Ребята с нашего двора

Читать
Отзывы

2

Страница - 4 из 5


5

Сережка сидел и смотрел, как Вера зашивает его рубаху. Ему неловко
было. он стеснялся своего полуобнаженного вида, своих мускулов, развившихся
от занятий в секции самбо. И синяков Сережка стеснялся. На отдельных частях
тела были такие синяки, что ладонью не закроешь.
-- Где подрался-то?
-- Я не дрался, -- сказал Сережка. -- Я восстанавливал справедливость.
-- Восстановил?
-- Частично. Их было трое на одного, этих лбов.
Вера откусила нитку.
-- Представляю, что осталось бы от рубахи, если бы ты полностью
восстановил... Возьми гладильную доску за дверью.
Пока нагревался утюг, Вера выглянула в окно. Просто так, бесцельно. И
вдруг Сережка услышал, что она присвистнула.
-- Смотри, куда Митька с Клавой забрались! Загорают...
Соседний дом был ниже, и его двускатная крыша из белесого оцинкованного
железа была на уровне Вериного этажа. Явственно виднелись обсиженные
голубями, давно бездействующие трубы, новенькая телевизионная антенна,
треугольное слуховое окно с переливчатыми стеклами.
-- Шугануть? -- спросил Сережка.
-- Обожди. Окошко чердачное закрыто...
-- А как же эти Фантомасы забрались?
-- Тут монтеры меняли антенну. Ушли, окно закрыли. А их, наверно, не
заметили...
-- Что делать?
-- Сделаем так...
Сережку всегда потрясала ее мгновенная реакция. Нормальный человек еще
с мыслями не собрался, еще опомниться не успел, а Вера уже действует.
Однажды Сережка схватил с плиты горячую сковородку. Известно, что тут
срабатывает рефлекс -- рука отдергивается. Сережкина рука тоже отдернулась,
и брызгающие маслом, шкворчащие котлеты полетели на Верино платье.
Верней -- полетели бы. Неизбежность была стопроцентной. Вера не
ожидала, что Сережка выпустит сковородку. Вера не могла к этому
подготовиться. И все-таки она сделала мгновенный полуоборот, прижала подол
платья рукой -- и котлеты, описав плавную траекторию, шмякнулись на пол.
Имей Сережка такую реакцию, он стал бы чемпионом по самбо.
-- Найди дворничиху, -- сказала Вера. -- Возьми ключи. Если нет --
взламывай дверь на чердак. Только не напугай. Самое опасное -- их напугать
сейчас!..
-- --
Свесясь из окна, Вера смотрела на ребятишек, стараясь не выдать
встревоженности. В этот миг Клавка выронила из рук полосатый мяч, а Митенька
кинулся его догонять.
Все произошло оттого, что минуту назад Митенька впервые поглядел на
Клавку с почтительным любопытством. И девчонка Клавка, ощутив на себе этот
взгляд, моментально зарделась. Непроизвольным движением она подняла руки,
чтобы поправить растрепавшуюся прическу. Нет на свете женщины, которая под
ласковым взглядом не начала бы прихорашиваться...
Мяч выскользнул из Клавкиных рук, покатился под уклон, и Митенька
бросился его ловить.
Митенька желал угодить Клавке. Нет на свете мужчины, который, ласково
глянув на избранницу, тем бы и ограничился...
Катился мячик. Бежал за ним Митенька. Бежать по склону было легко;
певуче вызванивали под ногой железные листы.
Мячик подпрыгнул, ударившись о желоб на самом обрезе крыши. С разлету
Митенька ухватился одной рукой за прутья ограждения и попытался поймать
мячик.
Ограждение, как и весь этот дом, было старое. Качались его стойки,
слоистые от ржавчины. Именно поэтому пожилой монтер привязывался к трубе
веревкой -- ограждение могло рухнуть.
Митенька, уцепившись за ржавый прут, тянулся к мячику. Мячик застрял в
желобе, и никак не удавалось маленькой пятерней поддеть за скользкий
нейлоновый бок.
-- Митя! -- беззаботным тоном окликнула Вера. -- Брось ты его!..
Хочешь, я приду и вытащу?
Надо было заставить Митеньку отойти от обреза крыши.
Пока Митеньке везло. Он еще не понял, не осознал опасности. Он не успел
еще вниз посмотреть...
-- Митя, оставь его там!
Выпятив губы, Митенька изо всех сил тянулся к мячу. Пальцы скребли по
нейлону.
Качнувшись, мяч перевалился через бортик и полетел вниз.
Крутясь, уменьшаясь с неожиданной быстротой, превращаясь в розовую
точку, он падал все ниже и ниже -- туда, в глубокое ущелье переулка,
наискось поделенного светом и тенью, туда, где полз по узенькой мостовой
автобус, похожий на спичечный коробок, и где суетились человечки, этакие
булавочные головки на тоненьких ножках...
Митенька нагнулся, следя за падавшим мячом. И увидел всю глубину, всю
жуткую пропасть под собой.
Даже Вера заметила, как напряглась и побелела Митенькина рука,
державшаяся за прут. Митенька оцепенел. Он не мог шевельнуться, но все
смотрел вниз -- в гулкую эту пропасть.
Вера вспрыгнула на подоконник. Еще раньше она увидела, что по стене --
через весь фасад -- тянется неширокий, местами облупившийся карнизик.
По нему можно добраться до соседней крыши.
Вера не думала, насколько это страшно. Она не знала, сумеет ли вообще
пройти по этой узкой полосочке, где и ступня-то не помещалась целиком.
Нельзя было раздумывать про это.
Держась за оконную раму, Вера сползла на карниз. Кое-как выпрямилась.
Отпустила раму и сделала первый неуверенный шаг...
Спиной она чувствовала штукатурку стены, неожиданно холодную, совсем не
нагревшуюся от осеннего солнца; песчинки скрипели под подошвами. Щелкнув
крыльями, сорвался с карниза голубь, и Вера едва удержалась, чтоб не
проводить его взглядом...

6

Сережка ссыпался вниз по лестнице и лишь во дворе сообразил, что забыл
надеть рубаху. Но возвращаться было некогда. Пришлось выставить синяки на
обозрение всему двору.
И пришлось сбросить скорость возле скамеек, где сидели умиротворенные
мамаши с колясками. Паника сейчас не нужна.
Ощущая каждый свой синяк вообще чувствуя себя, как под перекрестным
огнем, Сережка проплыл мимо скамеек с ленивым выражением на лице.
-- Дворничиху не видели? -- спросил он Николая Николаевича.
Тому, вероятно, до смерти хотелось поговорить. Поделиться мыслями,
навеянными столь замечательной погодой. Близоруко прищурясь, Николай
Николаевич осмотрел Сережкин торс.
-- Когда-то и я увлекался физической культурой... -- сообщил он. --
Тоже получал синяки. Это ничего... Сейчас, правда, некоторая вольность в
одежде не позволяет их скрыть... Х-гм. Предпочитаете бокс или французскую
борьбу?
-- Самбо, -- сказал Сережка. -- Где дворничиха, Николай Николаич?
-- Я ее в магазин отправил. Самбо? Ага, вспоминаю... В мое время это
называлось джю-джицу.
-- Джиу-джитсу -- это другое. Она скоро придет?
-- Это не другое. По тогдашней транскрипции следовало писать
"джю-джи-цу"... Затем появился термин "дзю-до". Отлично помню, как я
осваивал эту... х-гм... науку по самоучителю. Прежде были многочисленные
самоучители! А дворничиха, я полагаю, вернется еще не скоро.
-- Это точно?
-- Я попросил ее сдать стеклотару. Знаете, не могу взять в толк, почему
это -- неразрешимая проблема. Колоссальнейшие очереди во всех приемных
пунктах!
-- Спрос превышает предложение! -- наобум ляпнул Сережка, отступая от
скамейки. Стеклотара была сейчас далека от Сережкиных интересов.
-- М-да? -- сказал Николай Николаевич. -- Тонкое наблюдение. Х-гм...
Знаете, синяки синяками, а я все-таки сторонник гармонического развития
личности. Грустно, когда превалирует что-то одно. Бицепс, например.
Только этого комплимента и не хватало Сережке.
-- Я не думал над этой проблемой, -- сказал он. -- Но я обещаю
подумать, Николай Николаич.
Скрывшись за кустами, Сережка набрал скорость, близкую к рекордной.
Через минуту он был у себя в квартире, где запасся связкой ключей и
туристским топориком. А еще через минуту, злой и запыхавшийся, Сережка
возник перед чердачной дверью.
Замок на ней был внушителен. Кажется, во времена Николая Николаевича
такие замки прозывались "амбарными".
Сережка глядел на замок и молил бога, чтобы сейчас бицепсы не подвели.
Пусть они в этот момент превалируют. Ни один ключ не подходит, шарахнуть по
замку топором нельзя -- жильцы сбегутся. Вся надежда на бицепсы.
Действуя топориком как рычагом, он стал выдергивать замок. Чертов
механизм артачился. Недаром говорят, что прежде кое-какие товары были
лучшего качества...
-- Не лает, не кусает и в дом не пускает... шипел Сережка, налегая на
топор.
Сломался не замок, а петля. Современная петля. Хвала некачественным
товарам! Сережка выдохнул со свистом, потянул на себя дверь.
Она не открылась.
Сережка рвал за ручку, дергал в бессмысленной ярости, пока не понял,
что дверь заперта еще на второй замок. Внутренний.
Странно, что дверь не загорелась под Сережкиным взглядом. Он опять
вытащил связку ключей и, смиряя дрожь в пальцах, принялся отыскивать
подходящий.
Наконец один из ключей повернулся в скважине. И дверь, гнусаво
заскулив, отворилась сама собой.
Вздымая пыль, как самосвал на деревенской дороге, Сережка пронесся по
чердаку, нашел окно, распахнул, выбрался на крышу...
Тут его ждал новый сюрприз.
За кирпичной трубой, схоронившись от ветра, загорали на разостланной
одежке Клавка, Митенька и подруга Вера.
Да, и Вера была здесь.
-- Ты откуда?!.
-- Присаживайся, -- сказала Вера. -- отрегулируй дыхание.
Сережка нашел взглядом окно Вериной квартиры, увидел карнизик на стене.
Долго пялился на него, уже все понимая и не соглашаясь поверить...
-- Ты... совсем чокнулась?!. Зачем лезла?!
Девчонка Клавка, вертя на пальчике локон, объяснила:
-- У нас мячик выронился, мы хотели достать... Митя, подвинься, мне
неудобно! Недотепа какой!
Митенька отодвинулся без спора. Он был притихший, непохожий на себя, с
тусклыми глазами. А девчонка Клавка наоборот -- вела себя независимо.
-- Всех бы вас здоровенной палкой!.. -- сказал Сережка.
-- Теперь шуметь незачем, -- усмехнулась Вера.
-- --
На дворе было по-прежнему сонно, безмятежно. Как лодки в тихой гавани,
покачивались коляски с младенцами. А две шерстяные собачонки играли с
нейлоновым мячом.
-- Митя, забери у них! -- распорядилась Клавка.
Митенька побежал не прекословя.
Вера смотрела на него со смешанным, неопределенным чувством. Она еще
помнила, каким оцепеневшим от ужаса Митенька был там, на крыше. Первый раз в
жизни он перепугался по-настоящему. И этот испуг, наверное, не скоро
пройдет. На дворе одним разбойником станет меньше, и облегченно вздохнут
Митенькины родители. И все-таки жалко, что глаза у него стали тусклые и
покорные. Страх -- не самый лучший учитель...
Вера думала об этом и еще не знала, что главные-то переживания --
впереди.
-- --
Уже на лестнице попахивало горелым, а когда они вошли в квартиру, там
плавал дымок. Он неплохо смотрелся бы на речном берегу, над рыбацким
костром, а в комнате выглядел лишним.
-- Ты утюг забыла!!!
Включенный утюг приобрел за это время немыслимую радужную окраску. А
подставка, тоже раскаленная, прожгла в Сережкиной рубахе три сквозных дыры.
Загасив мерцавшую искрами ткань, Вера подняла рубаху, расправила.
-- Прямо следы от пуль...
-- Это уже от снарядов, -- сказал Сережка.
-- Представляю, как мать обрадуется. Была новая рубашка, не успел
надеть, как превратил в лохмотья... Ты думаешь, на кустах рубашки растут?
Даром они достаются?
-- Вещи надо беречь, -- сказал Сережка. -- В них вложен труд. Вот
будешь зарабатывать, поймешь!
-- Ладно. Кланяйся в ноги. На эти дырки я тебе присобачу накладной
карман.
-- А где возьмешь материю?
-- Женская изобретательность не имеет границ. А ты сгоняй пока на
чердак, привинти обратно замок. И вообще уничтожь следы.
-- Надо ли?
Надо. Чтоб матери с ума не посходили.
Сережка привык ей подчиняться. И он не был упрямым. Но сегодня ему
надоело разгуливать нагишом по двору. Это уже смахивало на систему, на
какой-то однообразный стриптиз.
-- Лучше дождусь, пока ты зашьешь...
-- Майки надо под рубаху надевать! -- закричала Вера. -- Модники!
Отправляйся немедленно!
Сережка ушел оскорбленный, сопя от ярости. Наверно, этот гнев и задурил
ему голову на ближайшие десять минут...
Вера принесла ножницы, иголку с нитками, попробовала взяться за шитье.
Ничего не получалось. Дрожали руки. Она не заметила, когда это началось --
еще во дворе или уже в доме, -- но руки дергались, будто под электрическим
током, и унять их было невозможно.
-- Спокойно... -- шептала себе Вера. -- Спокойно... Все ведь кончилось,
все позади...
Надо же, какая ерунда. Страх пережит, можно его забыть. А руки
дергаются, будто помнят, как шарили по стене, по холодной скрипучей
известке, боясь оторваться от нее...
Неужели и для Веры этот случай не пройдет бесследно? Неужели и в ней
что-то сломалось, как сломалось в бывшем разбойнике Митеньке? Что делать,
если безотчетный страх будет возвращаться, напоминать о себе, как отрава?
Она не предполагала, что вот так бывает. Что можно бояться не будущего,
а прошлого...
Чья-то тень заслонила окно. Вера оглянулась. Хрипло дышащий, с белыми
от известки ладонями, вскарабкивался на подоконник Сережка.
Спрыгнул на пол, вытер ладони об штаны. На физиономии --
самодовольство.
-- Доказал? -- спросила Вера.
-- Ничего я не доказывал... Просто решил себя проверить... Подумаешь,
трудность.
Он лез по карнизику, чтоб себя проверить. Прекрасная цель для героя,
самбиста, великовозрастной орясины.
И стоит довольный, ничегошеньки не понимая...
Вера хрястнула его по щеке и заплакала, не сдерживая слез.
-- --
Николай Николаевич заметил Митеньку, бегущего из подворотни с мячом.
-- Наигрался? -- спросил Николай Николаевич. -- Хочешь, научу тебя в
шахматы сражаться?
Митенька смотрел безучастно.
-- Это превосходная игра! Если заняться ею с раннего возраста, то...
х-гм... добьешься особенных успехов!
-- Мне надо мячик отдать.
-- Неси, а потом возвращайся! Да, кстати, как ты на моем балконе
очутился? Помнишь, весной?
-- Там лесенка снизу, -- сказал Митенька. -- И дверка.
-- Подожди, это что же -- там, оказывается, люк?!
-- Люк.
-- И ты забрался по лесенке, открыл его и влез на балкон?
-- Я больше не буду, -- сказал Митенька.
Николай Николаевич растроганно смотрел на него, чувствуя необоримое
желание потрепать разбойника по затылку. А над двором опять разнеслось:
-- Митя-а, домой!
И Митенька, бережно неся перед собой мячик, послушно затрусил к
подъезду.

ШЕСТАЯ ГЛАВА

История
о поломанном буфете,
о нескольких фокусах с водой
и огнем,
о безработице и надеждах
на завтрашний
день

1

Была середина короткого осеннего дня. Родители еще не вернулись с
работы -- еще светила впереди парочка счастливых часов.
Привинтив маленькие тиски к буфету, Жека обдирал напильником ржавую
металлическую пластинку.
Буфет был старый, рассохшийся, он скрипел и пошатывался, когда Жека
посильней налегал на напильник. То и дело приходилось укреплять тиски.
Раздался звонок в двери.
-- Кто? -- спросил Жека, выйдя в переднюю.
-- Хозяева дома? Можно на минуточку?..
Приглушенный ответ был неопределенным. Жека помялся, раздумывая, а
потом стал открывать. Ему показалось неудобным переспрашивать во второй раз.
Да потом -- он тоже был хозяином этой квартиры.
А замки, конечно же, опять заело. Особенно нижний -- массивную такую
щеколду с дырками. Вероятно, у всех новоселов происходят вот такие мучения с
замками...
Наконец щеколда, лязгнув, соизволила отпереться; Жека приоткрыл дверь.
У порога стоял хорошо одетый пожилой человек с кожаным изящным
чемоданчиком.
-- Родители-то дома? -- спросил он, рассматривая Жеку.
-- Не-а.
-- И никого из старших?
-- Нет. А что вы хотели?
-- Да ничего. Без старших не столкуемся. Извини.
Человек кивнул, прощаясь, и ушел.
Жека вернулся к своим тискам, очень раздосадованный, что его зря
оторвали от работы.
Едва он взял напильник, как милицейской трелью заголосил телефон.
-- Да! -- сказал Жека в трубку. -- Да... Почему -- недовольный? Голос
как голос... Ну, мам, конечно! И котлеты съел... Нормально. Тоже нормально.
Английским занимаюсь. Пришел, поел и сел заниматься. Не забуду. Нет. Ну,
мам, честное слово! Ну, пока!..
Телефонный разговор с матерью был привычным -- такие велись каждый
день. И Жека, отвечая в трубку, все поглядывал на свои тиски, на зажатую в
них металлическую пластинку. Ему не терпелось заняться делом.
И через минуту он с удовольствием скрежетал напильником, и это
удовольствие не могли отравить даже шатающийся, скрипучий буфет и свежая
ссадина на пальце.
Вскоре металлическая пластина была очищена и доведена до нужных
размеров; Жека вынул ее из тисков, любовно осмотрел. И начал прилаживать к
какому-то самодельному ружью с коротким деревянным стволом. Тут опять
раздался звонок в двери.
Чертыхнувшись, Жека пошел открывать -- и конечно же, щеколду снова
заело. Сопя, Жека тряс дверь, как яблоню с неспелыми плодами.
Мужчина с изящным чемоданчиком стоял на площадке.
-- Тьфу ты!.. -- проговорил он. -- Я же ведь был у тебя... Извини.
-- Ничего, -- пробормотал Жека, двигая взад-вперед ненавистную щеколду
и облизывая новую ссадину на пальце.
-- Заедает?
-- Все руки пообдирал!
-- Дверь садится, -- сказал мужчина. -- Вон шурупы-то -- все молотком
заколочены. Эх, люди, шуруп лень завернуть... Ну-ка, дай поглядеть.
Мужчина вошел в прихожую, осторожно прикрыл дверь; потом задвинул
щеколду.
-- Скобу надо переставлять. И у верхнего замка тоже. Не догадался?
-- Я не умею, -- сказал Жека.
-- Учись. Показать, как это делается?
Мужчина поискал глазами вешалку, бросил на нее шапку, повесил пальто.
Раскрыл чемоданчик.
В этом кожаном, дорогом чемодане лежали столярные инструменты --
рубанки, стамески, узкая пила со съемной ручкой.
Жека смотрел, удивленный.
-- Может, не надо? -- сказал он.
-- А что?
-- Да мать хотела мастера вызвать. Из конторы.
-- Боишься, сделаем хуже? -- спросил мужчина, отвинчивая скобу.
-- Да нет, я вообще...
-- Не бойся. Уж как-нибудь не опозоримся.
-- Да не боюсь я! -- сказал Жека. -- Но откуда я знаю: вдруг она уже
вызвала? Записалась там?
Мужчина, продолжая вывинчивать шуруп, подмигнул:
-- И это не беда. Не погибнет контора.
Жека, поразмышляв, отправился в комнату. Выдвинул ящик у буфета.
Небольшая пачка трехрублевок была в этом ящике, и Жека взял верхнюю трешку.
Оглянулся на работавшего мужчину. Добавил еще одну трешку. Но теперь сумма
показалась ему чрезмерной. Поколебавшись, Жека отправил вторую бумажку
обратно, задвинул ящик и вернулся в прихожую.
Мужчина, пощелкивая автоматической отверткой, уже привинчивал скобу на
новое место.
-- Сколько вам за работу-то? -- спросил Жека.
-- Э, велик труд, -- сказал мужчина. -- Вот, все и готово. Маслица
машинного не найдешь?
-- Нету у нас.
-- Эх, жители. А вазелин?
-- Вазелин где-то был.
-- Тащи.
Жека прошел в ванную, впопыхах уронил там какую-то баночку с
материнскими снадобьями, она закатилась в угол. Жека долго ее доставал.
А когда вернулся, то увидел, что мужчина стоит в комнате. Около буфета.
Инстинктивно Жека замер в дверях, следя взглядом за мужчиной.
Тот постоял перед буфетом, изучая его. Протянул руку. Дотронулся до
ящика. Погладил пальцами, пощупал дерево на крышке.
Затем повернулся и пошел в прихожую.
-- Отыскал? -- спросил он у Жеки.
-- Вот.
-- Чуть-чуть посандалим, чтоб не скрипело... Если будешь смазывать, то
мажь изнутри, и совсем капельку. А то одежду перепачкаете.
Мужчина выдавил из тюбика вазелин, в двух местах аккуратно помазал
щеколду.
-- Закрывай теперь.
Жека попробовал. Дверь закрылась безо всяких усилий, и замки
повернулись легко, бархатно.
-- Открывай.
С той же легкостью замки повернулись в обратную сторону. Щеколда теперь
повиновалась одному прикосновению пальца.
-- Вот так, -- сказал мужчина. -- Я зазор тут оставил, и если опять
дверь сядет, все равно закроются.
-- Спасибо, -- улыбнулся Жека.
-- Не за что. Пустяки.
-- Вы вправду денег не возьмете?
-- Сказано же тебе. Разреши, я по телефону позвоню?
Мужчина прошел в комнату, набрал номер. Долго слушал, как монотонно
пищат в трубке гудки.
-- Нету... -- проговорил он. -- Ну ладно. Слушай, мужик, давай вот этот
буфет починим!
-- Буфет?! А зачем?..
-- Зачем вещи чинят? Чтоб в порядке были.
-- Не надо, -- сказал Жека, на этот раз непреклонно.
Мужчина шагнул к буфету, посмотрел на тиски.
-- Ружье, что ли, мастеришь? Эх... Доску вон изрезал. А эта доска -- не
верстак ведь, она для другого служит... Зачем так варварски?
-- Подумаешь.
-- Вот и подумал бы сначала. Эти доски -- и здесь вон, и здесь -- для
удобства. Перебирает хозяйка посуду, выдвинет доску -- все можно поставить.
Или из ящиков вынуть да сюда положить, покуда порядок наводишь.
-- Мать все равно эту бандуру продаст, -- сказал Жека.
-- Зря... Это не бандура. Это замечательной работы вещь, только
неухоженная. Вон какой-то дурак ее масляной краской покрасил. А там ведь
полировка была... Давай счистим, так мамаша и не захочет продавать.
Жека, злясь от обиды и неловкости, спросил с вызовом:
-- Бесплатно?
-- Что -- бесплатно?
-- Ну, чинить-то будете? Дверь починили бесплатно -- спасибо вам. А его
вот -- тоже бесплатно?
-- Чего ты разволновался-то? -- спросил мужчина.
-- А зачем вы спрашиваете -- чинить, не чинить? Знаете же, что без отца
с матерью я ничего не знаю! Начнете работать, а мне скандал закатят!
-- Ну, сразу и скандал.
-- Потому что не мое это дело! И все вы понимаете!
-- Знаешь, -- сказал мужчина, -- честно говоря, не нужны мне ваши
деньги. Я без них проживу.
-- Зачем же по квартирам ходите?
-- И по квартирам я не хожу, -- сказал мужчина. -- Так вышло. Один мой
приятель в этот дом переехал. Больной человек. Я подумал -- вдруг надо
помочь по хозяйству. Приколотить чего, поправить -- знаешь, как на новом
месте бывает... Вчера звонил, сегодня звоню -- нету его. Вот и решил у
соседей спросить, куда он подевался.
-- Какая квартира?
-- Наверху, двадцать четвертая.
-- Озеров?
-- Он самый. Ты его знаешь?
-- Он опять в больнице, -- сказал Жека. -- Мы к нему ходили с ребятами.
-- Ах, ты!.. Опять, значит, его прихватило... Ну, теперь хоть буду
знать. Навещу в больнице.
Мужчина возвратился в переднюю и стал укладывать в чемоданчик свои
отвертки и стамески.
Жека, минуту помолчав, спросил:
-- Ну, а с буфетом-то этим... Чего он вам сдался?
-- Да так, -- сказал мужчина. -- Посмотрел -- и поработать захотелось,
руки зачесались. Хорошая вещь-то.
-- А мать говорит -- рухлядь.
-- Знатоки... Показать тебе, что это за рухлядь? Найди свечку
какую-нибудь.
Мужчина, усмехаясь, прошагал обратно в комнату. Уверенными движениями
отвинтил Жекины тиски, снял их с выдвижной доски, обтер ее ладонью от
колючих металлических опилок.
Жека тем временем выдернул из настенного подсвечника витую, осыпанную
блестками новогоднюю свечу.
-- Добро... -- Мужчина огляделся. -- И окошки бы завесить еще.
Жека прикрыл форточку и сдвинул на окне шторы. В комнате потемнело.
Было похоже на приготовления к киносеансу.
Мужчина поставил доску вертикально, зажег свечу.
-- Нет, -- сказал он. -- Не показывает себя. Погоди...
Раскрыл чемоданчик, достал пузырек и холщовую тряпочку. Смочил ее -- по
комнате разнесся запах спирта, -- затем протер доску.
Доска тотчас заблестела. Будто смахнули серую, давнишнюю пыль с
зеркала.
-- А теперь гляди... -- Мужчина поднес свечку поближе к доске.
Это было удивительно. Темно-красное дерево, из которого была сделана
доска, обнаружило глубину. Четко виднелись переплетенные волокна, мерцающие
живые нити, завихрения вокруг сучков, похожих на удивленно раскрытые глаза.
Мужчина еще ближе подвинул свечку.
Древесина сделалась совсем прозрачной. Даже бездонной. Под верхними
слоями просвечивали нижние, более густые; огонек свечи двоился в них,
троился, и казалось -- вся доска пронизана винно-красным переливающимся
светом.
-- На что похоже? -- спросил мужчина.
-- Как огонь в печке...
-- Верно. Этот рисунок дерева так и называется -- "пламя". Живой
огонь... Весь буфет когда-то вот так сиял.
-- Мы не знали, -- сказал Жека.
-- Жалко, доску ты покарябал.
-- Не придет же в голову -- свечку тут зажигать.
-- Свечка для наглядности, -- сказал мужчина. -- Эту мебель давно
делали. Еще электричества не было. Мастер на близкое освещение
рассчитывал...
Живые огни двоились, троились. Волокна переливались, как винные
струйки.
-- Раздерни окошко, -- сказал наконец мужчина.
Он погасил свечку, вставил доску на место.
-- Тиски привернуть?
-- Не надо, -- сказал Жека.
-- Я тоже так думаю. Ты бы верстачок себе заимел -- ружья-то мастерить.
Оно для кого? Для брата младшего?
-- Для меня, -- сказал Жека неохотно.
-- Ты, вроде, вышел из детского возраста.
-- Это не игрушка, -- сказал Жека. -- Это фоторужье. Сюда надевается
аппарат, чтоб удобней снимать. В лесу, например.
-- Вон что. А я уж удивился.
-- Верстак негде поставить. Нету места.
-- В такой здоровенной квартире?
-- Они новую мебель покупают, -- сказал Жека. -- Старую выбрасывают,
новую покупают. Один буфет остался, который позволяют трогать. Вот я здесь и
работал.
Мужчина выдвинул ящик с покосившейся передней стенкой. Из ящика тотчас
вывалилось донышко.
-- Видите? -- кивнул Жека. -- Мать говорит -- он свое отслужил.
-- Знатоки... -- насмешливо повторил мужчина.
Он разобрал тонкие ящичные стенки, осмотрел их. Каждая стенка
заканчивалась фигурными шипами, похожими на птичьи хвосты.
-- Отслужил?
Легко постукивая ладонью, он собрал ящик. Вогнал донышко в пазы. И,
держа ящик на одной руке, как чашу, прошел к столу, взял графин с водой.
Струя воды плеснула на дно и забулькала. Испуганно улыбаясь, Жека смотрел на
этот фокус. Пол в квартире был недавно отциклеван и помазан лаком: мать не
разрешала ходить по нему в ботинках... Если вода прольется -- беги из дома.
Но ящик не протекал. Даже капля не просочилась. Мужчина подождал еще,
протянул ящик Жеке:
-- Иди вылей.
И когда Жека вернулся, сказал, не скрывая гордости:
-- Вот работали мастера! Понимаешь, никто ведь этого не требовал. Ящик
-- не кастрюля, герметичность не нужна. А мастер иначе не умел.
-- Я думал -- это вы так починили.
-- Это он так сделал, -- сказал мужчина. -- Я сразу почерк увидел. Это,
брат, мастер высшего класса! Он шурупы молотком не заколачивал. Он себя
уважал, и работу уважал...
Зазвонил телефон.
-- Да! -- сказал Жека в трубку. -- Ага. Почти все выучил. Ну, мам, ну,
конечно... Вот соберусь и пойду. Хорошо, не буду задерживаться. Нет, никто
не приходил. И не звонили. Все в порядке. Ладно, ладно, я оденусь теплей.
Пока Жека разговаривал по телефону, мужчина все осматривал, все
поглаживал буфет ладонью.
-- Слушай, -- спросил он, -- а ты ружье тайком мастеришь? Чтоб не
видели?
Жека обернулся:
-- Откуда вы взяли?
-- Догадался, брат.
-- Ну и что? -- сказал Жека с вызовом. -- Я про вас тоже догадываюсь,
да молчу.
-- А ты скажи.
-- Чемоданчик нарочно такой взяли? Чтоб никто не подумал, что в нем
инструменты?
-- Ух ты, -- сказал мужчина. -- Вот это глаз!
-- Кое-что вижу.
-- Сейчас все шабашники так ходят, -- сказал мужчина. -- При галстуках,
в шляпах. Зачем же мне выделяться? Я вот только невезучий... Инструмент
есть, а халтурку не сшибить. Озеров в больнице, у тебя мамаша строгая...
-- Вам же деньги не требуются!
Мужчина усмехнулся:
-- Действительно, может, взять да приплачивать? Предложи мамаше: один
чокнутый шабашник согласен платить за работу... Да, приятель, положение
трудное. И ты от своих прячешься, и я тоже прячусь. У сына этот чемодан
взял.
-- Вам-то чего прятаться?
-- Тоже скандалов не хочу.
-- Вы взрослый, сами можете командовать.
-- Не выходит, -- сказал мужчина. -- Я тихий, сговорчивый. Вот не хотел
на пенсию, а меня уговорили. Сын уговорил: бросай, мол, физический труд,
переезжай к нам, поживи спокойно. Я переехал. Живу, как барин. А без дела-то
черт-те как тошно! Брожу неприкаянный, не знаю -- то ли напиться, то ли
утопиться.
-- Ну и работали бы, -- недоверчиво сказал Жека.
-- Сын обижается. Ему зазорно. Вдруг кто-то подумает, что у такой
знаменитости отец нуждается...
-- Можно ведь объяснить.
-- Он не поймет, -- сказал мужчина. -- Он свою работу не любит. Вот и
знаменитый, и способный, и передовой, а позволь не работать, он бы и не
пошел. Ему непонятно -- любить работу.
-- Тогда разругались бы!
-- Ты со своими ругаешься? -- спросил мужчина. -- Не так оно просто.
Семья, родные люди.
-- У меня отец неродной, -- сказал Жека.
-- Плохой?
-- Нет, он ничего. Только угодить очень старается. Ну, в общем... как
задобрить хочет. Я не прошу, а он всякую ерунду покупает -- рубашечки там,
носочки. Ему хочется, чтоб я благодарный был. Если это ружье увидит,
обязательно купит магазинное. А я не нуждаюсь.
-- Своими руками лучше?
-- Конечно. Никому не обязан.
-- А чего ты этой обязанности боишься? -- спросил мужчина. -- Ну,
сказал ему "спасибо", и все тут.
-- Он же хочет, чтоб его любили. Как родного.
-- Ну и что?
-- Так не за подарки же эти...
-- Понятно, -- сказал мужчина. -- И тебе, приятель, тоскливо бывает?
Ну, дела...
-- Раньше у меня звери всякие жили, -- сказал Жека. -- Черепаха была,
суслики. А один год я пчел на балконе держал, все удивлялись даже... Но сюда
переехали, и мать взялась порядок наводить. Просто помешалась на этом
порядке.
-- А он?
-- Потому и обидно. Должен ведь понимать. Раньше-то улыбался: "У тебя
призвание!" А теперь не вспомнит.
-- Он у тебя кто? -- спросил мужчина.
-- Музыкант. На трубе играет.
-- Знаменитый?
-- Так себе.
-- А у меня знаменитый, -- сказал мужчина. -- Институтом заведует в
тридцать два года. Мировая величина. Но работает -- будто крест несет на
Голгофу.
-- Наш-то старательный, -- хмуро сказал Жека. -- Посуду на кухне моет.
Коврик выбивает каждый день. Суетится.
-- А мой -- общественник. Бегает из гостей в гости, лишь бы ничего не
делать.
Жека начал собирать учебники в портфель.
-- Приходите завтра! -- вдруг сказал он решительно. -- Если хочется,
так приходите! И починим этот буфет. Сейчас мне на английский идти, а завтра
я промотаю!
-- Хочешь самостоятельность проявить?
-- Буфет мы со старой квартиры привезли, -- сказал Жека. -- Он наш. И
если ценный, так имеем право оставить.
-- Для тех, кто понимает, он подороже новой мебели.
-- Ну вот, -- сказал Жека. -- И пусть не думает, что мы приехали нищие.
Я вам буду помогать завтра, ладно?
Мужчина о чем-то думал, пощипывая себя за бровь.
-- Может быть, ты и прав, -- произнес он. -- Почему надо от кого-то
зависеть? Я работать хочу. Нравится мне работать. Вот приложу руки, и этот
буфет -- на всемирной выставке показывай... Ведь второго такого не
подвернется. А вообще -- наймусь в пэ-тэ-у, буду ребятишек учить. Он
считает, с меня обузу снял. А мне тошно. И на него глядеть тошно: я не
привык, что на работу идут, как на каторгу!
-- Так придете? -- спросил Жека.
-- Приду. Спецовку возьму, старый чемодан. И мы с тобой покажем, на что
способны.
-- Что мы -- плохого хотим? -- сказал Жека.
-- Вот именно!
-- Может, сегодня не пойти на английский? -- Жека поддал ногой
незастегнутый портфель. -- Надоело. Зря ходить надоело.
-- Отстаешь по английскому?
-- Если бы! Нормально занимаюсь. А они придумали в английскую школу
записать на будущий год. Догоняю одаренных детей.
-- А зачем?
-- "Ты, -- говорят, -- можешь догнать. Напрягись". А я же знаю, что
бесполезно.
-- Да, брат, задачка.
-- Еще в фигурное катание записали бы! "Теперь у нас есть возможности
тебя развивать!" не пойду никуда. Не пойду, и все тут.
Мужчина засмеялся:
-- Ладно. Сегодня сходи. А новую жизнь начнем завтра.
-- Лучше сразу, сегодня.
-- Я спецовку возьму, инструмент настоящий. Это ведь не инструмент, а
так, игрушки.
Мужчина взял свой чемоданчик, Жека -- портфель, и они вместе вышли из
квартиры.

2

Вечером на лестничной площадке слышалось громыханье, будто груженую
телегу вкатывали наверх.
-- Надо же: взял и открылся! -- приговаривала мать, распахивая дверь.
-- Он живет самостоятельной жизнью, этот замок! Хочет -- откроется, хочет --
закапризничает... Заносите в комнату, в комнату! Вот сюда!
-- А упаковку где снимем?
-- Упаковку, разумеется, на лестнице! Чтоб не мусорить!
В прихожую, пятясь друг за дружкой, протиснулись двое грузчиков,
тащивших какие-то разобранные полки, щиты, дверцы.
-- Показывай место, хозяйка!
А мать уже торопливо опустошала буфет, снимая с его полок посуду и
сваливая на стол.
-- Сюда!.. Она здесь встанет, здесь!
-- А это? -- Грузчик показал на буфет.
-- Это теперь на свалку. Я сейчас освобожу... Вам придется его
разобрать.
-- Зачем?
-- Да он не пролезает в двери! Когда втаскивали, все косяки ободрали,
такая бандура нескладная! И в лифт не помещается!
Грузчики подошли к буфету. Обозрели с неудовольствием.
-- Он, хозяйка, не разбирается.
-- Разломайте тогда!
-- С ним до ночи прокантуешься. Это блиндаж в три наката, его бомбой не
взять...
-- Я отдельно заплачу, -- сказала мать. -- Вы уж помогите. Без вас мы
погибнем с этим сооружением.
Грузчики выжидательно молчали, отворачивая лица.
-- Я хорошо заплачу, обижаться не будете!
-- Ну, Семен? -- спросил первый.
-- Дак чего, раз обещают по-человечески... Надо выручить.
-- Тащи снизу ломик, топор захвати тоже. Ну, хозяйка, только ради
любезности, по-свойски...
За спиной у матери, складывавшей посуду, раздался первый тяжкий удар --
и затрещало, застонало раздираемое дерево.

3

И вот на том месте, где стоял нескладный буфет, возникла стройная,
матово поблескивающая финская "стенка". Ее верхние полки мать заполнила
книгами, а на средних и нижних расставила посуду и разные безделушки.
-- Ну, каково?
-- Замечательно, -- сказал Аркадий Антонович.
-- Нравится? Только искренне, искренне!
-- Конечно, нравится. Еще бы не нравилось. А буфет где?
-- Знаешь, сначала я думала -- сдам в комиссионку. Но там полно
рухляди, и стоит она такие копейки, что нет смысла возить! Я плюнула и
решила выбросить. А эти штуки удивительно удобные! Места не занимают, но все
помещается!
-- Там у Женьки доска была. Для работы.
-- Господи, для какой работы? Для баловства!
-- Пилил он что-то. Сверлил.
-- А что? Ты видел, что именно? Деревянное ружье. Я его тоже выкинула.
-- Может, ему надо?
-- И пчел надо было разводить, -- сказала мать. -- Помнишь, на
балконе-то?
-- Да уж, этого я не забуду.
-- До сих пор небось почесываешься? -- Мать оглянулась на него, смеясь.
-- Ему, Аркаша, пора от всего прежнего отвыкать... А тебе пора быть с ним
решительнее. Ты к нему относишься, как к грудному. Знаешь -- несет папа из
родильного дома такой сверток -- и уронить боится, и покрепче взять
боится...
-- Не знаю, -- сказал Аркадий Антонович. -- Я ведь не носил.
Мать снова оглянулась.
-- Прости, я неудачно выразилась. Но все равно -- тебе надо привыкнуть,
что он взрослый, нормальный парень. Попроще с ним, посмелее. Он поймет.
-- У нас с ним не получается, -- сказал Аркадий Антонович. -- Вроде все
благополучно, но я чувствую: не получается. Ты не смейся, но год назад мне
было легче.
-- Когда он тебя выгонял?
-- Да, как ни странно... Он меня выгонял, а мне надо было добиться,
чтоб он стал меня уважать, чтоб согласился на нашу с тобой свадьбу... Я
знал, чего добиваться! А сейчас я теряюсь, не понимаю его... Он на все
согласен. Как-то странно на все соглашается!
-- И слава богу, Аркаша. Неужели тебе хочется, чтоб вы ругались?
Аркадий Антонович, сгорбясь, присел на диван, сцепил худые руки на
коленях.
-- Иногда люди ругаются, -- сказал он, -- но ощущают близость друг
друга.
-- Скандалов, Аркаша, было достаточно.
-- Конечно. Я помню. Но в те дни Женька не выглядел побежденным. А
сейчас он все делает, как побежденный. Ты замечала?
-- Господи, тебе это мерещится!
-- Вчера ты прогнала его с кресла, а он -- ни слова. Ушел как побитый!
-- А что он мог сказать, Аркаша?! Я и тебя прогоню, если будешь пачкать
обивку. В доме наконец появился порядок, давайте его беречь!
-- А тебе не кажется... -- Аркадий Антонович еще больше сгорбился,
взглянул на нее снизу. -- Тебе не кажется, что мы неправильно начали
совместную жизнь?
-- А как надо было?
-- Я не знаю. Может, правильнее начать с другого. А не с этой мебели,
например.
Мать обернулась недоуменно:
-- Почему? Она же тебе нравится? Или ты боишься сказать правду?
-- Нравится, -- подтвердил Аркадий Антонович. -- Но мы это устраиваем
для себя. Для нас двоих. А Женька?
-- Думаешь, ему будет хуже в прилично обставленной квартире? Аркаша, не
усложняй ситуацию. Если говорить откровенно, Женька привык жить, как на
вокзале. Настоящего дома у него никогда не было. И слава богу, что он теперь
появился! Научится жить, как люди.
-- Разве этим определяется людское житье? -- сказал Аркадий Антонович,
не меняя своей неудобной, неустойчивой позы.
-- А чем?
Он опять глянул снизу, но не ответил.
-- Что же ты молчишь? -- Мать перестала возиться с посудой и стояла
выпрямившись. -- Говори!
Аркадий Антонович все молчал.
-- Если я зря старалась, почему ты не сказал этого раньше?! Я бы не
носилась как сумасшедшая, не бегала после работы по магазинам! Ты считаешь,
все это легко достается?
-- Нет. -- Он качнул головой, поморщился. -- Нет. Я представляю, каково
тебе. Но, может, ты... чересчур увлеклась?
Мать подвинула к себе стул, оперлась на его спинку. Отвернулась.
Аркадий Антонович вдруг сообразил, что она беззвучно плачет.
-- Ты что, Зоя?.. -- Он вскочил, подбежал. -- Ну что тыИзвини, я
совершенно не хотел обидеть! Зоя, что ты!..
-- Надеюсь, ты не думаешь, -- сказала мать, -- что я, как голодная на
хлеб, накинулась на эти покупки...
-- Зоя!
-- Я надеюсь, -- повторила она упрямо, -- ты не считаешь меня
стяжательницей!
-- Перестань, Зоя!!
Она подняла к нему мокрые глаза:
-- Ведь обидно, Аркаша. Я так старалась. Я так хотела, чтоб вам
понравилось...
-- Милая, ну извини, я сказал глупость.
-- Нет, Аркаша. Дело не в словах. Я тоже чувствую, что у нас не
ладится... Только мебель здесь ни при чем.
-- Ты устала.
-- Мы все устали, пока это тянулось -- и дурацкий развод, и ссоры с
Женькой, и переезд сюда... И ты устал, и Женька устал. А меня одна надежда
грела: вот все это кончится, забудется -- и пойдет нормальная жизнь.
-- Я тоже так думал.
-- И вот мы дождались. У нас все есть. У нас все есть для хорошей,
нормальной, счастливой жизни... Так почему же?..
-- Она не начинается?
-- Да. Почему нет и нет этой счастливой жизни? Мы же старались! Мы же
все сделали!
В прихожей щелкнул ключ в дверях.
Оба они повернули головы: мать втерла щеки, чтобы Жека не заметил ее
слез.
-- Сейчас соберу вам поужинать...
Жека -- со слежавшимися от шапки волосами, бледный и сумрачный -- вошел
в комнату, сощурился от яркого света. Хотел кинуть на диван свой портфель,
но опомнился, поставил на пол.
А когда он распрямился, то увидел финскую "стенку". Матово лоснились ее
протертые полки и дверцы, сияла расставленная посуда. Красиво все было. Как
на витрине.
-- Занимался английским? -- спросил Аркадий Антонович.
-- Ага.
-- Хоть немножко-то догоняешь?
-- Не знаю.
-- А у нас перемены. Смотри, что мать раздобыла. Одобряешь? По-моему,
очень хорошо -- и современно, и удобно.
-- Да.
-- Все основное теперь куплено, -- сказал Аркадий Антонович. -- Может,
что-нибудь купим тебе? Лично тебе?
-- Зачем? -- спросил Жека тускло.
-- Ну, я не знаю. Наверно, ты мечтаешь о чем-нибудь. Раньше у тебя
воспитывались всякие зверюшки. Давай купим аквариум с рыбками?
-- Не надо.
-- Грязи от него никакой, а впечатлений много. Я в детстве долго мечтал
об аквариуме.
-- Не надо.
-- Ты не отказывайся, Женя. Понимаешь, теперь у нас появилась
возможность. И хочется, чтобы ты ни в чем не испытывал недостатка.
-- Я не испытываю.
Жека подошел к окну и, чтоб не встречаться глазами с Аркадием
Антонычем, стал смотреть сквозь запотевшее стекло. В нем отражались огоньки
люстры. Много их было, мелких и одинаковых, как мошкара.
-- Женя, а зверюшками ты больше не увлекаешься?
-- Нет.
-- Мне казалось, у тебя это было серьезным увлечением. Ведь можно и
вернуться к нему. Только соблюдай аккуратность.
Аркадий Антонович обнял Жеку за плечо и тоже заглянул в окно. В глубине
двора что-то горело -- красные отблески трепетали на кирпичной стене.
-- Что это жгут?
-- Не знаю.
-- Жень, а фотографию ты тоже забросил?
-- Надоело, -- сказал Жека.
-- но надо же чем-то увлекаться! Нельзя, чтоб все время одна учеба! Это
замечательно, что она тебя притягивает, но надо и отдыхать!
Мать принесла из кухни поднос с тарелками и чайником, бережно опустила
на стол.
-- Мужчины, у вас серьезный разговор?
-- Да, -- сказал Аркадий Антонович. -- Говорим о работе и отдыхе.
Будущим летом я возьму это дело в свои руки. Мы с Женькой обязательно будем
купаться, рыбу ловить. А если еще обзавестись палаткой, о которой я тоже
мечтаю с детства...
Мать подошла, взяла их под руки.
-- А меня эти планы уже не касаются? Эгоисты вы... Что это жгут на
дворе?
-- Наверное, ящики из магазина, -- сказал Аркадий Антонович.
-- Вот безобразие!.. -- Мать пригляделась, протирая туманно-розовое
стекло. -- Погодите-ка... Это наш буфет! Мальчишки жгут останки буфета!
Братцы, как бы нам не влетело!
-- Ну, мы не виноваты, -- сказал Аркадий Антонович. -- Мы при чем?
-- Представляешь, грузчики поленились оттащить подальше! А я заплатила
вдвойне!
-- Ничего, -- сказал Аркадий Антонович. -- Сухое дерево горит быстро.
-- Торжественно догорают останки прошлой жизни, -- проговорила мать со
смешком и подтолкнула мужчин к столу. -- Давайте ужинать, пока не остыло. И
поговорим о планах на будущее. Ты куда, Жень?!
-- Я не хочу, -- сказал Жека.
-- Не будешь ужинать? Это что-то новенькое.
-- Я просто не хочу. Мне еще заниматься надо.
Закрылась дверь. Мать и Аркадий Антонович посмотрели друг на друга.
-- Что-то с нм творится, -- вполголоса сказал Аркадий Антонович. -- Он
как побитый.
-- Все образуется, -- сказала мать неуверенно.
-- Надо бы поговорить. Выяснить.
-- Завтра поговорим. Пусть занимается.
-- --
В соседней комнате Жека опять стоял у окна. Оно сияло теперь, как
раскаленное.
Не разглядеть было людей на дворе, и сам двор не разглядеть -- лишь
метался там, будто стараясь вырваться, придавленный темнотою огонь.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

История
о маленькой книжке,
об искусственно созданной очереди,
о чудаках коллекционерах,
а также
о загадке таланта

1

На машиностроительном заводе кончилась смена.
Вместе с толпой народа вышли из проходной несколько молодых парней. Они
держались кучно, плотной стайкой, будто одно дружное семейство.
Это была знаменитая молодежная бригада Алексея Петухова. Ее всегда
привыкли видеть в полном составе, даже после работы.
Но в этот день Алексей Петухов сразу откололся от друзей. Отшвырнул
недокуренную сигарету, поправил на голове кепочку:
-- Ребята, я понесся! Спешу очень.
-- На свиданку, что ли?
-- Да нет. В общем... ну, в общем, надо! Позарез надо!
-- Ты чего это скрытничаешь? -- спросил кто-то. -- Глаза в сторону,
мямлит, мнется. Что с тобой?
Другой приятель усмехнулся:
-- Он вообще сегодня неуправляемый. Либо в спортлото выиграл, либо кран
на кухне не закрыл.
-- Ты чего темнишь, Леха?
-- Потом, потом все расскажу! -- пообещал Петухов, нервничая. Глаза у
него действительно юркали по сторонам. -- Просто одно мелкое событие...
Разные текущие дела.
Придерживая свою вязаную кепочку, Петухов побежал через площадь,
лавируя среди толпы и по-козлиному перескакивая лужи.
-- Что-то неладное с Лешкой творится, -- проговорил тот приятель, что
был постарше всех.
-- Может, дома неприятности?
-- Я уж интересовался: молчит. Полная засекреченность. Но что-то с ним
серьезное, он даже работать стал хуже... Сегодня затачивает резак и не
видит, что кожух открыт. Точило -- вдребезги, осколки летят, как от гранаты.
Вполне покалечить могло.
-- Да ну, это как раз случайность. Бывает -- и колбаса стреляет.
-- Или я не разберусь? -- сказал старший. -- Если б случайность, он бы
хоть испугался. А то стоит и моргает: не понял, что произошло. Нет, ребята,
с ним что-то неладное...
А Петухов в эту минуту догнал у остановки автобус, ввинтился в
смыкающиеся дверцы. Ему прищемило ногу, она осталась торчать снаружи -- и
автобус, с этой нелепо дрыгающей ногой, исчез в уличной коловерти.

2

Неподалеку от дома, где живут Вера, Сережка и Павлик, есть большой
книжный магазин. Его построили недавно по современному образцу: сплошное
стекло и крыша козырьком.
Прямо с улицы видно, что происходит внутри магазина. Если там очередь,
если выброшено что-то дефицитное, -- беги и пристраивайся. Очень удобно.
Но сейчас в магазине было пустовато, лишь кое-где маячили отдельные
покупатели, не спешившие тратить деньги. А в поэтическом отделе находился
вообще один-единственный человек -- интеллигентный старичок Николай
Николаевич.
Он сложил аккуратную стопку книжек и подвинул их к продавщице:
-- Вот, Валечка, отобрал. На два с полтиной. Проверьте.
-- Что вы, Николай Николаевич, -- сказала продавщица. -- Платите прямо
в кассу.
-- Спасибо за доверие.
-- Была бы я директором магазина, я бы премию вам начисляла. Как
совершенно уникальному покупателю.
Николай Николаевич мигнул подслеповато, улыбнулся.
-- Ах, Валечка, я понимаю, что выгляжу... х-гм... чудаком. Нормальные
люди не приобретают все сборники подряд.
-- Конечно, немножко странно. Есть же библиотеки, можно бесплатно
читать.
-- Можно, Валечка, можно... Но я, понимаете ли, не просто читаю. Я
коллекционирую поэтические сборники.
-- Такое у вас хобби?
-- Назовем это... гм-гм... хобби.
-- Чего только люди не коллекционируют!
-- Если вам интересно, Валечка, я расскажу про одного чудака
коллекционера. Вот представьте: гражданская война, голод, разруха.
Беспризорники. Мешочники на вокзалах... И в это время человек
коллекционирует книги. На последние деньги покупает стишки! Конечно, многие
считают его сумасшедшим. Г-хм... В том числе и я. Стыдно признаться, но я
тоже смеялся над ним... А потом прошли годы, жизнь наладилась. Открывались
музеи, университеты, библиотеки. И тут обнаружилось, что коллекция нашего
чудака всем нужна! Он собрал издания, которых больше нигде нет! Его
причисляли к сумасшедшим, а он совершил подвиг: спас частицу нашей культуры.
И его коллекция теперь не имела цены! Была дороже всякого золота!..
-- И вы собираете такую же? -- спросила продавщица.
-- Увы. Такую собрать уже нельзя. Пройдут десятки лет, Валечка, пока
эти книжки станут редкостью...
-- Но вы все-таки покупаете, -- сказала она. -- Наверное, и не
питаетесь как следует. И вообще себя ограничиваете.
Николай Николаевич улыбнулся простодушно.
-- А я люблю поэзию, -- сказал он. -- Я, как ни странно, получаю от нее
большое удовольствие...
Шаркая стариковскими ботами, Николай Николаевич отправился платить
деньги. А продавщица сидела задумавшись. Она была очень юная, очень
хорошенькая и очень грустная.
Всем людям -- и с улицы, и внутри магазина -- было видно, что
продавщица скучает за своим прилавком. Она томилась, как царевна в
опостылевшей светелке.
Продавщица взяла наугад какой-то сборничек, полистала. Не удержалась от
гримасы. А когда Николай Николаевич вернулся с чеком, то пожаловалась:
-- Ей-богу, Николай Николаич, не понимаю... При вас я какой-то
обделенной себя чувствую!
-- Давно подозреваю, Валечка, что эта работа вам не по душе.
-- Да нет же! Я согласна отработать свой срок, и даже с энтузиазмом! Но
чем приходится торговать?! Какого сорта продукцией?! Ну, вот это, например,
ну что это такое: "... Шар земной, лысеющий шар земной, изборожденный горами
и дюнами, точно лоб человека, объятого думами..." Шар -- точно лоб! Да еще
лысеющий! да еще изборожденный горами! И за эту чепуху я должна брать с
людей деньги! Не понимаю, хоть убейте... Или я какая-то недоразвитая, или
половина этого товара -- чудовищный брак, и я обязана защищать от него
покупателей!
Николай Николаевич взял у нее книжку, перевернул мизинцем страницу.
-- Г-хм... Да, стихи не чеканные... Но рядом, Валечка, есть недурные
строки. А иногда попадается просто хорошая. Почему не обрадоваться даже
одной хорошей строке?
-- Нет уж, спасибо! Я продам бракованную рубаху, скроенную
шиворот-навыворот, и скажу: в ней есть отдельные хорошие ниточки! Вы
обрадуетесь?
Валечка в гневе заломила подрисованную бровь, смотрела негодующе.
Николай Николаевич деликатно сказал:
-- Есть разница, Валечка, между поэзией и... г-хм... изделиями легкой
промышленности.
-- Везде требуется качество! Прежде всего качество!
-- Разумеется, Валечка. Но стихи... как бы это выразиться, г-хм... они
живые. Их надо воспринимать как нечто одушевленное. Вот вы встретили
ребенка, у него удивительные синие глаза. Кажется -- мелкая деталь, правда?
Но это же прекрасно...
Николай Николаевич улыбнулся продавщице, забрал свои покупки и зашаркал
к выходу, останавливаясь почти у каждого прилавка.
-- --
Продавщица не сразу очнулась от задумчивости, когда к прилавку подбежал
-- щеки бледные от волнения, кепочка набекрень -- Алексей Петухов.
-- Девушка!!! Поступила к вам книга под названием "Ступеньки"?
-- Нет.
-- Стихи! Такой сборничек! "Сту-пень-ки"!
-- Я же вам говорю, что никаких "Ступенек" нет.
-- А мне позвонили, что уже поступила в продажу! Вы проверьте, девушка!
Петухов алчущим взглядом ощупывал прилавок; названия путались, буквы
двоились и прыгали у него в глазах.
-- Да вот же она!!! -- Рука Петухова дернулась и схватила маленькую, в
неброском переплете книжицу.
-- Ах, эта, -- сказала продавщица. -- Простите, я не расслышала
название. да, сегодня получили. Будете брать?
-- Беру! Выписывайте!
-- Восемь копеек, прямо в кассу.
-- Но мне требуется много экземпляров!
-- Сколько же?
-- Все, сколько есть в магазине! -- выпалил Петухов.
-- То есть как это все?!
-- Я хочу купить все до единой! Всю партию, которую завезли!
-- Подождите, гражданин. А если у нас -- пятьсот штук? Тысяча? Я не
знаю, сколько их привезли!
-- Пускай будет тысяча! Беру! Выписывайте чек!..
Продавщица была ошарашена. Впервые в ее практике встретился человек,
делающий такие закупки.
-- Простите... вы от какой-нибудь организации? Берете по безналичному
расчету?
-- Нет, -- сказал Петухов. -- За наличный! Плачу сразу!
-- Не знаю, разрешается ли отпускать столько книг в одни руки. Я должна
навести справки.
-- Девушка, да какая вам разница?! -- взмолился Петухов. -- Это же не
дефицитный товар! Не автомобиль "жигули"! Очередь тут не выстроится, можете
мне поверить!
-- Я все-таки должна навести справки. Подождите немного. Скоро придет
заведующая, она даст указание.
-- А без заведующей нельзя?
-- Потерпите несколько минут, гражданин. Ведь книжку-то не раскупят,
правда же?
Петухов отступил от прилавка, поискал глазами какое-нибудь укромное
место. Ему не хотелось торчать у всех на виду. Он зашел за бетонную колонну,
привалился к ней плечом. Невидяще уставился на портреты классиков,
украшавшие стену.
Лев Толстой -- с бородою до пояса, юный Лермонтов, мечтательный Пушкин
свысока смотрели на Петухова. Казалось, они сдерживают усмешечку, все
понимая.
Петухов дернул плечом и отвернулся от классиков.
А в этот момент к поэтическому отделу подошли две старшеклассницы. У
обеих колотились по длинным ногам портфели, у обеих сверкали модные очки,
похожие на автомобильные фары.
-- Вознесенский на пластинке есть?
-- Кончился, -- сказала продавщица.
-- А Евтушенко?
-- Кончился.
Школьницы одинаковым жестом поправили очки.
-- А что же у вас есть-то?!
-- Петухов сегодня поступил, -- сказала продавщица. -- Сборник
"Ступеньки", восемь копеек. Не желаете?
Петухов, стоя за колонной, услышал эти слова. И увидел, как продавщица
взяла с прилавка маленькую книжечку.
Старшеклассницы склонились, разглядывая обложку.
-- Ты о нем что-нибудь слышала, Машка? Наверняка производственная
тематика.
-- Кажется, у него что-то было в журнале "Юность"... -- Мучительные
морщинки возникли на конопатом лице подружки. -- Или в этом, как его...
Помнишь?
-- В этом был Пастухов! -- сказала черненькая подружка. -- Пастухов! И
не со стихами, а с детективом. И с трубкой в зубах.
-- Да, правильно... -- кивнула конопатенькая. -- Но тогда... может,
радиостанция "Юность" передавала? Где-то я что-то такое помню...
-- Машка, ты мен изумляешь! -- сказала черненькая. -- Тебя пригласили
на день рождения в культурную семью! А ты принесешь Петухова! За восемь
копеек!
Книжечка шмякнулась обратно на прилавок. А стоявший за колонной Алексей
Петухов, жалко улыбаясь, отвел глаза в сторону.

3

Сережа, Вера и Павлик шли мимо книжного магазина. Павлик, что-то
заметив, прильнул к витринному стеклу.
-- Ребята, кажется, мы прозевали историческое событие! У прилавка
дежурит Петухов. Наверное, вышла его книжка!
-- А зачем он дежурит? -- спросил далекий от поэзии Сережка.
-- Наблюдает за покупателями! Все авторы бегают смотреть, как продается
их сочинение!
-- Прославится теперь, -- сказала Вера. -- Нос задерет. Давай те
зайдем, поздравим его. И купим по книжечке.
-- Не надо, -- сказал Павлик. -- Мы не те покупатели, которых он ждет.
-- А других-то я не замечаю, -- сказала Вера, тоже наклонившись к
витрине.
-- Да, желающих маловато.
-- Поэзия затоварилась, -- сказал Сережка. -- Нет спроса. Зато самих
поэтов развелось тьма-тьмущая.
-- Что за выражение?! -- сказал Павлик. -- Поэты не разводятся. Их
рождает время.
-- Во-во, -- подтвердил Сережка. -- Их не сеют, не выращивают. Они сами
произрастают.
-- Без намеков! -- сказал Павлик.
Вера посмеялась, спросила:
-- Как думаете -- у нашего Петухова настоящий талант?
-- Талант -- категория неопределенная, -- сказал Сережка.
-- Почему это? -- возразил Павлик. -- Определить очень просто. Талант
-- это подаренные природой дополнительные возможности. Одного человека бог
наделяет лопатой. Другого -- землечерпалкой. Третьего -- шагающим
экскаватором. Я привожу близкий тебе пример. Чтоб ты понял.
-- А чем бог наградил Петухова? -- спросила Вера.
-- Затмением в голове, -- сказал Сережка. -- имеет такую профессию,
такие руки -- и тратит время на ерунду. Вкалывал бы как следует -- тогда про
него бы стишки сочиняли. Я предпочитаю не воспевать, а быть воспетым.
-- Всех сразил наповал! -- сказал Павлик. -- А не боишься, что будет
отражен твой мыслительный уровень?
-- Хватит вам! -- приказала Вера. -- Надоели.
Напротив книжного магазина был подземный переход. В его тоннеле,
освещенном неоновыми трубками, шла бойкая торговля. Пожалуй, более успешная,
чем в магазине. Тут громыхали мокрыми ведрами цветочницы, вертелся
лотерейный барабан. Дяденька с тугими щеками продавал пирожки, испускавшие
последний пар. Подошел к лотку Николай Николаевич, держа под мышкою связку
книг. Приобрел за десять копеек пирожок, стал его кушать. А чтобы этот
процесс зря не отнимал его времени, Николай Николаевич раскрыл один из
купленных сборников -- и углубился в чтение.
Николаю Николаевичу совсем не мешала толчея. Он не замечал прохожих, не
слышал криков еще одного продавца.
А этот продавец -- парень в лоснистом, как голенище, кожаном пиджаке --
орал на весь подземный переход: "... Соблюдайте современную диету!! Вот
книга, пока единственная!!! Научно обоснованный режим питания, последние
экземпляры!!!".
Полезная книга шла нарасхват.
-- Петуховские стихи так не рекламируют... -- задумчиво сказала Вера.
-- Ну и что? -- спросил Сережка. -- Население без его стихов как-нибудь
проживет. А без правильного питания можно коньки отбросить.
-- Нет, все-таки несправедливо, -- сказала Вера.
-- Что предлагаешь? Перевернуть эти лотки?
-- Мы сделаем иначе, -- сказала Вера.

4

Заведующая задерживалась, и Петухов изнывал, прячась за колонной.
Торчать здесь было так же приятно, как у позорного столба.
Но неожиданно в магазине стало шумно и суетно. В отдел поэзии
вытянулась очередь. Невесть откуда принесло толпу девчонок; они осадили
прилавок, выхватывая друг у друга сборник "Ступеньки". Вслед за девчонками
явились какие-то дворовые хоккеисты с побитыми клюшками, паренек в драной
шапке, надетой задом наперед. И все требовали "Ступеньки".
Очередь привлекала внимание. Действовала магнетически. К ней потянулись
люди из соседних отделов, а затем и уличные прохожие. Начинался странный
ажиотаж.
Петухов готов был поверить, что это ему мерещится. Что все это --
наваждение, мистика... И вдруг сквозь витринное стекло он увидел Веру. Она
-- с торжествующей ухмылкой -- появилась на миг и исчезла, как чертик в
шкатулке.
Застонав, Петухов ринулся к дверям, но оттуда напирала новая толпа.
Мимо пронеслись две старшеклассницы, блистая очками; черненькая кричала:
-- Машка, становись скорей, кулема!..
-- А кого?! Кого выбросили?!
-- Занимай в кассу!..
Петухов кое-как пробился к прилавку, крикнул продавщице:
-- Не продавайте им, девушка!..
-- Не имею права!! Я обязана продавать!
-- Вставайте в очередь!.. -- кричали на Петухова со всех сторон. --
Граждане, не пропускайте его! Куда он лезет?!
Будто ошпаренный, выбрался Петухов из очереди, очутился на улице. Глаза
у него щипало, рот -- наискось, как от зубной боли.
Через несколько минут он разыскал Веру, цапнул за руку:
-- Вы это зачем?!. Вы зачем это устроили?!
-- А что такого? -- удивилась она.
-- Не придуривайся!!
-- Да в чем дело, Алеша?
-- Никогда тебе не прощу!! -- зашипел Петухов. -- Подлость какая!
Дурацкая гнусность!
Он отпихнул Веру и пошел прочь от нее, прихрамывая, ступая по грязным
лужам.
Вера кинулась вдогонку:
-- Алеша!.. Постой, Алеша!
Он чапал по грязи, отпихивался судорожно.
-- Да что, в самом деле, произошло?! Алеша!.. Что мы тебе сделали?!
-- Я вообще не хотел, чтоб ее продавали! -- крикнул Петухов.
-- Как?!
-- Сам ее забрал бы!
-- Зачем?!
-- Это мое дело!!
-- Но, Алеша... ведь можно купить в другом магазине!..
-- Что ты понимаешь! -- горестно сказал Петухов. -- Кто вас просил
вмешиваться? Мало позора, так добавили...
Он шел как больной, как ослепший, натыкался на встречных. Вера не
отставала. Она вдруг испугалась за Петухова.
-- --
Вышли на бульвар; Петухов сел на мокрую скамейку. Сгорбился. В пустой
аллее свистел ветер, морщились лужи. Рядом, за деревьями, проносились
машины, стреляя брызгами.
-- Книжка-то моя -- дрянь, -- сказал Петухов.
-- Да ты что, Алеша?!.
-- Дрянь. Поторопился с ней, дурак. Все испортил.
-- Ты ведь так ее ждал!
-- Всегда торопимся чего-то добиться, -- сказал Петухов. -- Мечтаем:
скорей бы, скорей! А сами еще не готовы, не доросли. Вот дай тебе в руки
настоящий самолет -- что получится? Гробанешься, и больше ничего.
-- Но у тебя же... совсем другое.
-- У меня еще страшней. Еще опасней. Ведь я книгу выпускаю. Ты
понимаешь -- книгу! Тыщи людей ее в руки возьмут. Я состарюсь, помру, а она
может уцелеть. Это же -- книга! Ее на полку поставят рядом с Пушкиным, с
Лермонтовым!
-- Ну, они же классики были. Зачем сравнивать.
-- Они люди были, -- сказал Петухов. -- А рядом вдруг окажется шустрый
такой прохиндей... Я ведь что делал-то? Сочиню стишок и подписываюсь: "А.
Петухов, бригадир-наладчик". И не совестно!
-- Но ты же вправду -- наладчик.
-- А классики так подписывались?! Вообрази, вообрази на минуту, чтобы
Пушкин под "Русланом и Людмилой" подписался: "коллежский советник"! Или вон
Лермонтов подписывался бы: "поручик"! Можно это представить?! А я вот
подписывался -- чтоб легче напечататься было. Я, дескать, не просто поэт, я
совмещаю поэзию с ударным трудом на производстве!
-- Алеша, погоди... я не пойму... Но ты ведь на самом деле совмещаешь!
-- Верочка, милая, сочинять стихи -- это не дополнительная нагрузка!
Знаешь что это? Из себя человека делать! Жить честно, по совести, никаких
скидок себе не давать! Вот что это! Не бывает честности по совместительству!
Не бывают мужество и долг дополнительной нагрузкой!
За деревьями проносились машины, с гулом рвали дождевую пленку на
асфальте. Зажглись фонари. над бульваром, над домами, над всем огромным
городом затрепетало электрическое зарево.
Вера смотрела на Петухова.
-- Алеша, но если все так... почему ты на нас обиделся?
-- А зачем вы сунулись? Кто просил?
-- Книжка-то продается везде. Во многих магазинах.
-- Я думал: хоть здесь ее скуплю. Тут друзья, знакомые ходят... --
тоскливо сказал Петухов. -- Все поменьше разговоров.
-- Это выход?
-- Глупо, сам понимаю... Но что я теперь могу?
-- А как же твои правила? -- спросила Вера. -- Все делать по-честному,
скидки себе не давать?
-- Язва ты, Верка. Инфекция ты.
-- Мужество -- это добавочная нагрузка или нет?
-- Не цепляйся! шла бы ты домой, Пенелопа.
-- Я хочу разобраться, -- сказала Вера. -- Почему взрослые, умные люди
не выполняют своих же правил?
-- Спроси что-нибудь попроще.
-- Нет, -- сказала Вера. -- Мне это важно. Вот делаю я какие-нибудь
глупости и покамест могу оправдать их своим переходным возрастом.
Легкомыслием. Ветром в голове. А дальше-то как?
-- Придется не делать глупостей, -- сказал Петухов. -- Единственный
выход. Попробуй -- может, получится.

5

Кутерьма в магазине улеглась, очередь растаяла. Встрепанная и
рассерженная продавщица убирала прилавок, пострадавший от натиска
покупателей.
И даже на Николая Николаевича, вернувшегося в магазин, она взглянула с
раздражением. А Николай Николаевич стеснительно проговорил:
-- Валечка, простите, пожалуйста... Но я хотел бы приобрести второй
экземпляр "Ступенек". Вот этого сборничка.
-- Господи, вы тоже!..
-- Да понимаете, раскрыл по дороге... стал читать...
-- И обнаружили необыкновенный талант?
-- В моем возрасте, Валечка, уже не судят столь категорично... Г-хм.
Просто в этой книжечке, среди очень неровных и... г-хм... даже слабеньких
стихов... есть очень искренние. Читаешь -- и задевает за сердце.
-- Я на этой работе сойду с ума, -- сказала продавщица.
-- Полноте, полноте. Что вы!
-- Уже ничего не понимаю, что происходит!
-- Г-хм... А что, собственно, случилось?
-- Только вы ушли, примчался какой-то парень и потребовал тысячу
экземпляров этих "Ступенек"! А потом хлынул народ, вдруг безумная очередь
столпилась, чуть не дерутся! Все здесь разгромили и исчезли. Как это
объяснить?
-- Странно, -- помаргивая, сказал Николай Николаевич.
-- Более чем странно! Мне кажется, эта очередь была нарочно
сорганизована!
-- Да с какой стати? Кем?
-- Автором, конечно! Кому же еще понадобится?
-- Предполагаю, Валечка, что вы ошибаетесь. Человек, пишущий такие
стихи, не способен... г-хм... сорганизовать очередь.
-- А вот они!.. Вот они опять лезут! -- воскликнула продавщица,
приподнимаясь на носки.
От дверей прямо к отделу поэзии валила толпа мальчишек и девчонок.
-- --
В проулке, за углом магазина, Сережка и Павлик наседали на отставших от
толпы:
-- Зинуля! Давай, давай!.. А ты чего, Лисапета?! Давай по-шустрому!
-- Теперь уже надо покупать! -- отбивалась Лисапета. -- Опять придем,
понюхаем и уйдем?! Нас продавщица запомнила!
-- Ну и покупай! Подумаешь -- восемь копеек! Люди из-за стихов гибли,
жизнь отдавали, а ты восемь копеек жмешь, копилка ты глиняная!
Сопротивлявшиеся были сломлены, затолканы в магазин. Сережка утер лицо:
-- Еще бы надо!.. И не мелочь пузатую, а постарше бы, повзрослей! Я,
пожалуй, сейчас в соседнем дворе облаву произведу...
-- Силой пригонишь? -- измученно спросил Павлик.
-- И пригоню! Если уж взялись, надо не подкачать! Пускай на улице
очередь стоит!..
Они обернулись на гвалт в магазинных дверях. Там пятилась, отступала
ребячья толпа -- Вера, раскинув руки, выпихивала всех на улицу.
-- Кажется, мы двигаем их взад-вперед, -- сказал Павлик. -- А для чего?
Где смысл?
-- Не знаю. Наверно, эта мелочь не годится. нужны лбы.
-- Знаешь, я умываю руки.
Вера что-то втолковывала мальчишкам и девчонкам, толпа постепенно
таяла, все поворачивали к дому.
-- Играем отбой? -- спросил Павлик у Веры.
-- Отбой.
-- Все раскуплено?
-- Нет.
-- Зачем же тогда отбой? -- спросил Сережка. -- Продолжим. Сейчас
пригоню лбов. Стеной встанут за Петухова.
-- Помолчи, -- сказала Вера.
-- Разонравился петуховский талант? -- сказал Павлик.
-- И ты помолчи. Умник.
-- Да что ты зафокусничала?!
-- Талант -- это лопата? Землечерпалка? -- спросила Вера. -- Между
прочим, как ты свои стишки подписываешь? "Павел Исаев, ученик седьмого
класса"?
-- Естественно, -- сказал Павлик. -- Ну и что?
-- Вот подпишись еще разок. Я не знаю, что с тобой сделаю.

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

История
об одном важном изобретении,
о забытом учебнике,
о спортивных рекордах,
соблазне и стойкости
и о формуле
"никто ничего не узнает"

1

На дверях этой квартиры золотилась начищенная табличка: "АКАДЕМИК
ЕРОМИЦКИЙ КИРИЛЛ ОСИПОВИЧ".
-- Ого! -- сказал Генка. -- С кем имеем дело!
-- Может, не он брал, а родственники? -- усомнился Жека.
-- Он самый. В бумажке написано: "Еромицкий К.О." -- И Генка с
удовольствием нажал на звонок.
Двери открыла какая-то старуха в подоткнутом переднике, с тряпкой в
руках -- наверное, домработница. Пришлось долго ей объяснять, кто они такие
и зачем явились.
Наконец она впустила их в переднюю, заставила пошаркать ботинками на
толстом кокосовом коврике. И уж затем повела к хозяину, в его кабинет.
Вот это было помещеньице... Переступив порог, ты словно бы уменьшался,
превращаясь в лилипута. Лишь потом являлась догадка. что здесь и потолок
вдвое выше обычного, и окна вдвое громаднее, и вся мебель -- невиданных
размеров. Книжные шкафы высились тут, как двухэтажные особняки с колоннами.
На диване, покрытом белой медвежьей шкурой, можно было улечься хоть вдоль,
хоть поперек. Под стать были и кресла с резными спинками, и безбрежный
письменный стол, и даже часы в футляре, стоявшие в углу. Чтоб взглянуть на
их башенку с циферблатом, приходилось голову задирать.
Судя по обстановке, тут должен был проживать гигант. Но оказалось
наоборот -- хозяин кабинета мал ростом, тщедушен. Со спины его можно было
принять за мальчишку.
Стоя на деревянной лестнице с колесиками, он заталкивал на книжную
полку журналы, явно стремившиеся обрушиться.
-- К вам, Кирилл Осипыч. Из библиотеки, -- сказала старуха.
-- Кто? Вот эти?
-- Ну да.
-- Господь с вами, Марковна, вы б еще детский сад привели! Что им? Я не
выступаю перед школьниками.
-- Они за книжкой пришли.
-- Это недоразумение. Извинитесь и выставьте их.
-- Казенную книгу требуют, -- невозмутимо сообщила Марковна.
Побагровев от натуги, он вогнал-таки журналы на место, и -- себе под
руку, через подмышку -- глянул вниз.
-- Из какой еще библиотеки?
-- Из районной, -- сказал Генка.
-- Что им нужно?
-- Книга за вами числится... -- Генка вынул из кармана листок бумаги.
-- Название -- "Бездефектность". Автор -- "Дж. Холпин". С августа месяца не
возвращаете.
-- Чепуха! Я давно вернул!
-- Нет, не вернули.
-- Вернул!
-- В формуляре не отмечено, что вы вернули, -- сказал Генка. -- У вас
эта книжечка...
Он уже осваивался здесь. Принял независимую позу, плечом привалился к
косяку, руки сунул за ремешок джинсов. Генка был не из тех, кто подолгу
стесняется.
-- Марковна, гоните их: они спорят! -- моментально распорядился хозяин.
Тогда Жека, начавший сердиться на всю эту бестолочь и перебранку,
сказал:
-- Гонять будете других. Мы не сами пришли, нас послали. Вон список. В
нем -- адреса, фамилии. Это все люди, которые, вроде вас, набрали книг и не
возвращают. Мы не для собственного удовольствия по квартирам ходим.
-- И унижаемся, -- добавил Генка. -- Каждого упрашивай, как бедный
родственник.
-- Но я же вернул! -- раздраженно воскликнул Кирилл Осипович и
выпрямился с достоинством. -- Марковна, подтвердите, что я вернул!
-- А уж этого я не знаю, -- разводя руками, сказала Марковна.
-- Как?! Опомнитесь: я перед командировкой везде таскал эту книгу! Вы
должны ее помнить -- коричневая такая, линючая! Ходил с ней, как пудель!
-- Ах, эта...
-- Специально таскал, чтобы не забыть!
-- Эту я видела, -- сказала Марковна. -- Как не видеть. Вы уехали, а
она, гляжу, на столе брошенная. И градусник из нее торчит.
-- Марковна, господь с вами!.. Что вы говорите?!
-- Вот здесь вот лежала. И с градусником, -- бесстрастно повторила
Марковна, показывая на край стола, заваленного бумагами.
Кирилл Осипович с застывшим выражением лица спустился пониже,
машинально нащупывая ступеньки.
-- И?.. -- спросил он.
-- Чего "и"? Так и лежала до вчерашнего вечера. Без вас-то порядок был,
все на местах. Это теперь вон -- как Мамай воевал.
-- Нет, это невероятно... -- раздельно произнес Кирилл Осипович,
промахнулся ногой и сел на ступеньку. -- Неделю таскал, как пудель! Обедал с
ней и ужинал! По ночам снилась -- и на тебе!..
Генка поудобней оперся о стену, поиграл носком ботинка.
-- Между прочим, вам напоминали. Открытки присылали из библиотеки.
-- Но я же в отъезде был!
Марковна опять показала на письменный стол:
-- Открытки небось в той куче. Никуда не делися.
-- А книга?
-- А книгу небось в шкап сунули. Не поглядевши. Первый раз, что ли.
Весь какой-то встопорщенный, Кирилл Осипович сидел на лестнице и
напоминал сейчас дятла, внезапно застигнутого дождем.
-- Нет, это наваждение! -- беспомощно сказал он. -- Я ведь абсолютно не
сомневался, что вернул ее!
-- И когда убирали со стола, не вспомнили? -- с иронией спросил Генка.
-- Нет, конечно!
-- Удивительно.
-- Я вчера прискакал сломя голову! Мысли другим заняты!.. Стану я
помнить -- есть события поважней.
-- А вернуть все-таки придется, -- нахально сказал Генка. -- За этой
книжкой очередь в библиотеке.
-- Как -- очередь?
-- Обыкновенно. Прибегают граждане и записываются в очередь.
-- Никогда б не подумал, -- сказал Кирилл Осипович. -- Весьма средняя
книжица.
-- Но вернуть придется.
-- Я уже понял! Вопрос в том, как это сделать!
-- Вы как хотите, -- сказала Марковна, направляясь к дверям, -- а я
искать не буду. У меня пирог! Мне своих забот хватает, вон по всем комнатам
разгордияж!
А Кирилла Осиповича, вероятно, волновало не то, что он забыл вернуть
книжку. Его волновала причина, по которой он забыл. Как истинный ученый, он
докапывался до сути явлений.
Заведя глаза к потолку, он спросил:
-- Почему в ней оказался градусник? А не обеденная ложка, к примеру?
Была бы хоть какая-то логика!
-- Порядку не знаете, -- разъяснила Марковна.
А он сидел, размышляя. Глаза светились. Если бы в глазах были стрелки,
как в электрических приборах, они показывали бы максимальное напряжение. У
красной черты дрожали бы стрелки.
-- Режьте меня, бейте -- не могу вспомнить... Придется искать наобум!
Давайте разделимся, и самый длинный из нас -- вот ты! -- пусть лезет на
верхотуру. Средний пусть копает на средних полках. Я буду внизу, в придонных
слоях.
-- Это что же -- перебирать подряд? -- спросил Генка. -- И шкафы, и
полки?
-- Можно подряд, можно выборочно. Вероятность одинакова. Я мог сунуть
ее куда угодно.
-- Такого поручения нам не давали, -- сказал Генка. -- Мы как-то не
обязаны. Мы, в общем-то, не заинтересованы.
Коротко взглянув на него, Кирилл Осипович скатился с лестницы, дробно
простучав подметками. Встал напротив.
-- Ценю твой сарказм. Но, может, ты извинишь старика, от радости
потерявшего голову?
-- Ну, если так, -- сказал Генка.
-- Именно так. У меня большое событие. Долгожданное! Из-за него я
прервал командировку, прилетел домой, и вот жду, волнуюсь, и в голове
кутерьма... Прояви, пожалуйста, великодушие.
Жека сказал сердито:
-- Давайте начнем, а?
-- Ладно, -- согласился Генка.
-- Прекрасно. Начали! Но прошу действовать осторожно -- тут случаются
обвалы. Здешним захоронениям немало лет. И еще: на полках стоят модели, не
смейте к ним прикасаться!
-- А что будет? -- спросил Генка, укрепляясь на макушке лестницы.
-- Смертная казнь, -- сказал Кирилл Осипович. -- Отделение головы от
туловища.
-- Ради интереса прикоснусь, -- сказал Генка.
-- Это модели машин, построенных моим сыном. Вот когда у тебя вырастет
сын и сделается отличным конструктором, ты поймешь, почему я берегу эти
модели... -- Кирилл Осипович подошел к полке, взял игрушечный автомобильчик
с задранной вверх подъемной стрелой. -- Хороша? Сегодня ее покажут по
телевизору. У нее выпускной бал...
-- Это и есть событие? -- спросил Жека.
-- Да, да. Сегодня празднуем переворот в строительстве! Ты видел
высотные дома? Эта машинка поднимает сорок тонн на высоту тридцати этажей.
Вот включу телевизор -- вы ахнете... А когда-нибудь она попадет в музей!
-- Сегодня мы свидетели исторического события! -- сказал Генка и
продудел, фальшивя, начало спортивного марша.
-- Учти: когда иронизирует невежда, получается обратный результат.
-- А библиотечной книжечки не видно, -- сказал Генка, ничуть не
смутясь. -- Тут без конца можно копаться.
-- Этим скифским курганам, -- сказал Кирилл Осипович, -- немало
десятилетий. Памятники той поры, когда наша семья жила вместе...Наверняка
тут полно дребедени, а серьезные книги некуда ставить. Ну, вот это,
например, откуда возникло?! А это?!
Кирилл Осипович выдернул несколько томиков и, сидя на корточках, почти
испуганно их рассматривал.
-- Тоже библиотечные? -- Генка хмыкнул, веселясь.
-- Какие-то детективы! Уже и детективы тут попадаются!
-- Посмотрите -- может, со штемпелями?
Кирилл Осипович с брезгливостью отодвинул томики:
-- Вспоминаю. Это подарок. Одна заботливая дама принесла перед
отъездом, чтобы я не скучал в дороге... Марковна!! Почему это здесь?! Кто
опять водрузил это на полку?!
-- За детективами тоже очередь, -- сообщил Генка.
-- Могу только скорбеть!
-- Не одни дураки их читают.
-- Не знаю! -- сказал Кирилл Осипович. -- Я не привык убивать время.
Мне его не хватает. Пожалуйста, несите это добро в библиотеку.
-- То есть как?..
-- Забирайте. Пусть очередь рассосется.
-- Вы хотите... бесплатно отдать?!
-- Марковна, веревку!! Выйдет обоюдная польза. И мне, и библиотеке.
Жека разогнулся над своей полкой:
-- Они здесь тоже попадаются. Фантастика, приключения.
-- В кучу! -- распорядился Кирилл Осипович.
-- Все подряд?
-- Иначе они расплодятся, как тараканы!
Утирая лицо -- наверное, только что от плиты, -- недовольная Марковна
заглянула в кабинет:
-- Для чего веревка-то?
-- Разгрузим полки. Нужна крепкая веревка -- запаковать. Их двое, они
много унесут.
-- Сперва у Левушки спросили бы, -- нахмурилась Марковна. --
Повыкидываете, а они нужные!
-- Опомнитесь, Марковна, -- с обидой сказал Кирилл Осипович. --
Все-таки Левушка -- мой сын. Он и в детском возрасте это презирал.
-- Я видела, он это читает!
-- Он не может это читать!! Где веревка?
-- Погодите до вечера! Если б ненужные, Левушка их сюда не поставил бы!
-- Человек, Марковна, всегда обрастает ненужными вещами. Надо вовремя
от них избавляться!
-- Некогда мне! Чего важней -- пироги к празднику или эти шкапы трясти?
-- Я не просил помощи. Я просил веревку.
-- До вчерашнего дня везде был порядок... -- скорбно произнесла
Марковна, извлекая из-под фартука веревку. -- А теперь? Придут гости, что
увидят?
-- Материя вообще стремится к хаосу, -- сказал Кирилл Осипович.
-- Во, во. Один хаос.
-- Это основной закон термодинамики. Строго рассуждая, абсолютный
порядок недостижим.
-- Да уж! Сколько лет бьюся! -- сказала Марковна, принимаясь помогать
Кириллу Осиповичу.
Смеющийся Генка подал сверху голос:
-- А тут на английском языке, но тоже про шпионов! О ставить?
-- В кучу!
-- На "спик инглиш"!
-- В кучу! Разница невелика.
-- Нашлось развлечение... -- вздохнула Марковна.
-- Вы посмотрите, какие они здоровые! -- сказал Кирилл Осипович. --
Когда нам подвернутся такие здоровые и трезвые грузчики? Смешно не
использовать случай!
Генка, сбросив вниз плотные, лакированные английские детективы, почти
сразу же наткнулся на коричневый томик. Из него торчал градусник. А на
обложке линючим серебром было оттиснуто: "Дж. Холпин. Бездефектность"...
Генка уже открыл рот, чтобы всех поздравить с находкой, но вдруг
отчего-то передумал.
Он осторожно посмотрел вниз.
Там все были заняты работой: Марковна расстилала на полу газеты, Кирилл
Осипович укладывал на них отобранные книжки, приятель Жека рылся на своей
полке, как крот.
Никто за Генкой не следил. Наверно, про библиотечную книжку на какое-то
время просто забыли...
Генка сунул томик на прежнее место и принялся копаться дальше.
-- Белиберда требуется? -- вскоре закричал он. -- Могу предложить!

2


Назад Вперед
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Автор:
Рейтинг:
Категория: