился. Однако
потеснились. Гнида за копейку удавится, а все же человек...
Костями индейки хрустели яро, каждый хрящик обсасывали. У Наума еда не
шла в горло.
Унесли пустую сковородку, налили еще по стакану "кьянти"; мужчина в
бумажном колпаке выпил стакан вина, как воду, произнес, вытирая губы тыльной
стороной ладони: -- Значит, вы брата навестить и обратно?.. Не можете
объяснить, че они с нами делают?.. Вот я маляр. Я и тут нарасхват, поскольку
в жизни все требуется выкрасить, да выбросить. Сын мой остался в Израиле,
надел зеленую беретку. А я там не могу. Видеть их не могу! Руки трястись
начали.
-- Как же мы без вас? -- сказал Наум погасшим голосом. -- Без вас нам
худо.
-- Я вам, может, и нужный, -- степенно сказал маляр, -- да вы мне и на
дух не нужны. ...То есть, извините, не вы лично. Но поскольку вы говорите за
Израиль! -- Он по-хозяйски разлил "кьянти", кому стакан, кому стопочку.
Рассказал, все более раздражаясь, что в Израиле работал у частника. Дорога
неудобная, шесть километров пешком, да все по песку. Раз вернулся
измученный, хозяин спрашивает: "Ты свет выключил?.. Нет?.." И погнал назад,
в ночь. Гасить лампочку в сорок свечей.
-- Я в России высший разряд имел, а тут...
Решил маляр больше к частнику ни ногой. Нанялся на большой комбинат,
принадлежащий Гистадруту, израильскому профсоюзу....Арабам платят, как
евреям. Равенство-братство. С человечьим лицом. Че еще надо. Народ живой.
Все ругаются, клянут Фоню-профсоюзника.Собрание подошло -- все
молчат...Значит, че? До свободы не доехали. На полустанке вылезли.
Парень в сапогах пытался снять с его головы забрызганный белилами
бумажный колпак. -- Не трожь! -- воскликнул. -- Это у меня вместо кипы.
Засмеялись.
Парень сказал, что маляру просто не повезло. У них на заводе все
ругались. И на собраниях, и без них.Маляр рассердился, рассказал, как возили
его по Европе. В Страсбурге, пока говорил о лагере, где "отгрохал десятку",
все было хорошо. Микрофон у губ. Отвечая на вопрос, сказал: "Я об Израиле
думал совсем иначе, меня постигло жестокое разочарование". Представитель
израильского консулата, сидевший рядом, тут же отвел микрофон в сторону. В
зале больше не было слышно ни звука.
-- Че? На свободке?.. Клоуна нашли...
Наума как ожгло. "Бершевские сценки... И отец мог уехать?!" Такого и
представить было невозможно. Миры рушились. "Нет-нет, отец кипу надел... А
то кипастые не уезжают!.." Горло вдруг пересохло. Налил себе "кьянти",
отхлебнул. "Неужели мог?" Наклонился к Гуле:
-- Слушай, Гуленок, можно себе представить, что отец... мог бы уехать?
Гуля закусила болезненно губу: -- А я могла бы уехать? -- Добавила не
сразу: -- Скажи мне кто об этом неделю назад...
Притихли, тишина становилась тяжелой, молодки поднялись: "Счастливо
оставаться!"
В дверь заглянул мальчик в кипе, крикнул:
-- Рыжий прикатил!
Постучал и, не дождавшись ответа, в комнату вошел франтовато одетый
парень. Волосы, похоже, охрой крашены. Лицо надменное. Вынул из кожаной
папки смятое письмо и открытку. На них штампы итальянской почты.
-- Вот вам назад ваши письма, -- сказал парень с усмешкой. -- Еще раз
предупреждаю. Не будете писать в Израиль, вас, думаю, устроят. Но чтоб
остальных не звали. Иначе здесь сгниете! Все до единого!
Наума как подбросило. -- Предъявите ваши документы! -- взревел он.
-- А ты кто такой?
-- Ребята, я его задержу, а вы вызовите полицию!
Рыжий прыгнул к дверям. Скатился с лестницы. Исчез в темноте. Погнались
за ним, да где там...
Геула смотрела в темное окно, закусив губу.
Наум вынул платок, промакнул лысину: "Это с ее ранимостью-то..."
-- А вы, значит, не из ихних? -- удивленно спросил парень в кирзе,
вернувшись и стараясь отдышаться.
-- Как видите!
-- Тогда я вам скажу напрямки. Раз вам интересно! Я жил в Киеве,
засунув голову в приемник. "Кол Исраэль" ловил. Уехал из Киева, чтоб не быть
жидом. А из Израиля, чтоб не быть скотом. Хватит мне- этих танцев-манцев!..
Непонятно? Объясню! Друг у меня есть. Гершуни * фамилия. Когда его из тюрьмы
выпустили, -- на десять минут, хотел я ему вызов послать. Спасти человека!
Не дают! Объясняют, он диссидент, он в Израиль не поедет... -- Вас что,
собака покусала? -- говорю. -- Он еврей, а в Израиле есть закон о
возвращении... Положили они на этот закон с прибором... Не дают Гершуни
вызова. Решил я в знак протеста отказаться от израильского гражданства.
Прихожу в министерство внутренних дел. Сидит господин в кипе. Разъясняет:
"Отказаться от израильского гражданства невозможно!" "Но это даже в СССР
возможно", -- говорю. "Израиль -- это нечто особенное", -- надувается, как
индюк, и встает, мол, иди-гуляй... А я сижу. Тогда он выдает мне, так
неохотно: "Будь у вас гражданство любой другой страны, мы могли бы просить
нашего министра, а раз СССР лишило вас гражданства, то у вас нет надежды..."
Я чуть не подавился. -- Хотите, -- говорю, -- пользоваться плодами
"советской законности"?! Дальше эстафету нести?! У вас, значит, я тоже не
человек, а "нечто особенное"?.. -- Понятно? -- мрачно заключил парень в
кирзовых сапогах. -- Не хочу быть больше ни русским жидом, ни израильским
евреем! За это меня и казнят! Ну, нет, в гробу я видал эту шестнадцатую
советскую республику, в белых тапочках!
И посыпалось тут... Каждому хотелось высказаться, выплакать свое.
Мотивы отъезда были неисчислимы, как песок морской.
Тихий рябоватый человек в углу, бухгалтер, сказал, что он тоже с
предприятия Гистадрута. Как и маляр. Там выдают в конце года премии, путевки
и вообще разный приварок. Кому сколько денег выписывают -- тайна великая. А
он-то бухгалтер... Понял, надо быстро уезжать. Не дай Бог, прихватят, как в
Союзе. Скажут, чья подпись?!
Слесарь с огромными ручищами показал на притихших девочек в российских
чулках: "Мое богатство!.. Старшей -- семнадцать. Через год -- в армию...
Чтоб я свое родное детище -- в "двустволки"?!"
Подле него сидела, на краешке табуретки, старушка. Лицо круглое,
рязанское. Где видел? Откликнулась старушка бойко: -- Зовут меня Дарья,
по-вашему Дора. Дочку в ниверситет взяли, научником, кто-то профессору
скажи: "Она -- гойка". Дочка сама слыхала. А через неделю дочку сократили,
взяли из ваших когой-то... Кормилец наш где? Ты знал его, что ль? --
старушка вздохнула тяжко. -- В разводе мы, милай. Кормилец наш -- сам
Израиль ругал, а дочери не давал. Поскольку русские мы... Ну, слово за
слово, он с сыном в Австралею, а мы в ету... как ее? в гетту. Пояснил бы,
отчего это нас в гетту?
Хлопнула входная дверь, вошел кто-то легкой походкой, постукивая
каблуками, напевая расхожий мотивчик из фильма. -- Яшка-танцор явился, --
маляр сплюнул.
-- Яшка! -- прокричал в коридор парень в кирзе. -- Иди, тут вина --
залейся! Из Обетованной гость.
Заглянул высокий загорелый парень. Глаза голубые, веселые. Шелковая
рубаха распахнута. На загорелой груди золоченый крест. Скользнул взглядом по
лицам, по бутыли. Опрокинул залпом стакан вина, вытер губы ладонью, сказал:
-- Говно -- вино! Интересуетесь, чего мыкаемся? Может в Израиле жить
одинокий человек? Квартиры не дают. Бляди дорогие. -- Скривил влажные губы в
ухмылке. -- Кому это надо и кто это выдержит! -- И ушел, застучал высокими
каблуками.
Плотный широкогрудый сапожник, шея, как у борца-профессионала, сидел
все время на своей скамеечке молча, сложив черные до запястья руки.
-- А я бы вернулся, -- пробасил он вдруг... -- Мне хлеба не искать. Не
загнали б нас в гетто, вернулся бы, точно говорю... Почему? Потому, как
раньше ничего не видел, кроме России-матушки, да пасынка-Израиля. Теперь я
на Италию взглянул. Всюду бардак. Лень, грязь, шулерство... Но коли меня
господа за горло берут!.. Мать их за ногу! Мол, вне закона! Рыжий прибегал,
видели, хочет, чтобы еще и без права переписки... Я двенадцать отказов
получил от разных стран, мать их за ногу! Все гладкие слова. Только норвеги
ответили, как люди: "Не можем принять, так как не хотим иметь дело с
израильским правительством".
-- Так и я тоже не хочу! -- воскликнул парень в кирзе, и все
засмеялись. Сапожник пожал могучими плечами-- Смешки-смешочки! Но ведь
убивают они людей, убивают, мать их! Дети не учатся, медицины нет никакой.
Давид вот-вот с ума тронется...
Наум промакнул лысинку. -- Какой Давид?
-- С угловой комнаты. Учитель литературы, кость тонкая. Где учитель?
Пришел? Написал парень правительству проект. Чтоб "Кол Исраэль" никогда не
врал. Полправды, де, страшнее лжи... И месяца не прошло -- на "Американо"
вещички свои распродает, горемыка. Книжки ученые....
Парень в кирзовых сапогах выскочил в коридор, привел упиравшегося
учителя.
Учитель выглядел мальчиком. Тоненький узкоплечий еврейский мальчик
схватился за дверной косяк, рванулся назад, точно его и в самом деле тащили
на расправу. Нательная рубаха вывернулась из смятых брюк, антрацитовые глаза
расширены. Взглянул на Наума яростно: "Ну, просто фрагмент с картины
Сурикова "Утро стрелецкой казни", -- мелькнуло у Наума. -- Только вместо
свечечки лампочка запыленная".
Протянули учителю вина, успокоили. Гуля намазала маслом бутерброд
побольше. Ветчинки положила, огурчика. Помягчел, вроде, а глаза косятся на
Наума настороженно. Нервный, видать, страхом меченый.
Наум повернулся на скрипящем стуле, сел боком к учителю, чтоб тот не
нервничал, согрелся душой. Спросил у разомлевшего от вина маляра, не
известно ли, кто сие натворил? Организовал облаву на израильтян? Согнал в
гетто?
-- Как не известно, -- благодушно отозвался маляр, закуривая из пачки
Наума. -- Гетто наше имени Ицхака Рабина-Генри Киссинджера. Пошептались два
еврея...
-- Ну, зачем так?! -- вырвалось у Наума. -- Не знаете точно, а
лепите!.. -- Почувствовал отчужденные взгляды, добавил примирение: -- Ведь
вы же обвиняете их в убийстве! У вас есть данные? Маляр пыхнул сигареткой.
-- Есть и данные...
-- Закрой рот, иначе не уедешь! -- Сапожник буравил цыгаркой дно
стакана.-- Закрой, говорю!
Губы маляра плямкали, а звуков не было...
Наум вскочил на ноги, снова сел:
-- Вы что, меня боитесь? Неужто у меня такая рожа страшная?.. --
Заметив улыбки, продолжал спокойнее: -- Давайте обсудим. Со всех сторон... Я
был в Америке. Там существует эмиграционная квота. Скольких-то пускают,
остальные -- осади назад!.. Эмигрантам из СССР повезло. Ска-азочно! Конгресс
США приравнял их к политическим беженцам. Специальным законом. Ковровую
дорожку положили под ноги... Я, видите сами, болею за вас всей душой: мои
близкие-родные здесь, но слу-у-шайте, вы под этот закон не подпадаете. Вы --
израильские граждане! -- Наум долго и горячо развивал эту мысль, косясь
краем глаза на Геулу и Сергея, которые теперь-то уж не могут не осознать
полной безнадежности их положения. Черт побери, он их увезет! -- Слу-ушайте!
При самом горячем желании Белого Дома... даже он не может пустить вас в
Штаты, не проведя через конгресс соответствующего закона! А это длиннющая
процедура...
-- А почему раньше Хаяс брал? -- перебил парень в кирзе. -- Хоть с
"дарконом", хоть с "лессе-пассе"... Всех, кто из Союза выскочил... А потом
как обрезало!.. Предъяви в посольстве банковский счет. Да кругленький!
Закон, что дышло?..
-- Напротив! Стали применять закон. За-акон!.. Ума не приложу, почему
вы вините во всем Ицхака Рабина и Киссинджера, словно их черт одной
веревочкой связал! Они, что ли, держат вас за горло?!
-- Это можно считать доказанным! -- прозвучало сбоку. Голос тихий,
звенящий, напряженный. Наум не сразу понял, кто говорит. Оказалось, учитель.
Глаза у него огромные, и в каждом точно по свечечке загорелось. Огонь злой.
-- Можете судить сами... если захотите! Людей с израильским "дарконом"
перестали брать во всех странах одномоментно!.. Не только еврейские
организации. Но и толстовский фонд, и католические центры. Нас выставил на
улицу даже Каритас, который помогал любому беглецу. "Каритас" по латыни -
милосердие. Нет нам милосердия!.. Все эти фонды существуют на деньги
американского правительства. Повторяю, нас отшвырнули о д н о м о м е н т н
о и семиты, и антисемиты. Следовательно, израильскому Ицхаку в одиночку
такое не осилить бы... Кто помогал-способствовал? По моему убеждению, наше
гетто должно быть по праву названо двумя именами: Гетто имени Ицхака Рабина
и Генри Киссинджера.
Наум вобрал голову в плечи. Голова горела. Загнать евреев в гетто в
семидесятых годах XX века?
-- Вы ошеломлены? -- прозвучал вновь звенящий голос. -- Федор
Михайлович предвидел и Киссинджера, и Ицхака Рабина. Человек для них -- ноль
без палочки. Бесы! Они одни такие? Нашелся уже какой-то ученый скот, который
во всем обвиняет нас и "прямиков". Де, подставили ножку эмиграции. Мелкий
бес, но -- бес... Он прозрел, Федор Михайлович, когда его сломала каторга.
Распознал породу...
Наум быстро налил вина в два стакана, один протянул учителю. -- Выпьем,
дружище! Чтоб история разобралась, кто из нас прав, До корня дошла... Такое
не простится никому!
Хлопнула входная дверь. Кто-то прокричал на смеси всех языков: --
Исраэли гетто хи-ир?.. Хир! Давай-давай! Ариведерчи! -- Кричал шофер такси.
Он привез двух бухарских евреев. Тут же уехал, а они остались. Ему лет
двадцать восемь, в европейском пиджаке и остроносых бухарских сапогах. На
голове черная кипа, окаймленная серебром. Ей года двадцать два, в шелковом
платье и розовых узбекских шароварах. На сносях, видать. Переминались в
дверях, пока их не затащили в комнату Гуров. Освободили для них стулья.
Выяснилось, утром бежали из Израиля.
Сапожник поднял небритое лицо, вгляделся в пришельцев и вдруг
заволновался: -- Да вы религиозные!.. Бухара вся в Бога верует! Чего ж вы
смазали лыжи, мать вашу за ногу?! Из Святой земли.
Женщина заплакала. Ее спутник объяснил на ломаном русском языке, что
она развелась в Бухаре с мужем-стариком, за которого ее выдали родители.
Развод оформили у раввина, все листы в порядке. А Главный раввинат развод не
признал. Мол, какого-то листа не хватает... А ей сегодня рожать. Значит, она
родит мамзера. Неризнанного законом...
Геула схватила женщину за руки, принялась успокаивать. Налила бухарцам
вина, дала по крылышку индейки.
Теперь слезы текли у молодого. -- Мы муж-жена по закону. Ребенок мой!..
А раввинат сказал, мамзер! Позор мне! Позор Хане! Позор ребенку, и детям
его, и внукам его! Мы бросили все, побежали на самолет, чтоб ребенок не стал
мамзером... Документы? Есть документы... -- Он достал два мятых
"лиссе-пассе". Виз на них не было.
-- Погоди, парень! -- просипел сапожник. -- Как же вас пустили в
Италию?
-- Очень просто! Солдат толкать Хана. Я закричал: "Рожает-рожает!"
Вызвали скорую медицину. И в родильный. Там сказали, еще рано. Прийди через
две недели-три недели...
Все захохотали. Ну, парень! Карабинеров провел. Обманул, значит...
-- Кто обманул? Я никого не обманывал! Я думал, рожает. Сейчас рожает!
-- Он отвел стакан с вином в сторону: -- Не пью, дорогие, никогда не пью.
Хана просила... -- Пояснил, что искали "Хаяс". Шофер такси сказал, что
поздно. Все закрыто. Узнал, что пассажиры из Израиля. Махнул им рукой, чтоб
садились. "Олля-ля, -- сказал, -- все исра-эли ту гетто", и привез...
Им долго объясняли, какие они счастливые. У них не "даркон", а
"лиссе-пассе", временный документ. И без визы пробились. Завтра Хаяс примет,
поставит на довольствие. Бухарцы так и не поняли, с чем их поздравляют.
-- Какой радость? Какой радость?! Ребенок "мамзер", какой радость?
Бежать ото всех, какой радость?
Решили потесниться, уложить их до утра здесь. Геула отдала матрас,
сказала весело, что ночь они с Сергеем и на одном перетерпят. Маляр принес
ширмочку с китайскими фигурками, приткнул матрас в коридоре, у ванны, где
пошире. Отгородили ширмой.
Прибежал хозяин, горластый одессит, снявший квартиру у итальянцев на
год и сдававший ее теперь -- от себя -- по комнате. Примчал, как был, без
пиджака, в мятых штанах с голубыми подтяжками. Потребовал, чтобы новенькие
заплатили за ночлег.
-- Уйди! -- просипел сапожник, подымая свою деревянную скамеечку. --
Чтоб тобой и не пахло!
Тут же исчез.
Наконец комнатка Гуров опустела. Сергуня, чуть осунувшийся, притихший
(за весь вечер ни слова не проронил), расставил по местам стулья, все
разные, открыл окно, за которым сеял дождь. Постоял у окна -- отдышаться...
Наум сунул ему, незаметно от Геулы, пятьсот долларов, поинтересовался, как
он думает зарабатывать: -- Гуля в ресторан пойдет, посуду мыть? А?!
-- На стройках, с кайлом поишачу, -- Сергуня вздохнул. -- К весне на
виноградники подамся. Там документов не спрашивают. Десять милль в руки и
пошел. Это долларов двенадцать. Перебиться можно.
Спать в эту ночь не ложились, да и некуда. До утра вспоминали отца,
Яшу, московские битвы и суды, ОВИР, письмо "39", обыски, прорыв Дова в
Израиль...
Как только Наум пытался заговорить о них самих, о Гуле и Сергее, Гуля
тут же разговор отводила:-- Решили, Наум. Отрезано!.. -- Неспеша рассказала,
во сколько газет послала свои статьи о "Черной книге". Хоть бы кто
ответил...
Наум курил, не переставая. От окурка зажигал следующую. Потрогал свои
большие веснущатые уши за мочки, горят. Поднялся, взглянул на себя в
облезлое зеркало. Глаза провалились, под глазами тени. Когда выматывался,
лицо вытягивалось к носу. Не Наум -- Буратино в роговых очках. Ч-черт, и
сейчас близко к тому. Хотелось пошутить -- подбодрить. Нет, не шутилось.
Покачивался взад-вперед, точно в молитве, от отца привычка, протянул
настороженно, с вопросительной интонацией: -- Ребята, а если я подыму всех
на ноги. Гуля, тебе дадут работу в университете, как историку. Возьмут в
штат. Получишь от них официальное письмо-о. И Сергуня Государственную
где-либо, с постоянством, чтоб ни от кого не зависеть, а ? Не отвечайте
сейчас. Завтра я буду в Хаясе. У меня там дело. Затем, перед отлетом, заеду.
Выпьем посошок на дорожку. Тогда ответите, а?..Смейтесь надо мной! Смех --
дело здоровое. Я в лепешку разобьюсь, выужу вас, куда бы вас ни занесло, а?
Утром Наум вызвал такси, усадил в него молодых из Бухары и отправился в
Хаяс. Ему махали руками изо всех окон. Только Гуля не махала...
Улица "Реджина-Маргарита" в Риме большая, шумная, дже горластая. У нее
своя жизнь. Еврейский "Хаяс"кажется самым тихим местом.
У массивных дверей "Хаяса" двое карабинеров. Плечи со спортивным
разворотом. Ноги расставили пошире. Сбоку, во дворике, толпятся люди в новых
костюмах и плащах "болонья" из ГУМа.
Наум подтолкнул оробевших бухарцев к дверям "Хаяса". Поднялись на
второй этаж, в приемную.
-- Куда новеньким? -- спросил Наум у рослого парня-секретаря. Тот
повертел в руках синие "лессе-пассе" бухарцев, показал иа кабинет. -- А вы
куда?!
-- К председателю! Он не председатель? Будем называть его
председателем!
К председателю "Хаяса" вели другие двери. Там стоял огромный мужик,
толпились люди, которые пытались доказать ему, что они заранее звонили по
телефону, записаны на прием. Их ждут. Мужик сверялся по бумажке, так ли это?
Если нет -- отталкивал.
Наум самодовольство всегда ненавидел, а после Техногона оно вызывало
порой приступ бешенства. Лоснящаяся рожа вышибалы излучала самодовольство.
-- Я к председателю! -- сказал Наум. -- Вам назначено? -- У меня письмо к
нему!
-- Пер-рдадим! -- ухмыльнулся вышибала и закрыл собою дверь
-- Хэлло! -- крикнул Наум в приоткрывшуюся дверь по английски. --
Уберите этого бандита!
Английский язык несколько смутил вышибалу, тем более за дверью началось
какое-то движение. Высунулась женская голова, и Наум спросил гневно на
иврите: -- Это Хаяс или дворец персидского шаха? От кого вы
забаррикадировались? -- И двинулся к дверям, Оторопевший вышибала
посторонился.
Председатель "Хаяса", пухловатый, с седыми бачками и выражением
достоинства на высоколобом породистом лице, походил бы на Директора
Национального банка или конгрессмена, если бы не слезящиеся, красные от
бессонницы глаза и чуть дрожавшие пальцы рук; похоже, работа у председателя
была для здоровья вредной.
-- Вы Наум Гур? -- спросил он по-английски. -- Из Тель-Авива звонили.
Дважды... Нет, когда им нужно, они звонят... О встрече с вами объявлено.
Автобусы привезут людей из Остии и Ладисполя ~ он взглянул на ручные часы,
-- через сорок минут.
-- Спасибо! -- Наум корректно склонил голову. -- Но у меня с вами! --
другой разговор. Разрешите?
Тот настороженно кивнул.
-- Вы существуете почти сто лет. Со дня первых погромов на Руси. Если
не ошибаюсь, с 1881 года. Так?.. Вы спасли четыре миллиона евреев и
отказываетесь помо-очь ста пятидесяти семьям. Что случилось? Председатель
оказался человеком понятливым.
-- Сострадаем, но, увы, ничего не можем. -- Лицо его сразу приняло
выражение скучное и официальное. Но он тут же откинул голову, отчего чувство
достоинства, выраженное всей его плотной фигурой, обрело оттенок
воинственности.
Он хотел сесть, но раздумал. Так они и остались стоять, переминаясь с
ноги на ногу.
-- Вы организация не политическая... Та-а-ак! Почему же вы встали на
колени перед политиками. Извините, перед п о л и т и к а н а м и, да еще с
откровенными замашками душегубов, которые посмели загнать евреев в гетто. Вы
не видите в этом, по крайней мере, нарушения собственно-о-ого устава? --
Наум пропел "собственно-о-ого" крайне иронично.
Председатель отвел голову назад, приподнял плечи, и так и стоял
некоторое время. Он походил уже не напредседателя, а на памятник
председателю Хаяса, и Наум решил откланяться. Но вот памятник ожил.
Председатель склонил голову набок, как птица, которая пытается разглядеть
что-то получше.
-- Простите, господин Гур, о вас звонили из Министерства иностранных
дел Израиля. Вы, простите, не разделяете позиции министерства в данном...
э-э...
-- Не разделяю! Более того, не разделяю позицию Ве-эликого и мудрейшего
Американского Еврейского Конгресса, которому они, и, простите, вы так же
неотрывно смотрите в рот,: все эти годы "не замечаяя" выверты наших
танцоров. А о последнем "па" и говорить нечего -израильское гетто в Европе
-- открытое преступление против еврейства. Более постыдное, чем, скажем,
английская блокада Палестины после второй мировой. Вы согласны, надеюсь?..

-- Э-э-э... С одной стороны, конечно, акт безнравственный... э-э-э... я
бы сказал, скандальный, но, видите ли...э-э-э...
-- Глубокоуважаемый господин... -- Наум назвал председателя по имени.
-- Вы -- еврей, как я догадываюсь. -- Наум показал рукой в сторону бокового
столика, на котором лежали красиво переплетенная папка и черная кипа, видно,
председатель собирался на какой-то митинг в синагогу. -- Даже в Библии
сказано, что спасти еврея от неволи... хотя бы одного... важнее, чем пойти в
синагогу. Председатель всплеснул руками, как истый еврей.
-- Господин Гур, вы выразились очень точно. "Из неволи"... Израиль --
свободное государство. Возможен ли беженец из свободного государства?
Прислушайтесь, как это звучит: евреи -- беженцы из свободного еврейского
государства! Абсурд!
-- Сто пятьдесят семей -- это криминальные элементы, убегающие от суда?
-- У нас нет таких данных.
-- Вы помогаете даже вьетнамцам и камбоджийцам, это делает вам честь...
На каком же основании вы, международная организация, отвернулись от евреев,
почему-то бегущих из свободной страны? У вас сложности с американским
законодательством? Но ведь есть другие материки, десятки государств. Вы даже
не делаете попыток с ними договориться. По-очему? У вас есть приказ?
Документ! Вам посоветовали устно? Чтоб история прокляла вас, а не их? --
Наум показал пальцем в потолок.
Председатель молчал, и Наум прищурился недобро, добавил, кривя губы: -
"И сказал Господь Каину, где Авель, брат твой?" Думаете, история обойдется с
вами мягче?.."
-- Господин Гур, есть... э-э-э... обстоятельства, о которых я не
вправе, как официальное лицо...
-- Даже теряя лицо?
Председатель, откинув голову, снова превратился в памятник самому себе.
Он смотрел куда-то ввверх, нервно-уязвленный и недоступный. Такими бывают
памятники генералам, проигравшим свое главное сражение.
Наум вышел в приемную, где колыхалась взопревшая очередь. Подождал,
пока секретарша не сообщила ему, что автобусы из Остии и Ладисполя прибыли,
и лекция может начаться. Он спускался по лестнице, когда его окликнули:
-- Господин Гур! Господин Гур!
Наум в два прыжка оказался наверху.
Председатель стоял в глубине приемной у своей распахнутой двери,
оставив очередного посетителя в абинете. Дышал тяжело.
-- Господин Гур! Вы не будете возражать, если мы запишем ваше
выступление на магнитофон?
Неуютный холодный зал "Хаяса" был полон. Сотни две лиц смотрели на
Гура: у Наума возникло щущение, что лицо -- одно. Одно-единственное,
самодовольное, холодно-самоутверждающееся. Словно в Хаясе, вместе с первыми
деньгами, им выдали по маске, и вот на каждом -- эта маска упрямца и
скептика. Впечатление было столь тяжелым, что Науму захотелось обругать их и
уйти.
И вдруг его, как уже не раз случалось с Наумом, понесло, к счастью пока
в мыслях: "Дерьмо зал, не проветришь! И "прямики" не лучше! Отступники!
Одесская шпана! Барахольщики с Американо... Оседлала западную культуру
"Ручная работа"?! Где ты тут, лошадиный барышник?!" -- Наум почувствовал --
заводится... "Ч-черт, чего это я?! -- мелькнуло досадливое, хотя он
постигал, улавливал, -- "чего.." Легко им все досталось! Не разбивали головы
о двери ОВИРа. Не тратили годы. "Самолетчики" за них сгорели. Гуля за них
билась, отец бился, Дов крушил стену своими кулачищами. Сколько людей дорогу
проторили..." -- Урезонивал себя с усмешкой: "Ну и что? Решил с них за то
денежку собрать?! Ленту потребовать со звездой?.. Наум, а ведь ты,
оказывается, сам де-эрьмо! Геуле с Сергуней "хьюмен райт", а "Ручной работе"
-- кукиш?"
А сердце все равно щемило: там Гуля, за тертой! Отшвырнули на
поруганье! Была бы хоть тут, что ли! Нет, в лепешку он разобьется...
Чтобы унять себя, выпил воды. Дерьмо вода! Листочки с тезисами сунул в
карман своих прожженных сигаретами синих "кобеднишних" брюк, которые Гуля с
утра проутюжила так, что даже чуть залоснились. Принялся отыскивать взглядом
лица, на которых можно было остановиться. Без нагловатой маски. Отыскал,
наконец, в середине зала тонколицего, в пенсне. Скучает интеллигент, терпит.
-- Господа! - Наум подождал, пока затихнут шорохи у дверей и шепоток.
-- Стою я перед вами и заранее знаю, вижу, что моя позиция провальная. Я
проиграл раньше, чем открыл рот: я в ваших глазах агитатор... А у вас
идиосинкрозия к агитаторам. Как и у меня. Помню, пришел в свои студенческие
годы в рабочий барак, агитировать за блок комунистов и беспартийных, слышу
из коридора: "Машка, гаси свет. Агитаторы идут..."
Прошелестел смешок, появилось на лицах что-то живое и -- погасло.
-- Вы ненавидите агитаторов и по причине национального скептицизма.
Фрейд определил, что в еврейском характере есть целых четыре черты,
благодаря которым вам хочется послать меня к чертовой бабушке. Вдохновляет
меня только последняя, четвертая по Фрейду, черта: постоянное несогласие
еврея с самим собой...
-- Кор-роче! - пробасили от дверей одесским говорком.
-- Не прошел Фрейд в Одессе!
Засмеялись дружнее, но и это, понимал Наум, не было успехом. Посмеются,
а потом агитатора в шею, под свист и улюлюканье. Он бросил взгляд на
крикнувшего. Лицо пустое. Сидит на приставном стуле, у дверей. Голова ниже
соседских, ноги не достают до пола. Почему-то вспомнилось: "Как у Бен
Гуриона"... и он сразу понял, как здесь говорить. Как заставить слушать
себя.
-- Вы все здесь разные. Даже по росту. У кого - баскетбольный, кто
пониже, а у кого не рост, а росточек. Сидит, вон, человек на стуле, ноги
болтаются. -- Наум вышел из-за стола, к авансцене, и воскликнул: - Но каждый
из вас - велик! В этом нет преувеличения. Пусть иные из вас почти без
образования, вы сапожник или кто-то еще, но вам выпало счастье, которое
выпадает один раз в пять или десять поколений евреев -- р е ш и-и-и т ь! И
поскольку вы решили, то это делает вас великими. Пройдет еще несколько
поколений, и ваш внук или правнук скажет: Мой дед был великим, он -- решил!
Два с половиной миллиона евреев еще не решили, а вы -- решили...
Но продумали ли вы все до конца? Не поддаетесь ли общему поветрию?
Такие же иронические лица, как у вас, были у многих евреев в конце тридцатых
годов, какова судьба этих евреев -- вам известно...
-- Так это сионисты виноваты! -- крикнули из зала.
-- А я так думал -- гитлеровцы!
Зал зашумел, кто-то принялся стыдить крикнувшего; Наум увидел, стали
слушать.
-- Мир циничен, земляки. Ему нужны рабы - черные, желтые, белые.
Франция разбогатела на испанцах, теперь впрягли арабов. В Западной Германии
три миллиона "гэстарбайтер" - югославов, турок, греков, итальянцев.
Американцы -- рабовладельцы до мозга костей, поздравляю вас, белые негры!
-- Заткнись, агитатор! -- зашумели от дверей. -- Сколько сребреников
получил?!
У Наума спина стала мокрой.
-- Кто обозвал меня агитатором? -- спросил он как мог веселее. - Вызову
на дуэль. Я не агитатор! -- повысил голос Наум, стараясь перекрыть шум и
смешки зала. -- Я не зову в Израиль уважаемого доктора социологии, который
сидит, вот, во втором ряду. В Израиле социологов-советологов, как собак
нерезанных. И на всех один кусок мяса. Не зову историков или учителей
русской литературы. Не хочу идеть их слез. Навидался слез... Я -- босс на
огромном, даже по советским масштабам, предприятии. Нам нужны, -- Наум
вытащил из кармана брюк листочек и стал читать: -- авиационные
инженеры-мотористы, инженеры по холодной обработке металлов... -- Список был
длинный. Перечислив нужные позарез профессии, Наум заключил: -- Берем с
пятым пунктом!..
Зал грохнул от хохота; переждав смех, Наум заметил, что от работника
требуется только одно...
-- ....Чтоб он был хорошим специалистом и -- не шпионом.
Зал снова развеселился, кто-то крикнул, а как он отличит шпиона?
-- Хорошенькое дело, -- Наум покрутил своей длинной шеей. -- Я сам
шпион, вся моя семья -- шпионы. Я на семь вершков под землей вижу...
Тут уж все повскакали с мест; этот длинный лысоватый дядька с
бесовски-веселыми огоньками в глазах был, может быть, первым человеком на их
пути, которому им хотелось довериться. Наума обступили, каждый требовал,
чтоб он ответил на его вопрос немедля и исчерпывающе; тонколицый мужчина в
пенсне, которого он в начале выступления выискал взглядом, чтоб не сбежать
из зала, протянул ему список родственников, просил послать в СССР вызовы.
Наум затряс руками.
-- Вы не едете в Израиль и ваши родственники не поедут в Израиль.
Сохнут не пошлет им вызовы.
-- Вы этого не сделаете! -- закричали со всех сторон.
-- Почему-у?
-- Потому что у вас еврейское государство! Евреи так не делают!
-- Делают! -- вырвалось у Наума с очевидной всем искренностью. -- Еще и
не то делают... -- Но списочек взял, подумав, что отыщет в Израиле
однофамильцев, которые, может быть, согласятся послать от своего имени
вызов... Не рассказывать же им про маразматика из "Едиота", для которого
еврей, не едущий в Израиль -- не еврей. Да что там маразматик из "Едиота"!
Или государственные "мудрецы!" Его собственная дочка, Динка-картинка, кричит
при любом удобном случае, что каждый "прямик" - вонючий жид!
Воспитаньице дают, гуманисты!..
Когда Наум, пробившись сквозь толпу, уходил, его нагнал немолодой
тучный доктор-социолог, на лекциикоторого он в свое время похаживал.
-- Слушайте, дорогой мой! -- возбужденно произнес социолог. -- Знаете
ли вы, как я обрадовался вам? В первый раз на своем эмигрантском пути я
встретил настоящего агитатора, такого, которого я выработал в своих
социологических представлениях. Вы не касаетесь бытовых льгот, в Америке и
без льгот возможностей больше, вы не принижаете людей, а вы их подымаете!
Превращаете их из объектов, из жертв исторического процесса, в субъекта
истории, а это и есть суть агитработы. Позвольте, дорогой мой, маленькую
просьбу. Нет, вначале вопрос. Вы назвали специальности, которые вам нужны.
Что, в Израиле нет безработицы по вашему профилю?.. У меня, увы, другие
данные. Вот письмо моего знакомого, инженера-моториста. Окончил Московский
авиационный. Второй год без работы. Как же так? Вы не берете людей, которые
уже там? Это настораживает...
Наум торопливо взял письмо и почему-то покраснел, словно и в самом деле
кого-то обманывал, и доктор социологии продолжал уже почти вдохновенно: --
Теперь позвольте, дорогой мой, маленькую просьбу. Ничтожную!.. Вы
представитель Израиля, и Израиль обязан потребовать от работников Хаяса и
Джойнта, и в Вене, и в Риме, и всюду, чтоб они относились к нам, как к
людям... Если бы только знали, в каких дырах приходится жить!
Наум закрыл на мгновение глаза, представив себе, сколько унижений
натерпелся ученый за эти месяцы, чтоб сказать это... Пожал плечами,
разъяснил, что Израиль не имеет отношения ни к Хаясу, ни к Джойнту. "Как
помогать, так -- не имеет, а как давить, так имеет", -- мелькнуло у него. --
У Израиля есть свои хамы, у Хаяса -- свои, -- пробурчал он, подумав вдруг,
как была бы счастлива Гуля, если бы могла сидеть здесь. Гуля видела
пересылки и похуже. Горечь и раздражение последних дней, неожиданно для
самого Наума, прорвались в нем: -- Извините, но у меня нет ни силы, ни
времени подкладывать соломку тем, кто едет мимо. Как говорится, ты хотел
этого, Жорж Данден!
Доктор социологии покраснел до шеи.
-- Да вы же на меня пальцем показали -- не нужен там! Не зовете!.. Так
что же! -- воскликнул он фальцетом. -- Вы не цивилизованный человек! Вы --
сектант!.. Нет, вы-- селектант ! С е л е к т а н т!!!
Наум выбрел на улицу, недовольный и самим собой, и Шаулем, но, более
всего, этим "капищем", которому до государства Израиль нет никакого дела...
"В чужом Риме им хамят, видите ли. Что мне, с "Хаясом" воевать? Если уж
что-то менять, так в Израиле. Вот, где нужно менять и менять. Но скажи я им
это, -- для них еще одна причина к нам не ехать..."
Лил холодный дождь. Ветер швырял прохожих с черными зонтиками, как
мусор. Наум хотел поймать такси, чтобы успеть до самолета к Геуле и Сергею.
Взглянул на часы. Бог мой! До самолета час десять!.. Наум бросился к
телефону-автомату, выуживая из кармана бренчавшие там медные телефонные
жетоны.
Геулин телефон, Наум помнил, в коридоре "коммуналки". Подошел к
телефону какой-то мужчина, отправился за Гулей. Из трубки доносились
нечеловеческий вой, итальянские ругательства, снова вой, точно кого-то
убивали. Подошла Гуля. Перебив Наума, сказала своим гортанным голосом, в
котором звучала истерика.
-- Ты слышишь крик! Это санитары тащат учителя, из угловой комнаты.
Давида! Он сошел с ума! Пытался вскрыть себе вены!.. Передай Ицхаку Рабину,
что он убийца! И все мы убийцы, если можем жить, слыша эти крики и ничего не
предпринимая!..
В трубке снова послышалась чья-то брань, нечеловеческое "А-а-а!", и
вдруг все стихло.
Гуля! -- закричал Наум. -- Гу-у-у-ленок!!
В трубке звучали гудки отбоя...

II. КАНАДСКИЙ ДИВЕРТИСМЕНТ

Я сразу узнал его голос. Хотя мешали какие-то шумы, высокий, а порой
пронзительно-резкий чаячий голос Сергуни нельзя было спутать ни с чьим
другим. К тому же в Израиле он, человек переимчивый, больше других грешил
"суржиком". Иногда фраза из пяти слов несла на себе отпечаток всех пяти
онтинентов. А уж боек, боек, -- особенно, когда неуверен в себе...
-- Привет, синьоры! -- взрывалась трубка. -- Мой "боинг" скрипел, но
долетел. Все о'кэй и беседер!.. Да здесь я, в Торонто, Интернейшенел
аэропорт!
Помню, я вздрогнул, когда раздался этот необычно поздний звонок. Только
что завершилась наша эмиграционная эпопея, полтора года хлопот, мучений.
Правительство Трюдо, разрешившее нашей семье жить в Канаде, вдруг отменило
свое решение, грозно уведомило газеты, что Свирские будут депортированы из
страны не позднее 19 апреля 1977 года. Затем снова позволило дышать
канадским воздухом, прислав свои извинения... И опять звонок.
Я вздохнул облегченно, а Сергуне обрадовался. Понял, что римскому гетто
пришел конец.
-- Геула где?.. Еще в Риме?!
Спустя полчаса он переступил наш порог, и моя жена, обняв его,
заплакала беззвучно: у Сергея было лицо узника Освенцима. Ввалившиеся темные
щеки. Остро торчат кости длинного, без мускулов, лица. Будто сквозь
истончившуюся кожу воочию виден череп. Огромные глаза словно горели впереди
лба. И казались безумными. Во всяком случае, это были глаза человека,
доведенного до исступления. Бросив выгоревший пиджак и чемоданчик на стул,
он сразу произнес:
-- Ребята, на вас вся надежда! Канадский консул в Риме рече: достанете
гарант, въедете в Канаду! Не достанете гарантии, что не сядете на шею
государства, -- кукуйте дальше. Ребята, больше нет сил куковать!..
Мы успокоили Сергея, сказали, что подпишем для него и для Гули все, что
надо, и не надо. Жена ушла доревывать в спальню, да и я, признаться, не был
молодцом. Сергей выпил залпом молока, не сказал --
вскрикнул:
-- Знаешь" сколько времени мы были в облаве?! Почти три года! С осени
семьдесят четвертого до... сейчас июль, август? Как зачумленные жили.
Полина быстро выставила на стол все, что было в доме. Сергей съел
кусочка два, не более. Приложил ладонь кживоту, сказал, морщась от боли: --
Похоже, в гетто нажил себе язву...
Достал из кожаной московской папки, с которой не расставался, другую,
картонную. Вынул оттуда газеты, журналы. Кинул на стол 'Тайм", "Шпигель",
"Нью-Йорк Тайме", "Пари-матч", "Панораму"... На английском, немецком,
французском, итальянском. Все за последние полгода: январь-апрель 1977.
-- Так мир услышал об израильском гетто в Риме. Читали?
-- Нет, Сергуня, -- виновато ответила Полина. -- Эти полгода нам было
не до того.
-- Знаю! Все про вас знаю! Газеты перепечатывали. Вы думаете, вам
Россия ножку подставила? Попросила -- на недавних переговорах -- вышвырнуть
вас из Канады? Почти уверен, это израильский консул избегался. Облава на
всех нас. Вы что, не слыхали вещие слова Баяна: "Мы им создадим такую жизнь
в Америках и Канадах, что..." Словом, на коленях приползете к Могиле...
Ясно-нет?.. -- Лицо у Сергея окаменело. -- Всех мобилизовал! "Знатока
России" Шмуэля Митингера, его жену, биологичку... Никаких скандалов не
боятся. Биолога К. представили в Европе к Нобелевской премии, а в это время
шлепается запоздалое подметное письмо из Иерусалимского университета. Де
ученый сей -- бездарь, и вообще не ученый. И смех, и грех!.. А скольким не
до смеха?! Все правительственные консулаты пытаются превратить в
заградотряды. Чтоб стреляли в спину. -- Лицо у него дернулось, как от тика.
Захлебываясь словами, перебирая газеты и протягивая их нам, словно мы
могли не поверить, он рассказывал то шепотом, то криком, к а к ж и л о г е т
т о...
Но гетто не жило -- это было очевидно даже из его нервного, сбивчивого
порой до сумбура, рассказа. Оно -- вымирало... Сперва умерли родители
маляра, затем старик Шота, пробиравшийся с женой и двумя дочками к сыну, в
Штаты. Получил он, наконец, визу и от радости опрокинулся на клеенчатый пол
своей комнатки-чулана, забился в конвульсиях и затих. Затем простыла
старушка Дора, она же Дарья. Светлая старушка, душевная, уж как ее ни
отпаивали домашними настоями! Легла на свою раскладушку, прошептала: "Это
мне от Господа муки... Я говорил дочке: "Иудеи народ библейский, мудрай.
Антиллегенция. Не боись, доченя... Прости мя, Господи!"
И -- преставилась... Старые да больные люди таяли, "доходили", как на
истребительных сибирских этапах, когда врача в арестантский "вагон-зак" не
дозовешься.
Год-полтора прошли -- наступила очередь молодых. Особенно получивших
травмы на стройках, где, естественно, "руссо" сами были во всем виноваты:
нет права на работу -- не лезь!
Вот тогда-то и ударило Сергея, точно камнем по голове: их уничтожают.
Всех подряд. Методично. ВЮгославии собрался Международный симпозиум Прав
Человека, но кто пустит их в Югославию? Да и кто поверит, что в свободном
Риме...
В тот же вечер (Геула работала по вечерам, мыла посуду, выбивала ковры)
Сергей обошел все гетто, собрал отцов семей и, спустя неделю, возле каменной
ограды "Хаяса", на тротуаре, под охраной полиции, разрешившей демонстрацию,
выстроилась странная шеренга человек в триста. Мужчины в забрызганных робах,
старики, поддерживаемые детьми, женщины с детскими колясками и грудниками,
орущими на всю улицу Реджина-Маргарита, девочки на тонких, как спички,
ножках. Почти у всех приколоты к груди желтые шестиконечные звезды. Над
шеренгой колыхались транспаранты на обратной стороне обоев. На них было
выведено почти профессионалы, Сережа очень старался! по-английски и
итальянски: "Верните нам человеческие права!", "Америка! Спаси нас!"
Веселый одессит Николка в синей робе, паренек по-детски искренний,
загорающийся, как солома, и на язык невоздержанный, развернул красный
половичок с лозунгом: "Позади Москва, отступать некуда!" Затем припоздавший
автобусик привез из Остии еще десятка три плакатов, проклинающих и молящих.
Итальянские карабинеры с белой лентой через плечо похаживали поодаль и
улыбались сдержанно: евреи против евреев -- это было, на их взгляд,
любопытно.
Первой выскочила из дверей Хаяса, как ошпаренная, итальянка-сотрудница,
обежала весь ряд, читая плакаты, вышептывая, заучивая тексты. Лицо у нее
было испуганное, как и у тех, кто выглядывал украдкой из немытых окон Хаяса.
Спустя полчаса прикатил на своей широкой машине американский консул,
поднятый, видимо, истерическим телефонным звонком. Оставил автомобиль на
соседней улочке. Надев темные очки, прошагал туда-сюда, за спиной шеренги,
задержался возле красного половичка Николки, глянул встревоженно на текст,
пытаясь понять смысл... Пообещал Николке что-то неопределенное, и -- отбыл.
А римская улица Реджина-Маргарита жила, по обыкновению, своей жизнью,
далекой от высокой политики. Но с бедой -- рядышком. То мафия склады
подожжет, сутками горят, дым на весь Рим, то бывшего премьер-министра убьют,
то член парламента два миллиарда украдет. Все с утра кидаются к газетам или
к собственному окну, восклицая в испуге: "Кэ сучессо?! Кэ сучессо?!" (Что
случилось?)
А тут вдруг такое! Дети кричат, на них -- желтые звезды. Обступила
"Реджина-Маргарита" непонятных "руссо" и расшумелась-раскудахталась: "Кэ
сучессо?.. Кэ сучессо?!" Одни кошельки вынимают, другие выспрашивают,не
могут ли помочь?
Какая-то губастая девчушка в школьном переднике решила, что "руссо" не
пускают в Израиль. Пообещала, что папа позвонит, и все устроится...
Примчались первые репортеры, и на другой день Рим впервые начал
понимать, что к чему. Правда, газеты почему-то не вдавались в политический
аспект проблем, зато очень ярко живописали нищету, голодных детей. И даже
фотографировали трущобы, в которых ютились эти "руссо".
От слов "Хьюмэн райтс" (Права человека) репортеры отмахивались сердито
или даже с усмешкой: здесь же не СССР, не Уганда, даже не Чили. Святой Рим!
В конце концов корров стали избегать, а то и гнать, и советских, и
итальянских, и американских. -- Вы как сицилийская мафия! -- сказал им
Николка, сунув руки в карманы своего рабочего комбинезона. -- Она дает обет
молчания. Омерта! И вы такие же, точь-в-точь -- омертвелые. Свободная
омертвелая пресса. Тьфу!
Журналисты прыгнули в свои "фиаты" и исчезли, остался лишь один из них,
плотный, высокий, увешанный "кодаками". Щелкнул Николку с его лозунгом на
половичке, сказал "Найс"; Николка вскричал збешенно: -- Уйди, свистун! Если
бы я, как Беленко, прилетел к вам на самолете МИГ-- 25, тут же гуманность бы
проявили, документы выдали б, а где я возьму МИГ-- 25?
Американец вначале не понял, а затем повернулся к Николке спиной:
одесских шуточек он, видать, не любил. Оглядевшись, принялся фотографировать
Геулу, которая возвышалась надо всеми со своим плакатиком: "Убийцы!"
Он начал пыхтеть свое "Найс!", "Белла донна!", Геула тут же ушла,
пришлось ему пообщаться с Сергеем, спросившим его напрямик: -- Хэлло!
Мистер... как вас? Мы -- пленники государства Израиль, которое загнало нас в
гетто. Мы захвачены государственным терроризмом. Поняли? Мевин? Андерстуд?..
Так почему ж никто не пишет об этом? Ни одна газета?! "Не хотим связываться
с Израилем", -- честно признались в норвежском консулате. И вас тоже
припугнули? -- Американец переминался с ноги на ногу. -- Сегодня так
поступают с нами, -- Сергей сорвался на крик. -- Завтра так же, точь-в-точь,
схватят за горло вас!
Американец не скрыл улыбки, самоуверенной и чуть брезгливой: "Мол, чего
городишь?!" Всего-навсего через два года начнется эпопея с американскими
заложниками в Иране...
Схлынули первые репортеры, добавившие не надежды, а горечи, и снова
только улица Реджина-Маргарита с острым любопытством выспрашивала у странных
руссо-исраэлей: "Кэ сучессо? Кэ сучессо?!" Ни одно официальное лицо перед
изможденными зноем и голодом людьми более не появлялось.
-- Мы придем завтра, -- тяжело сказал Сергей обступившим его мужчинам.
-- И послезавтра.
Они появлялись здесь, у закрытого наглухо, мертвого "Хаяса" -- месяц...
Каждое утро их привозили сюда з Остии друзья по несчастью, разжившиеся
старыми грузовичками, автобусиками. Случалось, бензин покупали вместо еды:
на все не напасешься! Часть машин порой застревала в пути, что ж, на месте
оказывались другие. Ровно в восемь утра мужчины и женщины с колясками
подымали свои знамена из старых обоев.
Никто не вышел к ним и на двадцатый день. И на двадцать пятый... Где-то
их уже похоронили. Без эмоций. Как хоронят околевших собак или беглых рабов.
Геула с группой женщин отправилась в фонд "ИРЧИ". Вышла к ним грудастая
русская дама, дебелая, породистая, в кольцах, и произнесла на добром
старомосковском диалекте, что от неЯ ничего не зависит...
-- Это все ваши евреи крутят-выворачивают. Идите, добивайтесь у своих
братьев-иудеев, что же это -- своя своих не познаша?
Приветила Сергуню и Геулу только католическая монахиня Джулия,
тоненькая, в широченной мантии, которая трепетала на ней, как флаг на ветру.
Она плакала над незадачливой судьбой "руссо-исраэлей", беспокоилась о них,
как о детях своих, мчась на своем "фиатике" по всему Риму с
папками-документами, -- туда, где брали или, прошел слух, что будут брать.
"Руссо-исраэли" таяли на глазах, хоронили своих стариков, и Джулия в
конце концов не выдержала, у нее начались нервные припадки, и ее пришлось
срочно отправить в США.
Если католические монахи, люди другой веры, заболевают, неужто "Хаяс"
не шелохнется?
Минул месяц и два дня. В последнее утро начальница Хаяса отказалась
разговаривать со "смутьянами" наотрез, и измученные, разъяренные женщины,
отшвырнув "вышибалу" у дверей, ворвались в кабинеты Хаяса, стали
переворачивать столы, рвать документы...
Слава Богу, что Геула вбежала за ними. Начальницы Хаяса не оказалось в
кабинете, и Тамара, плечистая сильная горская еврейка, решила, в знак
протеста, выброситься из окна. Геула успела схватить ее за распушенные
ветром смоляные волосы и втащила обратно. Чиновники Хаяса от страха
обеспамятовали настолько, что вызвали полицию. Вызвали все, что могли. Даже
пожарных. Это было, наверное, самой крупной ошибкой в их жизни: похоже, они
начисто забыли, кто -- закон, где -- закон, и что огласка им совсем ни к
чему.
Разгром еврейского "Хаяса" еврейскими женщинами -- могло ли это не
стать сенсацией? Весь Рим заспешил на улицу Реджина-Маргарита со своим
извечно-пугливым "Кэ сучессо?!" Корры понаехали со всего мира, и тут только
впервые заговорили газеты об еврейском гетто в Европе, организованном
еврейским государством...
В те дни в Риме находился Архиепископ австралийский. Он был гостем
Ватикана. Архиепископ немедля дал "гарант" на сто человек, и двадцать семей
уехало. Остальных, чтоб неслыханный скандал затих, разобрали другие страны.
-- ...А мы остались, -- негромко рассказывал Сергуня, держа ладонь на
животе и морщась. -- Гуля не захотела освободиться по гаранту архиепископа.
"Не можем, -- вздохнула, -- в память об Иосифе". Я же, признаюсь по секрету,
ждал выборов в Израиле.
Тем более, русских собралось на Обетованной столько, что они, по
закону, имеют права на четыре места в Кнессете. Есть кому сказать правду.
Но голосуют в Израиле, как вы знаете, не за личность, а за партийные
списки, 0'кэй! Генерал Шарон предложил место в своих партийных списках Яше.
Да какое место! Номер два! Это называется: в Кнессет -- на крыльях! За
характер, видно, Яша приглянулся; к тому ж Рафуля Эйтана спас. Все русские
за Яшу, вся Грузия за Яшу.
Вероничка с планеты Марс, старая херутовка, естественно, искричалась за
своего незабвенного МенахемаБегина. Она проходила в Кнессет уже от "Херута"!
0'кэй?.. От рабочей партии, от "Аводы", подсаживали кого?.. Правильно!
Подлюкина! Каков результат? Только не смейтесь! Как только партийный босс
выясняет, что ему дают в Кнессете, скажем, пять мест, он русского сразу на
"непроходимое" -- шестое. Даже Подлюкина. В последнюю секунду, когда их
поздравляли с избранием...
Помните, что было на первых выборах? Сразу после войны. Тогда обман, и
сейчас обман. Какой-то оголтело наглый, восточный. Обжулили, как на арабском
шуке! 0'кэй! Другого от них и не ждали. Восток Средний, законность -- ниже
средней!
Сергуня попросил у Полины еще молока, проглотил какую-то таблетку,
отхлебнул глоток.
-- Что там ни говори, Менахем Бегин, первый и единственный на земле
Премьер-министр -- бывший советский зек. Все прощу ему за изгнание Шауля бен
Собаки...
-- Выгонит, думаешь?! -- Полина подняла глаза на Сергуню.
-- Хорошенькое дело! Шауль - кибуцник, социалист. Он потопил корабль с
оружием для Бегина. Прямо в порту расстрелял его. А сколько парней Бегина он
убил, выдал англичанам на расправу... Не только вышвырнет, судить будет
открытым судом. За любовь к русской алии до гроба. Нашего гроба,
естественно... Сейчас весь Израиль гудит. Чиновники трясутся, посетителям
руку подают. Понимают -- покатится Могила -- первый камень с горы...
Передохнув, Сергуня принялся рассказывать, как они ходили с Гулей по
посольствам. В американском перекосились: "Ах, вы были членом партии?"
Оказывается, у них еще закон Маккарти в силе. У канадцев на знамени кленовый
листочек. Спросили только, гарант найдете?" Тут есть какие-нибудь
организации, местный Хаяс, что ли? Помогут?
Мы улыбнулись. Вспомнили, как "хаясная дама" с тупым лицом рыночной
торговки (Мы называли ее "мадам Бычки-бычки!") ответила нам, когда министр
эмиграции публично угрожал нашей семье депортацией: "Я не думаю, что Канаде
так-таки нужны писатели".
-- ...Найдем, а? -- переспросил Сергей в тревоге.
Полина отвернулась, вытерла лицо платком, повторила, что мы не только
сами дадим гарант, но и достанем сколько надо у коренных канадцев, даже,
если надо, у миллионера. Хочешь?
Сергей вскочил на ноги.
-- Господи, неужели мы с Гулей свободны? -- Снова подержался за живот,
поморщился.
Телефон знакомого профессора экономики, который немедля бы дал Сергуне
"рабочий гарант", не отвечал. Видно, профессор уже мчал на дачу. Кататься на
водных лыжах.
Утром Полина подняла нас рано.
-- Поехали! На озеро Гурон. Там сегодня твой гарант, Сергуня!
Двинулись от Торонто на север. Был субботний день. Втянулись в колонну
машин с прицепами; из одних, крытых, выглядывали морды верховых лошадей; на
других стояли белые катера, глиссеры, парусники. Вдруг открылись поля без
края, травяные выпасы без края. А сбоку, на холмах, березовый лесок...
Казалось, и лес, и выпасы отражались в выпученных синих глазах Сергуни.
-- Как Россия! -- воскликнул он восхищенно. -- И купола горят... Это
что, храмы?
Мы улыбнулись. Канадский ландшафт у Великих озер, действительно,
напоминает Россию. И Подмосковье, и Карелию, а чуть севернее, у озера
Верхнего, -- Мурманск. Поля фермеров огромны, скалы круты. Только вот храмы
не здесь. Над сахарно-желтой кукурузой высятся, как купола храмов, купола
силосных башен. Сияют на солнце, режут глаза серебристо-алюминиевым светом.
-- Храмы! -- воскликнул Сергуня. -- Не спорьте!..
Гурон встретил нас холодным ветром. Дача профессора-экономиста была
закрыта. Сиротливо, на железных канатах, висел над прозрачной водой глиссер.
Каное перевернуто вверх днищем. Красный катамаран с двумя мачтами с веселым
названием "Дабл-трабл" стоял без парусов. "Двойной цорес", -- перевел
Сергуня название, засмеялся, несколько подняв наше настроение.
Мы медленно пошли вдоль песчаного берега. Большинство дач было заперто.
Кое-где возились люди, что-то красили, постукивали молотками.
-- Вот любопытный дачник, -- сказала Полина, кивнув в сторону
двухэтажного дома с огромными окнами, рядом с которым копался в земле
маленький старик в резиновых ботах, -- миллионер, который не умеет писать.
Ни на одном языке мира.
Мы приблизились к нему, поздоровались. Старик не ответил. Он кривил
губы, подергивал плечами. Видно, ему было очень плохо. Мы хотели уже тихо
отойти, он поднял глаза и сказал жалобно:
-- Как тяжело умирать богатым!
Сергей прыснул от смеха, зажал рот рукой.
-- Наш друг не верит, -- заторопилась Полина, чтоб сгладить неловкость.
-- Не верит, что вы миллионер и не умеете расписываться.
Старик поставил лейку на землю и прохрипел, кашляя: -- Если б я умел
расписываться... ки-хе! ки-хе!.. я бы никогда не стал миллионером. Хотите,
загляните в мой сарайчик... Идите-идите, не стесняйтесь!
Мы с Сергеем заглянули. Внутри -- персидские ковры, самое дорогое
стерео с четырьмя тумбами-репродукторами по углам гостиной, окна над самым
Гуроном. На столах хрусталь, розы, гладиолусы. Кухня в белом кафеле. Белые
телефоны в каждой комнате, а внизу в бейсменте -- полуподвале -- огромный
биллиард, цветной телевизор, диваны... Выбрались, наконец, наружу.
-- Вы что, в самом деле не умеете расписываться? -- недоверчиво
переспросил Сергей.
Старик усмехнулся, объяснил, что из старых эмигрантов разбогател тот, у
кого не было специальности. Они хватались за все. Развозили итальянскую
пиццу, торговали землей и воздухом. Некоторые, правда, умерли. Но лично ему
повезло. Он вложил деньги в землю.
-- Вы кто по профессии? -- спросил он Сергея. -- Инженер-экономист?
Считаете без ошибок? Вот моя визитная карточка. Если нужна работа... Много
не плачу. Минимум! Берешь русского -- получаешь удовольствие.
Я соображал лихорадочно, не даст ли он Сергею гарант? Не только не дал;
повернувшись к Сергею, повысил голос:
-- Почему ты уехал из Исраэль?! Тебе там было плохо?
-- Мягко выражаясь, -- лицо Сергея окаменело, -- жить не давали! Когда
твоя судьба в руках одного человека...
-- А-а! - перебил старик уличающе. - Нам о таких, как ты, объяснили...
У всех вас есть... -- Он поднял над головой скрюченный палец... - есть
КОМПЛЮКС!
-- Что-что, простите? Комплекс?
-- Раз ругаете Исраэль, значит, комплюкс вины. Уехали и хотите
оправдаться... В Исраэль хорошо. Я там был три раза "на визит"; у меня там
жив двоюродный брат. Я -- знаю все! -- Он снова поднял скрюченный палец. --
Все евреи должен жить в Исраэль! А ты хочешь бежать-бежать...
Сергей переступил с ноги на ногу, спросил почти спокойно, есть ли у
старика дети?
-- О! -- горделиво воскликнул старик. -- Три сына и две дочери. Один
имеет офис в Торонто, он по женским болезням, другой работает с нефтью в
Калгари... -- Он перечислил еще несколько городов Канады и Америки, где
"делают деньги" его дети, зятья, внуки.
-- Все женились и вышли замуж за евреев? -- деловито спросил Сергуня.
-- О! Как могло быть иначе!
-- Тогда почему они не в Исраэль? Все евреи должен ехать в Исраэль !
Старик открыл рот, и так и остался стоять, -- с открытым ртом, сияющим
безупречными, как у кинодивы,
протезами.
-- Так вот, папаша, -- продолжал Сергей прежним деловым тоном, -- если
ты и вся твоя большая мешпуха, все дети, зятья и внуки завтра покупают
билеты и летят в Израиль, то я лечу с вами. Одолжу деньги и -- лечу. "На
постоянное жительство", как писали в ОВИРах...
Старик продолжал глядеть на него с открытым ртом.
-- А если же нет, то, -- Сергей впервые сорвался на крик, -- то закрой
свое х р ю к а л о. Понял? -- Отвернулся круто и зашагал прочь. Лицо у него
было такое, что какой-то костлявый мужчина в джинсах, сидевший с газетой у
соседнего домика, поднялся в тревоге: -- что случилось?
Сосед пообещал дать "гарант", не дослушав. Он оказался профессором
философии и твердокаменным коммунистом. Убежал некогда с женой из Чили,
затем из Америки, благо бегать тут недалече.
-- Разве т а м можно жить?! -- воскликнул он, приведя нас к себе и
раздавая стаканы кока-колы или виски со льдом.
Сергей пытался с ним спорить, но быстро затих: профессор знал Маркса
лучше, чем Сергуня. И уж точно лучше, чем я... И тогда я высказался в
досаде: -- Ну, пускай! Ваша мечта осуществилась. С утра наступает социализм.
Полновесный. Еще шаг и -- коммунизм Компанеллы-Фурье-Маркузе, выбирайте на
любой вкус! -- Я протянул к нему обе руки. -- Но вам-то что? Лично вам?
-- Простите, что вы имеете в виду?
-- Вы его никогда не увидите, своего полновесного коммунизма. Вас
расстреляют. Трижды! -- Я начал загибать пальцы. -- Как буржуазного
профессора-философа, -- раз! Как убежденного коммуниста-ленинца -- два! Как
неуживчивого политэмигранта, связи которого всегда подозрительны -- три!
Если же проэцировать на сегодняшний опыт строительства социализма, от Кубы
до Анголы, лично вас удостоят целой пулеметной очереди. Нужны документальные
подтверждения?
Он взмахнул рукой, мол, не требуется, поставил свой стакан с кока-колой
на полированный стол и -- задумался...
-- Вот, что значит удачно заглянуть на огонек! -- воскликнул Сергей по
дороге домой. -- С работой о кэй! беседер! Шея есть -- хомут найдется!
Гарант есть! Позвоним Гуле, ладно? Я вас не разорю? -- Он набирал свой
длинный-длинный номер -- Италию, Рим, гетто, кричал в трубку резким высоким
голосом, как чайка, догонявшая стаю:
-- Все решительно о'кэй! Чего ты плачешь?.. "Вступили одной ногою то ли
в подданство, то ли в гражданство". Точно! Тут, знаешь, такие березовые
рощи! Приеду - расскажу!
Потом я говорил с Геулой, затем Полина, ободряла ее, как могла, весело,
утирая ладонью слезы на щеках. -- Гуля, родная! До встречи! Ждем тебя!
Жде-ем!
Пили чай с домашним "наполеоном" и особым, с орехами, печеньем, которое
в Московском университете, на химфаке, называлось " Полинкиными штучками" и
пользовалось неизменным успехом.
До утра почти не спали. Вспоминали нашу квартиру на Аэропортовской
улице в Москве, где гости не переводились. Я уже свет погасил, а Сергей все
не унимался: русские врачи в Канаде прорвались? Сдали "провальный" экзамен?
А как музыканты?
Почти сквозь сон услышал: -- Гриша! Я у вас почти сутки. Весь субботний
вечер телефон молчал. Это непостижимо! У вас что, нет друзей? Как вы живете?
У меня сон как рукой сняло...
В России было немало людей, которые жили напряженной духовной жизнью,
новыми книгами, постановками"Таганки", полузаконными выставками абстрактного
искусства, -- оказалось на поверку, вовсе не потому, что это была их
естественная потребность, а потому, что в обществе об этом говорили,
спорили. Это надо было знать, чтобы слыть культурным... Я помню, как прозаик
Юрий Нагибин однажды весь вечер жаловался одному своему знакомому по
клубному телефону на капризы своей автомашины, -- все удивились несказанно.
Кто-то даже обозвал его пошляком. В зале убивали поэта Александра Яшина, а
утонченный Нагибин тихо исчез из зала и принялся тратить время бог знает на
ч т о...
Но в Канаде, главным образом, только об этом и толкуют, даже
университетские преподаватели. А коли так, то многие некогда "тянувшиеся к
культуре" семьи спокойно вернулись на круги своя. Их не интересуют даже
книги, которые они трепетно мечтали прочесть в России, а порой, рискуя,
читали; за которыми стояли в очередях в Италии, в русской библиотеке
"Хаяса". Ныне и деньжата появились, и времени достаточно, но... нет желания.
Как загорается порой бывший московский технократ, когда видит модель
кухонной мойки. А -- Солженицын? Россия? Сахаров? Прошлогодний снег...
Я перебирал канадских знакомых долго. Друзья есть, хотя и не обошлось
без разочарований. Порой мучительных. Как правило, люди не меняются.
Становятся самими собой... Впрочем, в Москве люди "притирались" друг к другу
десятки лет; а сколько мы в Канаде? Нет, грех жаловаться...
Утром я собрался везти Сергуню по городу. Спугнули пушистых широкозадых
енотов, которые шли куда-то по автомобильной стоянке всем семейством.
Подскочила черная белка, протянула лапку, мол, позавтракал - поделись.
Сергуня кинулся в дом, за пищей. Покормил белок, галок, енотов, сбежавшихся,
слетевшихся со всей улицы; наконец, двинулись.
Сергуне повезло. В тот день открывались ежегодные торонтские
"караваны". Каждая этническая группа угощала своей едой, своими танцами,
фильмами, -- своей культурой. Мы пили горячую водку сакэ и смотрели
неторопливые, как в замедленной съемке, японские танцы. Затем направились к
шотландцам, где парни в клетчатых юбочках плясали безостановочно, под звуки
волынки, и традиционные кожаные кошельки, свисающие с животов, колотили их,
при молодецких прыжках, по причинному месту. Филиппинец танцевал со стаканом
на голове, в котором пылала свечка. Остальные плясуны были босы и успевали
коснуться ногой пола между длинными бамбуковыми жердями в то мгновение,
когда жерди, отбивающие ритм, раздвигались.
Мексиканцы привезли с родины студенческий хор. Нескончаемый народный
фестиваль перекочевал на улицы, где кружились девушки в трехцветных, в честь
старого польского флага, косынках...
Сергей глядел на все поначалу с интересом, а потом как-то ошалело.
-- Ты чего? -- спросил я его.
-- Сколько таких павильонов?
Я взглянул в "международный паспорт", который нам вручили в одном из
павильонов. Оказалось, семьдесят три.
-- С ума сойти! Столько народностей живет в Торонто?
-- Да! Одних итальянцев шестьсот тысяч.
-- И... и государство поддерживает эту... культурную автономию? Но ведь
тогда эмигранты, конечно же! Бетах! никогда не сольются в единую нацию.
Мы подошли в эту минуту к сербскому павильону, который устроили в
православной церкви; я обратил внимание Сергуни на толпу у распахнутых
дверей. Вверху, на паперти, стояли, в национальных одеждах ,родители. Они
говорили замедленно, весомо. По-сербски.
А внизу на тротуаре задержались их дети. Школьники лет 13-- 15-ти.
Спорили о чем-то. Говорили быстро, взахлеб, по-английски. К ним подскочила
маленькая девочка в национальной сербской свитке, восклицая пронзительным
голоском: "Кака дудал ду! Кака дудал ду!"
-- Это что значит? -- встрепенулся Сергей... -- Ку-ка-реку? Так
горланит английский петух? -- Сергей засмеялся. Глядел теперь на "караван"
без недоумения.
В армянском павильоне, где старая женщина в черном кричала, что если не
она, то ее дети отберут у турок их, армянский, Арарат, Сергуня спросил
обеспокоенно: -- Слушай, а живут дружно? Семьдесят три народности.
-- Без серьезных конфликтов.
-- Не может быть! У каждого народа есть свои евреи...
-- И у Канады есть. "Паки". Пакистанцы. Два раза в год кто-либо в
метро, с пьяных глаз, обзовет индуса или пакистанца "паки". Или даже
изобьет. И газеты и телевидение кидаются изобразить это во всей красе.
Виновные во время съемок закрывают свои лица газеткой или рукой. В Канаде не
любят расистов... Суды? Попробовал недавно один фабрикант платить индусам
чуть меньше, чем остальным, - попал и на скамью подсудимых, и в газетную
"мельницу^. Крупным планом его подали. Престиж Канады от этого не пострадал.
-- 0'кэй! А почему же в Израиле не получилось... ну, не идиллии,
четверть идиллии? А? Или у нас, действительно, нет дискриминации, -- просто
встреча разных культур, разных веков... Погоди-погоди! -- Сер-гуня перебил
себя. -- Не давать иммигрантским волнам равных условий, а потом обездоленных
бросать на произвол судьбы -- это и есть государственная дискриминация. --
Сергуня остановился. -- Слушай, это слишком серьезно, если так... Грузин или
марокканец в Израиле не может подать в суд на своего нарядчика-поляка,
обвиняя его в дискриминации. В стране нет защиты от такой дискриминации. Для
суда все -- евреи. Где же выход?
Мы провожали Сергуню через два дня. Он увозил анкеты, "гаранты",
заверенные юристами и государственными офисами. Мятая кожаная папка его
разбухла, он размахивал ею, Полина беспокоилась, как бы не потерял. По нашим
подсчетам они с Геулой должны были прилететь в Канаду месяца через два-три.
В баре выпили "посошок на дорогу". Я вспомнил, что Сергуня в разговоре
с Геулой произнес, похоже, стихотворную строку.
-- Из Бориса Слуцкого! -- как эхо отозвался Сергуня на мой вопрос. Я
заинтересовался. После одного из моих публичных выступлений в Союзе
писателей Борис Слуцкий подошел ко мне и сказал сочувственно: "На твою
голову, Гриша, теперь упадет кирпич... Откуда? Кирпичи падают только
сверху... "Он так много обещал, мудрый, глубокий Борис, поднятый ненадолго
высокой волной XX съезда. Наверное, большинство его стихов так и осталось в
письменном столе...
Сергуня закрыл глаза, сероватые веки его были в алых прожилках, точно
кровоточили; зашептал стихи, нигде и никогда не изданные. По крайней мере, в
СССР.
"... Созреваю или старею -
Прозреваю в себе еврея.
Я-то думал, что я пробился,
Я-то думал, что я прорвался,
Не пробился я, а разбился,
Не прорвался я, а зарвался...
Я читаюсь не слева направо,
По-еврейски: справа налево.
Я мечтал про большую славу,
А дождался большого гнева.
Я, ступивший ногой одною
То ли в подданство, то ли в гражданство,
Возвращаюсь в безродье родное,
Возвращаюсь из точки в Пространство..."
Сергуня открыл глаза. Моргнул, чтобы сдержать слезы, сказал:
-- Борис Слуцкий, 1953 год.
-- О, написано в сталинщину? -- воскликнул я. -- Во время
"космополитского" погрома!
Сергуня ответил тихо-тихо: -- А наше римское гетто, это что-нибудь
иное?
В аэропорту сгрудились у входа, обнимались на прощанье; я заметил, что
история с израильским гетто в Риме не должна пропасть для потомства. Я,
наверное, об этом напишу... Сказал и тут же пожалел. Сергей изменился в
лице. Синие, навыкате, глаза Сергуни потемнели. Прижал папку к груди, словно
вот-вот отнимут. Зашептал вдруг со страстью приговоренного, который молит о
пощаде:
-- Не раньше, чем через пять лет, Гриша! Иначе Израиль... у них руки
длинные. Нас не впустят в Канаду. А впустят, не дадут гражданства. За тебя
Канада вступилась. Газеты-университеты! А за нас кто вступится?
Я почувствовал холодок на спине.
Любимый вождь Иосиф Сталин, сирийский плен и любимое израильское
правительство, выдавшее его Шаулю с головой, -- видно, это слишком много для
одного человека...
Сергуня уходил по длинному коридору, ведущему к самолету. Я смотрел на
согбенную спину в сером, отглаженном Полиной костюме с ощущением ужаса.
Словно Сергуни уже не было.
На войне однажды грохнула бомба, я упал у гранитного валуна, мой друг
еще бежал. И я увидел, как не стало друга. Его скрыло, унесло взрывной
волной, землей, осколками. Нечего было хоронить.
Почти такое же ощущение леденило сейчас мою спину. Я жил этим несколько
дней.
Господи, быстрей бы прилетели! Мы украсим машину цветными лентами, как
украшают автомобили новобрачных. Будем победно гудеть, как гудит, ревет
клаксонами свадьба. Не пришлось...

12. ГОСПОДИ, ДАЙ СИЛЫ!

Сергей Гур объявился спустя полгода. Без Геулы. В городе Вашингтоне.
В 1977-78 годах я преподавал вМерилендском университете. Секретарша
декана просунула в аудиторию записку о том, что меня разыскивает какой-то
Гур. "Сказать, чтоб ждал?"
Когда я вернулся в профессорскую, он сидел на корточках, спиной ко мне,
у книжных полок, разглядывая толстущий, как шкатулка, словарь Вебстера.
Услышав скрип шагов, вскочил, и... я не поверил своим глазам. Сергуня был
свеж, упитан, соломенная копешка уложена в дорогом "бьюти-салоне" (простые
парикмхеры такне укладывают), выгоревшая бородка, искусно выбритая у губ,
походила на бородку шейха Оммана. А -- костюм?! Темно-синий, английского
сукна, с разрезами по бокам, "свадебный", как непременно заметил бы Наум.
Всем улыбаясь и пританцовывая, он напоминал актера, ждущего за кулисами
своего выхода: кинулся ко мне, обтерхал бородкой, объяснил, наконец, что
когда все документы в Канаду были оформлены, они с Гулей решили все же
вернуться в Израиль. И Наум, и Дов, и особенно Яша подняли там такой
тарарам, что посыпались запросы в Кнессет. Словом, Гуле со следующего
семестра обеспечена постоянная позиция доцента в Бершевском университете, а
ему самому отыскалось место в военном комплексе, в вычислительном центре.
Расчеты военных проектов, интересно безумно!.. Гуля? Вначале принимала все
безучастно, иногда нервно.Пока вдруг не прорвалась в газете "Ал-Гамишмар"
одна из ее статей о "Черной книге". В Штатах, по следам Гули, дали в
нью-йоркской газете целый подвал под названием "КНИГА, ЗАПРЕЩЕННАЯ СТАЛИНЫМ,
ТЕПЕРЬ ЗАПРЕЩЕНА В ИЗРАИЛЕ"^ Сразу преобразился Гуленок. "Едем! -- говорит.
-- Звони в аэропорт. Надо ковать железо, пока горячо". Счастлива! Перестала
изводить себя Ахматовой:
...А я иду -- за мной беда,
Не прямо и не косо,
И в никуда, и в никогда,
Как поезда с откоса.
Кончилась беда! Финита! Гулька верит и не верит, в глазах тревога.
Нахлебалась из-за меня, бедняжка...Финита, Гриша! Рукопись у Гульки,
издательство торопит... Менахем Бегин у власти. Арик Шарон берет в руки
бразды правления. Гулька вырезала из журнала его портрет, сделала над ним
надпись: "Самый крупный полководец современности, к счастью, родившийся в
самой маленькой стране". И - на стеночку. Теперь ждем процесса над Могилой.
А, может, и над профессором Митингером, жмотом и рабовладельцем. Все ждут.
Вот-вот начнется. Твержу Гуле, не будем "перегнивать". Жить будем. Может,
пошла светлая полоса?
Сергей прибыл на Конгресс в защиту советских евреев, как представитель
Израиля.
-- Тут главное сражение, Гриша!.. Отвык от сражений? Приходи!
Приглашаю! А затем завалимся в ресторан, завьем горе веревочкой.
Я принялся звонить в Торонто, чтоб сообщить Полине, что Гуры, наконец,
нашлись.

Еврейский конгресс состоялся в одном из самых дорогих отелей
Вашингтона. Я ненавижу такие отели. Отнюдь не за их мраморное великолепие и
бесшумные кондиционеры. В обычной гостинице тебя обслуживают, в одной --
четко, в другой -- с ленцой. В мраморных отелях человека не обслуживают,
перед ним стелятся. Меня оскорбляет, когда мне по-собачьи заглядывают в
глаза.
Когда я подъехал к мраморному небоскребу, подбежал "бой" в красных
штанах с галунами и поблагодарил меня за то, что я позволил ему
"припарковать" мою машину. Другой "бой" с неизбежной синей кастрюлькой на
голове мчал передо мной, как гарольд перед монархом, как бы распахивая
стеклянные двери, которые открывались автоматически. Когда я сунул ему, по
ошибке, не доллар, а бумажку в десять долларов, он кинулся за мной в лифт,
поднял на нужный этаж и, прощаясь, наклонил голову и приложил руку к груди.
У тяжелых, из мореного дуба, дверей был затор, кого-то, по обыкновению,
не пускали; наконец, оттолкнули, и я увидел человека явно российского,
взъерошенного, несчастного, который засновал в своих мятых штанах
взад-вперед по мраморной площадке. Спросил его по-русски, в чем дело?
Он схватил меня за руку и начал рассказывать быстро, что он из
Ленинграда, психолог, доктор наук, выпустил две книги. Как ни протестовал,
его засунули в дыру...
- ...Город Энсвиль, слыхали о таком? Родина жареной курятины.
Оказалось, там нет ни университета, ни НИИ, ни больших компаний -- ничего.
Дали место клерка в банке. Он не может оттуда вырваться
Это была нередкая в эмиграции история. На плечах семья, заболевшая
жена. Чтоб искать работу, надо уйти из банка, ездить, встречаться с учеными.
А на какие деньги жить, когда мечешься в поисках места? Колесо!
-- Конечно, я разослал документы в университеты. Предложил три курса, в
том числе: "диктатура и психология". Не отвечают или удостаивают вежливым:
"К сожалению..." Не представляю интереса... Проснутся, когда вдруг
загромыхают ракетно-танковые бои на Мексиканском направлении... Не знают
оболваненной России и знать не желают... На меня ходят смотреть, как на
обезьяну с красным задом! Весь багаж - книги!.. - Глаза его блуждали, чем-то
он походил на Сергуню, который кинулся ко мне в Канаде.
Я попросил его подождать, успокоиться; пришлю к нему человека, который,
может быть, поможет.
В списке гостей, допущенных на Конгресс, я оказался на последней
странице, внизу; меня уже готовились выкидывать на лестницу, но, отыскав в
списке, сразу заулыбались. Вручили "распорядок дня" на меловой бумаге
Сергей стоял у стола с напитками, тянул что-то через соломинку. Я
подошел к нему, сказал жестко:
-- Там, за дверью, топчешься ты - зачумленный римский Сергуня! Выйди к
нему и - выслушай!..
Он как-то неуверенно, озираясь, сдал мою особу на руки двум стоявшим
поблизости людям, с которыми иные проходившие раскланивались. А некоторые
бросали свое "Хай ду!" таким тоном, каким, наверное, вызывают на дуэль.
Шепнул, уходя:
-- Не удивляйся, что бы ни услыхал от них.
Один из знакомых Сергуни -- упитанно-плотный, высокий, с сигарой в
зубах, представился официально: доктор такой-то, профессор университета...
Университет был с неожиданным для русского уха названием: "П ер д ь ю..."
У его собеседницы было лицо хищной птицы, серовато-холодное,
самонадеянное. Клюв припудрен. Она обронила, что из Флориды.
Не подтолкни меня Сергей к этой хищной птице, обвитой длинным
коричневато-пятнистым боа, как удавом, я не подошел бы к ней даже во сне.
Как и к ее буйно обкуривающему всех спутнику. Вздохнув, я представился.
-- Откуда вы? Из Москвы? -- у дамы в боа дернулись губы. -- И вы
довольны?

Не слова меня насторожили, а, пожалуй, интонация. В ней угадывалась не
то неприязнь, не то скрытая издевка.
-- Да! -- произнес я твердо.
-- Вы обрели то, что искали? -- спросил профессор... -- А что вы
искали?.. Ах, свободы! -- Он обдал меня едкой сигарной вонью.
-- Свободы? -- Женщина с припудренным клювом оглядела меня с ног до
головы. -- Где же она, ваша свобода? -- Поджала бескровные губы. -- Свобода
-- это твой счет в банке! Захочу -- лечу в Индию, захочу -- в Японию...
Когда у человека на счету ноль, он сидит дома! Он уже не субъект, а объект.
Я почувствовал прилив крови к вискам. Я знаю это свое состояние.
-- Жаль, что вы не изучали истории Античного мира, -- произнес я, видя
перед собой уж не эти чужие лица, а блуждающий взгляд ленинградского доктора
наук, который остался за дверью.
-- Почему вы решили, что мы не знаем истории Античного мира? -- с
усмешкой спросил профессор, перекинув сигару на другую сторону рта.
-- В античном мире были богатые рабы и бедные свободные. Рабы были
готовы отдать все свои богатства, до последней серебряной ложки, чтобы стать
свободными гражданами. Иным это удавалось. Голым, но -- на свободу! Отчего
бы это?
В ответ -- недоуменные взгляды. Высокий сощурился холодно. Но меня уж
понесло.
-- Вы здесь затем, чтобы бороться за свободу советских евреев, не так
ли? Один из них стоит за дверью.
Психолог. Из Ленинграда. Пи эйч ди. Понятно?
Сколько он в Штатах? -- спросил высокий... -- Полтора года?
Женщина скривила губы: -- Сперва им надо научиться ползать!
Я огляделся быстро, с острым ощущением опасности, как солдат, попавший
в чужие окопы.
-- Господа борцы, -- наконец, я снова обрел дар речи, -- а совесть у
вас есть? Обычная человеческая совесть?
Профессор из Пердью поглядел на меня недобро: -- Совесть -- это типично
русская проблема.
И они быстро двинулись к залу. Я глядел вслед им...
Понимание, что свобода без морали -- корабль без днища -- у них даже не
проклюнулось.
"Совесть -- чисто русская проблема... " Ах, сволочи! -- Я не обратил
внимания на то, что последние слова произнес вслух.
-- Уот из ит сыволочи? -- буркнули откуда-то сбоку. Я вздрогнул от
неожиданности, поглядел на подвыпившего джентельмена в дорогом костюме
"тройка" в широкую полоску. Чего порой нет у американских бизнесменов, так
это вкуса! У этого хоть галстук без голой дивы или заката на фоне леса...
Ответил незнакомцу, тщательно подбирая слова:
-- Сволочи -- это часть сегодняшнего Еврейского конгресса, которая
прибыла сюда не ради советских евреев, а ради собственного бизнеса.
-- О-о! -- воскликнул любознательный джентльмен. -- Значит, это именно
я называюсь "сыволочи"... Очень интересно! Миссис и мистер Сыволочи!.. Это
хорошо звучит, не так ли?
Подбежал Сергей, сообщил возбужденно, что пытается организовать встречу
нашего "задверного" доктора наук с председателем Еврейского конгресса США.
Он, Сергей, сидит рядом с председателем за столом президиума, чем черт не
шутит...
Поздоровался с джентльменом в костюме-тройка. Шепнул: Ты что, схватился
с кем-то? Красен, как вареный рак.
Да, сегодня на моем пути оказалось слишком много "сыволочи"; поведал
Сергею, как родился этот английский неологизм русского корня.
Мы двинулись к бару, Сергей кивнул в сторону бизнесмена: -- Сей мистер
по фамилии длинной, как сама еврейская история. Кончается не то на
"...шефер", но то на"...шафер". Он уже построил себе в Израиле, на всякий
случай, виллу и полунебоскреб, правда, беспокоясь, что к его воцарению там
Израиль разграбят полностью. Как-то на одном из конгрессов в Иерусалиме он
имел неосторожность поинтересоваться, на что идут его деньги? Пинхас Сапир
-- участники конгресса рассказывали -- как гаркнет на него: "Кому не
нравится положение вещей, пусть забирает свои деньги и убирается к черту!"

С той поры мистер "Еврейская история" подписывает чеки "на Израиль" с
закрытыми глазами.
Мы спустились в бар, выпили водки "за успех нашего безнадежного дела",
как заметил Сергуня с усмешкой. Вдруг он бросился к промелькнувшему в дверях
человеку с кожаной папкой. Вскоре они вернулись в бар вдвоем. Сергей
пригласил его за наш столик, но тот, взглянув на часы, остался стоять у
входа, чуть в сторонке, говоря о чем-то взволнованно и быстро, "на
пулеметном иврите", как называл такую скороговорку Дов. Я не понимал ни
слова, "отключился", искоса озирая незнакомца. Высокий, седой до снежной
белизны еврей, с плечами волжского бурлака... Боже, нос-то перебит! Торчит
вверх острым хрящиком. Переносица вдавлена глубоко, от этого маленькие серые
глазки кажутся выпученными. Смотрят жизнерадостно, цепко. Лицо, несмотря на
торчащий хрящик, выглядит интеллигентно. Лоб о семи пядей.
По тому, как Сергей коснулся его руки (так он разве в Москве к Гулиному
локтю прикасался), понял, что это дорогой Сергуне человек. Он, видно, очень
торопился, еще раз взглянул на часы, но Сергей, возбужденный, взмокший,
продолжал говорить на своей смеси английского, русского и иврита. Наконец он
отпустил собеседника, вернулся к столику явно другим. Напевает что-то. Глаза
счастливые.
Ты почему такой малохольный? -- спросил я, наливая ему пива.
-- Это же раббай Бернштейн!
-- Раббай? Без кипы?!..
-- В синагоге он в кипе. Дома суровый кошер. Нет, все без дураков.

-- А кипы что, отменили? У меня как-то в последние годы ослабли
контакты с раввинатом.
Сергей захохотал во весь голос. Захлебнулся пивом.
-- Раввинатом на улице Яфо? Это, старик, другая галактика. Рабби
Бернштейн! Его не знают только такие дикари, как ты. Это американская
знаменитость. Какой человек! -- Он еще долго и восторженно клокотал,
наконец, прояснилось то, с чего надо было начать.
-- Он здешний. Рабай в одной из нью-йоркских общин. Энтузиаст. Ездил
много лет в Союз. К отказникам". Возил деньги, собранные в синагогах,
литературу. Я с ним встречался еще в Москве. Получил от него Танах. В Киеве
рабби проследили, вывернули руки за спину, и -- в ГБ. Потребовали, чтоб
назвал имена тех, к кому приехал. Рабби усмехнулся. Тогда его, американского
гражданина, повалили на пол, топтали ногами. Сломали каблуком сапога
переносицу... Рабби пришел в себя через двое суток. Лежал на сыром цементном
полу. Весь в крови... Едва поднял голову, -- щелкнул замок карцера -- снова
били. Ни одного имени не выбили. Ни одного! Тогда затолкали в камеру с
уголовниками, где у рабби, естественно, случился инфаркт...
-- Оклемался, как видишь! - радостно заключил Сергей -- ...Что? Да,
снова занимается "отказниками", звонит в Москву, Киев. "Железный рабби"!
-- И много таких?
-- Старик, а кто тянет весь состав? Четверть миллиона евреев вырвалось
из Союза. А сколько неевреев... Где бы мы были, если б не рабби Бернштейн и
его ребята? В мордовских лагерях. Все вытолкнутые из СССР граждане должны в
его честь писать оды. Не говоря уж о семитах.
Возбуждение Сергуни передалось мне. Я вдруг иначе почувствовал себя,
словно солнце грело теплее. Искал рабби взглядом в коридоре, в фойе.

На лестнице нам встретился "бой" в голубой кастрюльке. Он так летел,
что едва не сшиб нас.
-- Кто из вас мистер Серж Гур?.. Срочный пакет! Вас всюду ищут-ищут.
На пакете был штамп израильского военного предприятия, поэтому я
поднялся в фойе, оставив Сергея наединес посланием. Через несколько минут он
подошел ко мне, швырнул в урну надорванный конверт, в руках у него осталась
черная, с металлическими скрепками, папка израильских канцелярий.

-- Видал, какой маневр задуман? Могила сунул мне свой текстик... через
босса военной индустрии. Чтоб не кинул конверта в мусор, не распечатав.
Так-то я и буду читать могильную блевотину! Кадиш по русским евреям, еще
живым, еще полным надежд. Смотри, а? Завтра над ним громкий суд, упекут
сударика, как пить дать: сколько душ загубил?! А -- он?.. А еще русские
поговорки-пословицы изучал. Не доучился Могила, точно. Мамаш! А то бы знал:
"К о г д а с и д и ш ь в г о в н е, н е ч и р и к а й". Ишь, расчирикался!..
Мы свернули в боковую комнатку, где несколько человек перелистывали
газеты. Читальня, что ли? Уселись на ковровую тахту, в которой утонули, как
в пуховиках. Тихо. Прохладно. Сергей шепнул:
-- Коль рабби Бернштейн тут, то мне сам Бог велел собраться с силами...
-- Сергей вытащил из кармана пачку писем из России. -- Вот, старик, у меня в
руках не чернила, а человеческая кровь... "Отказники". Сидят по
восемь-десять лет. Столько дают за убийство, а за что им-то?! Со вчерашнего
дня Москва стала принимать вызовы только от прямых родственников, живущих в
Израиле. Свечу жгут с обеих сторон... Сюда подтянуты все "могильные
подстилки", в шелку и бриллиантах, с некоторыми ты перекинулся словечком.
Боюсь, наше "римское гетто" -- это будущее советского еврейства, к которому
поворачиваются спиной, коль оно едет не туда... Не перебивай, я тебе
расскажу, что значит для нас сегодняшний конгресс.
Более года назад, Меир Гельфонд, врач, ты знаешь его! примчал к Дову,
сразу после работы. Новости ошеломляющие. В Цюрихе состоялось срочное
заседание президиума Брюссельской сионистской конференции. При закрытых
дверях. Заготовлено вчерне решение ликвидировать в Вене отделения "Хаяса" и
"Джойнта"..
. -- То есть как?!
-- Как-как?.. Самолет "Джамбо", набитый советскими евреями, взлетает в
аэропорту Шереметьево и садится ваэропорту Бен Гурион. Чик-чак! Не удастся
нон-стоп рейсами, договорятся о пересадке в Бухаресте или Вене. Прямехонько
от ковра-самолета "Аэрофлот" к коврику "Эль-Аля". Под усиленной охраной
(Охранять будут от террористов, конечно!)... Меир Гельфонд, старый зек,
святая душа, тут же отправил Премьер-министру Ицхаку Рабицу письмо, я взял
копию, вот. Он быстро, шепотком, прочитал:
'Так как израильское правительство и, в том числе, министерство
иностранных дел, возглавляет акцию против евреев, названных "прямиками",
позорную акцию, которая наносит непоправимый вред советскому еврейству и не
делает чести Израилю и израильскому правительству, я не считаю возможным
дальнейшее политическое сотрудничество, ни прямое, ни косвенное, с подобными
учреждениями..."
Гриша, мы еще в Риме были, когда Дов узнал о "цюрихском сговоре".
Прислал нам письмо: "Что придумали наши сионизьменные гении! -- писал. --
Евреев в Израиль
э т а п и р о в а т ь
, чтоб никакого римства... Шаг в
сторону считается побег. Сучья школа!"
Если б ты знал, что сейчас творится в Израиле! Яша и Володя Розенблюм
объехали полстраны, собирают подписи, чтоб русских евреев в Вене не лишать
главного человеческого права - "права выбора". Наум днюет и ночует на
заводе, помогать не может или не хочет, острит по телефону: "Заговор врачей
против заговора сионских мудрецов"?
-- Слушай, а твоя Гуля? Она верит в этот заговор "сионских мудрецов"?
-- В заговор верит, а в мудрецов нет! И правильно делает: колесо вроде
завертелось. Вмешалось американское правительство. Президент США. Многие
еврейские общины.
Даже "дубовые патриоты", как Дов называет официальные или "замогильные"
организации, стали раскалываться, как плахи под ударами топора. Не веришь?..
"Союз ветеранов войны" выступил против оказания помощи едущим мимо , а
Тель-Авивское отделение, самое большое, -- за помощь.
Ложа "Бней-Брита" в Тель-Авиве -- против помощи, ложа "Бней-Брита" в
Иерусалиме -- за!
Организация бывших "Узников Сиона" клокотала -- не помогать! А двадцать
два бывших зека, во главе с Довом, назвали это актом самоубийства.
"Недосидели, суки" -- бросил Дов в лицо руководителям.
Цюрихское решение тогда отложили. А сегодня решается все! Все, Гриша!..
-- Сергей вдруг привстал, огляделся, достал из своей папки листочки. --
Слушай, хочешь почитать мой сегодняшний доклад? Я всегда стараюсь, чтоб в
зале находился человек, который, если надо, поддержал бы. Хоть репликой!
Чтоб "могильные подстилки" не прервали. А?
Я взял листки и принялся пробегать их взглядом:
"Организаторы еврейского гетто в Риме дождутся скамьи подсудимых, я в
это верю. Но любопытно, на чем оно было основано, их преступление против
человечности?.. Как сообщили мне в правительстве Израиля, на идейном
постулате: "Бегство евреев из еврейского государства -- это крах
сионизма"... Крах сионизма, как единственно правильного учения, уже
наступил. Это -- аксиома. 4/5 мирового еврейства не пожелали жить в Израиле.
В 1972-- 73-ем годах мой убитый в Бершеве отец, Иосиф Гур, старый
зек-воркутинец и сионист, первым сказал о смерти государственного сионизма
Голде Меир и ее министрам - они отмахнулись от правды. Зачем им она?!"
Читальня опустела, видно, кончился перерыв. Лицо Сергея стало
сосредоточенно-жестким, напоминало мне лицо военного пилота, получившего по
радио приказ на взлет... Времени для чтения не оставалось. Я перевернул
сразу несколько страниц. Задержался на одной из последних, на которую
Сергуня ткнул пальцем. Она, и в самом деле, была мольбой, криком, сгустком
всех Сергуниных переживаний, воистину "кровавым сгустком".
"Партийные интересы все годы выдаются за интересы страны, потому и
затыкают рты и русским, и американским евреям, озабоченным будущим Израиля.
Но стране нужны не подачки, стране нужна современная индустрия. Подачки
выколачиваются для партий... Ваши щедрые подачки губят Израиль, плодя
бюрократию и воров.
Хотите помогать -- создайте комиссию контроля -- мы просим вас об этом
-- и не слушайте истериков: громче всех протестуют те, кто воруют!..
Если беды советского еврейства, в экономических переговорах Запада с
СССР, будут отодвинуты на задний план, то евреи СССР будут, просто
-напросто, преданы. Отданы на поругание и убийство...
Сионизм был создан для спасения еврейства, а не для его убийства."
"...Не торгуйте людьми и принципами. Ибо, в таком случае, вам придется
открыто солидаризироваться с величайшими злодеями XX века, которых

человеческие жизни и судьбы не интересовали".

Я поглядел на Сергея с восхищением и тревогой: понимает он, какой
подымется в ответ вой? Сергей подмигнул мне обоими глазами, в которых
теплилось глубоко выстраданное удовлетворение. -- Мечта жизни... За все наши
муки. За Гулю, за Яшу, за отца. Дать меж рогов, чтобы искры посыпались.
Хочешь помочь?.. Если что, защитишь, как отец защитил тебя в Лоде? 0'кэй?
Мы заспешили в зал. У дверей проверяли документы, меня снова оттолкнули
в сторону, наконец, отыскали в списке. Когда я занял свое место, Сергей уже
сидел в президиуме рядом с седым высоколобым джентльменом, похожим на
стареющего киноактера. На трибуне бушевал профессор из Гарварда в черной
кипе и роговых очках с толстыми квадратными линзами, который почти кричал о
том, что евреи Америки, если в них осталось что-то человеческое, не имеют
права отказывать в приеме евреям из СССР.
....-- После того, как наши отцы покинули европейских евреев на
растерзание наци!..
Я обрадовался его экспрессии, его убежденности. Повернулся лицом к
залу. Меня поразила полная отрешенность людей от говорившего. Почти никто не
слушал. Одни подмахивали золотыми перьями какие-то бумаги, затем вынимали
чековые книжки, подписывали чеки, другие просматривали биржевые таблицы или
давали указания каким-то молодым людям, подскакивавшим к ним от дверей.
Двое-трое жевали, допивали кофе, рассказывали своим соседям что-то веселое.
А вот и тот самый тип в бархатной кипе, который на предыдущем Еврейском
конгрессе оттаскивал меня за .штаны от микрофона, когда я поведал
американцам, что Шауль бен Ами и его служба раскололи еврейское движение в
Москве.
"...Зачем нам ваша правда! -- раздраженно выговаривал он мне после
заседания. -- Вся правда вредна".
Я отвел от него глаза, отыскивая взглядом Сергуню, приготовившего
сюрприз и для этого джентльмена. Рядом со мной, с краю, присел человек с
жестким бронзовым лицом. Толстые губы поджаты в иронической усмешке. Очень
знакомое лицо. Я даже собирался поздороваться. И вдруг меня как током
дернуло: "
Деньги дороже крови".
Кафе преподавателей в Иерусалиме.
Действительно, знакомое лицо...
Тут будет, похоже, сегодня такая драка!
И точно! К президиуму торопливо прошагал заместитель Шауля, леший с
голубыми глазами. За ним пыхтел, в черной паре, Дулькин, нынешний главарь
израильского Сохнута. Сергей окрестил его "Бровеносцем", как они называли
ранее Брежнева, Угольные и точно плохо налепленные, как в театральной
самодеятельности, брови торчат во все стороны ежиком. Мистер Дулькин был
главным врагом "прямиков". Он суровым голосом потребовал прекратить всякую
финансовую помощь советским евреям, которые едут не в Израиль, а в Америку,
Канаду, Австралию и другие страны...
... -- Этого требуют все сто двадцать тысяч новых израильтян-олим из
СССР, воля которых изложена вписьме, ему, Дулькину....
Гудит зал. Переговаривается. Притих только тогда, когда на трибуну
поднялся раббай с переломленным носом. Перестали жевать, пить сок.
Английский у раббая Бернштейна тоже был "пулеметный". Как и иврит. Все ж я
сумел, кажется, ухватить главное:
-- Несколько лет назад до нас дошла весть о фальшивых мандатах на
каком-то съезде в Израиле, не помню каком... Мы верили и не верили. Но вот
появляется один из руководителей Сохнута и угощает нас такой фальшивкой,
рядом с которой прежние -- детские игры, репетиция. 120 тысяч новых
иммигрантов из СССР и все против "прямиков"! -- категорически утверждает
господин Дулькин.
А вот... -- И он достал из своей черной папки другую истерханную,
картонную, которую еще в баре вручил ему Сергуня. Раскрыв папку, заметил
негромко, что в выступлении уважаемого господина Дулькина вкралась некоторая
неточность... Затем прочитал -- бесстрастным тоном, как читают приговоры, --
петицию из Израиля: "...П о м о г а т ь в с е м е в р е я м, в ы р в а в ш е
м с я н а с в о б о д у"; назвал, сколько тысяч человек ее подписали и
показал конференции листы с подписями.
-Как же так? -- председательствующий в черной ермолке воздел руки к
небу . Повернулся к побагровевшему Дулькину.
-- Ты говорил, что тебя все поддерживают. Оказывается, совсем
наоборот...
-- Меня поддерживают сионисты! -- прокричал с места уязвленный Дулькин,
вскакивая на ноги. -- Если правы не мы, то несостоятелен наш и ваш главный
политический лозунг: "Освободи народ мой!"... Овободить ради страны -- дада!
и да!..
-- Очень верное замечание! -- воскликнул с трибуны раббай Бернштейн. --
Нужно только уточнить. Чтоб советских евреев везли в Израиль без пересадок,

хотят они этого или не хотят,
на семь лет. Как сказано в Библии, раб должен
отработать семь лет. И лишь потом, если рвется вон, отпустить на все четыре
стороны.
Зал грохнул от хохота, начал аплодировать рабби Бернштейну, но тот
снова попросил тишины, продолжил: -- С кем вы, делегаты Конгресса, с
жертвами или палачами, решать вам! Я могу вам сказать, с ем лучшие из нас,
герои из героев, к которым приковано ныне внимание всего мира...
Сразу после заседания в Цюрихе, более года назад, из Москвы в Израиль
передано по телефону письмо, оно было записано на магнитную пленку.
Почему-то оно попало сюда только сейчас... -- Рабби обернулся к Сергею, и
тот включил свой карманный магнитофон; в зале зазвучал далекий, звенящий от
напряжения женский голос, чуть приглушенный помехами:
-- Мы навсегда связали свое будущее с Израилем, но надо помогать всем,
кто хочет покинуть СССР. АлександрЛернер, Ида Нудель, Лев Овсищер, Владимир
Слепак, Анатолий Щаранский, и другие. Сентябрь 1976 года.
Это было сенсацией. Из Москвы голос!.. Несколько корреспондентов
кинулись из зала к телефонам и автомобилям, остальные обступили рабби
Бернштейна, который продолжал напористо, протягивая руку в сторону
апоплексически багрового Дулькина:
-- Мы крайне обеспокоены тем, что в израильском истаблишменте

отказывает "нравственный барометр
". Отказывает не только сегодня.... Между
тем, Израиль говорит, и все чаще, от имени всех евреев. За ошибки и
нравственную глухоту того или иного израильского министра расплачиваются,
как известно, все евреи, взрываются бомбы у синагог Парижа, Рима, Брюсселя.
В прессе Запада появляются антисемитские нотки..Евреи всего мира имеют право
требовать морального поведения людей, ответственных за израильскуюполитику,
в том числе политику абсорбции...
Израиль погибал, когда терял мораль, сказано в Библии. Израиль не
должен погибнуть!
Зал рукоплескал долго и бурно. Председатель Конгресса обнял рабби,
прошелся с ним до ступенек, ведущих в зал. Демонстративно. Я помахал Сергею.
Тот ответил.
Зашептал что-то горячо председателю Конгресса, который вытирал платком
лобастое дряблое лицо. Наконец, председатель вытащил свой блокнот, сделал в
нем пометку, черкнул что-то на визитной карточке. Лицо Сергея просияло, он
вздохнул удовлетворенно.
Перед председателем Конгресса положили длинную бумагу, похожую на ленту
с телетайпа. Он пробежал ее взглядом и сказал что-то сидевшим в президиуме.
Лицо Сергея вытянулось, улыбка пропала. Когда очередной оратор завершил свою
речь, Сергей схватил со стола карточку и, мотнувшись в зал, быстрыми шагами
приблизился ко мне.
-- Отнеси тому, "задверному доктору". Добился для него приема у
самого...
Я двинулся к дверям, у выхода оглянулся. Сергуня энергично
проталкивался вслед за мной, лицо встревоженное: -- Заказал разговор с
Израилем. На полдвенадцатого. Чуть было не забыл... -- И он кинулся в
соседний холл.
Я вышел на лестничную площадку, к измученному человеку, который стоял,
прислонясь спиной к стене. Отдал ему визитную карточку президента Еврейского
конгресса, с пометкой президента. Тот схватил ее двумя руками, прочитал и --
бросился вниз по лестнице, забыв, что в этом дворце лифты на каждом шагу.
Я задержался у дверей зала заседания, налив себе в бумажный стаканчик
кофе. Вернулся обратно, когда председательствующий предоставил слово доктору
Сержу Гуру-Кагану, представителю Израиля.
Сергей приблизился к трибуне, расстегивая пиджак, видно, чтобы достать
из бокового кармана листочки,свернутые трубочкой. Пристально оглядел жующий,
подписывающий бумаги и чеки, смеющийся чему-то зал; долго смотрел, будто
выискивал кого-то... Что с ним стряслось? Такие глаза, безумные,
лихорадочные, были у него, когда он только что прилетел в Канаду, еще не
веря тому, что вырвался из гетто". Что стряслось?.. Я даже привстал, -- от
сострадания, от нетерпения увидеть, как он, пугаясь чего-то, тем не менее,
швырнет всю эту сбившуюся сейчас возле трибуны "могильную" клаку на адскую,
в огне, сковородку.
Сергуня, давай! Бой продуман во всех деталях. Поднял руку, потряс
кулаком, мол, "Железный рабай" тут. И большинство в зале, сам говорил, за
него...
Однако листочки Сергей достал вовсе не из бокового кармана, а из черной
казенной папки, врученной ему "боем" в синей кастрюльке на голове. Они были
сцеплены черной скрепкой израильского учреждения.
Когда Сергей, помедлив и, чувствовалось, сделав над собой усилие,
принялся читать -проборматывать текст,-- я не поверил своим ушам. Слова были
"государевы", -- все те же высмеянные им слова о "вечно живом" сионизме,
который будет нокаутирован, если поток русских евреев в США не остановят.
Пусть едут в Израиль! Только туда!
-- Прекрр... -- Он сбился, начал снова: -- Прекратите принимать
советских евреев -- это просьба Израиля, это воля Еврейской Истории: только
библейский исход из Мицраима возродил землю Ханаанскую...
Я взглянул на него оторопело, в испуге, лицо у него стало белым, ни
кровинки; когда же он возопил"прекр-ратите!"... глаза его округлила такая
злобная тоска, что, казалось, врежет он сейчас кулаком по полированной
кафедре и начнет снова, совсем другое... Нет, он шуршал все теми же листами
папиросной бумаги, которые чуть ранее намеревался оставить в дворцовом
сортире вместо туалетной.
Зал несколько секунд прислушивался к выверенно- гладким официальным
фразам, затем полностью отключился от оратора, говорившего, к тому же, с
акцентом, начал обсуждать что-то свое, подписывать бумаги, пить кофе.
Я поднялся и ушел, не задерживаясь. Сбежал с лестницы, забыв про лифты.
Когда вспомнил внизу Сергея, перед моими глазами предстало вдруг не это его
лицо, с округлыми, розовыми щеками, а виденное в Торонто, арестантское, с
серыми костистыми щеками, искаженное ужасом и мольбой.
Снаряд сделал свое дело. Был человек. Не стало человека...
... Год был нелегким. Началась весенняя сессия. Оформление тонны бумаг.
В перерывах между экзаменами я носился по Вашингтону, пытаясь
застраховать, на случай болезни, мою маму, прилетевшую ко мне из Израиля еще
зимой. Оказалось, чужестранка после шестидесяти пяти лет в США страхованию
не подлежит. Ни за какие деньги!.. Затем в мою машину, блокированную у
Белого Дома уличным потоком, врезался "кадиллак", огромный, как катафалк. И
я, не ведая американских правил, тут же признал себя виновным. Затем у меня
рвали зуб, а прислали счет такой, будто вырвали всю челюсть. Словом, Сергей
Гур как-то отошел на задний план, тем более, что мысль о нем радости не
доставляла.
И вдруг он приблизился ко мне почти вплотную, разрастаясь до огромных
размеров, как бывает разве в кино; это произошло в жаркий и теперь уж
навсегда памятный день девятого мая 1978 года.
Меня вызвал декан факультета и попросил отправиться на встречу с
делегацией советских писателей. Делегация правительственная, обменная, в
СССР побывали американские классики, теперь нагрянули советские: так уж не
откажи, голубчик!
Я никогда не отказывался. Тем более, правда, очень редко, в
писательской делегации оказывались моимосковские друзья, и тогда я несся,
как на крыльях.
И вот профессора-слависты пяти или шести университетов, расположенных в
Вашингтоне и его пригородах, сгрудились в специально подготовленном зале
университета имени Джорджа Вашингтона. Стоим кучкой. За нами у стен, по
углам незнакомые лица. Трое или четверо. Я человек советский. Раз
незнакомцы, значит, о т т у д а... СIА прислали или FBI. Словом,
таинственные три буквы. Захотелось мне подурачиться - постучать по стенке,
возле заранее расставленных стульев, и сказать, как бывало, Александр Бек
говаривал в Клубе писателей СССР, барабаня по ножке ресторанного столика:
"Раз-два-три!.. Даю техническую пробу".
На столах сухие вина, бутерброды. Мы то на них поглядывали, то на
дверь. Задерживаются что-то писатели.
Пока они не вошли, я рассказываю коллегам, как меня недели две назад
интервьюировали на радиостанции "Голос Америки". Интервьюер попался ушлый,
настоящий профессионал. "Григорий Цезаревич, -- вкрадчиво спросил он. -- За
двадцать пять лет работы в СССР вы опубликовали три книги... Ну, большие,
романы или повести . Три! Так? На Западе вы пять с небольшим лет, и тоже
издали три больших книги. Чем объяснить такую странную кривую в вашей
творческой биографии? Двадцать лет -- три, и пять лет -- три, а?"
Профессора засмеялись тому, как умело загнал меня интервьюер в угол.
Даже если бы я не хотел этого, мне бы все равно пришлось коснуться советской
цензуры.
Но я как раз и хотел этого. Цензура, по сути, и вытолкала меня из
России.
И подробно рассказал тогда журналисту из "Голоса..." о том, о чем не
раз говорил в Москве, на писательских собраниях: о том, как убивают
советскую литературу. Спокойно рассказывал, без злопыхательства. До
злопыхательства ли, когда убивают! Интервью мое "Голос Америки" транслировал
на Россию. Несколько раз. Какой оно вызвало там отзвук, не знал -не ведал.
Но вот, и двух недель не прошло, разъяснили.
Первым заглянул, а потом вошел в аудиторию, где мы нетерпеливо
переминались с ноги на ногу, писатель Григорий Бакланов. Худой, высокий,
моложавый. Вместо того, чтобы тогдашнему декану, профессору Елене Якобсон,
руку пожать или хотя бы сделать пальчиком "общий привет", он отыскал меня
глазами и возгласил громко, как на сцене: -- Гриша, а мне цензура никогда не
мешала!
Я едва не прыснул от смеха. Григорий Бакланов до того в последние годы
поправел, что уж сам стал цензурой: заседает в редколлегии журнала
"Октябрь", который со времен Кочетова честные писатели обходят стороной.
Когда в дверях показался прозаик Сергей Залыгин, я уже был готов к
встрече...
Залыгин был очень бледен и как-то измят. Еще не состарился человек,
морщин немного, а весь мятый. цвет лица нездоровый, с сероватым отливом.
Глаза злые.
-- Здравствуйте! -- тихо произнес он, держа руки по швам. Затем
остановился возле меня и продолжал заданную тему излишне громко, сердито, с
вариациями, которые говорили о том, что он отнесся к указанию начальства
неформально:
-- Я хотел бы сказать, что цензура никогда не мешает писателям
талантливым, -- жестко начал он. -- Цензура мешает бесталанным!.. Мне,
например, она не мешала никогда! -- И он посмотрел на меня с вызовом.
Я почувствовал, как у меня прилило к вискам.
-- Вы совершенно правы, -- ответил я, как мог, гостеприимнее, -- он
вдруг отпрянул от меня; видать, всего ожидал, но не этого. -- Вы правы
полностью. Цензура вам никогда не мешала. Вы переместили ее себе в голову,
она стала вашим соавтором, и вы заранее видите руководящий стол, на который
ляжет ваша рукопись...
Сергей Залыгин как-то сжался весь, пригнулся, будто я ударил его под
ложечку, и ушел в угол, где просидел до самого конца.
Я нет-нет, да и поглядывал на его ссутулившуюся фигуру, с горечью думая
о том, до какого унижения довели этого пронзительно умного, талантливого
человека. Повестью "На Иртыше", выпущенной в феврале 1964 года, Залыгин
останется в русской литературе. Написал, решился -- время было такое,
солженицынское! И тут же испугался насмерть: начали мордовать Солженицына,
Александра Яшина, затем Александра Твардовского, напечатавшего залыгинское
"На Иртыше"... Снаряды падали все ближе. Когда рвутся снаряды, безопаснее
всего лежать.
Он и лег, застращенный Сергей Залыгин, подавая ныне к цензорскому столу
полуфальшивки.
Что говорить, цензура сильнее всего навредила ему, таланту! Уничтожила
его как большого русского писателя, и затем именно ему, поверженному,
распятому, вменили в обязанность и даже долг: в ы г о р о д и т ь с о б с т
в е н н ы х у б и й ц.
Я снова скосил глаза на угол, где чуть покачивался Сергей Залыгин в
черном "выездном" костюме, и -- встряхнул головой: почудилось мне, что там
сидит вовсе не Сергей Залыгин, а -- сразу постаревший на десять лет,
ссутулившийся, другой Сергей. Сергей Гур.
Государства, вроде, разные, более того, враждующие, а -- руки
заламывают одинаково.
Оба Сергея, обещавшие так много, попали в волчью яму; и вот оба, с
тоской и злобой в глазах, выгораживают-- выгораживают -- выгораживают...
собственных убийц...
"Сергей Гур... Сергей Залыгин... Сергей Гур... Сергей..." До конца
вечера я не мог отделаться от этого ощущения... И еще от одного, схожего:
Был человек. Упал снаряд. Нет человека.
Со мной кто-то заговорил. Поздравил с праздником... Каким праздником?
Ай-ай-ай, забыли! Сегодня девятое мая. День Победы. Вам-то негоже забывать.
Вы всю Отечественную провоевали в военно-воздушных силах. С 22-го июня сорок
первого.
"Что за черт!" -- Присаживаясь у стеночки, я искоса оглядел невысокого
тщедушного человека, только что произнесшего, от имени писателей СССР,
приветственную речь. Я его фамилию вспомнить не могу. А он мою биографию
знает по датам... -- "Господи Боже, это же, наверное, "искусствовед в
штатском!" Глава делегации, что ли?"
Хотел встать со стула, да вспомнил пристыженно, что я не в Москве. А в
Вашингтоне, в пяти шагах от Белого Дома. Тут я -- хозяин, а он только гость.
Слушаю "искусствоведа", а сам то и дело поглядываю в угол, где
ссутулился на диванчике Сергей Залыгин. Отныне они, Сергей Залыгин и Сергей
Гур, слились в моем сознании, как близнецы. Как скованные друг с другом
заключенные...
Внимаю гостю вполуха. У меня в Лондоне уже набрана книга "НА ЛОБНОМ
МЕСТЕ". О том, как"искусствоведы" пытаются убить в литературе все
талантливое. Вот-вот выйдет в свет. Предложение гебиста позаботиться об
изгнанном писателе вызвало у меня прилив нервной веселости. -- Издвайте,
говорю.. В странах народной демократии... Пожалуйста.." Кривая улыбка моя,
видно, ему не понравилась. Он как-то вдруг окаменел...
Спустя неделю отправился в Монреаль. Давно были запланированы там мои
лекции о русской литературе. Две лекции, у студентов, прочитал. А третью, в
молодежном клубе, внезапно отменили. Смущенный организатор, профессор
университета, отправился к раввину, главе клуба. Тот ответил раздраженно,
что ему звонили из Нью-Йорка. -- "Надо знать, кого приглашаете! Из Нью-Йорка
на меня накричали..."
Профессор долго извинялся передо мной, а я думал грустно: "Интересно,
как я у них теперь прохожу? Как ординарный или двойной шпион? Или по графе,
открытой некогда именем Геулы: "Ругает Израиль"...Верят любой брехне? Просто
знают, что не ручной. Вот и спустили собак...
А ведь, если подумать серьезно, честь-то какая! Иосиф Гур, святой
человек, -- резидент и лазутчик! За что и доконали. Дов Гур -- агент КГБ и
вообще "неизвестно, на кого работает". Яша Гур -- шпион зловреднейший. Чуть
Голду до обморока не довел. Почти все Гуры -- моя родня, больше, чем родня!
-- шпионы. А я что -- рыжий?!
У меня прадеда выселили вместе с другими иудеями из Литвы в 1914 году
за что? "Как потенциальногонемецкого шпиона". Мой родной любимый дядя
семнадцать лет отмучился на каторге, как "международный"... И чтоб меня -- в
сторонке оставили? Самого матерого?
Если не признают матерым, буду жаловаться в Высший Суд Справедливости
Израиля, в Главный раввинат, в ООН, в Комиссию по правам человека. Наконец,
английской королеве, поскольку я, кажется, ее подданный.
Жаловаться не пришлось. Через три года приезжаю в Израиль. На второй
день вызывают в Шин-Бет. Спрашивают вежливо: -- Скажите пожалуйста, о чем вы
три года назад, в Вашингтоне, разговаривали с советскими писателями?
Гуры, шпионы мои родные, без вас мне, как без воздуха!.. Только вот не
встретиться бы здесь с Сергеем. С московским, ясно. Бог избавил. А вот с
Сергуней?! Нет, не хочу с ним видеться! Достаточно похоронил друзей на
войне. Да и позже, когда передал мне умиравший Александр Твардовский, чтоб
остерегался смердяще живых. Не то, что видеть, даже слышать о Сергуне не
желал бы. Никогда.
Однако, человек предполагает, а Бог располагает.

13. ДА ЖИВЕТ!..

Возясь на кухне с горшками, моя мама обычно что-нибудь мурлычет. Все ее
песни мне известны, обычно они восходят к дням ее молодости и носят
лирический характер. И вдруг из кухни моей вашингтонской квартиры донесся
боевой марш, мелодия которого была мне неведома. Уши у меня поднялись, как у
гончей. Я знаю все мелодии военных лет, все марши энтузиастов, под которые
меня гоняли по армейскому плацу, но этот я не слыхал ни разу. Оказалось, моя
мама, когда ей едва исполнилось пятнадцать, то есть почти до всех великих
революций и крестовых походов XX века, была, в прибалтийском городке, членом
молодежного Бейтара. И помнила все воинственные песни про хлеб, который мы
будем сеять на собственном поле.
Мама молчала полвека, -- всю ленинскую и сталинскую эпохи,
законспирировалась от меня, как опытный подпольщик, и снова обрела голос
лишь на Западе.
Впрочем, так же, как и мой отец -- пролетарий, взглянувший однажды на
советскую Русь со стены одесской тюрьмы. Постигнув, к т о захватил власть,
он рассказал мне об увиденном т а м лишь через сорок пять лет, прочитав в
самиздате и услышав по "Голосу Америки" мои выступления перед московскими
писателями.
Не хотели они губить сына, -- разбираться во всем пришлось самому...
Когда эмиграционные документы мамы, наконец, вернулись из Оттавы, и ей
осталось лишь расписаться, чтоб стать гражданкой Канады, мама заявила, что
хочет вернуться на Обетованную.
Английский язык она воспринимала, как собачий брех. Он ее оскорблял. На
большой сундук -- телевизор она поглядывала, полностью выключив звук.
Поход в синагогу, который я ей специально устроил, лишь усилил ее
решимость.
-- Нет людей, не с кем разговаривать! -- категорически заявила мама и
стала собираться.
Так я вылетел в Израиль раньше, чем предполагал. Газ и свет в ее
квартире были обрезаны, поскольку мамины соседки по иерусалимской
"коммуналке", одинокие старушки, ждущие из России своих детей, задолжали по
счетам; жили без чая, варили у сердобольных соседей -- никто из израильских
чиновников, которым они жаловались, и пальцем не пошевелил. Старухи! Помрут
-- быстрей квартира освободится!
Как многие дома в Израиле, мамин корпус выстроен секциями-уступами.
Мамино окно, выходящее на Иудейские горы, -- под углом к окну соседей. Там
живет семья из Бухары. И день, и ночь несется оттуда неумолчный крик
шестерых детей, родителей, дедушки и дяди. Лай овчарки. По вечерам гремит
бубен. Мама спрашивает из окна в окно о здоровье детей, ей отвечают с такой
мощью, словно это гром погромыхивает в небесах.
-- Люди! -- Объясняет мне мать горделиво. -- Не то, что твои канадцы!..
Нет, я ничего плохого сказать о них не могу. Но какие-то они
"неозвученные"...
Она сияет. Я принимаю таблетки от головной боли. По крайней мере,
неделя прошла, пока мне удалось наладить старушкам быт, подключить телефон,
который куда-то исчез, и я смог, наконец, выбраться уж не только в Шин-Бет,
по срочному вызову, но и к Гурам.
В автобусе No 25, идущем из Неве-Якова, русско-бухарского пригорода
Иерусалима, к центру, наконец, стало свободнее, и кудрявый краснолицый,
видать, прожаренный всеми пустынями парень в застиранной гимнастерке
попросил у шофера микрофон и принялся мастерски пародировать всех
израильских министров, начиная с Менахема Бегина. Когда он подражал министру
финансов "толстосуму" Эрлиху, автобус начал подрагивать, как скаковая
лошадь.
В СССР так грохотал зал, когда выступал Аркадий Райкин. Но попробуй
Райкин, даже не со сцены, а в автобусе, начать пародировать речи Брежнева
или Андропова. Далеко бы уехал?
Помнится, в мои первые дни в Израиле попал я как-то на концерт Иегуды
Менухина. В 'Театроне" оставались лишь входные билеты, и мы с Яшей Гуром
сидели на ступеньках, под самым потолком. Монументальная Регина,
расположившаяся ступенькой выше, переползла к нам, жалуясь, что какой-то
дяденька, приткнувшийся поблизости, сопит, фырчит, мешает. Яша скосил глаза
и усмехнулся. Сопевшим дяденькой оказался многолетний мэр Иерусалима Тедди
Коллек. Мэр промучился под самым потолком до антракта и... вернулся сюда же,
на ступеньки, после перерыва.
Свой восторг помню до сих пор. Нет, Израиль -- не Россия! Случись
подобное, скажем, в Москве, -- явись на концерт сам председатель Исполкома
Моссовета, он же, естественно, депутат Верховного Совета протчая, и протчая,
и протчая, директор Большого театра или консерватории немедля бы отвел его,
поддерживая под локоток, в правительственную ложу.
А мэр Святого города сидел под крышей, на последней ступеньке, и никто,
кроме меня и Регины, этому не удивлялся...
И вот сейчас, в громыхавшем от хохота автобусе N° 25, свернувшем на
забитую машинами улицу Яфо, я испытал тот же острый прилив радости. Но, увы,
уж не только радости. И -- горечи. И -- недоумения... Как совмещается, думал
я сейчас, это разливанное море израильской демократии с тотальным обманом
русской алии на выборах 1974 года? Затем -- 1977. С иезуитской политикой "э
т а п и р о в а н и я" российских евреев "только в Израиль", хотят этого
люди или не хотят?.. Наконец, с глухой и жестокой расправой с людьми,
загнанными Ицхаком Рабиным в римский капкан? Как ужилась полицейская
крутизна зарвавшихся государственных "социалистов" с этой ветвящейся
повсюду, как дикий виноград по стене дома, политической сатирой?
По дороге к Яше решил заглянуть в Центральный Сохнут, расположенный
рядом с домом Главы правительства. Нужно было срочно отправить вызовы в
СССР. И вот сижу в длинном коридоре, пахнущем пыльными бумагами, кофе и
потом всех колен иудейских, разопревших от многочасового ожидания. Наконец и
меня приняли. Немолодая женщина-секретарь и юрист два вызова отстучали на
машинке сразу, а с третьим секретарь исчезла в соседнем кабинете. Туда меня
и вызвали примерно через час. За столом сидел чиновник в черной кипе. Лицо
красновато-круглое, литое, как из меди. "Ваш вызов, говорит, мы не
оформим... Почему?" Опустил голову, сбычился: -- Мы "гоев" в Израиль не
вызываем.
Я схватил свою бумажку, перечитал: "Отец: Розенфельд Яков Моисеевич,
Мать: Никифорова, Анна Степановна, Дети: Моисей Розенфельд. Степан
Розенфельд".
-- Вы что, в своем уме? -- спрашиваю. Кипастый отвечает, как штамп
ставит. Каждое слово отдельно:
-- Такие! Не приедут! В Израиль!
Меня аж в жар бросило. Яков Розенфельд, мой московский друг и
литератор, несколько лет подряд выпускал в Москве самиздатский сборник. Его
вызывали на Лубянку трижды. Не уедет, семь лет лагерей, пять -- высылки. Из
Москвы жена Сахарова звонила в Париж, сюда -- его друзья... Надо спасать
человека. Срочно!
Объясняю все это, он смотрит на меня, как на алкаша, которого
приволокли в милицейский участок. Я грохнул кулаком по столу, напомнил ему
про государственный закон Израиля о возвращении, -- чиновник в кипе и вовсе
глаза закрыл. -- Дети -- не евреи, -- сообщил сонным голосом, не открывая
глаз.
-- Для вас не евреи, а для нас -- евреи.
Молчит, ждет, когда я покину кабинет. Пошумел я, записал, для порядка,
его фамилию. Бенцион Фикся. Нет, почему для порядка? Если Яшу Розенфельда
погубят, широкий и твердый, как колода, Бенцион Фикся остаться безнаказанным
не может.
Пора составлять списки всех израильских фиксей, из-за которых русские
евреи идут на каторгу, терпят бедствия, а то и погибают в "случайной драке".
В коридоре у дверей собралась целая толпа. Слушает наши
препирательства.
-- После этого хотят, чтоб к нам ехали?! -- зло говорит мужчина в
очках. Губы его дрожат. -- Одной такой сцены достаточно, чтоб в Вене
повернули сотни.
И вдруг вся толпа, теснившаяся за дверью, ворвалась в кабинет Бенциона
Фикси, крик начался несусветный. Побуревший Фикся послушал-послушал, а затем
стал крутить корявым пальцем телефонный диск: вызвал полицию.
Толпа, естественно, стала растекаться (только что из СССР люди...) . Но
кто-то задержался. Дождался полицейского офицера, который, не у видя
ссоры-драки, пролепетал что-то про демократию и исчез. Я остался в
длиннющем, как тюремный, коридоре Сохнута один, в ужасе думая о том, что
из-за этого местечкового столоначальника погибнет в СССР целая семья. Двое
талантливых инженеров. Двое детишек. Наконец, старики Розенфельды, которым
не пережить ареста их единственного сына. Что делать?
У выхода, внизу, увидел телефон-автомат. Кому? Яше? Что он сделает,
полуслепой? Науму? Рейзе Палатник, бывшей зечке, которую фикси боятся, как
огня?.. Отыскал телефон Дова. Услышав в трубке его низкий сипящий бас,
понял, не все потеряно.
Он появился вскоре, мы обнялись, оглядели друг друга; не постарел Дов,
только раздался вширь; под ухом шрам, раньше, вроде, не было. Почти не
прихрамывает, хоть с тростью не расстался. Впрочем, это уж и нетрость.
Дубина из мореного дуба.
На конце гнутой ручки безбородый чертик в колпаке, похожий на Ицхака
Рабина.
Взял Дов у меня бумажку, взглянул на нее, буркнув: -- Делов-то! У царя
Давида бабушка была нееврейка.
Дверь чиновника распахнул ногой. -- Ты что, Бенцион, моих родственников
не вызываешь?
-- Это твои родственники?
-- Все евреи -- мои родственники! Для них дорогу прокладывали, не для
тебя, затрушенного!
-- А ты сам еврей?! -- взревел чиновник. -- Хорошие евреи гоям не
помогают!
-- А я плохой еврей! С геббельсовского плаката времен войны! С рогами и
хвостом. Мечта моей жизни вышибить тебя отсюда, местечковую харю, под зад
коленом.
-- Ты "гой"! -- вскричали в кабинете дискантом. -- Русский Иван -
охранник. Что в тебе еврейского?! Или у тебя есть хоть что-то от еврея? Есть
доказательства, что ты еврей?!
Вдруг из кабинета с криком выскочила девчонка-секретарша. Я отлепился
от противоположной стены коридора, заглянул в беспокойстве.
Дов приспустил штаны и положил на канцелярский стол доказательство.
Внушительных размеров доказательство.
-- Ху-улиган! -- вскричал чиновник, заикаясь.
-- Кто из нас хулиган?! -- Дов, подтянув штаны, положил одну свою
разлапистую руку на телефон, вторую -- с дубовой палкой -- на стол. -- Ты
знаешь, сука, кто ты теперь есть?! Я дважды снимал штаны для сей благородной
цели. Первый раз в сорок втором году, полицай меня на Украине поймал "Жидок?
-- интересуется...-- "Нет? Зараз скидавай портки! Дознаем!.." И ты туда же,
шкура эсесовская?! Доказательства тебе?! -- И Дов грохнул, изо всей силы,
палкой по столу.
Дов вышел минут через десять, держа в руках вызов, оформленный по всем
законам, с подписью нотариуса.
Машина рванулась прочь от правительственных корпусов. Дов мотнул
головой в их сторону.
-- Отсюда вонь! Моисей сорок лет водил евреев по Синаю. Чтоб вымерли
рабы. А тут сразу из грязи в князи...Отсюда вонь, Гриша!
-- Слушай, Менахем Бегин пришел к власти. Почему здесь эта рожа?
-- Э-э! Годами "рабочая партия" пужала американов Бегиным, как чучелом
огородным. Террорист де, разбойник!.. А стал главным -- и тут же сделал
правительственное заявление. На весь мир. Никто не будет уволен! И,
поверишь, все чиновничье кодло оставил в неприкосновенности. Даже Могилу.
Всем амнистия! Вот де, какой он тихий и праведный. Зла не помнит.
Эти сразу учуяли и, сам видишь, как с цепи сорвались. Вот здесь, скажу
тебе напрямки, в этой вонючей националистической жиже и вызревает еврейская
эсэсовщина. Скидавай штаны! Жена, видите ли, русская. Не поедет в Израиль.
Интернационал полицаев! В дурном сне приснись мне такое, не поверил бы...
Эти штаны ему боком выйдут, могильщику! -- Он долго ругался, не расслышал
сразу моего вопроса.
-- Царапина под ухом? Постигли, суки болотные, -- не они меня, так я
их... Ворвался как-то длиннорукий Мишастик, муж Веронички, мальчишка, на
десять лет ее моложе, и трах в меня из чешского ружьишка. Ходят с таким
ружьишком по городу... Сам ходил? Я Мишастика, конечно, узлом связал, вызвал
Вероничку. Оказалось, получил Мишастик по почте фотографию. Вероничка, в чем
мать родила. И я, как есть, еврей без сомнения... Взял я лупу, а оно и без
лупы видать, что фотомонтаж. Тени от фигур разные, и по плотности, и по
направлению. Кто-то хотел его длинными руками... Кто, да кто? Живой человек,
Гриша, всем помеха! Политика тут или цена на арматуру, семиты иль
антисемиты, советские, антисоветские. На розыск полжизни угробишь! Ну, узнаю
я цвет говна, в котором хотят утопить. И что? Я дальтоник, мне это без
разницы... Правда, Могилу постращал по телефону, такой случай, как не
постращать! Ну, это так, семечки. Вероничка ушла из дела. Послушала своего
вольного стрелка. Убийца ведь, потрох! Ничего подобного! Оба ревут,
обнимаются. Ну, какая баба!.. К чему я это говорю? А к тому, что ничего в
этой жизни не поймешь!.. Ведь не шубой привлекал, не золотыми висюльками..,
я этого дерьма ей напередовал вагонами, знал -- не клюнет. Не дешевка... Я
ей судьбы зеков. Да своих врагов впридачу, а это ей, партийной бабе, слаще
меду. -- Медвежьи плечи его опустились бессильно. -- Ну, вот, дали год,
просидел два, выпустили досрочно... Логика! Фотография только и осталась.
Где, думал, еще увижу ее во всей красоте. Да Руфь порвала. Ей не нравится...
-- Дов улыбнулся.
-- Живете-то дружно?
-- Ого! Мне б без нее хана! Учет, контракты, деньги -- все в ее
маленьком кулачке. Мое только то, что в заначке оставлю. "Подкожные". Да
много ль мне надо! ...Часть доходов перевожу в парижский фонд. На советских
зеков. Это она, правда, не сразу поняла. Но-- п о н я л а!-- И он ударил
ладонью по рулю. -- Слушай, поехали в Сдом. Строю там сараюшку... Как, какой
Сдом? Про Содом и Гоморру читал? Там и поговорим...Завтра? А сегодня куда?
-- Он повернул ко мне бурое, сожженное солнцем лицо. -- Сейчас по
Малинину-Буренину двенадцать десять. Наум на работе. Мать тоже. Яша,
пожалуй, дома. Он вчера дежурил... Что? Он в поликлинике принимает, в
засраном Купат Холиме, которого сторонился, как чумы. Грипп лечит. Раз даже
молодость вспомнил, скальпелем полоснул... нарыв на пальце. Начнем с Яши?
По совести говоря, первой я бы хотел повидать Геулу. То и дело
возвращался к ней в мыслях своих. Тревожился за нее. Как она теперь... с ее
болезненной совестливостью, ранимостью, детской чистотой. В любви, правда,
логики нет. К тому же подранка, случается, любят больше. Принесет охотник
подранка, с руки кормит-поит... Нет, Геулу я бы все равно повидал.

Покосился на Дова, спросил неуверенно о Геуле и Сергее: -- Они,
случаем, не развелись?
-- Нет! -- отрезал Дов таким тоном, который исключал возможность
дальнейших расспросов. Края его толстых губ дрогнули. От ярости? От
презрения? Представляю себе, как они схватились с Сергеем, когда тот
вернулся из Вашингтона. Нет, в это я не должен влезать. Тут Гуры сами
разберутся.
-- К Яше, -- наконец ответил я.
По правде говоря, я опасался, что Яша сдал, в депрессии, легко сказать,
с полного хода в тупик. А он встретил меня весело, радостно потащил на
кухню, к жене, возившейся у плиты.
-- Ры-ыжик, варяжский гость приехал! Доставай коньяк, который я из
Парижа привез.
-- Ну-ну, когда будешь членом Кнессета, тогда распоряжайся, --
возразила Регина, которая, видно, припасла заветную бутылку для другой цели.
Мне вспомнился давний рассказ Сергея о том, как Яшу выдвигали в
Кнессет.
-- ...А глаза, не помеха? -- осторожно спросил я, когда Яша подробно
рассказал мне, как их, русских избранников, обманули, отбросив от Кнессета
за час до объявления результатов. -- Глаза? -- Яша расхохотался. -- Если бы
я был слеп, как слепая кишка, меня бы точно посадили князем на Путивле.
Парламент слепых -- это же идеал любого правителя. Вот ездила только что в
СССР делегация из шести человек. Четверо из них -- члены Кнессета, был даже
от Мафдала, кипастый. Один из них объявил, что в СССР антисемитизма нет. Де,
сам видел... Я недостаточно слеп, потому и отбросили...
Коньяк оказался действительно королевским. Мы пригубили для почина,
пересели на ковровый диван с потертыми японскими подушечками. -- Все бы
ничего, -- продолжал Яша, наливая себе и мне коньяк и поглядев на меня, мол,
видишь, сам наливаю. -- Беда в том, что у нас мудры только бывшие. Скинули с
воза Шимона Переса, он тут же заявил, что русская алия нужна для
индустриализации страны... А был у власти, что молчал? Ясно -- что... Смыть
брандспойтом копеечные лавки и поставить современную индустрию -- год-другой
возможна безработица. Избиратель -- безработный! А станет ли он голосовать
за правительство перемен?.. Может быть, я ошибаюсь, но израильские
руководители думают прежде всего не о стране, а о власти... Удержать
скипетр! В этом соль! Обман обусловлен самой структурой руководства. Правде
места нет. Как и прежде, в ходу лишь "партийная правда".,.
Яша взял бутылку коньяку, пытался налить, не смог. Отстранил рукой мою
помощь. Сказал тихо: -- ...После, гибели второго Храма, евреи ждали своего
государства два тысячелетия. Третий храм -- последняя попытка... Не
удержимся, начнется такая стремительная ассимиляция, что спустя век от нас
останется лишь небольшое племя с развевающимися пейсами.

У меня стало ныть сердце. Я думал о Геуле и Сергее. Поднялся, чтобы
спросить у Регины о них. Шепотом спросить, на кухне. Она листала какой-то
справочник на иврите, не расслышала, сказала мне нетерпеливо: -- Погоди!
В это время постучал сосед. -- Включите радио! Быстрей! -- И тут же сам
включил.
-- "Вы не нужны нам!" "Все трудности экономики из-за вас!.." "Это
плохой человеческий материал!" Прекратите алию!" - понеслось из
репродуктора. Регина прижала в испуге руки к груди. -- Господи, да что это
такое?!
Сосед объяснил, началась передача государственного радио "Все цвета
сети", -- аборигены высказываются о русских иммигрантах.
-- Очередная космополитическая кампания?! -- Вырвалось у меня. Неделю
назад, на второй или третий день по приезде в Иерусалим, когда я носился по
городу "по старушечьим делам", я увидел странное шествие. По узким улочкам
теснилась демонстрация черных евреев. Вначале я подумал, что это очередное
шествие негров из Димоны -- иммигрантов из Америки, которые евреями признают
только самих себя.
Но нет, те, по обыкновению, картинны, их одежда богата и ярка,
сандалии, как у римских патрициев. Это шли люди бедные, почти нищие, в
каких-то серых хламидах, в рваных джинсах. Худые, испитые лица бронзовели на
закатном солнце злобой, исступлением. Демонстрация, похоже, не была
стихийной. С краю, на тротуаре, шествовали редкие полицейские в своих
траурных кепи. Полицейские тоже были черными. Марокканцами или иракцами. Над
яростной и что-то кричавшей толпой черных колыхались транспаранты.
Я попросил израильтянина, по виду европейца, прочесть мне ивритские
тексты, начертанные белой краской. Он перевел торопливо и куда-то исчез, Я
не поверил его словам. Остановил студенток. Те прочитали для меня все
лозунги и призывы, которые клокотали ненавистью к русским. Впрочем, не
только к русским. Несколько картонок, болтавшихся на тощих шеях, проклинали
"ашкеназим" На одном из самодельных плакатов, который нес огромный бородатый
парень, было начертано острым почти готическим ивритом: "В ы п ь е т е н а ш
у к ро в ь!.."
Наверное лицо мое от этого воспоминания стало белым: Яшин сосед кинулся
на кухню, принес мне воды.
Почему-то невольно вспомнились в эту минуту наши первые дни в Израиле.
Недоумение сына, ночевавшего в доме отдыха израильских летчиков. Летчикам
убедительно врали, что русским все дается бесплатно... Затем изгнание
женщины-волонтера, помогавшей нам в ульпане: "ВЫ НЕ С НАМИ, ВЫ С НИМИ..."
Черные не лютовали тогда против русских. Они протестовали против Голды,
позже против Рабина. Ненависть ширится?
Регина закричала: -- У меня двое детей. Я увезла их от русского
погрома... куда?! Нас восемь лет загоняют в петлю, а чего добились? Треть
врачей в Израиле - русские. Теперь местечковые неучи... они не ведают, что
творят! Теперь они бросят на нас разъяренную Африку... такая передача... это
же искра в пороховой бочке... Яша! Что ты молчишь?!
-- Без паники, - тихо ответил Яша, присев на корточки у хрипящего
приемника. -- Что ты на меня уставилась, Рыжик?! Ненависть посеяли еще
тогда, когда нам и американцам вручали ключи от льготных квартир. А
черным-то - от ворот поворот... Тогда-то и начался "холодный погром". Обиды,
неприязнь, клички "вус-вусники"... Будущим цезарям, видно, невдомек, что он
может стать горячим, со сверканием ножей. Прольется кровь...
-- Плевать мне на всех цезарей! - в голосе Регины появились яростные
нотки. Надо спасать детей! Русский погром может начаться с часу на час, а он
теоретизирует...
Я сидел, признаться, ни жив-ни мертв. Никогда не думал, что мои слова в
"Маариве" в 1972 году, вынесенные газетой в заголовок, обретут вдруг столь
горячее, как хлещущая из артерий кровь, наполнение:
"В России мы были евреями, в Израилем мы русские..."

Позвонил дверной звонок, ввалился Наум, раскаленный, как стальная
болванка. Казалось, плесни водой -- зашипит. Отлепил от мокрого лба волосы,
возгласил: -- Выключите шампунь!
Яша, прижимаясь ухом к приемнику, поднял руку. -- Т-с-с! Русские
дела...
Я вскочил с кресла, мы расцеловались с Наумом, и он присел на корточках
рядом с Яшей, который уж вовсе сполз на пол, к хрипящему приемничку.
Машинально выпил стакан холодного сока, поданного Региной. Затем плеснул в
рот коньяку, не разобрав, что он королевский. И только после этого, придя в
себя, Наум стал осмысливать хрипящий звук.
Он тут же полистал телефонную книгу и, набрав номер государственной
радиостанции, начал что-то быстро говорить на иврите; бросил Яше по-русски:
-- Это у них китайский уклон: "Пусть расцветают все цветы..." Яша,
поскольку ты у Гуров цветик - ты, бери трубку и жарь. До спора не унижайся.
Тут словами не поможешь...
Яша взял трубку и, встав с корточек, отправился, вместе с телефоном на
длинном шнуре, в соседнюю комнатку.
Сосед прислушался к голосу Яши и вдруг забубнил: -- Чо он
несет-молотит? Доктор Гур -- уважаемый человек... "Израиль должен быть
духовным центром мирового еврейства... Это -- единственный шанс Израиля
выжить". Ха! Я человек рабочий, слесарь по металлу. Мне мировое еврейство до
фени. Меня интересуют цены на курей и чтоб границы не у самого курятника, да
еще буду я собачиться под ружьем кажный год или нет? А мировое еврейство...
духовитый центр... это мне, извините, как рыбке зонтик. -- И он двинулся к
выходу, размахивая в раздражении огромными кулачищами. -- У дверей
оглянулся: -- Позовите меня, я доктору запоры поставлю, как на банковском
сейфе. С музыкой. По-соседски, за полцены. Стальные запоры -- это дело при
двоих детишках, а не, извините, это мировое... ХА-ХА!
Регина, все еще багровая от тревог, поставила на стол тарелку
украинского борща с накрошенным зеленым луком, присела за стол, и мы
заговорили о Канаде, о Полине. Подсел, наконец, Яша, еще не остывший после
разговора по телефону. Губы поджаты. И тут снова звонок. Звонил Дов, из
Бершевы, просил дать мне трубку.
-- Гриш-ш! -- донесся его сипатый бас. -- Я по дороге в Сдом к
Вероничке заезжал. В офис. Ее партия у власти, ну, и она там в верхах
плавает. Сказала, что сегодня в Сохнут звонили четверо, сообщили, что
приехал Свирский Григорий писать об Израиле, и чтоб отговорили... Ну?! Чтоб
ты их, сук, распотрошил аж до селезенки! Партийные унитазы. Привыкли
шу-шу-шу по телефону, а ты уж висишь -- язык синий... Еще потолкуем, лады?!
Я положил трубку, сказал Гурам, о чем была речь, и тут Наум вдруг
отложил ложку и сказал, вытирая губы тыльной стороной ладони:
-- Вы будете ржать, но я прикатил по той же причине. Гриша, ты у меня
запланирован на завтра и на субботу, как договорились, а тут вызывает меня
самый, самый и сообщает точь-в-точь, что информаторы Сохнута: "Приехал...
отговорите..." Я так понимаю, ему звонил Могила, с которым они вместе
загибались в Синае. Дружок! Теперь сам Шауль к Гурам ни-ни, только через
дружков. Такова метода... Я так понимаю, Могила, как социалист, опасается,
как бы ты не вышел за рамки социалистического реализма...
Регина расхохоталась -- закашлялась, спросила, что я собираюсь
писать?.. О шпионах? Чего вдруг?! Наум сразу сообразил, о чем речь:
-- Григорий, давай потолкуем об этом серьезно. Алеф! Поедут ли после
твоей книги в Израиль? И без того девять десятых эмигрантов из СССР мчит
мимо нас, не оглядываясь. При нынешнем положении, нужно ли выносить сор из
избы?
-- А-а, "сор из избы"? -- язвительно заметил Яша. -- Добавь еще, на чью
мельницу льем воду? Будто в Москву вернулся... Там с начальством не поладил,
тебе лепят "антисоветские настроения". А, Боже упаси, напечатался за
границей -- все! Вражеская вылазка... И тут хочешь так же?! Я тебе, Наум,
вот что скажу. Социалисты у власти были, считай, полвека. Еще до образования
Израиля имели свою армию, свой Гистадрут. Ты разве не видишь -- социалисты
успели связать себя, в головах многих, даже с самой идеей еврейской
государственности. "Государство -- это я!" Ну, просто не евреи, а
Людовики... Не так? Ругаешь Могилу - ругаешь Израиль. Да что Могилу, любого
фиксю тронешь -ругаешь Израиль. А уж Голду покритиковал -- поднял руку на
весь еврейский народ... Нема, дорогой, не на этом ли держится коррупция? Без
ветра мы сгнием...
-Не-эт! Ты меня не так понял! -- нервно вырвалось у Наума. -- Ругайся,
критикуй! Хоть криком кричи! Но - здесь! В самом Израиле!
Яша улыбнулся грустно.
-- Наум, ты что, в самом деле хочешь видеть Израиль зеркальным
отражением Союза?!. Кого привлечет тоталитарный Израиль. Забыл, кто нас
спасал? И тебя, возможно, более, чем других. Все радиостанции мира. Теперь
ты спасен и ухожен, и не прочь метнуться... к кому?
-- Понимае-эшь, Яша, сионизм и так держится на кислородных подушках...
-- Может быть, хватит об "измах"! - воскликнула Регина, напряженно
внимавшая разговору. -- Миллиард людей уже погиб из-за "измов"... Люди
должны знать, что их ждет! "Кол Исраэль" искричалось до хрипу, какой тут
рай. Для всех! И молодых, и старых! О Яше они обмолвились? Об Иосифе они
обмолвились?.. Не врали бы так оголтело, было бы легче... Приедут те, кого
не испугает правда... Другие тут нужны?!
Яша долго прислушивался к препирательствам жены и Наума, который
по-прежнему опасался, следует ли потенциального иммигранта огорошивать всей
правдой-маткой? Наконец, произнес своим мягким голосом, с едва сдерживаемым
гневом:
-- Может быть, я снова ошибаюсь, Наум, но в эту треклятую минуту ты
мыслишь, как убийцы нашего отца... Вот кто страшится правды! До холода в
желудке! Их не проучила даже война Судного дня. Оставим монополию вранья
Могиле и героям Сохнута, которым платят с доставленной головы, как
опричникам Ивана Грозного... К книге еще не приступили, а уж Могила поднял
на ноги своих дружков. И, думаю, не только в Израиле. Все безмозглые им
подвоют, все рептилии: "Зачем ворошить старое?" "Кто помнит Бершевский
съезд?"...Мы! Мы его помним, Наум! Я, ты, Дов, Лия... И не забудем! До конца
жизни не забудем!.. А что будут голосить рептилии... На-пле-вать!
Там, в России, должны знать в с ю правду. Женщины мудрее нас: хватит
суетиться вокруг "измов". Мы перестали видеть за ними людей. Было время,
даже собственных отцов... -- Он стал задыхаться, выпил сока, поданного ему
Наумом; продолжал с тоскливым беспокойством: -- Моя боль -- прямики. Если
Израиля не будет, и им жизни не будет...
-- А я о чем говорю! -- перебил Наум. -- Если бы нас было здесь
полмиллиона-миллион, думаешь, мы не справились бы с окаменелым чиновничьим
дерьмом?
-- Для этого идти в ногу с Могилой? -- непримиримо сказал Яша. - Врать
на всех волнах? Заманивать? Ты помнишь, что говорил отец: "
Нас не убьют
арабы, нас не прикончат дезертиры; если нас что-то убьет, так это наш
собственный аморализм. "

Наум не ответил, посидел молча, в раздумье, взял ложку, зачерпнул борщ,
взглянув на часы, втянул в себявоздух, точно обжегся горячим. Похлебал стоя
и сказал, что он меня забирает. Они созвонились с Вероничкой, гостю надо
проветрить мозги...
-- Правда-то нашим патриотам, как попу гармонь!.. -- Мы сбежали с
лестницы под хохот.
Новый "форд-континенталь" Наума рванулся, как со старта. -- Слышал глас
народа -- глас Божий? -- спросил Наум, когда мы пробивались по провонявшим
бензиновой гарью улочкам Тель-Авива. Я думал, он снова вернется к
пресловутому разговору -- "брать зонтик -- не брать зонтик", но нет, более
ни о "прямиках", ни о литературных делах и слова не вымолвили... Заговорил о
соседе в длинных "семейных трусах", прибегавшем к Яше включить радио.
Мировое еврейство ему до фени... Индеец чертов! А ведь парень-то с
биографией. Аушвиц, "Маки", говорит на пяти языках -- лагерная школа.
Учиться, правда, не стал - пятеро по лавкам. Словом, "простой"
советско-антисоветский рабочий. Душа-парень. - Наум повернул ко мне свой
опухший от хамсина нос, сморкнулся; в хамсин нос Наума всегда припухал. -- А
ведь он -- враг! Заклятый! Тут, Гриша, смысл философии всей: победим мы --
Израиль станет научным и культурным маяком -- к нему потянется и русское, и
европейское, и американское еврейство. Только тогда он наполнится молодой
кровью и -- выживет!.. Победит наш индеец -- конец! У Израиля нет
"серединного решения"... Или-или... "Запад есть Запад, Восток есть. Восток,
и с места они не сойдут..."
Наконец машина вырвалась из Тель-Авива. Куда мчим? "Прикатим, --
ответил Наум, чихнув, -- увидишь... Понимаешь, колесо совершило полный
оборот. Когда мы приехали, дома стояли пустыми. Работы не было. Сейчас
наоборот. Спасибо Бегину - домов нет... За то технари на вес золота... Не
веришь?
-- Чудес на свете не бывает.
-- Израиль без чудес -- не Израиль. Сто или двести москвичей,
ленинградцев, киевлян достигли примерно таких же позиций, как я... Нанимаем
мы! Скажем, в Бершеве Фима Файнблюм, бородач. Местные "господа бершевцы"
окрестили его "руководителем русской мафии". Берет русских с ходу-- как же
не руководитель мафии? Каждую новую фамилию вводит в компьютер. Компьютер
"женит..." Мы устроили уже тысячи людей. Без нервотрепки, семейных драм.
-- Слишком сладко ты поешь... А если прибыл такой ученый, как ты, и
ходит по Израилю, как ты. В одном тапочке. Из-под всех заборов лает
местечковое кодло, что тогда?
-- "Эзра!".
-- Какая еще, к лешему, Эзра?
-- "Эзра" на иврите значит -- помощь. Когда мы организовали "Эзра" пять
лет назад, нас было трое: я, Дов и Яша... Мы отчисляем от своей зарплаты три
процента. Теперь в обществе более пятисот душ. На сундук с деньгами посадили
Яшу. Регина не понимает, бранится, а для него это спасение. Живая вода.
Только потому и вышел из депрессии... Мы не одалживаем деньги, а просто
даем. "Эзра!" Мы раскидали, наверное, сотни безвозвратных ссуд, и не было
случая, чтоб человек, устроившись на работу, не вернул деньги... Нет,
никаких расписок не берем. Ученый или инженер приходит, рассказывает и --
получает деньги.
Машина свернула в сторону моря. Потянуло свежестью, запахом иода,
водорослей. Заскрежетали тормоза. Уперлись в шлагбаум, полосатый, как в
николаевской России. Наум показал какую-то карточку в плексигласе. Часовой с
автоматом "Узи" протянул руку и за моими бумагами.
-- Со мной! -- бросил Наум; шлагбаум открылся мгновенно. Мы рванулись с
места, ветер засвистел, влажный, теплый.
-- Слушай, Наум! А как вы ладите с правительственными учреждениями?

-- Вывели их за скобки.
-- То есть? Они все-таки власть на Святой земле.
-- В этом и парадокс! Мы на одной земле существовать не можем. На
Святой тем более. Государственныйчиновник породит тысячу бумаг прежде, чем
одолжит человеку тысячу лир под зверские "старушечьи" проценты... Мы, как я
сказал, не одалживаем. Даем. Чистыми руками Яши. Никаких процентов и
обязательств...
-- Наум, а есть еще подобные "Эзра"? На других комбинатах? Если бы вы
все объединились...
-- Чтоб все русские объединились?! Скорее, Иордан потечет вспять!
Могила и советская власть свою работу сделали...
-- Идея, возможно, сплотит ?.
-- Какая идея?
-- Избавить Израиль от "ада абсорбции"...
-- Отогнать чиновников от кормушки?! -- Наум хмыкнул. -- Это никому не
удавалось, ни в одной стране. Даже Хруща из-за этого скинули.
-- Но в Израиле необычная ситуация. Чиновничество, по сути, кормится не
государством, а деньгами американских евреев. Послать людей "Эзра" во все
еврейские общины, дать общинам то, что никогда не давал Сохнут: отчет за
каждый доллар. Начать с малых сумм, завоевать доверие и, в конце концов,
перебросить американские деньги от Сохнута на всеизраильский комитет "Эзра",
волонтерский, избранный, свободный от чиновничьей...
Наум усмехнулся: -- Прирежут! Немедля!
Я глядел на пустынные берега с желтыми песчаными буграми. Куда же мы
все-таки едем? ...Наум заговорил о другом, о том, что, видимо, его мучило.
-- Наша боль, Гриша, "прямики". Яков не преувеличивает... Мы дорогу
сюда пробили грудью, голово-о-ой. А кто за нами пошел?.. Теперь вступили в
действие новые законы. Уж не только слухи о смерти Иосифа или омытарствах
Гуров и других порождают "прямика". Сейчас едут к родным, друзьям, соседям
-- нынешним американцам, австралийцам. Едут даже самые законопослушные, рабы
по духу... Россия опротивела даже им. Бытовым антисемитизмом. Отсутствием
колбасы, молока... -- Он усмехнулся. -- Словом, едут сплошные шпиены...
Кстати, ты знаешь, чем кончил "настоящий шпио-он"?.. Да был такой старик...
как его? Семен.. Семен, как его? Бог с ней, с фамилией! летел с нами в
Израиль, а через год, как ему было предписано, вернулся в Москву, выступал
по телеку, клеймил сионистов... Вспомнил эту историю?.. Так вот! Отравился
старик свободой. Все ему стало в Москве немило. Туда не ступи, то не скажи.
К тому же соседи сторонятся, родные дети и вовсе не разговаривают.
Запросился снова в Израиль, настоящим иммигрантом. Гебисты похохотали над
ним и... дали визу в Израиль. Из Вены позвонил Могиле, просит денег на
дорогу. Могила аж руками развел. Дал денег. Здесь помыкался Семен
один-одинешенек. Кто только в него ни плевал! С горя женился в Хайфе на
портовой проститутке, а недавно -- повесился... Ну, скажи, шпион это? Или
еще одна еврейская судьба-а?..
Ладно, вернемся к главному. Что делать с "прямиками". Алеф! Евреи, о
которых твердят, что они хитры, оказались наивно-податливы глобальным
обманам: Ленину и прочим утопиям. Не делают выводов, хотя бы на два-три
поколения вперед. Если существует национальный характер, то именно это в нем
есть. Бет! Обожглись на советской мякине, так уж и от собственного дома
рысцой-рысцой. Скачут, негодники, из галута в галут. Отстраиваться -- до
новой резни. Наум обхватил руль изо всех сил, пальцы побагровели, и
вскричал, видно, выстраданное, хранившееся где-то в глубине души:
-- Ка-аждый, кто едет мимо Израиля, плюет мне в лицо! Ка-аждый плюет в
лицо! Бросают нас на расклев жулья, от которого не продохнуть... Что? --
вскричал он необычно пронзительным, почти визгливым голосом. -- Оставь свои
хьюмэн райты Яше. Он всегда был с "пунктиком". "Зе-емский доктор"... Или
Дову. У того лагерные раны гудят к непогоде... Челове-эческая личность! Это
звучит гордо... Слыхали-читали. Нам государство надо строить! Раз в две
тысячи лет такое выпало... Евреям надо удержаться, любой ценой... Что? Все
государства основаны на крови! Но крови черных, белых, желтых! Гегель не
самый последний идиот, - он писал черным по белому, ВСЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ
РАЗУМНО... Да, возможно, кровью писал. Своей и чужой вперемешку. Других
путей нет!.. Мало, что я раньше говорил. Я в евреев верил, в русских евреев!
На американских давно рукой махнул! Жалеть дезертиров?.. Рано или поздно --
устраиваются все! "Эзра" поддержит! Получил вызов из Израиля -- будь
любезен... Будь я проклят, если я не придумаю вызов евреев из России
напрямую... По этапу? Как зеков? Как хочешь, так и называй. Напрямую --
Москва -- аэропорт Бен Гуриона. Или в Израиль -- или ты не еврей... подохни
в столице нашей бывшей родины. Подохни вместе с выводком своим. -- В голосе
Наума послышались истерические ноты. -- Продают нас за чечевичную похлебку,
про-одают!.. -- Он задохнулся от ярости. -- А будешь в своих писаниях
защищать "прямика", мол, гуманизм, свободный выбор и прочее, желаю тебе в
будущей книге какого-нибудь скандального ляпа. Такого ляпа желаю, чтоб все
погонщики мулов увидели, что ты в Израиле не разглядел сути, вообще, не
понял ни аза! Чтоб над тобой ржали все ослы Ближнего Востока...
Гуманисты-онанисты! -- Голос его пресекся. -- Ты цифры знаешь, грамотей?..
Из Москвы в этом году 100% мимо Израиля, из Ленинграда -- 99,8%.
Мимо-мимо-мимо Третьего Хра-ама!.. -- Это уж была истерика. -- Куда ни
уползут дезертиры, мы им та-ам создадим та-акую жизнь!..
Я прервал его вопросом о Сергее. -- Что это был за звонок в Вашингтон?
Что сообщили Сергуне?.. Могила остался? Это и устрашило парня?
Наум затормозил. Меня бросило вперед, едва головой в ветровое стекло не
ткнулся. Он снял очки. Глубокие глазницы его были полны слез.
-- Я во всем-всем винова-ат. Один я! Зачем я их притащил назад?! Жили
бы, как люди, в твоей Канаде... -- Наум остановил машину, и не мог вести ее.
Сгорбился почти до руля и вдруг разрыдался.
Я ругал себя на чем свет стоит. Влез все-таки! Наверное, Гуры спустили
Сергуню с лестницы... А Геула? Ей тридцать пять, поздняя любовь. Ведь сказал
себе -- не касайся открытых ран. Идиот!
Наум выбрался из машины, постоял возле нее, на обочине, затем снова сел
за раскаленный солнцем руль, отдернул ладони, наконец, преодолел боль
обожженных рук, сказал обессиленно: "Извини, Гриша!", и вот мы подъехали,
наконец, к зеленым армейским машинам, к странному сооружению из труб,
похожих на перископы. Вокруг белые вагончики с кондиционерами. Ящики с
кока-колой и соками стоят прямо на земле. Двое военных спорят о чем-то,
прихлебывая кофе из бумажных стаканчиков.
Оказалось, мы прибыли на испытание нового оружия. Катерок тащил -- в
багровом закатном Средиземноморье -- на длинном канате щиты. Грохот
реактивного самолета обрушился с неба обвалом. Отгрохотал гром небесный.
Щитов на воде больше не было.
Наум припал глазами к своим "перископам". Недалеко от берега все время
вертелась маленькая моторная лодка. Делала вид, что ее нет, но, как только
море вставало на дыбы, тут же приближалась к опадающим "смерчам".
Наум оторвался от трубы и сказал: -- Если б я не знал, что это
любопытный еврей, я бы мог подумать, что это шпион.
От нашего бивуака отделился зеленый "джип". Никто не обратил на него
внимания. Через некоторое время "джип" вернулся, и офицер, выпрыгнувший из
него, сказал: -- Проверили! Действительно, любопытный еврей. Едва прогнали.

Солнце зашло, ветер стал холодным, я начал пританцовывать, тереть
посиневшие пальцы. Взрывов этих я нагляделся-наслушался за свою юность --
жизней на десять.
-- Н-наум, -- сказал я ему. -- Зачем ты меня сюда привез? Тут военные
секреты. Супер оптика. Наум засмеялся. -- Этот военный секрет я повезу через
неделю в Париж. На международную авиационную выставку. Израильский
истребитель "Битфаер". И беспилотный разведчик, похожий на авиамодель.
Рабочее название "Муха-цокотуха, позолоченное брюхо". Точно "позолоченное".
Оптики насовали в брюхо на сто тысяч долларов. - Наум улыбнулся, хлопнул
меня по плечу. -- Старик, а как иначе прокормить родных паразитов.
Приходится ишачить. -- Он налил мне из термоса горячего кофе и, спустя
полчаса, мы двинулись прочь от берега. Свернули в сторону ржавой железной
стрелки со сверкнувшими от света фар буквами: Бершева... км.
На дверях Дова была прикреплена записка. "Остался в Сдоме. Вези Гришу к
Фиме Файнблюму. Или еще куда...Утром жду его автобусом 5.10..."
-- Сдом -- это действительно библейский Содом?
-- Конечно! Дову только там и работать! -- Наум засмеялся. -- Кто еще
выдержит?
Голубой автобус с зашторенными окнами подошел к остановке ровно в 5.10
утра. Я окоченел в своей рубашечке-апаш, поджидая его. Не пустыня, а
холодильник.
Когда я взобрался по его высоким ступенькам, показалось, что попал в
Москву. На заднем сиденье расположился русоволосый, точно владимирский или
рязанский, паренек, брат Слепака, с которым мы переписывались; и этого
ширококостого бородача я видел. Не то в ОВИРе, не то возле московской
синагоги, на "собачьей площадке". Он поднялся и назвал себя: -- Эфраим!
Не сразу понял, что это и есть легендарный Фима Файнблюм, "глава
русской мафии", за которого в Москве, помнится, поднялись горой русские
рабочие, весь заводской цех. Отстояли родного Фиму от родной партии... Лицо
у него, действительно, сильное, широкое, со смешинкой в глазах.
-- Мне было легче, чем Науму, -- сказал он позднее. -- Здесь ведь не
университет, а Содом. Летом бывает до пятидесяти по Цельсию. В гиблых местах
хороших людей больше.
В автобусе стоял полумрак. Над головой урчал кондиционер. Почти все
спали. Я чуть сдвинул занавеску, на сантиметр, не более. Огляделся. Нет,
никто не проснулся. Вскоре после Димоны автобус начал спускаться к Мертвому
морю, кружить, натужно ревя мотором. Сколько видел глаз -- выжженная
пустыня, пересохшие "вади" -- каменные распадки. На одном из поворотов вдруг
показался, далеко внизу, весь Содом... Над ним дымка. Ощущение такое, будто
летишь на самолете. На посадку заходишь, только почему-то штопором...
Появилось несколько сверкающих на солнце бассейнов, которые трудно отличить
от самого Мертвого моря. Проскакивают у окна коричневые лессовые скалы.
Осколки камней. Спуск -- круче, дымка -- гуще. Ощущение, будто и в самом
деле спускаешься в преисподнюю... Деревьев почти нет. Изредка мелькают --
низенькие, скрюченные, точно в Воркуте, за станцией Сивая Маска, только
листва другая -- раскидисто-плотная, прижатая пеклом к самой земле, вроде
бы, деревца пытались защититься от жара, да не успели поднять над собой
плотного зеленого зонта. Стволы тянутся куда-то в сторону, а не вверх. Даже
деревьям здесь тяжело...
-- Тут все пробивается с трудом, -- сонным голосом произнес брат
Слепака, разлепляя рыжие ресницы. -- Пока Эфраим наладил дело, у него
кровушки попили -- ой-ой!
-- Я у Дова больше попил, -- буркнул Эфраим. -- Я заказчик, я принимаю
его корпуса... Если говорить серьезно, мы выжили в Содоме потому, что
прибыли из России. От большой индустрии. Русских инженеров здесь --
половина, рабочих -- две трети.
-- Так это ж вы сами набираете... Эфраим усмехнулся, не ответил.
Когда я спрыгнул со ступеньки автобуса, у меня было ощущение, что меня
завезли в финские бани. Я сразу стал мокрым. От слепящих глаза бассейнов
тянуло каким-то аптекарским запахом. Оказалось, преисподняя пахнет бромом.
Дова не было. Кто-то положил мне руку на плечо. Эфраим. -- Пошли!..
Он привел меня в огромный, еще не завершенный зал. Пахло масляной
краской
-- Здесь будет столовая-кафе- ресторан -- работяги должны не просто
поесть, а -- отдышаться. Порой придти в себя. Здесь все должно радовать
глаз. Ну, вот, я предложил заказать панно Льву Сыркину* художнику из Москвы.
Знаешь его, наверное? Толстенький, добродушный... Начальство заулыбалось,
мол, опять своего русского тащишь. Улыбки и колкости продолжались, пока Лев
Сыркин не принес на утверждение эскизы. Эскизы были на исторические темы.
Одна стена, из керамики, изображала не огонь, -- огнь, рвущийся из недр
земли. А другая -- Всемирный Потоп. Когда люди увидели, что сделал этот
взятый "по блату" художник, все разговоры о протекции прекратились.
-- ...Вот так и со всеми, -- Эфраим усмехнулся. -- СодОм. Он блата не
терпит. Как Памир. Как Эверест. Подсадишь по блату? С о д о м...
Дов появился, когда я уж совсем не мог бороться со сном. Задремал за
чьим-то столом.
-- Это бром, сука! -- пояснил Дов. -- Нутряной запах Мертвого моря.
Новички спят, как сурки.
Двинулись по раскаленному песку, клюка Дова врезалась в песок глубоко.
-- Дов, ты всех знаешь, как облупленных, не только Эфраима. Знакомые,
соседи за те девять лет, которые ты в Израиле -- стали лучше или хуже?..
Нет, не в Содоме. Здесь -- провал в земной коре. На глубине дерьмо не
держится. Вообще...
Он задумался. -- Ты каких имеешь в виду? Из России которые?.. Кто там
лепился к власти, как банный лист к жопе, тот и здесь. Тут сволоте, правда,
труднее: власть анонимок не принимает. Ну, а люди... Люди потеряли
прекраснодушие, розовые сны. А это придавало шарм. Поэтому иногда кажется,
что стали хуже... К чему я это говорю, Григорий?.. Нет, точно, не стали люди
хуже. Жара плавит позолоту. Человек здесь, за редким исключением, такой,
какой он на самом деле. Голый на горячем песочке, подпрыгивает, сердечный...
О Науме не говорю, ты сам его видел. Государственные мОзги! Отец был мудрым,
Гриша. Мораль, говорил, надо поддерживать, как штаны. Впереди войны и войны.
Коли не будем "поддерживать штаны", кто нам протянет руку? Не приведи
Господь, Третий Храм шатнется... Из-за Веспасианов и Навуходоносоров?! Жила
у них тонка -- нас порешить... Если кто Израиль кончит, так это родные
партийные унитазы. Десять лет собственными глазами вижу, как они друг друга
в говне топят, а промышленность в стране как была, так и... да что говорить!
Как беда, так с длинной рукой на паперть. К дяде Сэму... Эфраим это давно
понял. Вон какую горушку осилил... Что? Комбинат -- комбинатом. Мы все
ввинчивались в дело, каждый по своей профессии. Не он один. Он "господ
бершевцев", как их Наум-сука окрестил, из Бершевы дустом вытравил. Гуры б
такое не смогли. И не взялись бы... Нам, Гурам, от слова "партия" блевать
хочется. Я услышу "партия в шахматишки", и то икну. А они не побрезговали.
Вступили в правящую партию Авода всем гамузом. Сразу тысяча "олим ми
Руссия"... При чем тут идеология и прочие словеса! Тут кто кого за горло
держит. Ныне это называется политика. Объединились с иммигрантами из Южной
Африки, с местной молодежью, сабрами, которым ходу не давали, как и олимам,
и, глядь, у них в Комитете более 51% голосов. Бершевских старцев чуть
кондратий не хватил: уплыла власть. Теперь в Бершеве обидь кого! Та-ак
врежут! Нет, молодцы, хоть и политики... Недавно с комбината Махтишим
уволили двадцать работяг за критику. Вытолкали в пустыню Негев. На все
четыре стороны. Комитет на дыбки-- обратно взяли работяг. Такое возможно
лишь в Бершеве. Разъярили, видать, народ. Может, оттого, что именно здесь
"господа Бершевцы" раздевались догола. А скорее, оттого, что Эфраим с
дружками от партийной вони не шарахнулись. Не побрезговали. Чистят казан
изнутри, а?.. Нет, меня озолоти...
-- Дов, а если вообще вывести "ад абсорбции" за скобки? Прилетел
человек в Лод, а -- ада нет!.. -- Я пересказал ему разговор с Наумом об
"ЭЗРЕ"... -- Еврейские общины США и Европы разберутся, кто -- кто...
Дов долго молчал, облизывая пересохшие губы; наконец, сказал, что это
бы, наверное, спасло Израиль, да как приступить? Кошель у Сохнута отнимать,
шутишь? Отчет за каждый шекель... -- Похоже, он думал об этом всю дорогу,
стал вдруг называть имена людей, которые годились бы для этого "неподъемного
дела". -- Он усмехнулся. Губы сложились в жесткой складке.
Я ждал, он назовет среди знакомых ребят и Геулу. Кого, если не ее?.. Но
Дов Геулу почему-то даже и не вспомнил... Я все думал о ней. С минуты
приезда думал. А тут еще Наум напугал в машине своим плачем. Я брел за
Довом, дыша открытым ртом. А спросить не решался. Солнце зависло над
головой, как белая раскаленная болванка. Кажется, сорвешь с головы кепи,
поминай, как звали. Каторжное местечко.
-- А мне как раз завтра в мелуим, -- просипел Дов. -- С винторезом по
дорогам.
-- Как?! Ты же инвалид войны. С клюкой, вон, не расстаешься.
-- Власть, вроде, "не замечает". И я не намекаю. Людишек, знаю, не
хватает.
Сели мы в раскаленный автомобиль; диваны как сковороды с огня. Руль
только что не дымится. Дов включил кондиционер, полегче стало. Двинулись
вдоль Мертвого моря, на север, к Иерусалиму. Глаза режет, Дов протянул мне
стопку очков с закопченными стеклами, -- выбирай! Сказал вдруг в горестном
раздумье: -- А вот Гуля... лучше?.. хуже становилась?.. Как-то спросила меня
в трудную минуту. Еще до женитьбы с Сережкой: "С юности у нас с тобой тюрьма
или ожидание тюрьмы... Правильно ли мы жили? А, может быть, надо было быть,
как все? Напрасно бедовали? Ишачили в лагерях. Остались одинокими..."
" Гуленок, -- ответил я ей,-- а могла ли ты жить иначе? Когда кругом
беда.."-- Дов сжал горячий руль так, что его бурые корявые пальцы побелели.
-- Ах, Гуля-Гуленок, Жанна д'Арк еврейского прорыва. Да рази ж только
еврейского!..
-- Что с ней?! -- вырвалось у меня в страхе. Дов посмотрел на меня, как
на привидение.
-- Ты что? Не слыхал?
-- Нет! Где она?!
-- В могиле Гулька...
Мертвое море слепило до слез. Я сидел, сжавшись в комок и слушая
скрипучий низкий бас Дова.
-- Умоляла Гулька своего, не лети на это распроклятое сборище! Как
чувствовала!.. Серега -- гордый. И за Наумом был, вроде, как за каменной
стеной. 'Так, сказал, Гулька, и будем жить вчерашними страхами..." Гордо
сказал...
Ну, думаю, лети-лети, мать твою ети... Чем его Могила прихватил?..
Пришла газета, а в ней реча представителя Израиля Сергея Гура: 'Тащить и не
пущать!" "Кто не в Израиль, пусть подыхает в своих Биробиджанах..." Не так
говорил? Брось! По смыслу так!
Слегла Геула, с сердцем, что ли, стало плохо. Говорит Лие сквозь слезы:
"Его, как ребенка, нельзя отпускать одного. Особенно после Сирии".
А через два дня, как на зло, пришла официальная бумага о том, что Геула
утверждена в Бершевском университете старшим преподавателем. Два года
мурыжили, а тут как раз подоспела. Гулька взяла в руки, бумажка тонкая,
папиросная, при мне это было, -- смяла ее в ладони, говорит: -- Вот и наши
тридцать сребреников. Расщедрился Синедрион.
На другой день -- инсульт. Сгорела за две недели...
Я закрыл лицо руками, долго сидел так, закусив губу; лишь когда Мертвое
море осталось внизу, спросил о
Сергее.
-- А что Сергей? -- Дов говорил с трудом. -- Каким был... Бросил все.
Ушел в Меа-Шеарим -- в Ешиву. К кипастым. Лева-физик его подобрал. Не
подобрал -- увезли бы в Акко. А, скорее, повесился бы...
Из преисподней мы поднимались долго, петляли, огибая скалистые выступы.
Мотор ревел натужно.
-- Где похоронили?
-- Тут, у Гефсиманского сада. Рядом с отцом.
Я улетал спустя неделю. На маленькой круглой площади "Кикар Цион", на
которой бомбы террористов взрывались уже трижды, увидел из окна такси Дова.
В зеленой рубашке и узких брюках солдата израильской армии, с автоматом
"Узи" через плечо, он стоял у железных поручней, где только вчера был
страшный взрыв, площадь забрызгало кровью прохожих. С другой стороны площади
прохаживались, теснясь друг к другу, трое мальчишек в солдатской форме и с
длинными многозарядными винтовками.
Небо стало серым. Опять дул горячий ветер из аравийской пустыни --
хамсин. Хамсин развевал бороду Дова. Она клубилась, придавая его жесткому
багровому лицу яростный библейский облик.

май 1979 - май 1982

* ПРИЛОЖЕНИЕ: *

К ЧАСТЯМ 1 И П (Газетные и журнальные публикации даются в сокращении)

ПОЧЕМУ НАС ОКЛЕВЕТАЛИ? Газета "Маарив", 13 февр. 1970 Автор -- Дов Ш.
...О нашей предстоящей поездке стало известно Министерству иностранных
дел Израиля. Сразу началисьпопытки сорвать наши встречи с американцами.
ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ИЗРАИЛЬСКОГО КОНСУЛАТА В НЬЮ-ЙОРКЕ звонил дважды в день
Бернарду Дойчу (организатору поездки -Г. С.) и каждый раз... пыталсяубедить
его, что мы советские шпионы и что наше турне нанесет непоправимый ущерб
советскому еврейству.
В конце концов, он известил, что премьер-министр Голда Меир и ее
министры протестуют против нашейпоездки и лично просят не принимать нас и
отменить все дальнейшие встречи... Любопытно, что
Министерство иностранных дел даже не пыталось связаться по этому
вопросу с нами, израильскимигражданами... Оно просто широко оповещало всех,
что мы "шпионы и агенты Кремля": и руководителейстуденчества в Нью-Йорке,
Лос-Анжелесе, Бостоне (Гарвард и другие университеты), и члена Конгреса от
11-го округа Франка И. Браско, который согласился организовать нашу встречу
с пятьюдесятью членамиКонгресса США... Руководители Израиля пытались
предотвратить вмешательство американского Конгресса впользу советских
евреев, а также наших родных и близких... Вышедшие из себя израильские
функционеры сделали все, чтобы разрушить в сердцах лучшей части американской
молодежи веру в государство Израиль. Они достигли вершины лжи, не
рекомендовав корреспонденту влиятельной христианской газеты "Крисчен Сайенс
Монитор" интервьюировать нас, потому что доподлинно известно, что мы (далее
шел полный наборклеветы -Г. С.) шпионы и агенты КРЕМЛЯ и т. д. и т.п.

ГОЛДА МЕИР "БЫЛА ГЛУХА К НОВЫМ ВЕЯНИЯМ В САМОМ ИЗРАИЛЕ"
"Маарив"
"Джерусалем пост" В 1971-72 гг. в Израиль прибыло: 41,9% лиц с высшим
образованием, так называемых "академаим", т. е. людей, занятых умственным
трудом. 31,8% - промышленных рабочих, горняков, ремесленников, строителей и
транспортников. 0,2% лиц, занятых всельском хозяйстве.

Г. МЕИР: "РЕПАТРИАНТЫ ИЗ СССР ДОЛЖНЫ СЕЛИТЬСЯ В РАЙОНАХ РАЗВИТИЯ"
"Трибуна
13.3 1972 г. Иерусалим. Большинство израильских граждан смотрело по
телевидению программу 'Третий час", вызвавшую многочисленные отклики.
Премьер министр выразила надежду, что репатрианты из Советского Союза будут
селиться в районахразвития, создавать свои собственные сельскохозяйственные
поселения типа кибуца и мошава, так же, как и делали первая и вторая алии.
Голда Меир отметила, что уже существует такое поселение недавних
репатриантов из Советского Союза в кибуце Маром Аголан, что на Голанских
высотах.

К ПЕРВОЙ ГОДОВЩИНЕ СО ДНЯ СМЕРТИ ГОЛДЫ МЕИР "Джерусалем пост"
Перепечатано из журнала "Израиль сегодня", No 12, дек. 1979 г.
Она твердо держала в руках бразды правления и прекрасно умела ладить с
американцами, но была глуха к новым веяниям в самом Израиле. Когда Голде
что-то не нравилось, она этого попросту не замечала. Еебезусловная верность
товарищам по партии заставляла Голду покрывать множество грехов и ошибок, за
которые партия Труда в конечном счете заплатила поражением на выборах 1977
года. Но, несмотря на все это, она возвышалась скалой в море серой, безликой
посредственности, затопившей современную мировую политику.
Не случайно Голду считают величайшей "идише мамэ" всех времен. И наше
отношение к Голде Меир сродни любви к матери. Такое чувство не оставляет
места для равнодушия.

РУКОВОДИТЕЛИ ИЗРАИЛЯ О СТРАНЕ И ЭМИГРАЦИИ.
Ариэль ШАРОН:
Мы скорее смахиваем на провинцию, чем на центр еврейской культуры. И,
по-видимому, еврейский гений не присутствует среди нас. У нас масса
талантливых людей, но нельзя сказать, чтобы чаяния евреев всего мира были
устремлены к Израилю как к культурной метрополии. К этой цели надо
стремиться.
Однако, нам не удастся сделать Израиль центром еврейского народа, если
мы не станем высоконравственной страной.
50 лет тому назад в мир пришло грубое физическое закабаление в виде
большевистского режима. У нас вот уже 50 лет существует замаскированное
угнетение, невидимое простым глазом.
Наиболее хитрый трюк состоит в том, что принуждение осуществляется под
прикрытием благородных идеалов. Это произошло в 20-е годы, когда лидеры
рабочего движения пришли к выводу, что путь к власти лежит через обращение
людей в состояние полной экономической зависимости. И вот уже 50 лет у нас
почти нет такой области, в которой человек мог бы действовать свободно.
Главный канал распространения угнетения - экономический: место работы,
жилищная проблема и т. д.
А когда все находятся в зависимом положении и все угнетены, почти
невозможно выйти со свежей идеей. "Неделя в Израиле"


ЛОД - КЛОАКА...
Трибуна.
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПРЕДСЕДАТЕЛЮ СОХНУТА ГОСПОДИНУ АРЬЕ ДУЛЬЦИНУ
Уважаемый господин Дульцин!
В соответствии с моим анализом положения, отсев выезжающих из СССР
возник не под влияниемвнешних факторов (военное положение в Израиле), не в
результате того, что отсутствует еврейское воспитание в Советском Союзе, а в
основном, как следствии политики абсорбции" проводимой в нашей стране.
Создание отдела для работы с "прямиками", возглавляемого Леей Словиной и
укомплектованного целиком олим из СССР, не только не опровергает, но,
наоборот, подтверждает сказанное выше. В самом деле, если согласно моему
анализу отсев образовался, главным образом, в результате порочной политики
внутри страны, то так называемый "русский отдел" при Сохнуте не может
изменить положения с абсорбцией, ибо он лишен прав в том, что касается
процесса абсорбции и приема новых олим. Госпожа Словина рассказала в своем
интервью журналу "Круг", что она в вопросах абсорбции всего лишь "лобби"
русской алии, то есть всего лишь "ходатай" и "проситель", если перевести
слово "лобби" на русский язык.
Встает вопрос: ходатай и проситель -- перед кем? Перед теми, кто
занимается абсорбцией и сознательно или бессознательно (в результате низкого
культурного уровня или злой воли) погубили (и успешно продолжают губить)
"русскую" алию? В Отделе алии из Советского Союза прекрасно знают о
бесчинстве чиновников в Лоде. По словам работников отдела, "Лод -- это
клоака" (цитата). Работникам "русского отдела" в Лод вход запрещен. Не
случайно возникло сравнение Вены и Рима с агитпунктами, где захлопывается
крышка и начинается "адская жизнь" по всем правилам.
Нет почти семьи, которая бы с ужасом не вспоминала лодское чистилище.
Разве факты издевательств в Лоде неизвестны Министерству абсорбции? Отлично
известны - из писем, из жалоб, из газет и журналов, из радиопередач. Как
реагирует Министерство абсорбции? Увольняет с работы нерадивых чиновников?
По логике, если тебе дорога алия, то так надо было и поступить. Министерство
поступает иначе. Как? Ононаграждает званием "Отличного работника" г-на
Шустермана, ведающего Лодским отделением Министерства абсорбции и несущего
личную ответственность за прием олим в Лоде.
Имя г-на Шустермана известно далеко за пределами Израиля, и даже в
письмах из России спрашивают,продолжает ли он работать. Да, продолжает и
награждается за "отличную работу". Я не делаю различия в отношении политики
абсорбции во время Маараха и Ликуда. Беру на себя смелость сказать, что
после прихода Ликуда к власти положение с абсорбцией ухудшилось. Сам факт
назначения Давида Леви Министром абсорбции был вызовом алии из СССР. С
приходом в Министерство абсорбции г-н Леви ничего не изменил, не уволил ни
одного чиновника, несущего ответственность за расправу с алией.
...До тех пор, пока положение с абсорбцией не изменится, пока будет
действовать "система" в Лоде, любые призывы к "прямикам" ехать в Израиль,
любые заверения и обещания будут равноценны раздаче чеков безпокрытия.
С уважением, Борис Нудельман


БЕРШЕВСКИЙ СЕЗД ОЛИМ ИЗ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

"РАЗРУШИТЕЛЬНЫЙ ДУХ БЕЕР-ШЕВЬГ
"СТЫДНО И БОЛЬНО!" - ГОВОРЯТ ГАЗЕТЫ СТРАНЫ
Пресса страны с горечью пишет о скандальном финале второго съезда олим,
выходцев из СССР. "Маарив"напоминает, что перед съездом стояла задача
вдохновить новых олим на служение родине, определить, ради чего, собственно,
существует объединение. Вместо этого в зале "Керен" в Беер-Шеве разгорелось
ожесточенное сражение между старыми и новыми олим из России, причем вся
дискуссия явно вертелась вокруг вопроса, ктобудет стоять у "власти"
объединения.
"Едиот ахронот" пишет, что это стыд и позор, когда такое
представительное собрание доходит до рукопашной. Газета напоминает, что вся
острота спора была сосредоточена вокруг вопроса, кому стоять у "власти", и
что часть делегатов съезда требует, чтобы правление объединения состояло
преимущественно из новых олим, а не людей, проживших в Израиле 40 и 50 лет.
"Едиот ахронот" обвиняет доктора Юлия Нудельмана, что он, как член партии
"Херут", возглавил оппозицию, сорвавшую голосование.
Газеты сообщают, что глава правительства была вынуждена унимать
"выступавших с мест" и увещевать зал держать себя "в рамках".
Все газеты подчеркивают, что руководство страны сильно озабочено "духом
пламенной критики" среди олим из СССР и что настало время созвать кабинет и
решить, кто прав в споре и кому должно быть поручено руководить
объединением.
"Едиот ахронот" пишет, что один из делегатов, бывший директор
кукольного театра, не успел выступить. Он намеревался рассказать правлению и
всем присутствующим о своих мытарствах, так как всюду, куда обращалсяс
проектом создания театра кукол в Израиле, встречал волокитчиков и насмешки.
Делегат - Александр Дрос -- так разволновался, что вышел в коридор и
скончался от сердечного приступа.
(Делегат успел выступить. Это он произнес, обхватив зубами собственный
кулак: "Дома нечего кусать..." Он умер от инфаркта после выступления, не
изменившего в его жизни ничего; не оставившего никакой надежды...- Г. С.)
" Был съезд олим, но не было на нем самих олим, И не ожидали,
по-видимому, господа из правления, что та кучка олим, которым повезло
попасть на съезд и которых, ввиду их малого количества, считали не
опасными,развеет их планы. 'Трибун а", 14 августа 1973 г.

. Надо покончить с делением на "мы" и "они". "РАША СТРАНА"14 августа
1973 г.

К ВОЙНЕ СУДНОГО ДНЯ...ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ ЛЮБАВИЧСКОГО РЕБЕ, "Наша страна",

31 мая 1979 г.
Когда речь идет о спасении жизни, следует полагаться на мнение военных
специалистов, как это доказанопрошлыми уроками войны Йом-Кипур. Жертвы в
этой войне были более тяжкими, чем в предыдущих из-за того, что принимались
в расчет мнения политиков, а не военных. Так же, как и теперь, политики
утверждали тогда, что нельзя провоцировать народы мира, и следовательно,
Израиль должен сидеть сложа руки и не мобилизовывать резервистов... Ужасные
последствия этого заблуждения общеизвестны.

ЭКОНОМИКА. "Наша страна" No912, 4 июня 1974 г.
Алия 70-х годов - это, главным образом, алия квалифицированных
специалистов, среди которых высокпроцент академаим. Почему же Израиль с
таким трудом абсорбирует столь ценный контингент людей? Почему довольно
большое число их покидает страну, а еще больше - не доезжает или вообще не
спешит репатриироваться? Потому что трудно найти работу по специальности,
долго приходится скитаться по временным квартирам. Состояние общественной
абсорбции, т. е. возможность жить полноценной духовной жизнью, также не
удовлетворяет большинство олим.
Основной причиной невозможности массовой абсорбции является
недостаточно высокий уровень промышленности страны и огромные трудности,
возникающие на пути инвестиции иностранных капиталов*
По сравнению с промышленно развитыми странами Европы, Америки и Азии,
израильская промышленность находится в отсталом состоянии, В стране имеется
значительное количество полукустарных мелких и мельчайших предприятий, где
очень низка производительность труда. В целом по стране процент инженеров,
занятых в промышленности, в несколько раз меньше, чем в промышленно развитых
странах. Конечно, есть и в Израиле предприятия, работающие на современном
уровне, особенно в военной промышленности, но общий уровень промышленности
невысок.

Установленный несколько десятилетий назад статус "постоянного
работника" ("кавуа") прогрессивный в то время, сейчас должен быть отменен,
ибо он стал тормозом в развитии общества. "Кавуа" обеспечивает, именно
обеспечивает, разгильдяйство, нерадивость, нежелание честно трудиться
вообще. Из-за нежелания работодателей предоставить "кавуа" многим
работникам-олим, для последних временная работа стала постоянным фактором.

В современных условиях право на работу должно быть обеспечено
трудящемуся не "кавуа", а другими видами профсоюзных гарантий. Нужно
эффективно защищать лишь честного и соответствующего своей квалификации
работника.

ЭКОНОМИЧЕСКИЕ ИЛЛЮЗИИ Почтовый ящик "Трибуны"
Общеизвестно теперь, какая опасность нависла над народом и страной в
первые дни войны, а наше спасение,многократно названное "чудом", не вносит
успокоения в умы. По мнению весьма многих, крайне отрицательным явлением
нашей действительности представляетсявнушенная себе, и весьма необоснованно,
вера ведущей партии нашего народа в собственную непогрешимость. Будучи во
многом неоправданной, такая тактика явилась причиной атрофии чувства
самокритики и утверждения полнейшего безразличия к критике деятельности
правительства со стороны общественности страны.

КИБУЦ "РАЗВИВАЕТСЯ."..

73% РАБОЧИХ НА ПРОМЫШЛЕННЫХ ПРЕДПРИЯТИЯХ КИБУЦЕВ-РАБОТНИКИ ПО НАЙМУ

ИЗРАИЛЬСКАЯ ПЕЧАТЬ ОБ АЛИИ ИЗ СССР.
Перевод с иврита (из газеты "Маарив") е "НЕДЕЛЯ", II сентября 1974 г.
Нет у нас сегодня мужественного и вдохновенного руководства ни для
абсорбции, ни для алии. Между тем, нам срочно необходима динамичная и
дальнозоркая деятельность в обеих этих областях. Если необходимые силы не
будут найдены в Израиле, если мы не сумеем создать нужный "климат" для
абсорбции, нам останется только молиться, чтобы те изумительные евреи,
пробившие себе дорогу из тюрьмы на волю, преодолев сопротивление властей
там, проложили себе путь и здесь, выстояли и против нас.
Новая волна олим из России вряд ли согласится, чтоб с нею поступили,
как с прежними волнами алии. Эти олим не удовольствуются "трудоустройством",
"решением квартирной проблемы" и "льготами". Эти олим захотят
абсорбироваться активно, созидательно; они заставят нас (и в этом вся
надежда) вернуть алии и абсорбции ее национальную задачу: служить обновлению
израильского общества.

ПРОФЕССОР МОРГЕНТАУ О ПОЛИТИКЕ ИЦХАКА РАБИНА И ГОЛДЫ МЕИР: "Неделя", 14
августа 1974 г.
Хочу сказать господину Рабину две вещи. Первое: ваш народ должен
расстаться с психологией попрошайки. Перестаньте подчеркивать вашу слабость,
не говорите о вашей слабости, говорите о вашей силе. Израиль пользуется
славой страны с сильными позициями не только на Ближнем Востоке, но и в
глазах американского общественного мнения. Второе, что я хотел бы сказать
г-ну премьер-министру: ваша служба информации не существует. Поэтому
произраильские группы в США вынуждены действовать вне всякой опоры на
израильские источники.
Так заявил профессор Ганс Моргентау, выступая на семинаре недавно
созданного Израильского институтастратегических исследований и политического
анализа (СТРАТИС). На церемонии открытия семинара Шимон Перес подчеркнул,
что профессор Моргентау оказал на него огромное влияние в университетские
годы.

В ГАЗЕТЫ "МААРИВ", "ДЖЕРУЗАЛЕМ ПОСТ", "НАША СТРАНА" ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО
НАРОДУ ИЗРАИЛЯ, КНЕССЕТУ И ПРАВИТЕЛЬСТВУ ИЗРАИЛЯ.
24 мая 1974 года комиссия Кнессета по вопросам труда вместе с
представителями министерства абсорбции, министерства торговли и
промышленности и Гистадрута провела совещание, на котором было
зафиксировано, что квалификация инженеров-олим ниже, чем требуют израильские
стандарты, и именно этим объясняютс ямногочисленные случаи увольнения олим с
высшим образованием с работы до получения ими "постоянства". (Любопытно
отметить, что в начале 1973 года бывший генеральный секретарь Гистадрута
Ицхак Бен-Аарон навстрече с группой олим вообще отрицал, что такие
увольнения имеют место.)
Кроме того, комиссия также установила, что использование 30-40%
инженеров-олим даже в качестве техников также невозможно из-за протеста
профсоюза техников против вторжения людей одной специальности в области
другой специальности.
И, наконец, установила комиссия - израильская промышленность неспособна
внести сколько-нибудь существенный вклад в абсорбцию олим с высшим
образованием, хотя, по признанию комиссии, насыщенность израильской
промышленности инженерами на одну треть меньше, чем в Европе.
Таким образом, Гистадрут, министерство торговли и промышленности и
министерство абсорбции впервые откровенно заявили, что неспособны
абсорбировать специалистов с высшим образованием в Израиле.
Что касается ссылки на низкий профессиональный уровень инженеров, тех
самых, которые принималиактивное участие в развитии современной и
гражданской и военной индустрии в СССР, то не парадоксально ли, что они
оказались непригодными в подчас полукустарной промышленности Израиля.
Члены комиссии, авторы "теории неполноценности", обосновали
непригодность для Израиля только инженеров-олим, но в разное время в
различных местах говорилось о низкой квалификации ученых, врачей, учителей,
музыкантов и даже студентов-олим.
Итак, по существу уровень всех специалистов-олим, начиная с рабочих и
кончая профессорами, оказался недостаточным для Израиля. Высокоавторитетная
государственная комиссия не пыталась выяснить, достаточен ли
профессиональный уровень чиновников, принимающих участие в совещаниях, по
существу решающих судьбу советского еврейства.
2 июня 1974 г.

Меир Гельфонд, врач (всего 100 подписей)

СЛЕЗОТОЧИВЫМ ГАЗОМ ВЫНУЖДЕНЫ БЫЛИ УСПОКОИТЬ ОЛИМ, КОТОРЫЕ ПРОТЕСТОВАЛИ
В БЕЕР-ШЕВЕ.
"Последние извести я" (на идиш), 23 февр. 1975
Горские евреи напали на полицейских, и полицейские вынуждены были
применить слезоточивый газ.

ИНТЕРВЬЮ С ДОКТОРОМ МИХАИЛОМ АГУРСКИМ "К р у г"
ВОПРОС: Вы пишете в "Даваре", что правящие круги Израиля постарались
разобщить активистов алии из СССР, приложили все силы, чтобы отстранить их
от политической жизни.
-- Верно. Когда у власти стояли лейбористы, то они не хотели, чтобы
репатрианты из СССР смогли с общественных трибун приняться за развенчивание
социализма. МААРАХ считал алию из СССР настроенной антисоциалистически и
потому потенциальным пособником ЛИКУДА на выборах.
-- Этот прогноз, вы говорите, не оправдался.
- Я пишу в "Даваре" (8.11.79): "Нет сомнений, что руководство МААРАХа
было заинтересовано в алии. Но они решительно не хотели, чтобы евреи из
России стали политической силой. Это был ошибочный расчет. Израильские
политики не понимали, что именно политическая активность репатриантов --
возможно, ключевой момент в поощрении репатриации вообще".

О РАБОТЕ РУССКОГО ОТДЕЛА РАДИОВЕЩАТЕЛЬНОЙ СТАНЦИИ ИЗРАИЛЯ
Журнал "К р у г", No 35, февр. 1978 г.
В передачах на русском языке Радиовещательной станции Израиля следует
отметить одну особенность, отличающую эти передачи от передач на других
языках, в т. ч. на иврите и идиш. Эта особенность -- отсутствие информации
об отрицательных явлениях в Израиле....

Из журнала "Ш пигел ь", No 14, 1977 г.

О РИМСКОМ ГЕТТО: ...Его жители - жертвы договоренности между Израилем и

США, согласно которой ни один из евреев, выехавших из СССР в Израиль, а
затем покинувших Израиль, не имеют права на въезд в США".

"КРАХ ЧУДА " (Терминология израильской прессы)

SOVIET JEWRY RESEARCH BUREAU
Soviet Jew Emigration Statistics: 1961- 1967 5,375 (Approx.) 1968-1970
3,600 (Approx.)
1971 12,877
1972 31,903
1973 34,933
1974 20,695
1975 13,459
1976-1977 Emigration Figure"
1976 1977 Vienna: 14,216 Vienna: 16,737 Israel: 7,204 Israel: 8,357
National Conference on Soviet Jewry

СОВЕТСКИЕ ЕВРЕИ ИЗ КРУПНЫХ ГОРОДОВ, ЕДУЩИЕ МИМО ИЗРАИЛЯ
Москва Ленинград Одесса
1972 2,5% 3,8% 0,7%
1973 24,5% 26,3% 18,7%
1974 55,2% 55,5% 71,1%
1975 62,0% 72,7% 91,5%
1976 71,3% 69,7% 93,6%
1977 75,3% 75,0% 95,4%
978 82,8% 80,8% 97,3% 1981 99,8% 99,8% 100%
Рига 1978 58,7%

В течение последних десяти лет Израиль покидало, в основном, коренное
население - сабры и старожилы. Число уехавших, по различным данным,
колеблется от 350 тысяч до полумиллиона и более.

СУДЬБА "ЧЕРНОЙ КНИГИ"
"Черная книга" (об истреблении советского еврейства) была отброшена в
Израиле от печатного станка на
ТРИДЦАТЬ ПЯТЬ ЛЕТ
... Это - преступление
историческое, оправданий не имеющее. Чьими руками оно совершено?
Предоставим первое слово о "Черной книге" ее создателю - Илье
Эренбургу.
"В конце 1943 года, вместе с В. С. Гроссманом, я начал работать над
сборником документов, который мыусловно называли "Черной книгой". Мы решили
собрать дневники, частные письма, рассказы случайноуцелевших жертв или
свидетелей того поголовного уничтожения евреев, которое гитлеровцы
осуществляли наоккупированной территории...
...Немало времени, сил, сердца я отдал работе над "Черной книгой".
Порой, когда я читал пересланный мне дневник или слушал рассказ очевидцев,
мне казалось, что я в гетто, что сегодня "акция", и меня гонят к оврагу или
рву". (И. Эренбург, "Люди, годы, жизнь", Москва, "Сов. пис.", 1966 г.)
КУДА ДЕЛАСЬ РУКОПИСЬ? "Наша страна", 2 ноября 1979 г.
Еще и сегодня точно не установлено, когда была прислана в Израиль копия
рукописи "Черной книги" - но, видимо, это было примерно в 1946 г., и пришла
она по каналам того же Еврейского антифашистского комитетав СССР, который
тогда еще "жил".
Рукопись была получена Соломоном Цирюльниковым (позже он руководил
комитетом культурных связейИзраиль-СССР). Получив столь важные материалы, С.
Цирюльников вместе с издателями "Лепак" решил, что "Черная книга"\должна
выйти в свет в то же время, когда она выждет и в СССР - но на иврите. Он
разделил рукопись наотдельные части и раздал переводчикам. И Цирюльников, и
"Лепак" торопились - они не знали, какой сюрпризготовит им Москва. А когда
узнали -- несколько растерялись и решили сразу же от издания отказаться.

ПРАВО ОТКАЗАТЬ ТОМУ ИЛИ ИНОМУ ГРАЖДАНИНУ В ПРАВЕ ВСТУПИТЬ В БРАК - если
доказано, что гражданин состоит в другом браке или по состоянию здоровья не
может создавать семью. Законы религии, зачастую неписаные, по-разному
толкуемые у сефардов и ашкеназийцев, не могут служить критерием для лишения
кого-либо гражданских прав, а вступление в брак относится к гражданским
правам.
Это недвусмысленно заявил на заседании правительства министр юстиции
Хаим Цадок. Он сказал, что как только узнал о существовании "черных
списков", попросил правительственного советника по правовым вопросам
заняться этим скандалом и выяснить, насколько верны обвинения и в какой мере
они противоречат ЗАКОНУ.
Глава правительства признался, что никогда не предполагал о
существовании таких списков...
А. Закаи, адвокат

ВОЛНА НАЦИОНАЛИЗМА УГРОЖАЕТ ДЕМОКРАТИИ "Наша страна", 18 марта 1983 г.

Вооруженные люди, солдаты в военной форме, йешиботаики из Кирьят-Арба и
с ними раввин объединились для того, чтобы прорваться на Храмовую гору. "Это
попытка мятежа", - утверждает полиция.
Одновременно полиция продолжает разыскивать преступника, бросившего в
демонстрацию ручную гранату, осколками которой был убит Эмиль Гринцвайг.
Неужели правительство не видит, что в стране поднимается волна
национализма, необузданного, прибегающего к насилию, представляющего собой
опасность для нашего демократического строя?.. Действительно, если бы
"прорыв на Храмовую гору" был осуществлен, это вызвало бы волну арабского
контрнационализма, которая захлестнула бы весь мир. Люди у нас не хотят
понимать опасности игры с огнем, мягкотелость в этом вопросе совершенно
недопустима.

После каждой войны в Израиле остаются "агунот". Это женщины, мужья
которых пропали без вести, и Галаха не признает их вдовами. Они не могут
снова выйти замуж. Как ни странно, но в Израиле XX века до сих пор действует
библейское предписание: "Если братья жить будут вместе, и умрет один из них,
а сына нет у него, то да нс выходит жена умершего за человека чужого, вне
семьи:деверь ее да войдет к ней и возьмет се к себе в жены... Но если не
захочет сей муж взять невестку свою, то пусть взойдет невестка его к воротам
и старейшинам и скажет: отказывается деверь мой восстановить брату своему
имя в Израиле... то пусть подойдет к нему невестка его перед глазами
старейшин и снимет обувь его сноги его и плюнет в лицо ему, и возгласит, и
скажет: так должно быть посту плено с человеком, который не устраивает дома
брата своего..." (Второзаконие, гл. 25).
Если наши верховные раввины проявили бы достаточно разума, то они давно
нашли бы путь отменить или обойти этот анахронизм. Сейчас, когда, к великому
-сожалению, на поле боя погибают молодые люди, их вдовы лишены возможности
со временем устроить свою личную жизнь. Раввины боятся осуществить реформу,
или привести древний закон в соответствие с духом нашего времени.
Кто поощряет религиозных экстремистов? Каким образом развился такой
экстремизм?
Может быть, нашим раввинам следует глубоко задуматься о причине разгула
экстремизма... Моше Кол

Назад Вперед

Дмитрий Нечай. Прорыв

Страница - 3 из 63


ящика стола лист приказа.
Контролер прочитал, аккуратно положил лист на стол и опять углубился в
изучение ленты, занося что-то в свой бланк. Лицо его выражало
сосредоточенность и спокойствие. Сразу видно было, что он знал дело отлично.
Легкие морщинки на лбу обозначались четче, когда он задерживался на
столбиках семизначных чисел -- результатов месячных испытаний. Он уже
просмотрел три четверти ленты, когда вдруг прервал свое занятие. Расстегнул
воротник и достал из сумки освежающую салфетку. Распечатывая ее тонкими
длинными пальцами произнес:
-- Жутко душно у вас, уважаемый директор. После улицы просто
невыносимо.
Тщательно протерев лоб и щеки, он занес руку за голову и Сергея опять
шарахнула та невидимая молния, от действия которой недавно он имел такой
нелепый вид. Внезапно пришедшая мысль повергла Сергея в еще больший шок.
Сергей почему-то вспомнил дни своей молодости. Послешкольные годы, когда он
работал лаборантом в комплексе профессора Соргина. До вступительных
экзаменов оставалось полгода и он решил, что работа у Соргина поднимет его
авторитет при вступлении. Вспомнил он, как часами занимался всякой ерундой,
мечтая стать великим ученым и оставить свой след в науке. Частенько
приходилось носить Соргину отчеты и доклады. Сеть информационного накопления
тогда была еще очень слабо развита. Часть этой работы делали сотрудники
лаборатории. Да, пожалуй именно там, в этих глубинах памяти о том времени и
всплыла у Сергея фигура этого ревизора. Именно тогда и именно в кабинете у
Соргина он видел его. И, пожалуй, если бы не этот жест с салфеткой к
затылку, может и не вспомнил бы то время. Запомнился он Сергею именно
потому, что посещал лабораторию очень часто. Штат института контроля был
тогда меньше и сотрудников не хватало. Поэтому посылали одних и тех же.
Кабинет профессора не кондиционировался и контролер частенько вытирался от
возникающей испарины. "Надо же, какая память!" подумал Сергей. Так ведь
далеко лежало это все у него в голове, и вдруг -- на тебе, взяло и всплыло.
Контролер уверенным жестом расписался на ленте и спрятал свой бланк в
сумку.
-- Ну, вот и все Сергей... , простите, не знаю отчества.
-- Павлович -- добавил Сергей.
-- Сергей Павлович -- окончил контролер. -- Все у вас в норме. Приятно

Назад Вперед
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Рейтинг:
Категория: