Улица младшего сына

Читать
Отзывы

x x x

Страница - 1 из 3


пролетарии всех стран соединяйтесь

(больших букв в наборе не оказалось). А по бокам - самолет и звезда.
У Володи был придуман замечательный план - устроить подземную
типографию на дне того шурфа, где были обнаружены надписи на каменной стене.
Он поделился этим планом с Ваней, но Ваня сказал со своей обычной трезвой
деловитостью: "А чего это под землей печатать? Это можно и тут". Володя
сперва обиделся, сказал, что Ваня не понимает игры. Но Ваня стоял на своем.
"А призрак бродит по Европе?" - не сдавался Володя. Но и этот довод не
склонил Ваню. Тогда Володя объявил, что он один спустится в каменоломни.
"Иди попробуй, - сказал Ваня. - Только имей в виду, что там уже все
загородили, потому что ребята туда повадились. Теперь и не пролезешь".
Так это дело и провалилось.

Глава V

"ВЕРНОЕ СЛОВО, ТОЧНОЕ ВРЕМЯ"

Теперь отец стал плавать капитаном на грузовой шхуне "Ударник". Шхуна
совершала малое каботажное плавание, то есть ходила в порты Крыма в
Приазовья. После больших океанских кораблей, которых Володя насмотрелся на
Севере, "Ударник" казался ему до обиды маленьким, оскорбительно тихоходным
судном. Единственной достопримечательностью шхуны была маленькая рыжая
собачонка Бобик - лохматая, хвост бубликом, над левым глазом черное пятно,
словно один глаз от удивления вылез на лоб. Бобик всей собачьей душой
привязался к капитану. Он лежал у его каюты на шхуне, неотлучно следовал за
капитаном по берегу, ждал его у конторы порта, сопровождал домой и жил во
дворе, пока Никифор Семенович не уходил опять в рейс. Все соседи уже знали:
если Бобика нет во дворе, значит, и хозяина нет дома; а появился Бобик -
следовательно, и хозяин дома. Встретится Бобик в порту, будьте уверены -
"Ударник" прибыл...
Придя из школы, наскоро поев, Володя собрал остатки еды, чтобы отнести
во двор Бобику.
- Не трудись, - предупредила его Валентина. - Бобик с папой в рейс
пошел.
Володя насторожился. У него давно был задуман один план, выполнить
который было бы лучше в отсутствие отца. Дело в том, что в электромоторчике,
который он наконец смастерил, не хватало одной шестеренки, точно такой,
какая была в отцовских часах - хронометре, который тикал всегда на тумбочке
возле кровати Никифора Семеновича. Володя давно уже подбирался к этому
хронометру, открывал его, рассматривал сложный механизм. Там он и заприметил
шестереночку, которая великолепно бы пригодилась в его электромоторе. Через
нее можно было бы пропустить ось, и тогда электромотор заработал бы. А без
этого пускать моторчик было нельзя. Володя прикрыл дверь в большой комнате,
где находились его рабочий стол, этажерка отца и столик Валентины. Комнату
эту называли в семье Дубининых залой. Валентина ушла в Дом пионеров, мать
была на кухне. Можно было приступить к делу.
Володя бережно снял с тумбочки хронометр, положил на стол мягкое
полотенце и, наклонив над ним, стеклом вниз, часы, ножичком слегка поддел
заднюю крышку. Чпок! - крышечка отскочила. За ней оказалась вторая, открыть
ее было немного труднее, но Володя справился, и тончайшие колесики,
пульсирующие стальные волоски, миниатюрные зубчатки, крохотные и цепкие
сочленения мудро придуманного механизма открылись перед Володей в тикающем
маленьком мирке, таком лучистом, хрупком и странно живом. Секторы лоснящихся
бликов скользили, расходились веером и пропадали в полированном металле.
Зеркально сверкали головки шурупчиков; плоские зубчатые шестереночки,
напоминающие о работе сказочных гномов, застыли в кажущейся неподвижности, и
глаз примечал только, как учащенно дышит тонюсенькая пружинка из стального
волоска, то расширяясь, то сжимаясь, то расширяясь, то сжимаясь...
Стараясь не дышать, так как металл сразу же запотевал, Володя при
помощи самого маленького лезвия своего перочинного ножа с величайшей
осторожностью извлек шестереночку. Тикание разом прекратилось, часы стали,
словно Володя лишил их жизни. Но это не испугало Володю: он знал, что стоит
только поставить на место вынутую шестеренку, и часы снова заработают.
Теперь надо было укрепить шестеренку на надлежащем месте в моторчике.
Володя недаром трудился над ним три недели! Сюда пошли две катушки от
старого электрического звонка, колесико от сломанного заводного паровоза,
немало винтиков, проволочек, шелковисто-зеленых, в обмотке, и голых,
отсвечивающих медью. Но вот шестереночка из хронометра была водворена на
уготовленное для нее место. Можно было запускать мотор. Володе хотелось,
чтобы его торжество разделила мать. Он сбегал за ней на кухню и после долгих
уговоров притащил в комнату.
- Садись, мама, вот сюда, - пригласил он, подставляя матери табурет, -
и смотри, как он у меня сейчас заработает. Это я сам все сделал.
- Ох, Вовка, ты мне лучше скажи: не будет, как в прошлый раз, когда
потом все окна открывать пришлось?
- Ну что ты, мама, то же было совсем другое дело! Это я готовил
бездымный порох для фейерверка.
- Хорошенькое дело - бездымный! Еле отчихались все. Бобик и тот чуть не
подох.
- Но то же было совершенно другое дело. Это просто произошло совершенно
случайно. А сейчас я все рассчитал. Ну вот, смотри. Я сейчас включаю... Одну
минуточку... Что такое?.. " А-а, понял. Тут контакт отошел. Ну вот, сейчас.
Раз...
Из розетки, куда сунул штепсель Володя, метнулся огонь. Сейчас же
громко щелкнуло где-то в другом конце квартиры. Из маленькой машинки,
которую соорудил Володя, повалил желтый дым, обмотка проводов вспыхнула.
Страшно запахло паленой резиной, и во всем доме стало темно. Всюду захлопали
двери, на лестнице послышались переполошенные голоса:
- Что такое?.. Пробки, что ли, перегорели?
- Это опять там, у Дубининых, что-то!
- Ну да, я слышала, как у них чиркнуло.
- Форменное безобразие! Когда же это кончится? В прошлый раз такую вонь
развели, а теперь сиди в темноте!
Но в зале, где произошла катастрофа, к сожалению, уже не было темно: от
вспыхнувших проводов занялась бумага на столе, взметнулось синее пламя от
опрокинутого Володей спирта.
- Что же ты наделал! - закричала мать, бросаясь тушить руками уже
тлевшую скатерть. - Ведь пожар!..
Позади них раскрылась дверь, с грохотом вбежала Алевтина Марковна,
соседка.
- Боже мой, горим!.. Так и знала, поджег-таки!.. Боже мой, воды!..
Володя, в темноте налетевший на нее, кинулся стремглав на кухню,
прибежал оттуда с большой, очень тяжелой лоханью, в которой мокло белье. Не
разобравшись, в чем дело, он вывернул ее на стол. Огонь, шипя, погас. Все
молчали, тяжело дыша. Слышно было только, как сперва медленно - кап, кап, -
потом частыми каплями и, наконец, в несколько струй хлынула вода, стекавшая
со скатерти...
Потом что-то мягко и мокро шлепнулось на пол, словно жаба.
- Посветил бы кто, - виновато проговорил в темноте Володя.
Алевтина Марковна чиркнула спичками и поплыла к столу.
- Боже мой! - раздался ее голос, - Моя новая сорочка... Люди, граждане,
смотрите, во что он ее превратил! Евдокия Тимофеевна... нет, вы
посмотрите... Володя, кто тебе позволил брать лоханку с моим бельем? Ой!..
Догоравшая спичка обожгла пальцы Алевтины Марковны, и она смолкла на
мгновение, чтобы снова, став уже невидимой, огласить своим криком темную
комнату:
- Евдокия Тимофеевна, примите меры, я отказываюсь жить под одной крышей
с подобным элементом! Я из-за него обожгла руку. Боже мой, как раз палец для
наперстка!
На лестнице в темноте продолжали топать, сталкиваться и перекликаться
жильцы...
- Ну погоди, будет тебе! - пригрозила Евдокия Тимофеевна. - Смотри,
опять какой ералаш натворил... У-у, чтоб тебя!
Она не выдержала и мокрым полотенцем звонко хлестнула два раза по
согбенной спине Володи.
- Ну-ну, мама, - негромко, но внушительно заметил в темноте Володя, -
постеснялась бы все-таки... А еще Восьмое марта празднуешь, на собрания
ходишь! Не стыдно?
Потом он обратился туда, где шумно дышала в темноте Алевтина Марковна;
- Кричать на меня нечего, белье ваше я не загубил. Хотите, могу сам
постирать.
- Да, воображаю, на что оно будет похоже!
- А вы лучше дайте мне ваши спички, и я сейчас поправлю пробки.
- Умоляю, не надо! - закричала Алевтина Марковна. - Евдокия Тимофеевна,
я вас заклинаю, не разрешайте ему! Он взорвет весь дом!
Но Володя уже, выхватив у нее спички, выбежал на лестницу. Потом он
притащил снизу стремянку, приставил ее к стене, полез в угол, где был
счетчик и предохранительные пробки. Ему было очень неудобно работать одной
рукой, так как другой он светил себе, зажигая одну спичку за другой. Звать
кого-нибудь на помощь было бесполезно. Внизу бранились в темноте
рассерженные соседи, рядом, на уровне его коленок, бушевала и гудела
Алевтина Марковна. Но сквозь этот шум Володя услышал неожиданно звук, от
которого чуть не свалился со стремянки. Внизу весело залился лаем Бобик.
Значит, отец вернулся! Снизу уже доносился его голос. Жильцы жаловались
ему на Володю. Говорят, что в подобных случаях хочется провалиться сквозь
пол. Володе же, наоборот, хотелось проскочить сквозь потолок, который сейчас
был гораздо ближе к нему, чем пол. Но бедняга только замер на своей
стремянке.
- Опять набезобразничал? - загремел в темноте отец. - Где ты тут
хоронишься?
- Я, папа, здесь.
- Это тебя куда там занесло?
- Папа, я потом тебе все объясню... Я только сейчас, я только пробки
починю...
- И слезать не смей, пока не исправишь! Нашкодил? Теперь сам налаживай.
Давай я тебе посвечу.
И снизу ударил в угол воронкообразный луч карманного фонарика. Он
выхватил из темноты две перепачканные руки, которые вертели фарфоровые
пробки на щитке предохранителя.
Минуты через три во всех комнатах на обоих этажах вспыхнул свет, и
перепачканный, сконфуженный Володя медленно сполз со стремянки.
Отец пошел в залу, чтобы посмотреть на место катастрофы, Володя
поплелся за ним, предчувствуя, что главный скандал еще впереди.
Никифор Семенович вошел в залу, поглядел на лужу, растекавшуюся возле
стола, на подгоревшую скатерть, взял в руки еще пахнувший горелой резиной
мотор.
- Как же это ты его включал? - поинтересовался он. - Прямо от штепселя?
Умник! А трансформатор? Звонок-то ведь через трансформатор ставят, а ты
напрямую соединил. Вообще, Володька, давай все-таки условимся раз и
навсегда, чтобы ты таким самостоятельным не был. Вот будешь проходить в
школе физику, станешь учить электричество, тогда уж и орудуй. Эх ты,
изобретатель, шут тебя возьми!
Володя молчал. Так вот оно в чем дело! Ну кто ж его знал, этот
трансформатор!..
Отец подошел к тумбочке. Прислушался, наклонился и присвистнул:
- Фью-yl Что-то у нас сегодня все не так - и часы стали!
Он поднял хронометр, потряс его, приложил к уху"
- Стоят. С двадцать седьмого года, не стояли, как я со сверхсрочной
пришел. Володька, твоих рук дело?
- Папа, ты не беспокойся, - сказал Володя, - они сейчас же пойдут. Я
давно уже в них разобрался. Просто я из них на минуточку вынул одну
шестереночку. Она мне в моторе была нужна.
- Вынул? Ты что, в своем уме? Ну, хватит, Владимир! Я терпел, терпел,
да и кончилось мое терпение. Чтоб сейчас же все эти твои крючки, закорючки
да проволоки разные, весь этот хлам твой - вон отсюда! И если хоть что
появится, я сразу же в помойку! Слышишь?
- Ну вот, довел отца! Так и знала, что когда-нибудь доведет, -
сокрушалась Евдокия Тимофеевна.
- Папа, я больше никогда не буду.
- Не будешь, потому что не с чем будет. Чтоб завтра ничего здесь этого
не было! Давай сюда шестеренку... Вот. И завтра утречком отнесешь вместе с
хронометром часовому мастеру на углу, и, если не починит, - лучше ты мне на
глаза не попадайся! Так и знай!
Володя положил злосчастную шестереночку возле молчавшего хронометра.
- Папа, ты дай, я только попробую... Я же знаю как!
- Вот я тебя раз навсегда от этого хвастовства отучу, чтобы ты не
брался, за что тебе не положено!.. На, бери, ставь!.. - Отец в сердцах
подтолкнул концами пальцев хронометр к Володе. - Ну, принимайся, а я
погляжу. Тоже мне - точная механика!
- Папа, ты только не кричи на меня, - остановил его Володя, - потому
что, у меня и так руки трясутся, а тут еще ты...
Володя раскрыл ножичком обе крышки хронометра, потом осторожненько
поставил шестеренку в пустовавшее гнездо, подвинтил шурупчик, приладил
зубчатое колесико, слегка подул, протер запотевший металл концом чистой
тряпочки, тряхнул хронометр.
Колесико слабо двинулось, пружинка вздулась, опала, и все опять
замерло. Володя еще раз потряс хронометр, поковырял ножичком колесико...
Механизм оставался неподвижным. Часы не шли. Володя почувствовал, как у него
начинают жарко чесаться набухшие мочки ушей. Он еще ниже склонился над
хронометром. Но как ни тряс он и как ни дул и ни вертел - часы не шли.
- Вот теперь и видишь сам, что обещаниями швыряться не надо, -
проговорил отец, махнул рукой и пошел в другую комнату, сам огорченный,
потому что ему в эту минуту очень хотелось, чтобы Володя справился с
хронометром и сдержал свое слово.
Володя отказался от ужина. Как ни звал его отец, как ни уговаривала
мать, он сидел за своим столиком и тоненькой проволочкой старался
расшевелить оцепеневший механизм часов.
Пришла из Дома пионеров после спевки Валентина. Она узнала от домашних
о происшествии и тихонько вошла в залу. Володя, обернувшись, метнул на нее
недобрый взгляд и сжался весь, приготовившись выслушать колкости. Но
Валентина не хотела дразнить брата: она хорошо понимала, каково ему сейчас.
- Вова, хочешь, я тебе сюда чайку принесу? Мама сухари ванильные
купила.
- Не хочу я!
- Зря ты мучаешься, раз уж видно, что не выходит...
- Уйди ты, Валентина... Я тебя честно прошу: уйди!
- Ну, пожалуйста, только без психики, - обиделась Валя.
Володя швырнул в нее линейкой.
- Не трогай ты его, - тихо посоветовал отец. - Ему хочется свое
доказать. Ну и пусть помучается.
- Гордый, принципиальный, не приведи бог, - согласилась мать.
И, Володю решили оставить в покое, чтобы не мешать. Он слышал, как
убрали посуду со стола, как потушили свет. Потом все в доме затихло. Володе
смертельно хотелось спать. Рот у него разлезался во все стороны от зевоты, а
глаза, наоборот, было очень трудно держать открытыми, они сами собой
смыкались. Но Володя упрямо сидел над хронометром, отвинчивал и ставил снова
на место колесики, тряс часы, прислушивался.
Часы молчали. Вместо их тиканья уши Володи начинали улавливать какой-то
ноющий, слегка звенящий гул. Он прислушался, но кругом стояла тишина. Первый
раз в жизни Володя бодрствовал в такое позднее время. Он посвящался в
неслышные тайны ночи, обычно скрытые от него сном... В полу и стенах, в
филенках шкафов возникали какие-то блуждающие трески, от которых Володя
вздрагивал. Слышалось сильное - на всю квартиру - дыхание отца. Что-то
пробормотала во сне Валентина. Издалека ветер принес свисток паровоза.
Где-то в море прогудел пароход... И, чем больше прислушивался к тишине
Володя, тем явственнее становился звенящий гул. И не сразу понял сморившийся
мальчуган, что это звенит у него в ушах, что это тихонько ноет его затекшее
от долгого сидения тело. Так вот что значат, когда люди говорят: все кости
гудут...
Но он все сидел и сидел, разбираясь в мелкоте часового механизма. Уже
стало голубеть за окнами, и неприятной, чахлой желтизной наполнился свет
электрической лампочки, прикрытой газетным колпаком, на котором проступило
паленое пятно. Володя в сотый раз перебрал колесики, попробовал все шурупы,
опять поставил шестерню на место, прислушался. Хронометр слабо тикнул и
снова замолк. И Володя уронил голову на стол.
Должно быть, он заснул, потому что ему показалось, будто кто-то качает
возле самой его головы тяжелый маятник и он звонко щелкает над ухом при
каждом взмахе - влево, вправо, чок-чик, чок-чик... Володя встрепенулся,
поднял голову, испуганно огляделся, плохо соображая, почему он сидит один за
столом, а перед ним...
А перед ним громко и четко стучал хронометр: тик-так, тик-так,
тик-так!..
Володя, еще не веря, боясь неосторожным движением испугать ожившие
часы, долго вслушивался в этот сладостный стук. Потом он с величайшей
осторожностью закрыл двойную крышку часов, сбегал на кухню, посмотрел на
ходики, перевел дрожащей рукой стрелки хронометра на нужный час, поставил
хронометр перед собой в, подперев обеими ладонями падавшую от усталости
голову, долго еще сидел так, смотря на циферблат, по которому медленно
совершали свое дремотное и неусыпное движение стрелки, и наслаждаясь
тихоньким благовестом часового механизма.
Потом он, еле передвигая онемевшие, затекшие ноги, в которых крапивные,
игольчатые мурашки устроили страшную кутерьму, побрел к своей кровати,
подтащил стул к изголовью, положил на него часы и, прислушиваясь к тому, как
буковое дерево стула отзывается на тикание хронометра, стал тихонько
раздеваться. Он снял один ботинок, решил на секунду передохнуть, перед тем
как снять второй, да и заснул одетый, с одной ногой, свесившейся с кровати.
Таким и увидел его рано утром отец, когда встал, собираясь в порт.
- Ты что это так рано одеваться вздумал? - спросил он, решив, должно
быть, что Володя начал уже вставать и заснул на полдороге.
И тогда Володе захотелось схитрить.
- Да вот хочу пораньше к часовому мастеру... чтобы ты не сердился, -
сказал он, лукаво поглядывая запухшими от сна глазами на отца.
- Значит, своего не доказал, не справился?
- Нет уж, не вышло...
Никифор Семенович поглядел на забытую, горевшую на столе лампу, на
заспанную, бледную, но бесконечно счастливую физиономию сына и только тут
прислушался...
Четко, победно стучал на стуле исправленный хронометр.

Глава VI

ПИОНЕРСКАЯ ДУША

Выйдя со школьного двора на улицу, Володя огляделся, снял с себя
красный пионерский галстук, свернул его и спрятал в карман. С минуту он
стоял под большой акацией, что росла перед школьным зданием, ожесточенно тер
вздернутым левым плечом щеку, потом тяжело, медленно вздохнул и зашагал по
улице прочь от школы, подальше от дома...
Он нарочно дождался сегодня, чтобы все соседские ребята, с которыми он
обычно возвращался вместе домой, уже ушли из школы. Он не остался на
тренировку футбольной команды, где подвизался в качестве левого края Ему
надо было побыть одному, и потому он решил возвращаться домой далеким,
кружным путем.
Никогда еще Володя не выходил из дверей школы в таком дурном
настроении. Были беды, что говорить, и не малые... Приходилось иной раз
получать табель с неважными отметками, лежала кое-когда в сумке, оттягивая
руку, тетрадка с пометкой "неудовлетворительно"... Ох, как тяжела была в
такие дни маленькая клеенчатая сумка, скроенная портфельчиком! Будто вся
тяга земная, о которой говорится в былине про богатыря Микулу Селяниновича,
таилась в ней. Случалось, что, прежде чем идти домой, нужно было мыться на
школьном дворе под краном, чтобы скрыть следы только что гремевших битв, и
даже припудривать потом боевые заметы штукатуркой или пылью ракушечника. Но
в таких случаях оставалось хоть утешение, что противнику уже и штукатурка не
помогала.
Бывали проигрыши по футболу с постыдным "сухим" счетом, неудачи и
злоключения в классе с последующими дразнилками со стороны девчонок. Эх, да
чего только не было! Всякое бывало. Но вот такого еще не случалось...
Дома уже знали, что галстук, снятый при возвращении домой, - знак
бедствия.
Еще осенью того года, к Октябрьским праздникам, Володю приняли в
пионеры. Накануне он замучил мать и сестру, заставляя их в десятый раз
выслушивать слова торжественного обещания, которые он должен был произнести
перед лицом товарищей у красного отрядного знамени. И еще раз пришлось
прослушать слова пионерского обещания отцу, когда тот вернулся поздно
вечером из порта. Никифор Семенович заставил Володю несколько раз
промаршировать по зале, повернуться "налево кругом", отдать салют. Вообще на
долю отца - так как Володя знал обещание уже назубок - выпали в тот вечер
занятия главным образом по строевой части, а не по политической.
А на другой день Володя был главным человеком в доме. Да, это было
настоящее торжество. Самой Валентине пришлось поздравлять его в школе при
всех от имени комсомола. И домой он пришел, выпятив грудь, на которой горел,
пылал, пламенел завязанный по всем пионерским правилам красный галстук о
трех концах, свидетельствующий о нерушимой боевой связи трех поколений
революции.
В школе не было зеркала, и потому Володя по дороге домой несколько раз
заглядывал в окна, чтобы увидеть свое отражение, но в темных стеклах
отражался лишь силуэт его, гасли краски, потухал огонь галстука. Зато дома
он долго не мог оторваться от зеркала, все прилаживал галстук, вытягивая
один конец, укорачивая другой, чтобы точно соблюсти пионерский обычай:
полагалось, чтобы комсомольский конец галстука на груди был длиннее, чем
пионерский, а на спине большевистский широкий угол приходился точно
посередине, меж плеч, далеко выступая из-под отложного воротничка.
Если говорить правду, то у Володи был уже некоторый опыт в обращении с
галстуком: часто, когда Вали не было дома, он тайком брал ее пионерский
галстук и, стоя перед зеркалом, прилаживал на себе, мечтая о том времени,
когда он и сам станет законным носителем этого знака революционного
отрочества. И вот это время пришло, и ему доверили, ему вручили желанный
знак. Рискуя простудиться, несмотря на все увещевания матери, просившей его
застегнуть пальто, он ходил по двору нараспашку, чтобы все видели его
галстук. Он нарочно придумывал всякие поводы, чтобы зайти к соседям. Он был
так вежлив и тих в тот торжественный день, что даже Алевтина Марковна
поздравила его: "В пионеры записался? Ну, прими и мое поздравление. Будем
надеяться, что это тебя хоть немножко исправит. Может быть, и нам спокойнее
будет теперь..." А отец вечером, вернувшись с моря, долго и подробно
расспрашивал, как все было: и как Володя вышел, и как произнес он обещание,
и что сказал вожатый, и не было ли каких замечаний.
Потом отец сел, обнял Володю, подтянул его к себе, придержал коленями,
обеими руками разгладил галстук на груди сына, легонечко потянул за его
кончики.
- Смотри же, Вовка, - сказал он, - смотри теперь! С тебя спрос уже
другой с сегодняшнего дня.
Внезапно отец расстегнул пуговицу кителя, отвернул борт его. Широкая,
выпуклая грудь, туго обтянутая полосатой синей матросской фуфайкой, которую
он всегда носил, показалась за отворотом.
- Почему ношу? Привычка только, думаешь? Нет, боевая матросская память!
Как это зовется, знаешь?
- Ну, тельняшка.
- А еще как?
- Ну, фуфайка.
- Морская душа зовется - вот как! А ты теперь на сердце галстук красный
носить станешь. Вот и будем считать, что это твоя пионерская душа. Понятно?

x x x

Как приятно было на каникулах отправиться в Старый Карантин и уже
разговаривать с Ваней Гриценко как равный с равным, как пионер с пионером!
Как хорошо было в разговоре невзначай сказать: "Вот у нас в отряде все наши
пионеры решили..."
Все это было прекрасно. А вот сегодня история произошла очень скверная.
Случилось это так. После второй перемены в класс, в котором медленно
оседал шум, вошла Юлия Львовна, учительница литературы и классная
руководительница. С ней был незнакомый человек маленького роста, с шапкой
густых, мелко вьющихся волос, настолько черных, что седина на висках
выглядела так, будто он нечаянно тронул в этих местах голову обмеленными
пальцами. Из-под роговых очков, сидевших на большом носу, смотрели очень
выпуклые близорукие глаза. Юлия Львовна подошла к передней парте.
- Ребята, - сказала Юлия Львовна, - у нас большая, хорошая новость. С
сегодняшнего дня в вами будет заниматься по истории ваш новый педагог - Ефим
Леонтьевич. Все слышали? И, надеюсь, уже все разглядели?
И сухое, тонкое лицо Юлии Львовны с чуткими, подвижными бровями
внезапно облетела та лукавая, искристая улыбка, которая заставляла ребят
говорить про учительницу: "Строгая она ужас до чего! А все-таки какая-то
своя..."
- Вот, - продолжала Юлия Львовна, - надеюсь, и Ефим Леонтьевич хорошо
рассмотрит всех вас вместе и каждого в отдельности. Ему труднее: вас много,
а он один. И давайте, по нашим правилам, считать, что первые пятнадцать
минут первого урока Ефим Леонтьевич - наш дорогой гость, а вы - хозяева
класса, хозяева, я уверена, радушные, старающиеся не посрамить своего
собственного дома. Ну, а потом уж, когда Ефим Леонтьевич осмотрится,
хорошенько приглядится к вам, хозяином с той минуты станет он. И на все эти
часы, когда он поведет вас за собой по дорогам замечательной науки -
истории, я всецело доверяю вас ему... Итак, Ефим Леонтьевич, принимайте на
попечение...
И она широко развела руки, словно забирая в свои объятия весь класс, и
повернулась к новому учителю, как бы передавая ему всех.
Учитель молчал, застенчиво щурясь из-под очков. Ребята смотрели на него
выжидательно. По школьной привычке Володе захотелось прежде всего найти в
учителе что-нибудь смешное. Но ничего забавного во внешности нового педагога
он приметить не смог. Разве вот только большая голова не по росту... Но уж
кто бы говорил об этом!.. Достаточно досаждал Володе его собственный
маленький рост. Он отставал от всех сверстников, он был одним из самых
маленьких в классе. И, предчувствуя, что нового учителя будут исподтишка
поддразнивать "коротышкой", а он сам участвовать в этом не сможет, Володя
ощутил какую-то неприязнь к Ефиму Леонтьевичу.
Между тем Юлия Львовна оставила учителя у стола, внимательно оглядела
класс, пошла к дверям, еще раз оглянулась, тряхнула белой своей головой,
словно говоря: "Ну, смотрите не осрамите меня", - и вышла из класса.
Ефим Леонтьевич не садился. Он прошелся вдоль передних парт,
всматриваясь в лица ребят, потом как будто поискал глазами, кого бы
спросить, и протянул короткую руку по направлению к парте, где сидел Дима
Кленов - смешливый, озорной ученик, с близко поставленными к переносице
глазами, отчего лицо его казалось неестественно широким.
- Как твоя фамилия? - мягко спросил учитель. Голос у него был
негромкий, но такой густой и низкий, что все переглянулись от неожиданности.
- Кленов Дмитрий, - отвечал ученик неожиданно таким же густым басом,
хотя обычно он писклявил.
Все в классе зафыркали, и Володя обрадовался, чувствуя, что дело
принимает превеселый оборот.
Но учитель делал вид, что ничего не замечает.
- Ну, Кленов Дмитрий, поделись, пожалуйста, со мной, чем вы до меня
занимались.
- Мы занимались историей, - совсем уже невозможным басом прохрипел
Кленов, чувствуя, что становится героем дня. - Мы проходили древние времена.
- Отлично, - продолжал учитель. - А скажи мне, Кленов; у тебя всегда
такой голос или ты сегодня болен?
И учитель вдруг весело глянул на класс, словно приглашая теперь уже
учеников принять участие в шутке.
- Удивительный случай, - продолжал Ефим Леонтьевич, - сколько занимаюсь
в школе, такого густого голоса у мальчика не слышал. У тебя нет налета в
глотке? А ну-ка, скажи: "А-а-а-а..."
Кленов растерянно посмотрел на класс, но не нашел поддержки.
- А-а-а-а!.. - захрипел он.
Класс уже еле сдерживался. Девочки закрывали рты руками, мальчишки
надували щеки, уставившись в парты.
- Налета нет, - невозмутимо пробасил Ефим Леонтьевич. - Удивительный
случай! А голос такой, словно у тебя ангина. Сейчас я тебя мигом вылечу. Ну,
пой за мной: "Тра-ля-а-а-а-а..."
- Ля-а-а... а-а-а!.. - попробовал было Кленов, весь красный от натуги в
конфуза. Он уж не рад был, что начал все это.
- Ну, что же ты? Такой бас, а нижнее "фа" взять но можешь? Ну, давай
выше; "Тра-ля-а-а..." Еще выше: "Ля-а-а-..."
- Я не могу... У меня горло болит, - соврал Кленов.
- Если болят связки, иди к Юлии Львовне, чтобы она отпустила тебя
домой. Может быть, ангина - это опасно для класса. А если ты не болен, пой
за мной.
Кленов беспомощно оглянулся и затянул:
- Ля-ля-ля...
- Наконец-то! - воскликнул Ефим Леонтьевич. - Вот сейчас я слышу
естественный голос. Пожалуйста, оставайся на этой ноте. Ну-ка, скажи
что-нибудь.
- А чего говорить? - своим обычным писклявым голосом спросил
окончательно сбитый с толку Кленов. И весь класс так и грохнул.
- Ну вот, наконец-то я тебя дотянул до твоего нормального звучания! А
ты хотел меня обмануть. Не надо! А теперь давай-ка заниматься. Я думаю, что
каждый человек должен отлично знать, что было когда-то на той земле, где он
сегодня живет и растет. Верно?
Неожиданно дернув головой, он судорожно передохнул, причем не то горло,
не то губы его издали странный, хлюпающий звук. В классе насторожились,
зашептались, обнаружив у нового учителя очень существенную странность,
которую он умело скрывал до поры до времени: у него была всхлипывающая
одышка. До этой минуты он как-то справлялся с нею, а сейчас, начиная уже
самый урок, перейдя к любимому предмету, увлекшись с первого же мгновения,
он, должно быть, перестал следить за собой.
- Верно, друзья? - переспросил учитель и глотнул воздух.
Сейчас же с той парты, где сидел Кленов со своим неразлучным приятелем
Мишей Донченко, откликнулись:
- Верно! Тлип-тлип!..
Учитель даже не взглянул в ту сторону. Он подошел к окну, поднял руку.
- Взгляните! Наша школа стоит на склоне горы, - он опять странно, с
придыханием хлюпнул, - горы Митридат...
- Мит-тлип-дат, - послышалось с парты Кленова. Ребята стали
оборачиваться, поглядывая туда.
- А известно ли вам всем, что именно тут две с половиной тысячи лет
назад был город Пантикапей, столица Боспорского царства? И отсюда понтийский
царь Митридат VI Евпатор грозил всем окрестным владениям. Он вел войны с
Римом, завоевывал земли... И когда его жестокости и неудачные войны с
могучими римлянами привели к восстанию в Боспоре и его родной сын Фарнак ему
изменил, он, по преданию, поднялся на гору и закололся мечом. Более точные
сведения, правда, указывают, что он оказался не в состоянии убить себя сам,
очень медлил, но копья врагов поторопили его.
Так легенда связывает эту вершину в вашем городе с именем жестокого и
хищного владыки Боспорского царства. Мы с вами как-нибудь сходим в музей, в
лапидарий, и посмотрим памятники этой эпохи. Ими интересовался еще Пушкин.
Он был в Керчи 15 августа 1820 года. "Здесь увижу я развалины Митридатова
гроба, здесь увижу я следы Пантикапея", - писал поэт в своем дневнике. Он
поднялся на вершину Митридата, сорвал цветок на память... Через десять лет
поэт писал о Крыме в "Путешествии Онегина":

Воображенью край священный:
С Атридом спорил там Пилад,
Там закололся Митридат...

Но знаете ли вы, - продолжал учитель, - что места эти издревле связаны
со славой старинных русских мастеров, от которых и пошло название вашего
города? Керчь!.. Вслушайтесь в это слово: "Керчь"! На древнерусском языке
было слово "корчий", или "керчий". И обозначало оно - кузнец. Уже в самые
давние времена здесь добывали железную руду и, по-видимому, на этих местах
стояли кузницы, по-старинному - керчиницы. И славились тут своим искусством
тавроскифские, а позже их потомки - древнерусские кузнецы - керчи, или
корчии. Кстати, в древнерусских писаниях Керчь везде называется "Корчев", то
есть город кузнецов - так сказать, Кузнецк. Интересно, друзья? - Учитель
блестящими своими глазами обвел весь класс. - А я вам расскажу сейчас еще
одну интересную вещь. Я вот как-то взял труды академика Васильевского,
изданные Академией наук в 1908 году. Так знаете, что я там прочел? Вот был
такой древний герой Ахиллес, непобедимый и неуязвимый. В следующий раз я
принесу "Илиаду" Гомера и прочту вам о той, как хромой кузнец Гефест выковал
непроницаемые доспехи для Ахиллеса. Так вот, академик Васильевский пишет,
что на Керченском полуострове княжил когда-то Ахиллес и был он родом
тавроскиф, и вот ему тавроскифские керчии и сковали знаменитые доспехи,
каких не было ни у кого из ахейских вождей и троянцев...
Пока он говорил так, борясь со своей одышкой, зажигаясь сам и сумев уже
увлечь часть класса, в отдаленном углу разрастался шум. Донченко и Кленов -
сперва тихо, а потом смелее - все громче и громче передразнивали учителя.
Только и слышалось: "Тлип-тлип... город Керчь... Тлип-тлип... Митридат..."
Это постепенно заражало всех тем жестоким, ни в чем не считающимся весельем,
которое иногда охватывает класс, и тогда ребята уже не в состоянии
остановиться, хотя и сознают, что дело принимает самый дурной оборот. Так и
сейчас - после каждой повторенной Донченко или Кленовым фразы все сильнее
слышалось хихиканье. Сидевшие впереди уже не могли смотреть на учителя, а
отворачивались или низко склонялись над партами. Володя тоже фыркал вместе
со всеми, захваченный общим настроением. Напрасно староста класса -
тоненькая и высокая Светлана Смирнова, дочка Юлии Львовны, - несколько раз
привставала на своей парте и, вскинув маленькую свою голову с разлетающимися
золотистыми косами, грозно поглядывала в угол, где сидели проказники. Уже
ничего не помогало.
- Новая прекрасная история пишется ныне у подножия горы Митридат, в
вашем родном городе, друзья, - сказал учитель. - Тлип, друзья! - повторило
проказливое эхо.
И учитель внезапно замолк.
Он медленно подошел к своему столу, тяжело и шумно дыша, сложил журнал,
поправил очки.
- Я давно все слышал, - очень тихо, низко гудящим своим голосом
произнес он. - Я думал: ну побалуются - и надоест. Вы - дети тех, кто дал
новую славу этим местам, вашему городу... Да, да, говорю как умею, как
позволяет мне сердце... которое не совсем у меня в порядке. Я ничего не хочу
добавить, я только скажу вам: мне стыдно за вас. Я заметил, я хорошо
разглядел и запомнил тех, кто смеялся надо мной. Но я не хочу жаловаться на
них. Не хочу даже знать, как их зовут. Но больше я с вами заниматься не
буду. Я ухожу из вашего класса. Вы мне сделали очень больно. Прощайте!
И никто уже не посмел передразнить его. Все молчали, когда учитель с
поникшей головой пошел к дверям. Он ступал сперва медленно, а потом вдруг
как-то весь подался вперед, рванул дверь и исчез за ней в тишине пустого
коридора.
Класс растерянно молчал, оцепенев сперва. Потом возник говор, все
вскочили, зашумели - и опять разом стало тихо.
Вошла Юлия Львовна. Она вошла и остановилась у учительского стола.
Тонкие, сухие черты ее лица еще больше заострились. Она не хмурила бровей,
концы которых слегка вздрагивали, она смотрела на класс так же прямо и
открыто, как всегда, только строгий рот ее был сжат плотнее, чем обычно, и в
уголках ее залегли две маленькие резкие складки.
- Это правда? - спросила она. Класс молчал.
- Это правда, что вы гадко, постыдно обидели своего нового учителя?
Ефим Леонтьевич не хотел мне говорить, но ему стало плохо... У него скверно
с сердцем. Одышка от астмы... А это великолепный педагог, старый,
заслуженный учитель. Он переехал на юг потому, что здоровье не позволяло ему
оставаться на севере. Провожая его, ученики плакали. Его ученики завидуют
вам, что вы можете учиться у такого замечательного педагога. А вы?.. Как вы
встретили его?
Все молчали, стоя за своими партами, положив руки на края откинутых
крышек.
- Кто затеял эту гадость? Вы не думайте, что я буду допытываться, Ефим
Леонтьевич сказал, что не назовет зачинщиков, мне тоже неинтересно
вылавливать их. Они должны сами найти в себе мужество и помочь классу смыть
с себя это позорное пятно. Да-да! Пусть они выйдут сейчас и перед всем
классом скажут мне, как могло это случиться! Я жду...
И Юлия Львовна зашла за стол и села в ожидании.
Но все стояли не шевелясь.
- Значит, те, кто затеял эту гадость, ко всему еще и трусы. Они
надеются, что законы товарищества укроют их. Ну что ж, оставляю все это на
совести класса. Очевидно, я ошиблась в вас. Должно быть, я занималась с вами
плохо... Я попрошу директора освободить меня от вашего класса.
И она вышла - прямая, непреклонная. И, хотя в классе было около сорока
мальчиков и девочек, всем вдруг показалось, что в классной комнате сделалось
очень пусто.
Вскочила Светлана Смирнова, староста:
- Я вам делала знаки, а вы уж разошлись! Не остановить вас!.. А он так
интересно про Керчь рассказывал...
- Они все время мешали, ничего не слышно было, - присоединилась к ней
полная аккуратная девочка.
- По-моему, - продолжала Светлана, - надо Кленову и Донченко прямо
пойти к Ефиму Леонтьевичу и извиниться перед ним. И Дубинину тоже. Он там
рядом сидел, а вместо того чтобы остановить, сам первый смеяться стал. Ну и,
конечно, весь класс тоже извиниться должен. По крайней мере, я, как
староста... потому что не могла остановить. А уж тебе, Дубинин, стыдно! Чуть
что: "Мы пионеры", - а сегодня...
- А при чем тут Дубинин? - возмутился Володя. - Вот так уж сразу и
Дубинин! Чуть что - всегда Дубинин виноват. Ты - староста, ты и отвечай. А
то выбрали тебя, а ты моментально - Дубинин! Кленов начал, пусть он первый и
извиняется. А я не дразнил.
- Ну, все равно - смеялся.
- Тебе хорошо, ты в другом конце сидишь! Ты бы вот села рядом,
посмотрела бы, как Кленов-то обезьянничал, и на тебя бы смех напал.
А Донченко и Кленов, которых окружил весь класс, упрямо твердили:
- Посмеяться-то все рады, а чуть что - так на нас вали!
Да, скверная вышла история!
И теперь Володя тихо шел по улице, обдумывая все, что произошло. И что
смешного он тут сам нашел? Как это его сумел рассмешить Кленов? Всегда он с
ним ссорился, и до драки дело не раз доходило, а тут оказался невольно с ним
заодно... И ведь что-то интересное начал рассказывать новый учитель.
Послушать даже не дали... Опозорился класс!
Домой идти не хотелось. Володя спустился улицей ниже - школа находилась
на горе, и даже двор ее был расположен террасами - "по долинам и по
взгорьям", как шутили ребята, играя в войну между верхними и нижними
дворами. Спустившись, Володя свернул на большую каменную лестницу, которая
вела вниз, на Крестьянскую улицу... Он остановился и, хотя уже сотни раз
видел надпись, вырезанную в камнях, прочел сегодня ее еще раз:
"Эта лестница сооружена в 1866 году иждивением керченского первой
гильдии купеческого сына Василия Константинова ".
Эх ты, купеческий сын Василий Константинов! Был ли ты когда-нибудь в
такой трудном положении, в каком находился сейчас медленно спускающийся по
этой лестнице моряцкий сын Владимир Дубинин?..
Володя прошел по широкой прямой улице Ленина и свернул на улицу
Энгельса. У красивого здания новой гостиницы громко пели чижи в клетках,
висевших над головой знакомого птицелова Кирилюка. Сюда часто приходил
послушать чижей и поболтать с их хозяином Володя. Птицелов знал все
городские новости. Вокруг него всегда собирались береговые друзья Володи.
- Ну, что ты такой скучный? Арифметика не выходит? - спросил Кирилюк.
- Да нет, какая тут арифметика! - сказал Володя, присаживаясь на
тротуар. - Так, в классе у нас ерунда одна получилась...
- Подрался, что ли, с кем? Нет, личность у тебя вполне целая, без
последствий.
- Да не подрался я совсем! Хуже...
- Ну-у? Выгнали, что ли?
- Выгнать не выгнали, да могут. Может, и следовало бы... Правда, я сам
не виноват - я только потом уж смеяться стал, а начал-то не я...
И Володя рассказал своему старому приятелю, как было дело. Кирилюк
только присвистнул. Чижи, обрадовавшись сигналу, тоже принялись свиристеть.
- Цыма! - закричал на них Кирилюк, - Вашей музыки тут еще не хватало!..
Слушай, Вовка, а дело-то вроде и правда некрасивое. Это вы старика в корень
обидели.
- Вот теперь что делать - и не знаю, - вздохнул Володя. - И сестра
придет - дома наверняка нажалуется. А отец знаешь у меня какой...
- Да, уж мало тебе не будет, - согласился Кирилюк. - Ну, в случае чего,
приходи ко мне ночевать, тогда и договоримся...
Володя побрел к морю. Оно встретило мальчика равнодушным шумом прибоя,
который медленно накатывал слоистые валы и ворошил гремучую гальку за
бетонным парапетом. По вечерам здесь, на набережной, бывало гулянье, а в
этот час берег пустовал; и большие гипсовые львы, возле которых любили
фотографироваться керчане, оскалили пасти, словно раздираемые зевотой от
скуки. Володя перелез через парапет, пустил несколько плоских камешков по
воде так, чтобы они рикошетом несколько раз стегнули по поверхности. Он
глубоко вздохнул, втягивая открытым ртом и ноздрями запах рыбы, моря. Ветер
набился ему в рот так, что он чуть не задохнулся, даже слезы выступили на
глазах. Тогда Володя повернулся к ветру боком, вытянул губы колечком, то
сжимая его, то расширяя. И ветер сам громко сказал у его рта: "Уо-уо-уоу!..
" Но сегодня и это занятие не развлекало Володю. Он медленно повернулся
спиной к ветру и пошел обратно.
Надо было возвращаться домой.

x x x

Увидев, что на Володе нет галстука, Евдокия Тимофеевна сразу поняла,
что приключилась какая-то беда.
- Ну, выкладывай, чем отличился? - спросила она.
- А Валентина еще не приходила?
- Нет, задержалась что-то.
"Наверное, уже знает, придет сейчас, растрезвонит!"- подумал про себя
Володя.
- Ну, что у тебя вышло-то? - допытывалась мать.
- Да ничего не вышло.
- А почему галстук снял?
- Снял, и все.
Мать не стала более допытываться. Она знала, что бесполезно. Володя
врать не станет - он никогда не врал уж из одной только гордости. Придет час
- сам все скажет. И она оставила сына в покое.
Оставшись один, Володя подошел сперва к этажерке, где стояли книги
отца. Возможно, что в этих книгах, за толстыми переплетами и корешками, на
которых стояли имена великих людей, все понимавших на свете и век свой
посвятивших тому, чтобы людям жилось хорошо, по правде и справедливости, -
возможно, что в книгах этих где-то имелся мудрый, дельный совет, как быть
пионеру, оказавшемуся в таком некрасивом положении. Но в последнее время
Володя уже научился по-настоящему уважать книги и не хватался за них без
разбору и спросу. Да и на какой странице искать то, что нужно?.. Он
осторожно провел рукой по выпуклым корешкам, пожалел, что не дорос он еще до
таких книг, и пошел к своему столу. Не радовали его в этот день ни модель
новенького линкора, почти уже законченная; ни новая летающая вертушка,
которую можно было пускать со шпульки; ни портрет Спартака в полном
облачении гладиатора, совсем готовый - оставалось только красным карандашом
закрасить пурпурный плащ на латах вождя восставших рабов...
Нет, не такие, должно быть, люди плавали на линкорах, поднимались в
небо и водили людей на битвы за свободу. Никогда бы ни Спартак, ни Чапаев,
ни Чкалов не поступили подобно пионеру Дубинину, очутившись в таком
положении!
Володя послонялся по комнате; мать из кухни слышала, как он включил
радио и тотчас же вытащил вилку из штепселя обратно: радио в зале умолкло.
Евдокия Тимофеевна знала, как Володя любит послушать хорошую музыку. Она
вдруг вспомнила, как, бывало, маленьким он прибегал на кухню и тащил мать за
юбку: "Мама, идем в залу, там радио хорошо играет, мое любимое - "Матрос
Железняк". Я нарочно выключил, чтобы без тебя все не сыграли..." А когда
наконец мать, уступая ему, шла за ним в залу и он вставал на стул, чтобы
включить в штепсель вилку репродуктора, - оказывалось, что передают уже
совсем другую песню. Он огорчался, малыш, ему казалось, что если он вытянет
вилку из штепселя, то песня не вытечет вся из репродуктора...
"Видно, сильно чем-то расстроился - и радио слушать не хочет", -
подумала мать.
Вскоре пришла из школы Валентина. Володя слышал, как мать спросила ее о
чем-то шепотом и Валентина также шепотом ответила, а потом неуверенно вошла
в залу.
- Дома уже? - спросила она.
Володя взглянул на нее и увидел, что она все знает.
- Ну что? Нажаловалась уже?
Сестра плотно закрыла за собой дверь, которая вела в коридор.
- Володя, можно мне с тобой поговорить?.. Только так, знаешь, как вот
мне приходится... бывает... с пионерами на сборе говорить.
- Пожалуйста, говори, как хочешь.
- Слушай, Володя... У меня нет никакой охоты скандалить с тобой. Я,
правда, Володя, с тобой хочу по серьезному... Все-таки я ведь уже
комсомолка, ты - пионер; если ты меня за старшую сестру не хочешь
признавать, то как-никак я по общественной линии старше тебя...
Володя не выносил, когда с ним разговаривали свысока, он не терпел
окрика, на малейшую грубость отвечал еще большей резкостью. Но он чувствовал
себя совершенно беспомощным, когда с ним говорили внимательно, терпеливо,
мягко - словом, по-хорошему. И сейчас он молча стоял у своего стола, вертя в
руках незаконченную модель линкора. Он уже мечтал, чтобы сестра сказала
что-нибудь обидное, тогда бы он мог разом прекратить этот нудный разговор.
Но Валентина - ох, хитрая! - продолжала говорить таким убитым голосом, что
он никак не мог оборвать ее.
- Ты, верно, думаешь, что я уже нажаловалась кому-нибудь?
- А то нет?
- Конечно, нет, Володя. Ну что толку будет, если я пожалуюсь, а мама
огорчится да скажет папе? И будет тебе нагоняй. Я думала, Володя, ты сам
поймешь...
- А я что - не понимаю?
- Ну, если понимаешь, тогда тебя и учить нечего. Она подошла к нему
совсем близко, села на край стола.
- Не рассаживайся... Видишь, у меня тут разложено, - больше для
порядка, чем из желания как-нибудь поставить сестру на место, проворчал
Володя. - Ну что ты на меня так уставилась?
Он отвернулся.
- Вовка... ну правда же, не время сейчас нам ссориться с тобой. Оба не
маленькие уже. Я сама расстроилась, как узнала. Мне ваши пионеры рассказали.
Я знаю, что не ты первый затеял, а все же и ты виноват. Верно?
Володя беспомощно вскинул глаза на сестру:
- Здоровая ты, Валентина, выросла, а ничего не понимаешь! Что я, боюсь,
думаешь? Мне пойти самому ничего не стоит. А ведь станут спрашивать, кто
первый. Что же мне, по-твоему, выдавать их?
По лестнице застучали когтями собачьи лапы, из кухня послышалось
просительное повизгивание Бобика, который вернулся из рейса проголодавшимся
и, должно быть, прибежал домой раньше хозяина. Потом донесся голос отца.
Слышно было, что мать что-то тихо говорила ему. Дверь открылась, и отец,
неся на руке брезентовый плащ, вошел в залу. Он был в высоких рыбацких
сапогах, в толстом суконном бушлате, форменной фуражке моряка торгового
флота. Лицо у него было красное, обветренное.
- Здравствуй, Валя! Здорово, Вовка! - поздоровался он с ребятами и сел
на диван, стаскивая с себя тяжелые сапоги. - Валенька, дай, будь добра,
шлепанцы. Вон я их в том углу оставил... Ну, чего вы оба такие? Случилось
что? В чем дело, Валентина? - Он переводил внимательный взгляд с лица дочери
на расстроенную физиономию сына, вглядывался в обоих. - Володька, почему
галстук из кармана торчит? Место ему там? Если снял дома, повесь
аккуратненько. А это что за мода, в каком это уставе сказано, чтобы
пионерская душа из кармана выглядывала?
Валентина, вся краснея, не зная, куда девать руки, схватила со стола
какую-то книгу и сделала вид, что углубилась в чтение.
- Ты бы, милая, на голову встала, а то ведь не разберешь ничего, -
хмуро усмехнулся отец. - Либо уж книжку переверни, а то держишь ее вверх
ногами... Да что у вас, в самом деле, такое приключилось? Владимир, я тебя
спрашиваю. Можешь мне ответить?
- Могу, - сказал Володя.
И Валя с грохотом уронила книгу на пол.
Никифор Семенович внимательно приглядывался к побледневшему лицу сына.
Володя заметно волновался и теребил пальцами край курточки.
- Ну, выкладывай живей, что там у тебя? Выгнали, что ли?
- Нет, папа... Ничего особенного, вообще-то... Но мне надо с тобой
посоветоваться... Мне надо с тобой... ну все равно что по партийному делу
посоветоваться.
- По партийному? - удивился отец. - Ты, брат, этим словом поосторожней
орудуй. Что это значит; по партийному?
- Я хочу, чтобы ты мне... вот как коммунист... прямо так и сказал. У
нас сегодня в классе, понимаешь, что вышло... нечаянно...
И Володя, чуть не плача, рассказал обо всем отцу, а Валентина стояла,
прижимая к себе поднятую книгу, ни жива ни мертва и с ужасом подумала о том,
что сейчас произойдет.
Отец, надевавший в это время на уставшие ноги войлочные покойные туфли,
медленно разогнулся. Лицо у него было багровое. И Володя тоже порядком
перетрусил.
- Все? - спросил отец.
- Все, - еле слышно заключил Володя.
- Дай, там кисет на столе лежит... Ну, кисет, кисет, говорю, дай!
Володя метнулся к столу, подал отцу кисет.
Отец развязал мешочек, сунул туда руку с короткой капитанской
трубочкой, пошарил ею там, вытащил, отряхнул, вставил обкусанным, порыжевшим
мундштуком в рот, крепко стиснул белыми, чистыми зубами, которых не брал
обычный для курильщиков налет, вынул зажигалку, чиркнул, шумно выпустил
огромное облако дыма. Потом он помахал рукой и развеял дым.
- Ну что ж, будем разговаривать. Партийный разговор, говоришь, хотел?
Что же, может быть, нам и Валентину отсюда попросить, или уж позволишь ей,
как члену ВЛКСМ, остаться?.. Так, юный пионер! Интересно ты поступаешь! - Он
развел руками, коротко качнул головой. - Громко говорить полюбил, слова
всякие знаешь, швыряться ими себе позволяешь. "Партийный разговор"! -
сердито повторил он. - Да как у тебя совести хватает после того, что ты в
классе натворил, мне эти слова говорить? А?
Отец загремел так, что на раскаты его капитанского голоса прибежала с
миской и полотенцем в руках мать и встала у дверей.
- Нет, Дуся, - продолжал отец, - нет, ты слышала, сынок-то наш
отличается! Ему, видишь ты, разговор учителя не таким показался, как
требуется. Учитель им про родные края говорить стал, и про старые времена, и
про все, что нам вот этим горбом досталось, - отец кулаком ударил себе сзади
по шее, - и про то, что кровью нашей мы добыли и отстояли... Сорванцы,
хулиганье, попугайничать стали, а наш-то умник вместе с ними - хи-хи да
ха-ха! Не то чтоб оборвать безобразников - с ними же заодно!
- Папа, не я же начал... я же только...
- Молчи! Если ты хороший пионер - за честь всего класса отвечаешь...
Нет, Дуся, ты обрати внимание. Он, видишь ли, объясняет, что, мол, у учителя
выговор смешной, с придыханием... А ну дай сейчас же твою тетрадку по
русскому языку. Вот тут что написано? "Тетрадь по русскому языку ученика
4-го класса Дубинина Владимира". И вот гордится этот Дубинин Владимир, что
он гладко говорит, а пишет по-русски с ошибками. Вот, пожалуйста, диктант.
"Удивлятся" написано, а оказывается, тут мягкий знак требуется. Вот видишь,
красным подчеркнуто. А тут "мальчишька" написано, после "ш" мягкий знак
поставлен, ан его тут и не надо вовсе! Зачеркнула учительница. Как же ты,
неуч неграмотный, смеешь над учителем смеяться, над образованным человеком,
который в тысячу раз больше тебя знает? К чему вы там придрались у него?
А?..
Отец встал, прошелся по комнате, выстукал трубку о тяжелую корабельную
пепельницу.
- Вот Алексей Максимович Горький, когда мы были у него в Сорренто...
Помнишь, Володя, я тебе рассказывал, когда я на "Незаможнике" служил и мы в
двадцать пятом году в Италию ходили...
Володя перевел дух. Он уже много раз слышал от отца рассказ о встрече с
Горьким в Италии, куда отец ходил на миноносце. Никифор Семенович любил
вспоминать про эту встречу, про то, как радушно принял их великий писатель,
как запросто разговаривал он с молодыми моряками на своей даче. И то, что
отец нечаянно вспомнил сейчас про большой день, который бережно хранила его
память, уже предвещало благоприятный поворот в разговоре.
- Максим Горький нам тогда, когда мы про культуру с ним говорили, что
сказал? - продолжал отец. - Он нам тогда так сказал: "От хулиганства до
фашизма расстояние, говорит, короче воробьиного носа". Он тогда нас учил,
как надо человека уважать. "Человек, говорит, великий творец, и ему
поклоняюсь". Рассказал нам тогда Алексей Максимович случай один из детства
своего: как он мальчишкой любил камешками фонари бить на улице. Звон ему,
видишь, нравился. А вот раз поймал его ламповщик да, вместо того чтобы по
шее наложить, как следовало бы, рассказал о стекле, как его дыханием своим
стеклодувы на заводе из горячего варева выдували и легкие у человека гибли,
тратились вконец. "Вот, - говорит ламповщик тот, - дыхание свое человек и
труд положил, а ты - камнем!.. " Вот, Вовка, хочу, чтобы ты человека уважать
учился, каждое дыхание его берег, Все я понятно говорю?
- Все.
- Ну хоть пробрало тебя как следует? - уже добродушно осведомился отец
и вытер платком рот, чтобы скрыть улыбку. - Да, погорячился немножко...
Очень ты меня, Вова, расстроил. Ну, а как же исправлять решаешь?
- Я сам не знаю... Я бы, папа, пошел, да ведь выпытывать начнут, кто
первый зачинщик был. А я их выдавать не хочу.
- Это ты правильно, - неожиданно для Володи согласился отец. -
Нафискалить - не велика доблесть.
- Ну, так я скажу, что я сам начал.
- И за то не похвалю. Это уж, понимаешь, постный разговор, церковное
покаяние, мученический венец. Не по-нашему получается, Владимир. Чужую вину
к своей прибавлять не надо; и своя хороша. Вот товарищам своим так всю суть
объяснить, чтобы они вместе с тобой пошли, чтобы они всю пакость захотели с
плеч сбросить, перед учителем начистоту повиниться, - вот это было бы дело.
Это - другой разговор, это уж будет по-пионерски.
- А если они не захотят?
- Если не захотят, тогда ставь вопрос перед всем классом. Пусть
коллектив ваш воздействует. И сам перед классом полностью свою вину признай.
Вот если уж и тогда артачиться станут, если им всего класса честь не дорога,
свое трусливое копеечное самолюбие дороже, чем общая добрая слава, - тогда
уж решайте всем классом: сказать вам про них директору или нет; а самому,
конечно, первым бежать на других ябедничать - это дело не шибко доблестное.
Да я уверен, что ты на них воздействуешь. Ведь они тоже, верно, по глупости
больше, чем со зла.
Володя вскочил, кинулся к пальто, нахлобучил кепку.
- Куда ты? - всполошилась мать. - Поздно уж, темно на улице.
- Верно, погоди, куда ты? - спросил и отец.
- Воздействовать! - отвечал Володя и показал свой небольшой, но крепкий
кулак. - На Донченко-то я сразу воздействую, а вот Кленов здоровый. Ну
ничего, я сперва на Донченко повлияю, а уж потом мы с ним вместе за Кленова
возьмемся.
Как воздействовал на своих товарищей Володя Дубинин, какие доводы
привел он, что за методы применил в тот вечер, когда вызвал на улицу Мишу
Донченко, а потом после небольшого препирательства во дворе отправился с ним
к Димке Кленову, - все это так и осталось неизвестным. Никаких подробностей
сообщить мы вам об этом не можем, но зато можем рассказать, что произошло
дальше.
Было уже очень поздно, и Юлия Львовна, закончив читать последнюю
письменную классную работу, сложила на своем столе аккуратной стопочкой
голубые и желтые тетрадки. Она потерла кулаками усталые, покрасневшие глаза,
хотела встать от стола, но опять задумалась, вспоминая тяжелую утреннюю
историю в классе. Светлана уже собиралась спать и пошла на кухню умыться на
ночь; и тут Юлия Львовна услышала, что она тихо переговаривается с кем-то на
кухне. Там шептались:
- Ты ей скажи только... Скажи, что мы пришли...
- Да что вы в такую позднотищу? Она вас погонит сейчас... Она устала,
расстроенная...
- А ты только скажи ей!
- Светлана! - позвала Юлия Львовна. - С кем это ты там?
Светлана вбежала в комнату. Она была вся красная от смущения, но лицо
ее выражало плохо скрываемую радость.
- Мама! Там наши мальчишки - Кленов, Донченко и... Дубинин с ними.
- Ну, что такое, что за время для разговоров? - проговорила Юлия
Львовна и медленно пошла на кухню, прямая, спокойная, как всегда, словно
входила "на не в маленькую кухню при школьной квартире, а в актовый зал.
Такой, по крайней мере, показалась она всем трем приятелям, которые не могли
слышать, как радостно бьется сердце учительницы, так много пережившее в этот
день.
Все трое стояли у входной двери, сняв шапки с повинных голов. Володя
искоса грозно взглянул на двух своих спутников, старавшихся все время
оказаться за его спиной.
- Добрый вечер, Юлия Львовна! - проговорил Володя и с неудовольствием
поглядел на Светлану, которая стояла в дверях и была тут совершенно ни к
чему. В то же время он успел локтем больно ткнуть уже скрывшегося было за
ним Донченко. Тот, в свою очередь, двинул коленом Кленова, жавшегося к нему.
- Добрый вечер, Юлия Львовна! - сказали оба провинившихся.
- Здравствуйте, - отвечала Юлия Львовна. - Что это вы вздумали так
поздно, на ночь глядя?
- Да, поздно, - пробормотал Володя. - На них скоро не воздействуешь...
Ну, говорите, как обещали. Все уж говорите, чего там...
Он решительно повернулся к своим спутникам.
- Юлия Львовна... - начал Донченко.
- Юлия Львовна, - заторопился Кленов, - вот мы все - Миша Донченко, и
я, и Володя...
- Обо мне можешь не говорить, я сам, - остановил его Володя.
- Юлия Львовна, - сказал Кленов и толкнул вперед Донченко, - мы просим
у вас прощения. Это я первый начал, я больше не буду.
- А потом я уж... - тихо добавил Донченко.
- А я, вместо того чтобы на них воздействовать, сам начал смеяться...
потому тоже виноватый. Я, Юлия Львовна, вовсе не отпираюсь. И мы решили
сейчас пойти сперва к вам, а потом прямо к Ефиму Леонтьевичу... Только мы не
знаем, где он живет.
- Ефим Леонтьевич очень плохо себя чувствует после сегодняшнего. Он
больной человек, - сказала Юлия Львовна. - Я думаю, он уже лег. Сейчас я
пойду постучусь к нему.
Все трое невольно попятились к дверям.
- А разве он тут?..
- Да. Ефим Леонтьевич пока что остановился в нашем общежитии, ему дали
комнату. На днях ему обещали квартиру от горсовета. Только вряд ли она ему
понадобится, потому что он как будто собирается уехать из Керчи.
Мальчишки переглянулись в смятении.
- Может, еще останется?.. - нерешительно спросил Володя.
- Мы его попросим, - подхватил Кленов.
- Вытрите ноги и проходите ко мне, а я сейчас погляжу: может быть, он
еще не спит.
- А вы уже сами нас простили? - решил уточнить Володя.
Юлия Львовна пожала прямыми плечами:
- Ну, это там видно будет, это теперь все зависит от Ефима Леонтьевича:
если он согласится простить вас, тогда уж и мне придется.
Она вышла из кухни, проводила мальчиков к себе. Светлана подставила
ребятам стулья, а сама встала в сторонке, у стола, где лежали сложенные
классные тетрадки.
- Поди, все отметки подсматриваешь? - съехидничал Володя. - Хорошо,
когда мать учительница!
- Как тебе не стыдно, Дубинин! - возмутилась Светлана. - Ты что, маму
не знаешь? Она ко мне еще строже, чем ко всем, и дома ни одной тетрадки не
показывает.
За дверью послышались шаги, мальчики вытянулись, вскочив со стульев.
- Вот пожалуйте, Ефим Леонтьевич, - сказала учительница за дверью,
распахнула ее и пропустила вперед Ефима Леонтьевича.
Ребята робко взглянули на учителя. Он был в том же пиджаке, что и
утром, но, должно быть, без воротничка, потому что левой рукой придерживал
на груди поднятый отворот.
Ребятам показалось, что Ефим Леонтьевич очень оброс за день - так
потемнели его щеки, и глаза под очками были красные, словно обожженные.
- Здравствуйте. Вы ко мне? Что скажете? - тихо спросил учитель.
И Володя, став прямо перед ним, отвечал:
- Ефим Леонтьевич, пожалуйста, простите нас!
- А разве ты у них главный? - удивился учитель, вглядываясь в лицо
Володи.
- Нет... Я весь день все думал. Я и папе все сказал, а он говорит: иди
прямо и воздействуй. Я вот на них воздействовал, и они тоже теперь... Ну,
говорите, что же вы молчите!
- Это я передразнивал, - еле слышно признался Кленов.
И опять Донченко тихо добавил:
- И я немного тоже...
- А я... - сказал Володя, - я тогда на них не повлиял, а стал сам...
Моя фамилия Дубинин Владимир, - неожиданно закончил он и поднял голову,
прямо глядя в лицо учителя. - И мы вас очень просим, чтобы вы с нами
занимались по истории!
Ефим Леонтьевич беспомощно развел руками. Пиджак на груди у него
раскрылся, обнажив что-то привязанное полотенцем - круглое, красное,
булькнувшее водой. Поймав удивленный взгляд ребят, Ефим Леонтьевич обеими
руками запахнул пиджак и извиняющимся голосом забасил:
- Это пузырь у меня тут с холодной водой. Сердце у меня, ребята,
немного пошаливает, горячее чересчур... Вот я его и решил остудить. А теперь
уж не надо! - И он словно из груди вырвал пузырь и отбросил его на стул. -
Я, ребята, из той породы чудаков, о которых один поэт сказал: "Извиниться
перед таким - значит стать его лучшим другом..." Ну, вообще-то пустяки. Раз,
говорите, заниматься - так все в порядке. Будем заниматься, друзья.
- А в музей сходим? В лапидарий, на Митридат пойдем? - осторожно
поинтересовался Володя.
- И в лапидарий пойдем, и на Митридат пойдем, и все облазим, и все
будет хорошо. Верно, друзья?
И мальчики вместе со Светланой восторженно, раскатисто гаркнули:
- Верно!
Едва очутившись в темном дворе, друзья принялись от радости колотить
друг друга и толкаться, а потом, обнявшись, плечом к плечу зашагали вниз по
крутым темным улицам, распевая во всю глотку песню из кинокартины, которую
они видели только в прошлое воскресенье:

Три танкиста, три веселых друга -
Экипаж машины боевой...

Дома уже начали беспокоиться, когда на лестнице заскрипели перила,
хватаясь за которые Володя в три приема перемахнул через все ступеньки, и
вот он сам появился в зале с довольной, улыбающейся физиономией.
- Ну? - спросил отец, загораживая ладонью, как щитком, глаза от
стоявшей возле него настольной лампы. - Грех с души, душа на место?
Володя уже расстегнул пальтишко: под ним алел пионерский галстук.

Глава VII

НАУЧНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Это случилось вскоре после того, как Ефим Леонтьевич выполнил свое
обещание и сводил весь класс в лапидарий.
Удивительные вещи открылись перед маленькими экскурсантами во время
посещения музея. Прежде всего оказалось, что название "лапидарий" происходит
от слова "ляпис", что по-латыни обозначает "камень". Поразительное дело:
сколько раз Володя и его товарищи лазили по склонам Митридата, видели серые
рубчатые колонны музея, иногда, разглядывая картинки в учебнике старших
классов, находили на страницах изображения зданий с такими же колоннами и
удивлялись, сколько везде было лапидариев. А оказалось, что музей в их
городе по архитектуре своей скопирован со старинного греческого храма Тезея
и внутри него хранятся источенные временем каменные плиты, надгробия,
драгоценные для ученых, знаменитые на весь мир.
Самые озорные притихли, когда Ефим Леонтьевич вместе с руководителем
музея - смуглым и светлоглазым человеком с седыми, коротко подстриженными
усиками - повел ребят мимо монументов, гробниц, каменных ванн и плит,
огромных кувшинов - амфор и пифосов, внутри которых можно было бы
поместиться целому пионерскому звену. И странно было думать, что все эти
вещи сделаны руками людей, которые жили тут же две с лишним тысячи лет
назад. Диковинные украшения, искусно вырезанные на камне цветы, узоры, боги,
галеры, изображения грифонов (львов с орлиными головами), фигуры воинов,
угловатые греческие буквы, обломки каменных скамей - все это хранило следы
давно прошедших веков, когда Керчь была еще Пантикапеем, а Камыш-Бурун
звался очень смешно - Дия-Тиритака. Но и тогда, в те далекие времена, в
каменоломнях добывался светлый ракушечник, и из него строили города, дома и
храмы. Из того же камня и теперь был выстроен город.
Володя осторожно обходил ноздреватые полустершиеся камни, каждый из
которых имел свою тысячелетнюю историю, а Ефим Леонтьевич рассказывал о
древних войнах, от которых дрожали камни Пантикапея, о жестоком царе
Митридате, имя которого приняла гора, где теперь стоял музей. Рассказал Ефим
Леонтьевич о солнцеголовом Савмаке - отважном вожде восставших в Пантикапее
скифских рабов, которые сделали его, тоже раба, своим царем. Держава Савмака
простиралась почти на весь Босфор, но Савмак пал в неравной борьбе с
Митридатом.
Володя сразу возненавидел Митридата... Но тут он узнал, что почти в те
же годы один из римских полководцев, которые назначались сенатом Рима для
борьбы со Спартаком, не мог прибыть по назначению, потому что воевал с
Митридатом. После этого Володя кое-что простил владыке Боспорского царства,
который хоть немножко помешал римлянам в борьбе со Спартаком.
Так открывались в мире какие-то ошеломляющие связи, о которых Володя
даже и не подозревал раньше, как ни задумывался он, когда был совсем
маленьким, над связью, что существовала между градусником в детском саду и
пометкой отца в каменоломнях...
Глядя на высеченные в камне буквы, Володя опять вспоминал про закрытое
теперь подземелье, где осталась на камне памятка, вырезанная отцом в дни его
славной молодости. "Вот так когда-нибудь тоже вырежут тот камень, положат в
лапидарии, придут люди и прочтут: "Н. Дубинин, И. Гриценко, 1919". И увидят
люди звезду о пяти концах. И поймут, какие храбрецы бились в камнях в 1919
году нашей эры..."
Володе понравилось, что сотрудник музея говорил о прошлом так, будто он
сам только что был во владениях Митридата, беседовал с рабами, пробовал вино
из амфор, зажигал светильники, присутствовал при ссоре Митридата с сыном...
И хотя на сотруднике музея была серая толстовка, из кармана которой
торчал карандаш, а на ногах сандалии "Скороход", верилось, что он бы не
заблудился на улицах Пантикапея и в случае чего дотолковался бы с древними,
и Савмак или сам Спартак приняли бы его как своего человека. А когда он
рассказал, что высокое плоскогорье и гребень холмов, начинающийся вершиной
Митридата, тянутся до самой Феодосии, где сейчас идут раскопки, Володя сразу
решил, что необходимо посмотреть и эти раскопки, и где кончается гребень,
идущий от Митридата. Однако когда он сказал об этом Ефиму Леонтьевичу, тот
объяснил, что поездка такая - дело хлопотливое, отнимет немало времени, и
если уж предпринимать ее, то разве только в дни каникул. Да и надо еще
сначала кое-что пройти в классе по учебнику, прежде чем пускаться в
археологию.
Но Володя не любил откладывать исполнение своих замыслов надолго. Через
день у него дома состоялось совещание с Мишей Донченко и Аркашей
Кругликовым. Донченко "огласился сразу, услышав план Володи, но тихонький
Кругликов стал говорить, что ему потом влетит дома. Кроме того, ни у него,
ни у Донченко не было денег на поездку.
- Эх, люди вы! - рассердился Володя. - Люди для науки ничего не жалели,
а вы... "дома влетит, денег нет"! Скопидомы!.. Ладно, я вас везу.
- Как так - везешь?
- Очень просто. На свой счет.
Володя подошел к своему столу и снял с него гипсовую копилку, отлитую в
форме зайчика. Копилку эту подарила Володе Алевтина Марковна при его
поступлении в школу, когда она ему пожелала "громких успехов, тихого
поведения, сундук денег, золотой берег, сто рублей на мелкие расходы". Тогда
же она взяла с Володи слово, что он будет терпеливо копить деньги, бережно
хранить копилку и не отобьет донышко раньше чем через три года.
Володя поднес копилку к уху и потряс ею. В зайчике зазвенело,
забренчало, затукало.
- Слышали?
И мальчики долго трясли копилку, по очереди припадая к ней ухом, чтобы
убедиться, как велик капитал, бренчавший в зайчике.
- Я даже и сам не знаю, сколько у меня там. Я хотел на часы накопить к
тому году. Ну, раз решил - не жалко.
- Володя, может, не стоит? - попытался остановить его Аркаша Кругликов.
Самовольная экскурсия в Феодосию не слишком его радовала. Дома Аркашу
держали строго. Но авторитет Володи был для него тоже непререкаем.
Более спокойный и расчетливый Донченко с недоверием прислушивался к
бренчанию копилки. Он знал, что Володя всегда готов по первой же просьбе
дать "насовсем" карандаш, краски, одолжить буравчик, снабдить товарища
гвоздями, шпагатом. И все-таки ему казалось невероятным, чтобы человек
просто так, ради чистой науки, отдал все свое состояние, накопленное, должно
быть, путем лишений и отказа себе во всем, даже в мороженом...
- И не жалко тебе? - спросил он.
- А чего жалеть?
Володя поднял зайчика, перевернул его вниз ушами, схватил молоток со
стола и ударил по задку. Плоское гипсовое дно копилки сразу зазияло черным
отверстием. Володя перевернул зайца, и на стол посыпались медяки и серебро -
все бренчащее, сверкающее содержимое копилки.
- Вот другой разговор! - обрадовался Володя. - А то я пробовал через
щелочку добывать - уж и проволокой доставал и вытряхал... Ну, иногда
выскочит гривенник - и все. А тут, по крайней мере, разом.
Все трое склонились над Володиным богатством. Принялись пересчитывать.
Оказалось, что Володя накопил, начиная с первого класса, шестьдесят один
рубль тридцать пять копеек.
- Живем! - торжествовал Володя. - За такие деньги в Москву съездить
можно, не только в Феодосию. Верно?
Решено было, что в ближайшее воскресенье Володя по поедет в Старый
Карантин, отпросится из дому к ребятам, а те скажут, что идут к нему, и все
вместе отправятся на вокзал, а оттуда поездом в Феодосию, чтобы посмотреть,
как выглядит Митридат с той стороны.
Сделали так, как задумали. В воскресенье Володя отправился пораньше на
вокзал и купил на свои собственные деньги три билета до Феодосии. Потом он
стал ждать Донченко и Кругликова на условленном месте. Ребят долго не было,
и Володя уже стал беспокоиться - не помешало ли им что-нибудь. Он вышел к
подъезду, чтобы посмотреть, не идут ли товарищи, и наткнулся прямо на
Алевтину Марковну.
- Вовочка! Ты зачем тут! - удивилась соседка.
- Да тут по одному делу...
- Ах, скажите, какие уже секреты! Я вижу, ты все ходишь, на часы
поглядываешь. Кому это ты свидание назначил?
А Донченко и Кругликов уже стояли в стороне и делали знаки, торопя
Володю, подзывая его к себе. С перрона донесся пресный, словно слежавшийся
между двумя жестянками голос репродуктора: "Поезд на Феодосию отправляется
со второго пути через три минуты..."
- Ну, счастливо вам, Алевтина Марковна! - выдавил из себя Володя. - Я
пошел, а то ждут меня...
Алевтина Марковна, несмотря на свою толщину, с необыкновенной быстротой
стала оглядываться по сторонам:
- Где? Кто? Кого ждешь, кто ждет?..
- Едем, что ли, Вовка! - закричал простодушный Донченко. - Что ты там
встал, поезд сейчас отойдет!
- Поезд? Какой поезд? Ты куда это собрался, Вова? А мне ничего не
известно!..
Видя, что от нее не отделаться, Володя отрезал:
- Чего вы удивляетесь? У нас историческая экскурсия. Мы едем в научную
экспедицию. На раскопки... Вот Миша, Аркаша и я.
- Впервые слышу! Странно, живу за стенкой и ничего не знаю. Очень
интересно! Мама, надеюсь знает?
- Ну, ясно, знает, - отчеканил Володя. - До свиданья, Алевтина
Марковна!
- Стой, стой, Вова!.. По глазам вижу, что врешь!
Уже отбежавший было Володя обернулся и медленно подошел к Алевтине
Марковне. Маленький, с огромными сверкающими глазами, презрительно выпятив
пухлую нижнюю губу, он стоял перед дородной соседкой, поглядывая на нее так,
как будто смотрел не снизу вверх, а по крайней мере с высоты Митридата.
- Вы, по-моему, знаете уже, Алевтина Марковна, что я никогда не вру.
Раз я сказал, что мама знает, значит, так и есть. Всего вам!..
И, резко повернувшись на месте, Володя побежал к своим друзьям.
А паровоз уже рявкнул, шумно задышал, словно наспех заучивал: "У!..
Эф!.. Ха!.. Це! Че! Ша! Ща!.. " Потом затопал на месте всеми колесами,
шваркнул по перрону струей пара, поднатужился, вагоны передали что-то друг
другу - и поезд тронулся. Мальчики едва успели вскочить в последний вагон.
- Билеты у вас есть? - спросил проводник в тамбуре.
Володя торжественно предъявил три твердых картонных билета с красным
просветом посередине и круглой дырочкой в центре.
Мальчики долго разглядывали билеты, смотрели их на свет, читая буквы и
цифры, пробитые компостером.
- Тебе правильно дали? - беспокоился Донченко.
- Уж можешь не беспокоиться. Что я, в первый раз, что ли? Я уж и в
Москве был и в Мурманске.
Хотя Володя и держался начальнически, на душе у него было беспокойно.
Во-первых, еще как все это пройдет дома? Хорошо, что хоть отец ушел на два
дня в рейс... А во-вторых, кто знает... может быть, его надули с билетами;
видят, что парень собрал одну медяшку... Кассирша и так ругалась,
пересчитывая деньги. Может быть, взяла да и подсунула старые билеты? И
Володя с беспокойством ждал контроля. Но контроль не шел; а поезд уже
обогнул возвышенность, примыкающую к Митридату, и, весело виляя коротким
составом из маленьких вагончиков, несся по направлению к Феодосии. Паровоз
шикал на зазевавшихся ворон, обиженно отлетавших в сторону, и вываливал на
холмы пышный, скручивающийся жгутом дым...
В вагоне нашлось два места у окна. Их заняли Володя и Миша, а
Кругликов, повиснув на плече у Володи и вытянув шею, тоже принял участие в
обозрении окрестностей, проносившихся за мутным стеклом вагона.
Слева, за вагонным окном, тянулась цепь холмов. Это была, как рассказал
на днях Ефим Леонтьевич, гряда древних курганов числом около ста, тянущихся
от Митридата до самой Феодосии. Володя, щеголяя своей памятью, указывал
наобум:
- Вот этот, видишь, плоский?.. Кресло Митридата называется... А там -
Золотой курган, потому что там золото зарыто было... А вон виднеется
Сахарная голова...
- А там что, сахар был, в голове этой? - спросил Донченко. Его уже
разморило, и он клевал носом, стукаясь лбом в стекло.
- А у тебя, видно, мякина в голове! - сказал Володя. - Ну, чего
раззевался, как скумбрия!
- Спать мене чего-то охота...
- "Мене-тебе"! - передразнил его Володя. - Только сел в поезд и уж на
бок валится. А еще место у окна занял! А ну отсюда! Дай человеку, который
интересуется, посмотреть!.. Садись сюда, Аркаша, поменяйся с ним.
Донченко пересел на место Аркадия и через минуту, грузно привалившись к
Володе и притиснув его к самому окну, блаженно засопел. Володя раз-другой
двинул его плечом, но Донченко, откачнувшись, тотчас же снова приваливался к
нему. В конце концов Володе надоело это, в он смирился: ничего не поделаешь,
начальнику научной экспедиции, вероятно, приходится терпеть и не такое еще.
Но, как известно, зевота - вещь очень заразительная. Сонное настроение
постепенно охватывало и Володю, тем более что ночь он спал дурно. Теперь его
тоже начала одолевать дремота. Он долго боролся с ней, уже два раза
стукнулся больно носом в холодное стекло, испуганно поглядел на Кругликова,
который сидел напротив, но тот уже давно откинулся в угол и спал, широко
открыв рот. Володя нахмурился, поглядел на стриженую макушку Донченко и сам
привалился к его голове...
Он вскочил как встрепанный, когда услышал над своим ухом:
- А ваши билеты?..
... А между тем Алевтина Марковна, предвкушая, как она наконец уличит
этого вруна Вовку, этого несносного мальчишку, в бессовестной лжи, изобличит
его и выведет на чистую воду, поднималась по лестнице. Евдокия Тимофеевна,
только что вернувшаяся домой с рыбного базара, еще издали услышала раскаты
ее контральто:
- Евдокия Тимофеевна, душенька, вы только не волнуйтесь... Я вам должна
такое сообщить!.. Ваш-то негодник, Вовка, вы знаете, где я его встретила? Вы
даже не догадываетесь! Он с мальчишками в Феодосию уехал!
Крупный, еще живой бычок выскользнул из рук Евдокии Тимофеевны в
лоханку и заплескался в ней, разбрызгивая воду по всей кухне.
- Ой, что это вы говорите такое, Алевтина Марковна?
- Поздравляю! Я так и знала, что он ко всему еще и наврал. Мне просто
интересно было проверить. Он мне клялся, что вы знаете. Конечно, вы ничего и
не слышали об этом?
- Куда же это он?..
- В научную экспедицию, говорит. На раскопки отправился. Ему, изволите
видеть, необходимо Митридат с того боку разглядеть, отсюда ему мало!
- Господи, да что же он со мной делает! - окончательно разволновалась
Евдокия Тимофеевна. - И Валентины, как на грех, нет, и Никифор Семенович в
рейсе. Что же мне делать-то?
- Меня, главное, возмущает эта наглая ложь! И он еще, знаете, имеет
дерзость отрицать. Вы бы только слышали, как он со мной разговаривал! Вы его
недопустимо разбаловали, Евдокия Тимофеевна. Не мое дело вмешиваться в чужое
воспитание, но если вы хотите послушаться доброго совета, то я вам скажу
любя, по-соседски...
Но Евдокия Тимофеевна не слушала ее:
- Погодите, Алевтина Марковна... Погодите говорить! У меня и так голова
кругом... Ведь он мне что-то сказал, когда утром уходил. Ей-богу, что-то
сказал. Вот и вспомнила! Ну да, конечно, я на базар шла, а он к товарищам
отпросился, к Кругликову, а потом подошел да и говорит: "Мама, как вернешься
с базара, посмотри там у меня на столе, я тебе кое-что оставил, так ты
обязательно погляди". А я, признаться, думала, опять какую-нибудь машину
сообразил или корабль. Он уж меня прямо извел ими! Поглядеть надо...
Она торопливо прошла в комнату, где стоял Володин стол. Необыкновенный
порядок царил сегодня на нем. Все было прибрано. Ни стружек, ни сора, ни
обрывков картона, ни лужи от клея. Все стояло на местах: модели, банки с
красками. Книги были сложены стопочкой, инструменты убраны в ящик, а
посредине стола лежала уголком засунутая под линейку четвертушка бумажного
листа с крупно выведенными буквами. Боясь почему-то взять записку в руки,
Евдокия Тимофеевна нагнулась и прочла:
"Дорогая мама! Пожалуйста, не волнуйся. Я с ребятами поехал смотреть
Митридат с обратной стороны. Это видно в Феодосии. Деньги на билет я взял из
своей копилки. Володя".
Алевтина Марковна, любопытствуя, заглядывала через плечо. Потом она
обернулась к комоду, где стоял на прежнем месте заяц, схватила его,
заглянула под донышко в черный пролом, потрясла.
- Плакали денежки, адью!.. А я-то, наивная, подарила ему, рассчитывала,
что это как-то повлияет, остепенит...
- Что же мне делать-то теперь? Побегу на вокзал! - сказала Евдокия
Тимофеевна.
Она быстро собралась, заперла комнату, отдала ключ Алевтине Марковне,
наказала, что передать Валентине, бросилась к дверям, на пороге обернулась и
сказала:
- А все-таки, Алевтина Марковна, ведь не соврал!
Начальник вокзала сказал Евдокии Тимофеевне, что ближайший поезд на
Феодосию отправится не раньше чем через пять часов. Он посоветовал
обратиться в милицию и сам отвел туда совершенно растерявшуюся женщину. В
милиции спросили, как зовут мальчиков, каковы они на вид, велели заполнить
длинную анкету, написать заявление и обещали выяснить. Начальник вокзала
сказал, что даст телеграмму в Феодосию.
Евдокия Тимофеевна осталась ждать поезда.

- Ваши билеты! - повторил контролер в узких железных очках.
Володя в страшном волнении предъявил три билета.
- А кто с вами? - спросил контролер.
- Вот они.
Володя указал на проснувшегося разом Кругликова и на Донченко, который
дремотно взирал на мир.
Контролер внимательно и, как показалось Володе, с большим подозрением
оглядел поверх очков всех троих. Потом он взял билеты, расправил их веером,
держа в пальцах, так карты, посмотрел через них на свет и, тщательно сложив
вместе, смачно прокусил все три билета сразу огромными зубастыми щипцами,
после чего вернул билеты Володе и заглянул под лавку.
Когда контролер ушел, мальчики облегченно вздохнули.
- Чуть не придрался, - сказал Кругликов.
- Видать, что волокитчик, - решил Володя. - Такому только попадись!.. А
у нас все в порядке, нам что...
Когда поезд прибыл в Феодосию, Володя прежде всего повел своих
товарищей в буфет. Там все трое сели за стол и почувствовали себя настоящими
мужчинами и путешественниками.
К ним долго никто не подходил. Ко всем другим столам подходили, а мимо
них официанты проходили, словно не замечая. Тогда Володя выгреб из кармана
оставшиеся у него деньги и сложил кучкой на столе, чтобы все убедились,
какие богатые пассажиры прибыли наконец в буфет станции Феодосия. Но вид
несметных Володиных богатств тоже не прельстил тощего, прыщавого официанта,
который уже в пятый раз проносился мимо мальчиков, уснастив пальцы обеих
рук, как чудовищными перстнями, ручками тяжелых граненых кружек, полных
янтарного пива.
За соседним столом двое только что подсевших командированных в стоящих
коробом брезентовых плащах с капюшонами, положив на колени туго набитые
портфели, нетерпеливо оглядывались. Они, наверное, тоже ждали официанта.
Потом один из них поднял латунную пепельницу и постучал ею о тарелку, на
которой стоял горшок с хилой гортензией. К ним сейчас же подлетел официант.
Тогда Володя тоже взял пепельницу и забарабанил ею о тарелку.
- В чем дело, мальчик? Что за стук?
Шаги и голоса в этом зале отдавались где-то под потолком, и мальчикам
показалось, что и голос прозвучал отткуда-то свыше. Но наконец и к ним
подошли.
- Пожалуйста, дайте нам две... - Володя посмотрел на отложенные в
сторону деньги, - нет, три булки и порцию халвы.
- Еще что пожелаете?
Володя был крайне польщен, что с ним говорят на "вы" и так вежливо. Он
готов был из благодарности заказать все, что виднелось за стеклом буфета,
но, покосившись опять на деньги, выложенные возле пепельницы, отвечал:
- Больше ничего не пожелаем.
Когда они выходили из вокзала, к ним подошел милиционер.
- Долго себя ждать заставляете! Где пропадали? - сказал он.
Мальчики убито переглянулись, но Володя только плечами пожал:
- Никто у нас не пропадал. Это вы нам говорите, дядя?
- "Дядя, тетя"! - прервал его милиционер. - Нечего зубы заговаривать!
- Да что вы, товарищ милиционер, - быстро сообразил Володя, - вы
обознались, наверное? Мы все три брата, наша фамилия Терещенко. Мы приехали
к своей родной бабушке.
- Ну ладно, пока пойдем к дедушке! - не улыбаясь, сказал милиционер и
на всякий случай взял Володю за локоть.
- Пожалуйста, без рук! - обиделся Володя.
- Ладно, можно и без рук, - согласился милиционер. - Только давай уж на
совесть, чтобы не бегать. Все равно поймаю!
Их привели в дальнюю комнату на вокзале, где за столом сидел человек в
фуражке, с такими длинными сивыми усами, толстыми под носом в тонкими на
концах, что казалось, будто он придерживает верхней губой веретено.
- Ага, прибыли! - закричал он устрашающе, басовито громко и для
большего эффекта еще хлопнул рукой по бумагам, лежащим перед ним на столе. -
Это еще что у меня за побродяги?! Это вы что придумали? Это что?.. Это как
так?.. А?..
Донченко заробел, лицо его стадо плаксивым. Кругляков спрятался за
спину Володи, а Володя, который не переносил, когда на него начинали
кричать, сразу очень рассердился и, видя, что дело уже все равно пропало,
подошел к столу начальника, ухватился за край его и звонким, высоким от
волнения голосом сказал:
- А что вы кричите? Мы разве украли что-нибудь?
- Как? Спрашиваешь? Вопросы задаешь? Мне... Что?.. - загремел
начальник.
- Вы, пожалуйста, не кричите на нас, - повторил Володя, - Раз вы
советский начальник, а мы советские ученики, так и надо говорить как надо...
то есть следует говорить как следует... Моя фамилия Дубинин Владимир. У меня
папа моряк дальнего плавания... А это Кругликов Аркадий... У него папа
доктор. А это Донченко Михаил. Мы приехали на экскурсию.
- Что... Как?.. Гм... А?..
Начальник оторопело взглянул на мальчиков, привстал, снова опустился на
стул, поглядел Володе в глаза и сказал вдруг тихо, совсем иным голосом,
словно про себя:
- На вас не кричать, так вы неизвестно куда еще заедете! Скажи
пожалуйста, как разбираться стали! А кто вам дал право без спросу из дому
уезжать? Вон - три телеграммы уже о вас тут пришли. Да по селектору еще
передали. Людей мне на всех выходах ставить пришлось. Нет, скажи пожалуйста,
а?.. И не крикни на них! А как же я должен с вами разговаривать, интересно?
- Голос начальника крепчал. - "Добрый день, с благополучным прибытием,
спасибо, что посетили ваш город! Не желаете ли посмотреть исторические
достопримечательности?" Так, что ли? - И он опять загрохотал: - А?.. Я
спрашиваю!..
- А мы, товарищ начальник, вот для того и приехали, по истории...
Милиционер, приведший мальчиков и стоявший позади них, даже рукой себя
по бедру хлопнул:
- Эх, и мальчишки - бой!
- Хлопунин! - рявкнул начальник. - Что за звук! Тихо там! Отведи их в
дежурку! Сейчас из Керчи целый эшелон ихних мамок прибудет!
Милиционер, которого начальник назвал Хлопуниным, вывел мальчиков и
усадил их на широкую длинную скамью, которая стояла возле двери кабинета
начальника.
- Ну вот и сидите тут покуда и дожидайтесь. Сейчас матери приедут, вам
еще не то будет! Экспедиторы! Научные работники! В школе-то учитесь вы
хорошо?
- Хорошо, - твердо отвечал Кругликов.
- Кто как, - уточнил Володя. Донченко вздохнул и промолчал.
- Что же это вам... теперь про Феодосию нашу на уроках объясняют?
- Нам про Керчь объясняли, а уж мы хотели заодно и вашу Феодосию
выучить.
- У нас город хороший, - убежденно сказал Хлопунин. - Учить тут,
конечно, мало чего есть, а поглядеть стоит. Айвазовский - художник был
знаменитый. Слышали? Бурю на море рисовал. Ну, иногда и тихую погоду. Только
больше все бурю... Между прочим, в прошлом был наш житель. Теперь, конечно,
давно уже помер. Но есть картины, целая галерея. Посмотреть стоило бы, раз
вы мальчики такие любопытные. Недалеко тут, как выйдете из вокзала.
- Да, сами забрали, а теперь раззадориваете!
К дверям кабинета подошла полная перепуганная женщина. Она еще раз
порылась в раскрытой дерматиновой сумочке, захлопнула ее, громко щелкнув
замочком, охлопала себя по всем карманам и издала низкий, протяжный стон:
- Украли... или потеряла. Нигде нет. Хорошее дело! Она взялась за ручку
двери и обратилась к Хлопунину:
- Где ваш начальник главный! Тут ваш начальник?
И, получив утвердительный ответ, сильно забарабанила кулаком в дверь
кабинета. Из-за двери послышался голос начальника. Женщина резко рванула на
себя дверь и вошла в кабинет.
- Он ей сейчас покажет! - предсказал Володя.
- Это что же у вас за порядки? - послышалось из кабинета. - Товарищ
начальник, у меня из сумочки паспорт пропал. Вот сейчас только был, в уже
нет! За чем же вы смотрите тут? Для чего вы тут посажены?
Мальчики прислушивались замирая: сейчас, предвкушали они, раздастся
оглушительный бас начальника - и женщина, кубарем выкатится из кабинета. Но,
к их удивлению, голоса начальника не было слышно, из кабинета доносился
только раздраженный крик женщины, потерявшей паспорт. Когда она замолкла,
слышно было, как кто-то тихо отвечал ей - слов даже нельзя было разобрать.
- Эге, - проговорил Володя на ухо своим спутникам, - сразу теперь тихим
сделался...
- Это кто? Жевлаков? Начальник, что ли? - подивился милиционер. - Да он
у нас всегда тихий. Голосу не услышишь. Это он на вас нарочно так. Когда он
меня отряжал за вами, так говорит: "А ну, давай их сюда, путешественников, я
их, говорит, сейчас продеру с песочком! Раз, говорит, дома не управляются,
так я их сам перевоспитаю, припугну, чтоб неповадно было".
Дверь кабинета начальника растворилась, и откуда вышла женщина,
потерявшая паспорт.
- Где я буду искать? - крикнула она, оборачиваясь в дверь. - Я уже
везде переискала, теперь вы ищите!
- Вы не волнуйтесь, гражданка. Поищите лучше как следует, - раздался из
кабинета мягкий, успокаивающий голос начальника.
Он подошел к самым дверям, увидел мальчиков и сейчас же рявкнул,
топорща усы:
- Сидеть у меня, сидеть! А?.. Я вам дам, шатущие!
Время тянулось очень медленно. Мальчикам надоело сидеть в дежурке. То и
дело сюда входили милиционеры, оборачивались на ребят, спрашивали у
Хлопунина:
- С поезда?
- С поезда, - отвечал Хлопунин.
- Задержал?
- Да, пришлось.
- Зайцы, что ли?
- Нет, - отвечал Хлопунин. - Научные работники.
- Это по какой же науке?
- По науке "бери ноги в руки".
- Ну это, видно, наука новая!
- Вот у них в Керчи уже обучают.
Все смеялись, поглядывая на нахохлившихся ребят.
Прибежала давешняя тетка, та, что потеряла паспорт.
- Нашелся! - крикнула она, распахивая дверь в кабинет начальника. -
Нашелся! В чемодан я его засунула. Вот ведь оказия!..
- Бывает, - только и сказал начальник. Наконец в соседней большом зале
люди забегали, заторопились. Двинулись к выходу на перрон носильщики. Из
кабинета вышел сам начальник. Он покрутил кончики своих веретенообразных
усов, застегнул плащ на все пуговицы, поправил фуражку, сказал Хлопунину:
- Побудешь тут, а мне встречать придется... Ну вы, стрекачи, историки,
марш живо со мной!.. Куда идешь?.. Куда? Берись за руки, вот так! Шагай! За
мной!..
Он вывел их на перрон, выстроил в ряд:
- Вот, становись. Так и стойте для всеобщего обозрения.
Гудок, пар, широкие тени, перемежающиеся узкими светлыми расщелинами,
налетели на вокзал, все заслонили и заглушили. Над головой ребят проплыли
вагонные окна, сперва быстро, потом медленно. Поезд остановился.
- Вот они, тут все! - раздался голос Евдокия Тимофеевны. - Слава тебе
господи! Целы, невредимы!..
Она торопливо выбралась с площадки вагона, ступила с лестницы на
перрон. За ней показалась мама Аркаши Кругликова. Потом сошла на землю мать
Миши Донченко. Все три матери кинулись к своим чадам, которые от смущения
продолжали держать друг друга за руки, как приказал начальник. Послышались
укоризненные восклицания, сетования, вздохи, всплескивания рук. Начальник
вежливо козырял матерям и касался мизинцем острия своих усов.
- Принимайте, гражданки! Груз в полной сохранности. Пришлось немножечко
пошуметь с ними. Но что делать... Пожалуйста, забирайте всех троих.
- А где же Янечка? - раздалось вдруг позади. И из соседнего вагона
выскочила четвертая мать. - Куда вы дели моего Янечку? Я вижу Володю, я вижу
Мишу, и Аркаша тут, а где же Яня?..
Начальник свирепо посмотрел на нашу троицу:
- Что? Четвертый был? Сбежал?! Простите, гражданка, в телеграмме ясно
сказано - трое. Откуда же четвертый?
- Мне мальчики на улице сказали, что Яня пошел к Дубинину... Где мой
Яня, я тебя спрашиваю!
- Да не знаю я, где ваш Яня, что вы, на самом деле! Я его утром видел,
он к морю пошел.
- Ну, так я и знала! - сказала Янина мама, почему-то вдруг
успокоившись. - Это он, значит, опять к рыбакам удрал. А я думала, что
заодно уж с вами, хотела поймать его. Ничего, пусть только явится!..
Все пошли в кабинет начальника. Мамаши вынули из сумок и узелков
бутерброды, но мальчики гордо отказались от еды:
- Спасибо, мы уже покушали.
- Нас Володя накормил, - пояснил Кругликов.
- Три булки, да еще халву, - добавил, жмурясь. Донченко. Он, видно, и
сейчас был бы не прочь закусить, но ему неловко было перед Володей, так
щедро его угостившим, и он заставил себя отвернуться от материнского узелка.
Матери были так счастливы, что нашли своих сыновей, которых они уже с
перепугу сочли пропавшими без вести, что сперва даже и не ругали мальчиков.
Только пообещали, что главное еще будет дома...
И тогда упрямый Володя решил, что можно действовать:
- Мама, ну ты потом меня дома поругай, а сейчас уж все равно приехали -
давай пойдем посмотрим раскопки и как отсюда Митридат видно.
- Не будет тебе этого удовольствия! - рассердилась Евдокия Тимофеевна.
- Ты лучше проси, чтобы отцу я ничего не говорила, когда он вернется. А то
вот будешь иметь вид и с той и с этой стороны! - Она резко отвернулась от
Володи. - У, глаза бессовестные, смотреть на тебя не хочу! До сих пор сердце
не на месте...
- Так все равно же поезда еще два часа ждать.
- Вот и будешь тут сидеть! И не смей ни на шаг от меня отходить!
Володя вздохнул, но тут неожиданно помог грозный начальник:
- Да сводите вы их, раз у них такой интерес имеется. Ведь не отвяжутся
или еще раз убегут. Нет уж, прошу вас, забирайте их отсюда и ведите куда
угодно, только чтобы я их больше не видел. Полдня на них ушло!.. Что?.. -
гаркнул он, повернувшись к мальчикам. Усы его стали остриями вверх. - У меня
чтоб это в последний раз было! Ясно? А?.. И все!
И кончилось дело тем, что матери, посоветовавшись друг с другом и
решив, что ждать на вокзале поезда два часа скучно, уступили просьбам ребят
и отправились с ними смотреть Феодосию.
Они шли по чистеньким улицам. Много домиков было старинной архитектуры,
с аркадами. За домиками с колоннами поднимались отовсюду видные, временем
обгрызенные развалины генуэзских башен. С моря дул свежак... Флаги разных
стран играли над крутыми кормами пароходов у причалов.
Когда проходили мимо ворот порта, оттуда вышел высокий моряк в
брезентовом плаще и фуражке торгового флота. Он уже свернул было за угол, но
внезапно обернулся и остолбенел в изумлении. Глянув на него, Володя быстро
юркнул за спину матери.
- Дуся?! - поразился отец. - Ты это что?.. И Володь-ка тут?.. Э, да у
вас тут целая экскурсия! Что же вы мне не сказали? А я с вечера пришел,
гружусь... Скоро отваливать...
- Здравствуйте, Никифор Семенович, - заговорили наперебой мамаши, сами
смущенные до крайности.
- Папа, мы идем смотреть раскопки, - быстро нашелся Володя.
- Не слыхал, не слыхал, чтобы вы собирались, - пробормотал,
подозрительно приглядываясь к смущенным лицам жены и сына, Никифор
Семенович. - Странное дело! Столкновение двух кораблей в тумане...
Володя готов был провалиться сквозь землю, уйти на морское дно,
обратиться в пар и раствориться в воздухе.
- А ну гляди сюда! - сказал отец. - Небось это ты всему делу коновод?..
Вам, наверное, интересно знать, что было дальше? Э, да стоит ли
рассказывать! Чего тут только не было! Был тут и смех, были и слезы. Были
обещания, что больше этого никогда не будет, и были посулы, что дома еще не
то будет. Много тут было сказано, много выслушано... Потом отец вернулся на
шхуну и ушел в море, а экспедиция заспешила к вокзалу, потому что пора уже
было отправляться домой.
Ехали назад все молча, никто слова не вымолвил.
Зато говорила об этом на другой день в учительской после уроков Юлия
Львовна.
Что она говорила - легко себе представить!.. Володя запомнил эти слова
надолго, и мы повторять их не собираемся...

Глава VIII

ЗЕМЛЯ И НЕБО

После многих приключений на земле и на море Володя решил заняться
воздухом.
Это было в 1939 году, когда Володя уже перешел в пятый класс. К тому
времени и относится взрыв, который произошел на верхнем школьном дворе. "Три
Вовы", как звали их в классе, - Володя Дубинин, Володя Киселевский и Володя
Бурлаков - решили пустить в небо воздушный шар, о котором они только что
прочитали в книге "Физика для всех". Для этого они раздобыли в химическом
кабинете немного водорода в колбе и попробовали наполнить им склеенный из
папиросной бумаги шар. Но тут случилось непредвиденное: образовалась
гремучая смесь - и в школьном дворе трахнуло так, что в окне сторожки
вылетело стекло. Опять были неприятные разговоры, опять Юлия Львовна
объясняла Володе, что он берется за дела, которые ему еще не под силу, что
всякое умение опирается на знание, а когда человек еще мало знает, так из
всякой хорошей затеи может получиться только беда.
Не одобрен был также проект нового гигантского воздушного шара, на
котором, по точным расчетам трех Вов, можно было без труда долететь до Луны.
Надо было лишь изготовить три оболочки. Первая - наружная - должна была бы
лопнуть в субстратосфере. От второй шар, как полагали Вовы, освободится в
стратосфере. Тогда его с разгона вытолкнет в мировое пространство так, что
он долетит до Луны. Тут при спуске пригодится последняя оболочка шара. Все,
таким образом, было рассчитано и предусмотрено.
Но учитель физики Василий Платонович забраковал проект, так как нашел
его ненаучным, ибо аэростат не мог лететь в безвоздушном пространстве. Не
пригодился бы он и при спуске на Луну, почти лишенную атмосферы. Кроме
всего, учитель озадачил будущих аэронавтов одним очень простым вопросом:
- А как же вы, милые мои, собираетесь обратно лететь?
Над этим как раз ни один из Вов еще не задумывался.
И вот тогда учитель физики Василий Платонович посоветовал Володе
вступить в авиамодельный кружок Дома пионеров.
- Ты пойми, - говорил Василий Платонович, - сейчас время авиации, а не
воздухоплавания, век аэропланов, а не аэростатов: победили аппараты тяжелее
воздуха. Если хочешь завоевать воздух, берись пока за модели. Это -
упоительное дело. И вполне тебе по плечу. Только выдержкой запасись.
Терпение требуется большое.
И Володя поступил в клуб юных авиастроителей - "ЮАС".
Инструктор Николай Семенович, сам похожий на школьника-переростка,
круглоголовый, с облупленным носом и выгоревшими волосами, записал Володю.
Он рассказал, с чего надо будет начинать, показал чертежи простейшей модели
и ввел новичка в большую, просторную комнату, где сквозняк из открытой им
двери тронул легкие, трепещущие модели, подвешенные под потолком.
Острокрылые, кажущиеся невесомыми аппараты из тончавших реек, обтянутые
навощенной полупрозрачной бумагой, словно парили на невидимых тросиках.
Колыхнувшись от ветра, они с легким и тугим стуком задевали друг друга. Тут
были большие, громоздкие модели, широко распластавшие хрупкие перепончатые
крылья. Под ними висели, поворачиваясь на тросиках, модели маленькие,
немногим больше, чем бумажные голуби, которых умели запускать Володины
друзья еще в первом классе школы. Были тут обнаженные, еще не обтянутые
бумагой каркасы будущих летательных аппаратов, со сквозным скелетом из
тонких прямых планочек и гнутых ребрышек, гладко обточенных, протертых
наждачной бумагой и шкуркой. Решетчатые сочленения моделей, крылья, хвосты,
фюзеляжи громоздились на столах, за которыми трудились ребята такого же
возраста, как Володя, и немного старше. И пахло здесь интересно: клеем,
какой-то эссенцией, смолой и воском.
- Ты пока осмотрись, - сказал инструктор, - а я сейчас вернусь.
Неподалеку от Володи, присев на корточки перед столом, положив
подбородок на край его, паренек с круглым лицом и широким вздернутым носом
проверял, хорошо ли и ровно ли скрепил он заднее оперение стабилизатора
своей новенькой модели.
Полукруглый край красиво выведенного крыла находился в нескольких
сантиметрах от Володи. Мальчуган так увлекся работой, что не замечал
новичка. Прищуривая то один, то другой глаз, прижимая подбородок к
столешнице, он присматривался к своему аппарату справа я слева, отчего
голова его качалась на столе, как ванька-встанька.
- Это у тебя летающая? - спросил у него Володя.
- Не знаю еще, - скромно отозвался тот.
Потом он встал, отошел в сторону, стал рыться в инструментах. Володя
незаметно протянул руку и потрогал хвост модели. Но оказалось, что хвост был
только приставлен к туловищу маленького самолета, и, едва Володя тронул его,
хвост отвалился. Володя стал испуганно прилаживать его к тому месту, от
которого он отскочил, но было уже поздно.
- Тебя просили трогать? - закричал владелец модели и хотел оттолкнуть
Володю.
Но Володя крепко держался за нижнюю рейку фюзеляжа.
От толчка он не устоял на месте, отступил на шаг, не выпуская рейки, и
почувствовал, что она, отломившись, осталась у него в руках.
- Ты что?.. Ломать все сюда пришел? - спросил разъяренный конструктор и
мазнул рукой Володю по щеке. Рука у него была в саже, потому что он только
сейчас готовил клей.
Володя с рассвирепевшим, перепачканным в саже лицом бросился на него.
По дороге он успел левой рукой зачерпнуть из жестянки клей и, в свою
очередь, мазнул по физиономии противника, который, надо отдать ему
справедливость, больше берег модель, чем себя. Отбиваясь одной рукой от
Володи, он высоко держал над головой свою поломанную конструкцию, и
низкорослый новичок, прыгая на негр, тщетно пытался ее достать.
Вдруг Володя почувствовал, что кто-то крепко обхватил его сзади, поднял
в воздух и оттащил в сторону.
- Эй-эй!.. Что это за воздушный бой? Что за нападение орла-стервятника
на самолет?
Взъерошенный, со щекой, исполосованной сажей, весь красный, Володя,
тяжело дыша, стоял перед инструктором.
- В чем дело? Что такое?..
- Он мне всю мою новую "Чайку" изломал! - пожаловался Володин противник
и, скомкав на столе обрывок бумаги, тщательно вытер им физиономию. - Ну, я
ему и дал раза!..
- Хорош! - сказал инструктор. - Орел! - повторил он насмешливо. -
Парень приходит в первый раз к нам в клуб, а его тут же благословляют сажей!
Ну, живо - раз-два! Вымойте оба руки. Вон, у рукомойника...
Противники молча побрызгались под рукомойником и вернулись к
инструктору.
- Покажите-ка руки... Ну, более или менее приличные. А теперь протяните
их друг другу, помиритесь, да уж и познакомьтесь заодно. Вот это наш новый
кружковец - Дубинин Володя, а это, - он показал на Володиного противника, -
Женя Бычков, наш рекордсмен. Его схематическая, типа "Чайки", модель недавно
городской рекорд побила.
Потом инструктор усадил Володю за стол, дал ему острый стальной
ножичек, вроде бритвочки, и показал, как из тонкой деревянной пластинки
следует вырезать по нанесенному на ней чертежу ребрышки будущего крыла
модели. Володя с жаром принялся за дело, но первое же ребрышко у него
сломалось. Он прикусил губу, потерся подбородком о плечо, бросил исподлобья
взгляд на Бычкова: тот продолжал возиться со своей моделью. Володя кинул
сломанное деревянное ребрышко под стол, взялся вырезать второе, но поспешил,
и от резкого движения у него треснула дощечка. Сзади, за столом у стены,
кто-то хихикнул.
- Ты же не так держишь, - сказал вдруг Бычков, внимательно смотря на
руки Володи.
- Рыба-бычок, цыц и молчок! - тихо ответил Володя и остался сам очень
доволен своей находчивостью.
- Не хочешь, как хочешь!
Оба некоторое время молчали. У Володи дело не ладилось... Ребрышки или
ломались, или выходили корявыми, неровными. А на другом краю стола - легкая,
стройная, гладко обточенная, словно дразнила его, - модель Жени Бычкова.
Женя уже обтягивал готовый каркас крыла тугой вощеной бумагой, легонько
щелкал по ней ногтем, и она отзывалась звонко, как бубен.
Володе хотелось бросить все и уйти отсюда, пока никто не обнаружил,
сколько добра он перепортил, но не в его правилах было бросать дело, если он
для себя решил довести его до конца.
- Ну, как твои успехи? - Инструктор Николай Семенович стоял за его
спиной. - Э, - огорчился он, - так у нас с тобой дело не пойдет! Ты бы так и
сказал, что у тебя не выходит. Попросил бы помочь... Женя, что же ты?..
Сидишь рядом и не можешь поправить товарища?
- Я хотел, а он хочет сам...
- Слушай, Дубинин, - сказал инструктор, - так не пойдет. "Сам"! У нас
все сами, но есть такое правило: помогать друг другу в деле. Видишь, что у
товарища не выходит, сам умеешь делать лучше - помоги. У самого не
получается - обратись, чтобы другой подсобил. Вот что, Женя: ты сегодня уж
поработал достаточно, хватит. Сядь и помоги Дубинину.
- Вы мне лучше покажите... я сам, - попробовал было возразить Володя.
- Сам будешь, когда научишься, а сейчас слушай, что тебе говорят...
Начинай, Женя.
- Держать резец нужно так, - проговорил Женя и взял из неохотно
разжавшихся пальцев Володи ножичек. - А дощечку ты клади сюда и придерживай
ее вот этим пальцем. И не нажимай очень. Вот так слегка веди... Видишь, как
хорошо пошло!
Володя молчал, с завистью приглядываясь, как, точно следуя по рисунку,
нанесенному на дощечке, острым лезвием погружаясь в дерево, уверенно идет
ножичек в твердой руке Жени Бычкова.
- А, я понял! - закричал через минуту Володя. - Я уже понял! Дай мне, я
сам... У меня теперь выйдет.
- Ну, попробуй сам, - предложил Женя.
Володя взял у него инструмент и несколько минут старательно вырезал из
дощечки нужную фигуру. На этот раз получилось уже гораздо лучше.
- Видишь, и у тебя выходит, - похвалил Бычков, - Тут надо способность
иметь.
- Нет, пока еще плохо, - признался Володя.
Придя домой, он до поздней ночи упражнялся в вырезывании из дощечки
полукруглых ребрышек. Три дня не ходил он в кружок: все свободное время
просиживал с ножичком над доской. Руки его покрылись ссадинами.
На четвертый день он снова явился в кружок. Инструктор спросил его,
почему он не был эти дни.
- Тренировку делал, - сказал Володя. - Вот давайте ножичек, я теперь
уже сам хорошо могу. Посмотрите, правильно я делаю?
Через двадцать минут все собрались у его стола, и инструктор, ваяв
несколько вырезанных распорок и ребер, положил их на чертежи, снова повертел
в руках, показал всем, сам удивляясь:
- Способность имеется! И упрямства достаточно. А вот самолюбия
излишек... Зря хвастался с первого раза. Вот ничего и не получалось. Ну,
давай теперь приниматься за сборку. Покажу тебе, как это делается. Бычкова
ты сейчас не тревожь: у него новая модель не вытанцовывается.
То было кропотливое, но увлекательнейшее занятие! Из кривых ребрышек,
из тончайших распорок, дужек, скобочек возникал остов крыла, очень похожий
на рыбий скелет. Крылья пристраивались к большой толстой рейке.
Но не так-то легко было добиться, чтобы собранная из этих палочек,
реечек, планок легкокрылая конструкция могла парить в воздухе. Иногда Володя
уже готов был любоваться своим сооружением - таким ловким и стремящимся
ввысь выглядело оно в руках. Но стоило пустить его в воздух - и оно, вместо
того чтобы плавно и полого опуститься вдалеке, беспорядочно вертелось,
иногда на секунду беспомощно взлетало, тыкаясь в невидимую препону, словно
отгораживающую высоту, и со стуком валилось на землю. И всегда при этом
что-нибудь ломалось.
Но, наверное, даже человек, первым в мире поднявшийся в воздух на
планере, не испытал того восторга, который ощутил Володя, когда наконец
тщательно выверенная, аккуратно собранная, простенькая схематическая модель,
запущенная им в воздух на дворе Дома пионеров, мягко взмыла вверх, описала,
слегка накренившись, широкую кривую линию в воздухе и тихо приземлилась,
шурша о траву.
И новая упоительная страсть целиком овладела Володей. Он решил стать
авиатором, конструктором. Он понял, что его дело и призвание - строить
самолеты. Когда Володя дома снимал со своего стола или сдвигал в угол модели
кораблей, он чувствовал сперва даже некоторое угрызение совести: не изменил
ли он морю?.. Но тут же он утешал себя, что в крайнем случае станет морским
летчиком и строителем гидросамолетов, вроде тех, которые иногда садились за
Широким молом в Керченской гавани, касаясь поплавками собственного отражения
на зеркальной поверхности спокойного моря.
В клубе юных авиастроителей "ЮАС" был заведен строгий порядок, по
которому каждый "юас" должен был сперва научиться делать детали, затем
собрать схематическую модель планера, потом уже переходить к рейковым
моделям с резиновыми двигателями. После этого можно было конструировать
фюзеляжную модель - некое подобие настоящего маленького самолета. Лучшие
модели запускали с вершины Митридата. Однако нетерпеливому Володе
восхождение по этой длинной лестнице показалось слишком медленным, и,
подбодренный пробным успешным полетом своей первой модельки, он сейчас же
задумал строить по собственным расчетам необыкновенно сложную модель,
непременно фюзеляжную и обязательно с двумя резиновыми моторами. Женя Бычков
только головой покачал, когда Володя поделился с ним своим замыслом, но
Володя уверенно взялся за дело. Он решил действовать так: работать дома,
секретно, а когда самолет его будет построен - явиться прямо на площадку
"юасов" и показать Женьке Бычкову и всем другим, чего он стоит как
авиамоделист.
Теперь весь Володин стол и подоконник возле него были завалены
всевозможными вещами, необходимыми для авиаконструктора. Не хватало уже
места для них, и, случалось, Валя находила под своими книгами,
использованными в качестве пресса, какие-то прочно приклеившиеся к переплету
скрещенные палочки, рейки, обмотанные натуго нитками. Тогда юный конструктор
должен был отпаривать над чайником пострадавший учебник сестры, отчего,
конечно, тот не становился лучше, а хозяйка его - добрее...
Но так или иначе, а задуманный самолет был построен. Он был так велик,
что, когда Володя выносил аппарат через дверь, пришлось повернуть его боком,
одним крылом вниз, другим вверх. Да и при этом он чуть не зацепился за
притолоку. Все ребята на дворе сбежались взглянуть на дивное сооружение
Володиных рук. Самолет был действительно великолепен. На широких, округло
суживающихся к концам крыльях были выведены пятиконечные красные звезды.
Такие же звезды были на фюзеляже, оклеенном плотной бумагой, и на хвосте.
Как уверял Володя, это был самолет-амфибия, то есть он мог садиться и на
землю и на воду. Даже Алевтина Марковна, раздвинув тюлевые занавески и
высунувшись из окна своей комнаты, изрекла сверху:
- Наконец-то подходящим делом занялся Вовочка! Смотрите, какая красота!
Абсолютный альбатрос! Неужели он и летать сможет?
Володя презрительно поглядел наверх. Правда, тут же доказать летные
качества своего самолета он не мог.
- Двор у нас больно маленький, ему тут тесно. Он у меня на дальнюю
дистанцию рассчитан. Ему должно быть кругом свободно... А ну, не трогай - не
купишь. Смотри глазами!.. - осадил он какого-то малыша, который робко
коснулся пальцем звездочки на крыле.
Дав всем вдоволь насмотреться на это сооружение, Володя потащил свой
самолет в авиакружок. Он порядком измучился по дороге - так громоздок был
его аппарат. Но когда он появился во дворе Дома пионеров, все "юасы" - да не
только "юасы", но и члены шахматного кружка, где шел турнир, и даже
участники литературного диспута "Что такое дружба?", который происходил в
это время в зале, - высыпали во двор и окружили Володю, А он стоял посреди
двора, гордый, торжествующий, держа перед собой обеими руками большой,
красивый аэроплан с красными звездами. Он слышал, как пионеры восхищенно
переговаривались между собой:
- Здорово сделал!.. Как настоящий совсем.
Маленький пионер-шахматист в больших очках обошел модель со всех
сторон, близко склонясь к ней, словно обнюхивая, и потом очень вежливо
спросил у Володи:
- Это какого типа?
- Амфибия, - отвечал Володя пренебрежительно.
И мальчики вокруг переглянулись с уважением: им было приятно, что у них
в Доме пионеров есть такой замечательный парень, умеющий делать даже
амфибии.
- Один делал?.. Сам? - спросил кто-то.
- Нет, мама помогала! - отвечал Володя. И все засмеялись.
Но вот подошел Женя Бычков. Он внимательно осмотрел модель, осторожно
потрогал крыло, попросил у Володи разрешения подержать самолет минуточку в
своих руках и вернул его обратно нашему конструктору.
- Не полетит, - тихо сказал он.
- Что-о?! - обиделся Володя. - Больно ты много знаешь!
- Потому что перетяжеленный, - так же негромко пояснил Женя Бычков. - И
фюзеляж слишком короткий. Скапотирует.
- Ты не каркай! - закричал Володя. - Посмотришь вот...
Модель была так велика, что и двор Дома пионеров, по мнению Володи,
оказался тесным для нее. Решили подняться на склон Митридата и там запустить
модель для пробы.
Все повалили туда. Володя шел впереди со своей моделью. Решили высоко
не забираться на первый раз. Выбрали подходящее место, и Володя закрутил в
разные стороны резиновые жгутики, приводящие в движение винты, зажав их
пальцами, чтобы они не раскручивались без нужды. Затем он поднял свой
самолет над головой, встал на цыпочки и толкнул в воздух модель,
одновременно отпустив винты.
- Ура! - с готовностью закричали мальчишки, уже устремляясь вниз по
склону за летящей над их головой моделью.
Самолет, задрав нос кверху, вдруг резко клюнул вниз, закинул хвост, два
раза перевернулся в воздухе, потом как-то косо съехал на одно крыло,
ударился его концом о землю и закувыркался вниз по склону, как
перекати-поле. Мальчишки бежали вокруг, крича, подпрыгивая, но не решаясь
задержать скатывающийся аппарат. Володя растолкал их, подхватил самолет на
руки. Повреждения были невелики: в одном месте отошла стойка, кое-где
чуточку порвалась бумага.
- Неправильно запустил, - объяснил Володя.
Он снова закрутил резинки винтов и с силой направил самолет в воздух.
Но модель, сделав неуклюжее сальто-мортале, со всего размаха врезалась
в склон горы. Что-то хрустнуло. Ветер, внезапно подувший с моря, поволок
исковерканную модель по траве. Она зацепилась за кустарник и затрепыхалась,
стуча перепончатым лопнувшим крылом. Володя подбежал к ней - и понял, что
все кончено.
А вокруг уже смеялись, сперва тихо, а потом все громче. И уже слышал
Володя обидные замечания тех самых ребят, которые только пять минут назад
расхваливали его модель:
- Одна декорация!
- Декорация!..
- Фасону много, а толку ни на копейку!
- Высоко взлетела, низко села!..
- Х-хе, вот тебе и амфибия!
- Эй, Дубинин, может быть, она у тебя только с воды летает?
- Она и там на дно кувыркнется!..
Володя, не отвечая на насмешки, осторожно высвобождал треснувшие крылья
из цепких ветвей кустарника.
Вскоре его оставили одного со злосчастной моделью. Володя поднял ее -
исковерканную, опозоренную - на руки. Она беспомощно вывернула крыло.
С моря поднимался сильный ветер. Из-за пролива, со стороны Тамани,
быстро неслись тучи. Вдалеке уже пробормотал что-то, пока еще про себя,
гром. Надо было спускаться. Но как теперь возвращаться домой, после такого
поражения?
И вдруг Володя заметил, что он не один. К нему подходил Женя Бычков.
- Это у тебя отлетело? - сказал Женя, подавая Володе отлетевшую
планочку и глядя в сторону. Володя молча взял у него деревяшку.
- Потому что перетяжеленная, - так же тихо, как прежде, сказал Женя. -
И центровка неправильная. Потом, зачем ты такие нервюры толстые поставил?
Володя не слыхивал никогда ни о нервюрах, ни о центровке, но он и виду
не подал.
- Я думал, крепче будет...
- Нет, ты смотри, Дубинин, - проговорил Женя. - Видишь, у тебя тут
равновесия нет. Его так сюда и тянет. Я знаю: это трудное дело. Тут самому
не справиться. Надо расчеты знать. Вот мы все вместе потому и делаем. А ты
хотел один. Тут ребята неопытнее тебя есть, да и то...
Они сидели на корточках возле поломанной модели, разбирали ее
недостатки, старались исправить повреждения и так увлеклись оба, что не
заметили, как тучи накрыли весь город и вдруг внизу, под ногами у них, все
исчезло, все заволокло серой пеленой тумана. Крупная капля дождя звонко, как
в барабан, стукнула о перепончатую оболочку крыла на модели.
- Эх ты, смотри, как накрыло! - сказал Володя, поднимая голову. - Ну,
нальет нам сейчас за шиворот! Ты беги, тут прямо можно спуститься, покороче
будет.
- А ты?
- А я той дорогой пойду, а то съеду еще здесь, так окончательно все
поломаю.
- Ну, уж тогда вместе пойдем, - сказал Женя Бычков. - Скорее надо, а то
все у тебя размочит!
Взявшись за концы попорченных крыльев самолета, они начали быстро
спускаться. Под ними была уже сплошная, медленно клубившаяся муть; она
подступала со всех сторон... Гора, где они стояли, выглядела уже островком в
море тумана, и было жутковато погружаться в него. Ветер несколько раз чуть
не вырвал из рук мальчиков модель. Они в таких случаях приседали и старалась
быть поближе к земле. Дождь все усиливался, склон стад скользким. Ветер гнал
на Митридат густое стадо туч и оглушительно щелкал над головой слепящим
кнутом молний. Гроза была теперь совсем рядом. Стало казаться, что с
Митридата, грохоча, катятся от самой вершины вниз огромные пустые железные
бочки. Под ногами все ехало, расплывалось...
Вдруг Женя негромко охнул и провалился куда-то вниз. Не выпуская из рук
модели, Володя сполз к нему:
- Ты что?
- Нога у меня чего-то...
Женя попытался подняться, но тихо ойкнул и повалился на землю.
- Вот так номер, - сказал он виновато, - ступить не могу. А больно до
чего...
Лицо у него перекосило, он кусал нижнюю губу, но продолжал говорить тем
же тихим голосом, каким обычно разговаривал в кружке:
- Ты уходи, а то тебе все размочит... Да и ветер поднимается.
Порыв ветра чуть не повалил Володю на землю. Дождь лил как из ведра. С
вершины Митридата хлынули мутные, уже начинавшие греметь потоки.
- Идти никак не можешь? - спросил Володя, повернувшись спиной к ветру.
- Погоди, у меня пройдет немножко, тогда я пойду... А ты не жди, ты
беги.
- Куда я побегу? Давай уж вместе.
- Да не могу же я!
- Я и говорю, что не можешь. Значит, давай вместе. Забирайся ко мне на
закорки.
- Да брось ты!.. Я ж тяжелый...
- Сам брось! Давай, говорю! Мне даже лучше будет - ты меня от дождя
прикроешь.
- А модель как же?
- А ну, шут с ней, с моделью! Давай!..
Володя спустился на шаг ниже, подставил спину, припав на колени. Женя
обхватил его за шею. Он был крупнее и сильнее Володи, но Володя
поднатужился, схватился руками за мокрую траву, но она выдиралась из земли.
Ему все же удалось встать. Женя, здоровой ногой отталкиваясь от склона горы
и поджав другую, повис у Володи за плечами.
- Ну, держись теперь... Только горло не дави, а то мне дышать нельзя.
Их нагоняли потоки, несшиеся по склону. Вода несла камни, надо было
увертываться от них. Володя наугад пробирался сквозь дождь. Вдруг что-то
белое промчалось в потоке мимо него. На мгновение Володя увидел красную
звезду и понял, что то была его погибшая модель... Струей ее прижало к
камню, потом повернуло, и она исчезла.
Поминутно оступаясь, выбиваясь из последних сил, Володя тащил на себе
Бычкова. Когда он очень уставал и чувствовал, что сейчас сам свалится, то
сплевывал воду и говорил:
- Слушай, Бычков, ты постой на одной ноге, отпусти меня немного.
И Женя становился на одну ногу. Тогда Володя, откинувшись, с минуту
отдыхал, опираясь на него, а потом, сказав: "Ну, давай, Бычков, грузись!" -
тащил товарища дальше.
Так он дотащил Бычкова до первого строения на окраине. Там, под
навесом, они переждали ненастье, а потом Володя сбегал домой к Жене и
сообщил его родителям о случившейся беде.
С этого дня они подружились. Как известно, самая крепкая дружба всегда
начинается со столкновений, с хорошей ссоры или небольшой драки...
Женя уже в скором времени сдал нормы первого разряда по моделям и стал
инструктором "юасов". Володя теперь терпеливо, ступень за ступенью,
поднимался по той лесенке, через которую он хотел перескочить одним махом. У
него уже неплохо получались схематические модели. Кроме того, он стал
художником стенной газеты "ЮАС". В первом же номере он сам мужественно
нарисовал карикатуру под названием "Воздушный бой". В ней он изобразил очень
смешно свое столкновение с Женей, не пожалев черной краски для собственной
физиономии.
Инструктор Николай Семенович был теперь доволен им. Володя быстро
схватывал все технические приемы, и с языка его не сходили новые словечки:
"бобышка", "лонжерон", "нервюры"... Он построил уже вполне хорошую
схематическую модель с резиновым двигателем. Она прошла испытания во дворе
Дома пионеров. Решено было в следующий раз попробовать ее на Митридате, где
все модели проходили, так сказать, выпускной экзамен на аттестат воздушной
зрелости. Проба была назначена на субботу.
Но в пятницу Евдокия Тимофеевна была на родительском собрании в школе,
и с нею долго говорила Юлия Львовна. Говорила она о том, что Володя в
последнее время стал учиться хуже; и хотя мальчик он очень способный, но,
видно, чересчур сейчас увлекается чем-то, и надо бы за ним следить построже.
Словом, Евдокия Тимофеевна, вернувшись домой, не снимая даже шали, прошла
прямо к столу, где что-то строгал Володя. Она молча выдернула у него из
пальцев ножик, положила его на стол и сказала:
- Хватит! Построгал, побегал - и будет. С завтрашнего дня никуда больше
не пойдешь. Срам было слушать, что мне Юлия Львовна про тебя сказала!
Занятия запускаешь. Отставать начал. И говорит, что ты ее не слушаешься,
мало уважаешь. А она ведь знаешь какая до тебя внимательная! Как родная мать
все равно, старается для вас. Словом, с завтрашнего дня никуда не пойдешь.
Все! Будет!..
На другой день во время урока русского языка Володя читал под партой
книгу о Чкалове. Кругликов разбирал у доски сложносочиненное безличное
предложение.
- Дубинин! - вызвала Юлия Львовна. - Как, по-твоему, правильно
Кругликов говорит?
Володя вскочил, непонимающе посмотрел на Кругликова, прочел то, что
было написано на доске:
- По-моему, правильно.
- Почему же, по-твоему, правильно?
Володя мог бы ответить, что Кругликов - хороший ученик и раз он
отвечает, то, скорее всего, правильно. Но он переступил ногами под партой,
поглядел в окно и сказал:
- Потому что я не слышал, что он ответил.
- Но, может быть, ты слышал хотя бы, о чем я его спрашивала?
- О предложении... о предложении, о безличном предложении, - подсказали
сзади.
- Вы спрашивали разбор предложения, только я не знаю, про что, - сказал
он и, вздернув подбородок, прямо посмотрел на учительницу.
- Где же это твои мысли витали, Дубинин? - спросила Юлия Львовна. -
Где-нибудь, наверно, под облаками? "Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа"?.. Все-таки иногда, Дубинин, надо и на землю
спускаться. Ну, хотя бы на время уроков. Дай сюда книгу, которую ты читал.
Володя, понурившись, вытащил из-под парты книгу и понес ее к столу.
- "Чкалов", - прочла Юлия Львовна. - Ну хорошо. Раз ты увлекаешься этой
книгой, становись тут и вот прочти... Ну, скажем, это предложение... - Она
взяла книгу и отметила в ней Володе, что читать. - Давай разберем его по
частям... Ты, Кругликов, можешь сесть на место.
- "Чкалов - прирожденный испытатель, - начал с чувством читать Володя,
- его стихия - опыт, эксперимент, исследования еще неизведанных
возможностей. Раньше он испытывал лишь машины и свою смелость. Теперь он
стал..."
- Хватит, хватит! - остановила его Юлия Львовна. - Я же тебя просила
одно предложение...
- Пусть еще, еще прочтет! - закричали с парт. - Интересно...
- Тихо! Ему хватит и в этом разобраться. Раз уж сам столько взялся
прочесть, пусть все разберет.
Володя прочел снова заданные фразы и, немного проплутав между
дополнениями и определениями, добрался до истины, которую требовали правила
синтаксиса.
- Вот, Дубинин, - сказала Юлия Львовна, - долго ты, признаться, плавал.
Кое-как до берега добрался. Хочешь высоко летать, а пока что на земле
спотыкаешься. Вот про Чкалова читаешь на уроках, хочешь, должно быть, стать
похожим на него, а учиться стал хуже.
- А Чкалов тоже, наверно, не всегда уж на "отлично" отвечал, - возразил
Володя.
- И тебе не стыдно, Дубинин, свою лень за Чкалова прятать! Когда и как
Чкалов рос и как ты сейчас живешь? Если ты читал как следует про Чкалова, ты
должен знать, что учился он превосходно. А как над собой Чкалов работал,
когда свои силы почувствовал!.. На, Дубинин, бери свою книгу и обещай мне,
что не будешь читать на уроках. Обещаешь?
- Нет, - последовал ответ. - Не удержусь.
- Ну, так я отниму у тебя ее.
- Что ж, отнимайте тогда. Я врать не люблю. Буду читать.
После уроков Юлия Львовна попросила Володю остаться и зайти к ней в
учительскую.
- Послушай, Володя, - сказала ему Юлия Львовна. - Я очень ценю, что ты
такой честный мальчик. Это - замечательное качество. Я сама привыкла тебе
верить во всем. Но настоящий человек не должен бравировать, щеголять своими
хорошими качествами: "Ах, какой я правдивый! Поглядите на меня, какой я
честный!.. " И потом, должна тебе сказать, Дубинин, что человек, который
собирается сделать нечто нехорошее и прямо об этом заявляет, далеко еще не
честный человек. Ты это пойми. Вот сегодня, например, в классе... Как ты мне
ответил, когда я тебя спросила насчет книги? Послушать со стороны, так можно
сказать: "Ах, какой прямодушный мальчик!" А, в сущности-то, ничего тут
доблестного нет. Покрасоваться захотел?
- Вовсе и не так, - не согласился Володя, насупившись. - Просто я уж
такой; раз обещал - значит, сделаю. А если не могу - не обещаю.
- Очень хорошо. Надо быть хозяином своего слова. Я в тебе это очень
ценю, Володя. Только слово должно быть хорошее. Обещание должно быть
полезное. От этого все и зависит; что за слово, что за обещание.
Потом Юлия Львовна еще раз сказала Володе, что он стал хуже учиться и
она была вчера вынуждена поговорить об этом с его матерью.
- А кто вам сказал, что я вас не уважаю? - вдруг спросил Володя. -
Наговорят зря вот всякое, а потом доказывай обратное! Я вас очень уважаю.
Только мама говорит, что я должен вас любить, как родную мать. Сколько же у
меня должно быть мам?
Тут впервые за все время разговора Юлия Львовна улыбнулась.
- Нет, этого я никогда от тебя не требовала, Дубинин, - сказала она. -
Тут ты совершенно прав. Мать у тебя одна; но обе мы с ней хотим, чтобы ты
вырос хорошим человеком. У тебя для этого есть все данные; только времени, я
вижу, тебе не хватает. Ты и сейчас, смотрю, торопишься: все в окно
поглядываешь.
Володя действительно очень торопился. Небо манило его через окно
учительской. День стоял чудесный. На Митридате ждали Женя Бычков и друзья.
Володя должен был сегодня впервые пустить собственную модель с вершины.
Но, когда он примчался домой и, наскоро поев, хотел было уходить, мама
сказала:
- Я что, стенке вчера говорила, что никуда ты больше не пойдешь?
- Мама!.. - взмолился Володя, - Мама, меня же наши ждут на Митридате!
Мы же условились. Ты пойми! Они специально собираются сегодня. Я же слово им
дал! Ну, позволь в последний раз...
- Знать ничего не знаю!
- Мама, в какое же ты меня положение ставишь?
- Ты меня перед учительницей еще не в такое поставил!
Володя, волнуясь, два раза прошелся по комнате из угла в угол:
- Мама, ты должна меня пустить. Я все равно пойду, мама!..
Тут в дело вмешалась выплывшая из своей комнаты Алевтина Марковна.
- Боже мой, - зарокотала она, - какой тон! Слышали? Это он с матерью
разговаривает, а? Он все равно пойдет! Евдокия Тимофеевна, вам известно, я
не вмешиваюсь в чужое воспитание, но это уж, знаете...
- Ну что, привязывать я его буду, что ли?! - воскликнула Евдокия
Тимофеевна.
- Мама, я тебя предупреждаю... Я дал слово. Алевтина Марковна зашептала
что-то на ухо матери, выведя ее из залы:
- Ну что вы с ним спорите! А ключ на что?..
- И верно, - сказала мать. - Погляжу я сейчас, как ты уйдешь!..
Она захлопнула дверь перед самым носом Володи, который оставался в
зале. Он услышал, как дважды повернулся снаружи ключ. Еще не веря тому, что
мать решилась на такую крайность, он толкнул дверь. Стукнул еще раз,
навалился плечом, нажал. Дверь не подавалась.
- Мама... это ты нехорошо так поступаешь!..
Голос у Володи стал низким. Горло словно распухло внезапно от обиды.
Независимый, гордо оберегавший свою свободу, он был потрясен, что мать
прибегла к такому явному насилию.
- Мама, я тебя прошу серьезно! Открой, мама! Слышишь? Я тебе даю свое
слово, что вернусь ровно в девять. Можешь заметить по часам.
Он припал ухом к дверной филенке. Он ждал, что мать ответит ему, но за
дверью было тихо. Если бы Володя мог видеть сквозь дверь, он бы увидел, что
мать, растерянно поглядев на Алевтину Марковну, уже протянула было руку к
ключу... Но та замотала головой и, сжав пухлый кулак свой с дешевым перстнем
на среднем пальце, показала Евдокии Тимофеевне, что надо хоть раз настоять
на своем. Потом она поманила Евдокию Тимофеевну за собой и увела ее к себе в
комнату.
- Вы должны показать, дорогая, что пересилили его.
- Никогда я с ним так не обходилась, - беспокоилась Евдокия Тимофеевна,
а сама все прислушивалась...
- Вот потому он на всех верхом и ездит! А один раз осадите - только на
пользу пойдет, уверяю вас, голубушка.
Из залы донесся стук швейной машины. Мать насторожилась. Правда, ничего
особенного в том, что Володя сел за ее швейную машину, не было: он частенько
сам кроил и сшивал паруса для своих кораблей, сам себе ставил заплаты на
брюки, порванные во время игры в футбол. И все же она прислушивалась с
тревогой.
- Что вы, золото мое, нервная такая стали? - успокаивала ее Алевтина
Марковна. - Занялся своим делом; и очень хорошо, что смирился.
- Ой, неспокойно мое сердце! Ведь от него такое всегда жди, что и в
голову другому не влезет.
А в зале продолжала гулко стрекотать швейная машина. Она то замирала,
то опять начинала стучать, взывая. Потом раздался стук в дверь изнутри.
Послышался голос Володи:
- Мама!..
Евдокия Тимофеевна прикрыла рот рукой, боясь, что не выдержит и
отзовется, - с такой обидой и с такой надеждой звучал голос Володи из-за
двери.
- Мама!.. Ты только послушай...
- Ну, чего там тебе? Сиди уж! - не вытерпела мать.
- Мама, я последний раз спрашиваю: откроешь?
- Нет, - чуть не плача, отвечала Евдокия Тимофеевна.
- Ну, как знаешь.
За дверью стало тихо. Слышно было, что Володя отошел от нее. Потом
Евдокия Тимофеевна услышала, что в комнате, как будто тут же за дверью,
загудела проезжавшая машина, донеслись голоса с улицы. Она поняла, что
Володя открыл окно. Обернувшись и видя, что Алевтины Марковны рядом нет,
Евдокия Тимофеевна быстро нагнулась и припала глазом к замочной скважине
двери. Она разглядела что-то белое, колеблющееся на голубом фоне неба в
раскрытом окне. Дрожащей рукой она поспешила вставить ключ в замок, резко
повернула его, отомкнула дверь, дернула на себя, вбежала в залу и увидела
сына. Он уже стоял на подоконнике и привязывал к оконной раме скрученную
жгутом длинную полосу белой материи. На мгновение в одном месте белый жгут
развернулся, и Евдокия Тимофеевна увидела знакомую красную метку "Е. Д. ".
Сомнений не оставалось: то была большая простыня, разрезанная на
полосы, сшитые в длину.
Володя стоял спиной к дверям и не слышал за уличным шумом, как вошла
мать. Он уже наклонился над провалом улицы, одной рукой взялся за белую
узкую ленту, спущенную за окно, другой схватился за край подоконника. Он
согнулся, немного подавшись вперед, и... почувствовал, как его крепко
обхватили сзади и стащили с окна.
- Ты что?! Ты что же это?.. Господи ты, боже мой! - задыхаясь,
проговорила мать, повернув к себе лицом незадачливого беглеца, но не
выпуская его из рук. - Да ты сам-то соображаешь? - Она зажмурилась, затрясла
головой и вне себя от гнева и испуга размахнулась, чтобы дать Володе
хорошего шлепка, но тут же снова уцепилась рукой за длинную белую полосу,
привязанную к поясу сына.
А Володя стоял бледный, выпятив упрямо губу. Он не выпускал белого
жгута, скрученного из кусков разрезанной простыни.
- Неужели правда бы выпрыгнул? - спрашивала его мать и трясла за плечи.
- Нет, ты только мне скажи: так бы и выпрыгнул?
- А зачем же ты меня тут заперла? Я же слово дал ребятам, что приду.
- А обо мне ты хоть на столько вот подумал?.. А если б ты, не дай бог,
убился?
- Мама, я все рассчитал, не беспокойся. Я бы вон за ту ветку схватился,
если б у меня оборвалось. Ну, и снизился бы. Чего тут страшного! Невысоко
совсем, всего второй этаж! Я бы и с третьего...
Тогда мать оттолкнула Володю обеими руками, села на стул и заплакала.
Володя, хмурясь, смотрел на нее. Слез он не выносил еще больше, чем
грубости.
- Мама... из-за чего ты расстраиваешься? Ну правда же, я бы не убился.
- Уйди, уйди от меня!.. Сердца в тебе нет... Уходи куда хочешь.
Володя потоптался возле матери. Хорошо ей говорить теперь: "Уходи куда
хочешь!" Как тут уйдешь?
- Я так, мама, не пойду. Я лучше совсем не пойду. Ладно, пускай скажут,
что я от слова отступаю. Пускай!.. Раз тебе меня не жалко...
- Да иди, иди ты, бога ради! Иди, куда тебе надо.
- Нет, мама, ты меня не гони так. Я так не могу. Не пойду я тогда.
- Да как же я еще должна тебя уговаривать?
- Не уговаривать, а сказать: "Иди. Я тебе разрешаю. Чтобы в девять был
дома". Ну, как всегда говоришь. Сама знаешь...
- Ну, иди, разрешаю. Отвяжись только! Чтобы к девять был, ровно!.. -
рассмеялась мать и вытерла сперва один глаз, потом другой.
Володя бросился к ней на шею, принялся целовать, ворочать вместе со
стулом. Она отбивалась, но он был очень цепкий. Ей пришлось сделать Володе
двумя большими пальцами "под бочки", и только тогда он отскочил, визжа от
щекотки, посмеиваясь и растирая ладонью бок.
- Ну, отпецился наконец, репей противный! - говорила мать, поправляя
растрепавшиеся волосы. - Всю голову ты мне раскосматил. Иди отсюда! Чтоб я
тебя до девяти часов не видела!.. Ладно, сама приберу...
Солнце уже садилось за курганы Юз-Оба, когда Володя и все "юасы" во
главе с Николаем Семеновичем, инструктором, поднялись на вершину Митридата.
Замечательный вид открывался отсюда.
Каждый раз, когда Володя бывал здесь, сердце его наполнялось особым
чувством восторга, рожденным ощущением высоты и того сладостного,
безграничного приволья, которое простиралось перед ним. Город внизу, под
ногами, казался в этот час несказанно прекрасным. Он весь был виден отсюда.
Скаты черепичных крыш, грани домов и строений, обращенные к западу,
бронзовели, тронутые, как волшебной палочкой, пологими лучами заходящего
солнца. Там и здесь, медленно пламенея, отражали закат стеклянные купола над
лестничными пролетами больших домов. Расстояние и высота скрадывали изъяны,
стирали неровности, подновляли, скрывали неприглядные мелочи, создавая
прекрасные обобщения - все выглядело чистым, прямым, отмытым, свежим.
Терраса за террасой убегала вниз, к подножию Митридата, большая лестница, в
двести четырнадцать ступеней, как сосчитал Володя, неоднократно взбираясь
сюда. На вершине, царившей над всем городом и заливом, прогуливался легкий
ветерок, принимавшийся иногда посвистывать в мачтах метеостанции. Серые
колонны часовни на могиле Стемпковского - знаменитого археолога, бывшего
когда-то керченским градоначальником, - розовели от заката, и на них хорошо
были видны всевозможные записи, сделанные керченскими школьниками, среди
которых укоренилось поверье, что перед экзаменами и после них необходимо
побывать на вершине Митридата. Поэтому стены часовни и ее колонны были
испещрены надписями:
"В последние часы перед зачетом. Не поминайте лихом!.. "
"Ура! Сдали ботанику!"
"Науки юношей питают, а мысли в облаках витают..."
"Был здесь, глядел на город и мир, прощаясь перед гибелью по
геометрии".
"Зря робел: не сдался и сдал на "отлично".
"Я снова здесь, я снова молод, я снова весел и влюблен, но чему был
равен x в задаче - так и не выяснил. Поживем - увидим!"
А сбоку тут же было приписано каллиграфическим старомодным почерком:
"Неучем будешь жить, неучем и помрешь, если вовремя за ум не
возьмешься!"
... Вдалеке, на той стороне бухты, высились домны, напоминающие
шахматные туры, и похожие на исполинский орган кауперы металлургического
завода имени Войкова. Рядом с ним пестрел поселок, который керчане звали
Колонкой. Хорошо были видны сверху зазубренные очертания Старой крепости и
Генуэзского мола. Розовые плесы простирались по поверхности моря за
маячком-моргуном на волнорезе. Прямо внизу, выступая в море, тянулся Широкий
мол. К нему спешил катерок, оставляя хорошо видные сверху расходящиеся следы
на поверхности моря.
Все это было знакомо и уже сто раз рассмотрено во всех подробностях. И
все-таки, стоя сейчас на самой вершине древней горы, держа в руке легкую
новенькую модель, вздрагивающую от ветра, словно порывающуюся в воздух,
Володя опять испытал знакомое чувство восхищения и свободы, которое всегда
словно поджидало его тут, на горе Митридат. Отсюда хотелось вступить в
прозрачное бездонное пространство и поплыть, как во сне, над городом, над
морем, перенестись туда, на далекий, полускрытый золотой стеной закатного
света берег Тамани, за которым где-то уже близко вздымалось многоглавие
Кавказа.
Володя держал модель над головой, как держат охотничьего сокола,
готовясь отпустить его. Сейчас он только еще примерялся. Модель уже была
испытана, опробована. Сам Василий Платонович - учитель физики - проверял
расчеты Володи; инструктор Николай Семенович руководил постройкой. Верный
Женя Бычков терпеливо помогал своему другу. И сейчас он заботливо оглядывал
модель.
- Ну, заводи, - сказал Николай Семенович.
Володя присел на корточки. Возле него сейчас же оказался Женя Бычков.
Он придерживал аэроплан за хвост, пока Володя накручивал резинку.
- Готово? - спросил Николай Семенович.
- Готово, - непривычно тихо сказал Володя. Он поднял модель обеими
руками над головой, левой зажимая винт, а правой готовясь дать посылающий
толчок.
- Приготовился!.. Внимание!.. Старт! - крикнул Николай Семенович.
Володя, сперва выгнувшись назад, занес модель далеко за голову. Затем
выпрямился, мягким и сильным движением качнулся вперед и, одновременно
опустив левую руку, правой послал свою модель в воздух.
И маленький белокрылый аппарат словно повис над склоном горы. Володя
стоял, слегка нагнувшись. В нем все устремилось вперед: и взор, и протянутая
рука, и выпяченная напряженно губа плотно сжатого рта, и каждая клеточка
тела, - все тянулось за летящей моделью, только что выпущенной из пальцев, и
словно поддерживало ее в воздухе.
А маленький самолетик все летел и летел. С горы казалось, что он парит
над городом. Он уже пролетел над лапидарием, потом, как чайка, подхваченный
восходящим потоком, который снес его чуть в сторону, описал широкую кривую,
словно очерчивая пространство вокруг горы. Наверное, его видели и у школы на
Пироговской, и на улице Ленина, и, может быть, даже птицелов Кирилюк поднял
сейчас голову к небу, любуясь полетом чудесного аппарата, не подозревая, что
видит дело рук своего маленького приятеля из школы имени лейтенанта
Шмидта...
Уже давно должен был кончиться завод на модели, но она продолжала
парить: теплые воздушные токи поднимались от нагретой за день земли,
подпирая невесомые крылья и не давая модели снижаться. "Юасы", рискуя
свернуть себе шеи, бежали вниз по крутому склону, закинув вверх головы,
кричали что-то восторженно, спотыкались на осыпях известняка и античной
черепицы, поднимались и снова бежали вслед за летящей моделью.
Но вот наконец она мягко опустилась далеко внизу носиком вперед, с
разлету заскользила по траве, замерла и чуть-чуть шевельнулась снова,
тронутая ветром. Прибежавший сюда Володя подхватил ее.
Все окружили его, поздравляя. С уважением поглядывали "юасы" на
Володину модель. Володя поискал глазами Женю Бычкова.
- Видишь, - крикнул Володя, - планирует! - Потому что не перетяжелил, -
сказал Женя. - Ты знаешь, Володя, она норму в полтора раза перекрыла
наверняка.
Принесли рулетку, отмерили от ближайшего утеса расстояние до точки
приземления модели. Сколько метров от утеса до вершины, было всем известно.
Гора была уже давно размечена "юасами". Подсчитали, сложили, и оказалось,
что модель пролетела по прямой без малого две нормы. А сколько она еще
прошла по кругу!
- Ну, Дубинин, на этот раз поздравляю! - сказал Николай Семенович,
когда все поднялись снова на вершину. - Еще немножко поработаешь - назначим
тебя инструктором, новеньких обучать. Теперь могу сказать: своего добился.
Володя так и не понял, кто добился своего: сам он или Николай
Семенович. Он не стал уточнять. Ему было очень хорошо. Пространство,
уходившее внизу в густеющую синь вечера, теперь казалось ему досягаемым. Он
там словно рукой ко всему прикоснулся. Стоя на вершине Митридата, он глубоко
вдохнул в себя становившийся прохладным душистый вечерний воздух. Запахло
морем, травой, далеким дымом - словом, всеми ароматами жизни, необъятность
которой он сейчас вдруг ощутил...
И Володя снова запустил свою модель; а рядом с ним, выпущенные из
верных рук его друзей, "юасов", взмыли вверх, понеслись по прозрачным,
воздушным скатам, кружась, взлетая и приземляясь, ловко сработанные модели,
за которыми ревнивыми и мечтательными глазами следили стоявшие на вершине
древней горы мальчики, гордые покорители воздуха.

Глава IX

ИСПЫТАНИЯ

- Вот, значит, какие у нас были главные перелеты, - закончил свой
рассказ Володя и строго оглядел сидевших перед ним малышей. - Потому что
наши летчики - лучшие из всех в мире, они - смелые соколы! Им ничего не
страшно. И конструкторы - это которые выдумывают и строят новые самолеты - у
нас тоже самые лучшие. Ну, я все понятно рассказал?
- Все понятно! - радостно заторопились малыши. - Еще расскажи!..
- А раз все понятно, так я вас сейчас буду вызывать... Ну, то есть
спрашивать, кто что запомнил.
С этого года Володя, уже перешедший в шестой класс, выполняя пионерское
поручение, проводил беседы с ребятами первого класса. Началось все с того,
что Володя как-то заступился на школьном дворе за маленького первоклассника,
к которому приставал здоровенный парень из седьмого класса. Обидчик был на
голову выше Володи, которому с ростом никак не везло: Володя все еще
продолжал оставаться самым маленьким в классе. Но Володю, когда дело
доходило до драки, рост не очень смущал. У него даже выработались особые
приемы, сообразно росту. Он обычно налетал снизу и так ловко подсекал
высокого противника, что тот кубарем летел через него. Прием этот Володя
разработал, испробовав его на терпеливом Жене Бычкове. Впрочем, до настоящей
драки на этот раз дело не дошло. Услыхав, что малыш плачет и просит отдать
отнятый у него красно-синий карандаш, Володя нагнал долговязого грабителя и
сказал:
- И не совестно... у маленького?!
- Ты-то сам больно велик! - отвечал тот.
- Велик не велик, а на тебя хватит!
- Чего хватит?
- Да всего хватит. Ума, например.
Далее беседа шла в чисто парламентских выражениях.
- А известно тебе, что бывает с некоторыми, которые имеют привычку
чужое хватать? - задал вопрос Володя.
- А я твое брал? - не сдавался обидчик.
- Сейчас узнаешь, чье брал.
- Отскочи, тюка цел!.. Нет у меня желания с тобой связываться.
- Тогда отдай, что у маленького взял.
- А ты кто такой выискался? Короток еще командовать!
- Короток, да до тебя достану. Не знаешь еще, кто повыше!
- Ну на, померься: ты мне с головкой - по шею.
- Ну, значит, ровные.
- Как так - ровные? Я ж вон тебя на голову...
- А кто твою голову в расчет брать станет? От нее толку-то никакого.
Тут далее последовало то, что обычно называется в газетах "бурная сцена
в парламенте". Получив сверху "леща" по макушке, Володя успел ударить лбом
под ложечку противника, отчего тот перегнулся разом в поясе, весь скрючился,
а Володя, забежав сзади, ловко вскарабкался к нему на спину, колотя по шее и
крича:
- Кузнец Вакула на черте! Отдай, что взял, а то я на тебе домой поеду!
И, как ни вертелся тот, стараясь сбросить с себя Володю, как ни пытался
он стукнуть его о стену, пришлось сдаться и отдать Володе отнятый карандаш.
- Ну и все, - объявил Володя. - Можешь быть свободным. Только в
следующий раз помни, что у меня такое слово: если сказал - значит, уж не
отступлюсь.
Потом он вернулся к плакавшему малышу и вручил ему карандаш. Тот долго
не мог успокоиться - очень уж велика была обида - и все всхлипывал. Володя
сел перед ним на корточки, раскрыл свою сумку, поискал в ней бумажку и, так
как свободной не нашлось, вырвал, не думая о последствиях, листок из
тетрадки. Быстро переворачивая в пальцах карандаш, он нарисовал малышу синее
море, красный корабль, из труб которого валил синий дым, а над ним синий
самолет с красными звездами на крыльях. И малыш, окончательно
осчастливленный, пошел домой, неся перед собой надетый на карандаш в виде
флага этот дивный рисунок.
С того дня Володю стали окружать во дворе школы малыши, с восторгом
разглядывая его, дивясь силе и смелости этого тоже на вид не очень большого,
но, очевидно, уже умудренного жизненным опытом мальчика. Володя охотно
рисовал первоклассникам самолеты и корабли. Бумажные же голуби, которыми он
одаривал малышей, побивали в первом классе все рекорды дальности полета.
И кончилось тем, что председатель штаба пионерского отряда Светлана
Смирнова, должно быть по наущению Юлии Львовны (так, по крайней мере,
подозревал сам Володя), нагрузила пионера Дубинина культурно-шефской работой
в первом классе. Так и было записано в протоколе сбора.
Сперва Володя и слышать об этом не хотел: "Что я, нянечка, что ли, им?
Ну их, этих малят! Носы вытирать?.. О чем я говорить им стану? Модели они
строить еще не способны. Ну, назначили бы, в крайнем случае, по футболу
тренировать их или плавать учить. Это я бы еще - туда-сюда. А то - веди
работу! Как ее делать-то, эту культурно-шефскую?" Но потом с ним поговорила
Юлия Львовна. А Юлия Львовна умела так говорить, что самые простые,
обыкновенные вещи вдруг оказывались необыкновенно интересными, а самые
сложные дела на поверку становились не такими уж трудными. Юлия Львовна
посоветовала рассказать малышам о том, что интересует прежде всего самого
Володю.
- Что же, я им буду про гражданскую войну, про Чапаева, что ли,
рассказывать?
- Очень хорошо. Перечитаешь, что надо, и расскажешь.
- И про самолеты можно?
- И про самолеты.
- Они же ничего не поймут.
- А ты, когда такой был, разве ничего не понимал?
- Так тож я... Я же в их возрасте уже побывал везде.
- Ох, Дубинин, мало тебе, видно, попадало еще!
- С меня хватит, Юлия Львовна.
- Нет, еще добавить придется.
Пошутить пошутили, а за дело пришлось браться серьезно. Ребята задавали
иной раз такие вопросы, что Володя попадал впросак. Поэтому он стал
основательно готовиться к занятиям, чтобы не уронить перед малышами высокого
звания шестиклассника. Сегодня он провел беседу "Исторические перелеты
советских летчиков". Ребята слушали его хорошо. Володя держал малышей
строго.
- Чтоб мне было тихо! - говаривал он и стучал указательным пальцем по
столу. - Вы у меня смотрите! Я разгуливаться не дам. У меня главное -
дисциплина. Понятно?
Он во всем старался подражать Юлии Львовне, ввертывая словечки,
слышанные от Ефима Леонтьевича, а иногда применял отцовские выражения.
- Ну, кто хочет рассказать, повторить или вопрос какой задать? -
спросил он, кончив беседу о перелетах.
- Володя, я хотела спросить... - начала было маленькая первоклассница,
но Володя остановил ее.
- Что это за разговор - "я хотела"? На всякое хотенье есть терпенье.
Желаешь спросить - подними руку. Спросят - отвечай.
- Можно, я спрошу? - проговорила та же девочка, подняв руку.
- Теперь спрашивай.
- А Чкалов, когда был маленький, хорошо учился? Володя поглядел на нее
строго, оправил куртку, сказал веско, совсем как отец:
- Учился хорошо. По всем предметам на "пять", Но по тому времени,
конечно, поведение было у него иногда слабое, потому что не знал еще
дисциплины. Понятно тебе это? И вообще, когда про таких людей учишь, имей в
виду: надо не их ошибки повторять, а изучать, как они их преодолели.
Володя прислушался сам к своему голосу. Ничего... Звучит совсем как у
Юлии Львовны.
Малыши смотрели на Володю доверчиво и почти влюбленно. Им нравился этот
старшеклассник, сам он не очень большой, но все знающий и, должно быть, силы
необыкновенной - иначе он побоялся бы отлупить того долговязого...
Увлеченный назидательной беседой, Володя долго не замечал, что сбоку один
паренек все время тянется вверх, подняв уже затекшую руку. Наконец девочка,
только что спрашивавшая его о Чкалове, опять вскинула руку вверх.
- Что? Опять у тебя вопрос?
- Нет, - сказала девочка, вставая, - я хочу сказать только, что Илюша
Сыриков хочет вас спросить что-то. Он давно уже руку держит.
Тут только Володя заметил, что сидевший сбоку Илюша Сыриков не только
поднял руку, но уже подпирает ее под локоть другой рукой.
- Ну, спрашивай, Сыриков.
- Володя Дубинин, можно вас спросить? - сказал, робея, паренек, - А вы
тоже хорошо учились, когда были маленький?
- Это к делу не относится! - поспешно отрезал Володя, опасаясь, как бы
разговор не перешел к сегодняшнему дню. - Понял? Это - во-первых. А
во-вторых, если хочешь знать, я в твоем возрасте круглый отличник был.
Все малыши с уважением поглядели на Володю.
- А мне сегодня тоже "отлично" поставили, - сообщил Сыриков.
- По какому предмету?
- По физкультуре... Мы приседания делали. Володя поспешно сказал:
- Ну и хорошо!.. Вопросы еще есть по самолетам?.. Нет вопросов? Ну,
хватит на сегодня. Будьте здоровы, ребята!
- До свиданья!.. До свиданья, Володя Дубинин! Спасибо!.. Как ты
интересно рассказывал! - наперебой благодарили малыши.
Володя поправил пионерский галстук на груди и вышел в коридор. За
дверью стоял его вожатый - девятиклассник Жора Полищук. Володя смутился.
Неприятно было, что вожатый слушал его поучения малышам. Но Жора, сам как
будто несколько смущенный, сказал:
- Кончил?.. Как прошла беседа? По-моему, живо, Молодец, справляешься!
Видишь, а хотел отвертеться.
Володя промолчал. Вожатый заглянул ему в лицо и продолжал:
- Ты знаешь, что тебя на заседании штаба отряда ждут?
- Меня? - удивился Володя.
- Разве тебе не передавали? Как же это так?.. Ты Валю видел?.. Ну, если
не знаешь, так я тебе сообщаю. Тебя вызывают на заседание штаба. Все
собрались, ждут, дело за тобой.
... Солнце, готовясь сесть за склон Митридата, слало в класс свои
прощальные низкие лучи. Яркие оранжевые прямоугольники, расчерченные тенями
от переплетов оконных рам, горели на светлой стене класса. За столом сидела
Светлана Смирнова - председательница штаба отряда. На ней было темное
клетчатое платье, из которого она немножко уже выросла, отчего руки и ноги
казались чересчур длинными. Золотистые косы она теперь носила уложенными
вокруг головы, и от этого голова казалась крупнее, зато шея, вокруг которой
был повязан красный галстук, выглядела такой тоненькой...
Члены штаба восседали на передних партах. Володя вошел и отсалютовал.
Ему отвечали также вскинутыми вверх над головой ладонями. Он заметил, что
некоторые члены штаба посматривают на него с недобрым любопытством, а
другие, наоборот, отводят взоры, едва только он посмотрит на них.
Вожатый Жора Полищук зашел за спину сидевшей Светланы, что-то шепнул ей
на ходу, чуть наклонившись, и, отойдя к стене, прислонился к ней, заложив
назад руки.
- Ну, начнем, - сказала Светлана и встала. - Заседание штаба отряда
шестого класса "А" считаю открытым. На повестке один вопрос: об успеваемости
пионеров нашего класса.
Володя насторожился.
- Что мы тут имеем? - продолжала Светлана Смирнова, не глядя на Володю.
- Мы имеем тут недопустимое явление... со стороны отдельных наших активных
пионеров. И прежде всего - со стороны Дубинина Володи.
- Здорово живешь! - воскликнул Володя. - Значит, все дело во мне?
- Дубинин, ты получишь слово и тогда все скажешь. А сейчас я тебе слова
не даю. Почему я так сказала, что прежде всего со стороны Дубинина? Потому
что, ребята, у него большие способности. Это все учителя говорят. Он, когда
захочет, может быть лучше всех. У него стало по дисциплине лучше, а зато по
многим предметам мы у него имеем, то есть он сам имеет, отставание. Потому
что он чересчур сильно увлекающийся. За что берется - у него получается. А
потом он начинает чем-нибудь другим интересоваться, а это уже бросает.
Потому что нет, мама говорит, усидчивости.
- То, что твоя мама говорит, я и без тебя знаю, - подал реплику с места
Володя.
Но Светлана не удостоила его ответом и продолжала:
- И вот теперь что мы имеем? Наш класс всегда по успеваемости шел
впереди. А теперь мы где? Конечно, тут дело не в одном Дубинине... Я так не
говорю совсем. Но он имеет на других влияние. Он один из активных самых... А
в последнее время сам становится отстающий и тянет назад других. Особенно
это относится к русскому языку. Кто хуже всех написал сочинение в прошлый
раз?
- Это только в смысле ошибок, - запротестовал, вскакивая, Володя, - а
по смыслу, Юлия Львовна сказала, верно написано.
- А ошибки - это что? Уже не считаются? Ты три грамматические ошибки
сделал, а работа пошла в гороно, и ты опозорил весь класс.
Все смотрели на Дубинина. Володя покраснел. Он почесал подбородок о
плечо, тихо буркнул про себя:
- Я не виноват, что у меня в голове грамматика за смыслом не поспевает.
Как хорошо, что не видели его сейчас малыши, перед которыми он пять
минут назад так уверенно разглагольствовал об ошибках знаменитых людей и их
исправлении!
Жора Полищук оттолкнулся ладонями заложенных за спину рук от стены и
медленно подошел к стулу, за которым сидела Светлана.
- Это ты сказал очень правильно, - заметил он Володе. - Смысла у тебя
действительно в голове хватает. Но для того ты сейчас и проходишь
грамматику, синтаксис, чтобы этот смысл мог толково передать другим,
правильно выразить словами.
- Знаю. "Предложение есть мысль, выраженная словами". Проходили в
третьем классе, - проворчал Володя. Ему пришла в голову забавная мысль. Вот
сейчас Жора так хорошо и красиво говорит ему и другим пионерам об учении. А
несколько минут назад он, Володя, поучал малышей. Кто знает... может быть,
вечером на комсомольском собрании попадет самому Жоре за недостаточную
успеваемость?.. Вот смешно было бы! И, осмелев, он поднял руку:
- У меня вопрос - можно?.. Я хочу спросить Жору: а как у него у самого
с успеваемостью?
Тут наступила очередь смутиться вожатому.
- Это не имеет абсолютно никакого отношения к вопросу! - рассердилась
Светлана.
- Ну и моя успеваемость не имеет никакого отношения к пионерской
работе, если на то пошло, - сказал Володя. - Поручение от штаба я выполняю,
замечаний не было. А ошибки мне в тетрадке Юлия Львовна подчеркнула. И
хватит!
Жора Полищук положил руку на стол, покачал головой:
- Ты говоришь, Дубинин, "если на то пошло". Нет, у нас на то не пойдет.
Дубинин, вероятно, думает, что ловко поймал меня. Здорово, мол, вожатого
срезал, деваться некуда, к стене припер. Эх ты, Дубинин, Дубинин, а еще
активный пионер, передовиком считаешься! Беседы проводишь с маленькими...
- Он наш авторитет подрывает, - пожаловалась Светлана.
- Да нет, - вожатый поморщился, - ты не думай, Смирнова, что я за
авторитет боюсь. Правда прежде всего должна быть. Тебе, Дубинин, интересно
выяснить мою успеваемость? Изволь. Да, не скрою, могла бы тоже быть лучше.
Но по сравнению с началом года я сильно подтянулся, у меня теперь только по
одному предмету "посредственно", два "хорошо", а все остальное - "отлично",
И будь покоен, Дубинин, и это "посредственно" я скоро минимум на "хорошо"
исправлю. Ты не думай, что отметки - это одно, а пионерское дело - другое.
Знаешь, как меня на нашем комсомольском собрании прочесывали, когда я
поотстал? Сразу предупредили, что живенько меня освободят от вас и не буду я
больше вожатым. Думаешь, это приятная перспектива? Это - позор. И я взялся
за дело. А сейчас я тоже предлагаю решить так: если Дубинин по русскому не
подтянется, освободить его от занятий с младшими. Значит, он не справляется,
ему времени не хватает. А если и после этого, не возьмется за ум и будет еще
доказывать, что успеваемость пионера - это только его личное дело, достоин
ли такой способный парень, не желающий заниматься в полную свою силу,
считаться настоящим пионером?
Володя вскочил:
- Ну, знаешь, Жора!.. Это уж ты... Я понимаю, если бы я что-нибудь
такое... - Володя обеими руками затянул галстук и замотал головой. - Ты так
не можешь говорить!
- Там видно будет, могу я говорить или не могу, - ответил Жора. -
Вообще, я ведь только предлагаю, - это как штаб решит. Но от занятий с
маленькими я бы уже сейчас решил его освободить.
- Слышишь, Володя? - спросила Светлана. - Как ты сам считаешь?
- Дайте мне срок, - сдался Володя, - а потом решайте.
- Ух ты несчастный! - внезапно набросилась на него Светлана, сжимая
худенькие кулаки: она нечаянно сорвалась с начальнического тона - так
разозлил ее вдруг Володя. - Вот уж правда несчастный!
- Почему это я несчастный, спрашивается?
- Да потому, что всегда из-за тебя что-нибудь выходит! Грамматику до
сих пор выучить не можешь!
- Ну насчет того, кто несчастный, так это еще посмотрим. Назначьте
срок! Какой постановите - за такой и выучу все.
Светлана посовещалась негромко с членами штаба и повернулась к Володе:
- Месяца тебе хватит?
- Смотря на что.
- Ну, чтобы ты согласования выучил, повторил пройденное, окончания все
знал.
- За глаза хватит.
- Тогда мы так и запишем. Ну, смотри только, Дубинин, ты штабу слово
дал!
- А где это было записано, чтобы я слово дал да отступился? - гордо
заявил Володя. - А с малятами можно заниматься?
- По-моему, пускай пока занимается, - решила Светлана, обращаясь к
членам штаба.
- У меня есть еще одно предложение по этому вопросу, - сказал вожатый.
- Кто-нибудь должен проверять Дубинина и, если надо, помогать. За кем
запишем? Может быть, ты сама возьмешься, Светлана? Тебе и Юлия Львовна в
случае чего поможет, направит как надо.
- Я? - Светлана высоко вскинула брови.
- Она? - спросил, привставая, Володя. - Ну уж нет, спасибо!
- Да уж, пожалуйста... - проговорила Светлана.
- Обойдусь и один!.. - заупрямился Володя.
- Напрасно, напрасно отказываешься от товарищеской помощи, не годится
так пионеру! - сказал вожатый. - А я бы все-таки записал это за Светланой.
Светлана смотрела в упор на Володю. По тоненькой шее ее расползалось
розовое пятно, потом стали краснеть уши, и вот вся она залилась нежной
розовой краской до самых волос. Она досадливо встряхнулась и сказала:
- Если Дубинин не будет против - пожалуйста, как штаб решит. Мне
совершенно безразлично.
По дороге домой дурное настроение Володи постепенно прошло. Он шел,
размахивая сумкой, проводя ею по перекладинам попадавшихся на пути
палисадников, чтобы она отбивала барабанную дробь, и, насвистывая,
прикидывал в уме, как ему теперь надо распределить время, чтобы успеть и в
"ЮАС" сходить, и с малятами позаниматься, и согласования выучить. То, что он
за месяц успеет подтянуться, не вызывало у него никаких сомнений. "Захочу -
и сделаю, раз обещал - точка", - думал он.
Еще в сенях у лестницы он почуял запах крепкого трубочного табака.
Значит, отец был уже дома. Он не ожидал, что отец вернется сегодня из рейса.
А вот и Бобик выполз из чулана под лестницей. Только вид у него был такой,
будто ему только что крепко влетело. Он издали робко помахал хвостом, а
когда Володя протянул руку, чтобы погладить его, припал к земле и быстро
отскочил. Он даже тихонько взвизгнул, словно Володя замахнулся на него.
- Ты что это, Бобик? Чего испугался? Володя посвистел, подзывая Бобика,
взбежал по лестнице, постучался в дверь. Ему открыла мать.
- Мама, дай какой-нибудь мосольчик, я Бобику кину, - заговорил Володя и
стал снова подсвистывать собаку.
- Тихо ты, без свиста, пожалуйста! - вполголоса остановила мать. - И не
приваживай сейчас собаку. Гавкает тут, вертится... Не до нее!
Мать закрыла дверь, пропустив в комнату Володю, и сказала еле слышно:
- Беда у нас, Володенька... Папу...
Она одной рукой закрыла лицо, другой рванула подол фартука и закусила
край его зубами.
Володя, чувствуя, как что-то тяжелое и холодное накатывается ему на
сердце, широко раскрытыми глазами посмотрел на мать, боясь спросить ее, что
произошло.
- В зале он, - шепнула, всхлипывая, мать.
Володя почти бегом, стараясь не шуметь, бросился в залу. Он увидел там
отца, который сидел у окна и держал в откинутой руке трубку. Он сидел спиной
к Володе, и все - неподвижность его, непривычная сутулость широкой спины,
какая-то оцепенелость всей фигуры, погасшая трубка в опущенной руке, - все
это говорило Володе о том, что произошло несчастье. Чуточку поодаль, лицом к
отцу, сидела на стуле Валя. Сложенные вместе ладони ее рук были втиснуты меж
колен. Она сидела наклонившись, опустив плечи, и не сводила красных глаз с
отца. Услышав, что входит Володя, сестра приложила палец к губам, поднялась
и пошла навстречу брату. Она схватила Володю за руку и вывела за дверь.
- Папу с работы сняли, - с трудом выговорила она.
Она ждала, должно быть, что Володя, услышав такую весть, ахнет,
ужаснется, кинется расспрашивать. Но у него только лицо стало серым, как
ракушечник, словно помертвело, да и без того огромные глаза медленно
расширились в горестном изумлении.
Сестра повторила:
- Из партии могут исключить. Понял ты?
Володя все молчал. Он медленно усваивал то, что сказала сестра. Он
слышал ее слова, понимал их значение - каждое в отдельности, но смысл
услышанного, вот то самое, про что сказано в грамматике - "мысль, выраженная
словами", еще не проник в его сознание. Тогда сестра шепотом рассказала ему,
что отец как-то дал рекомендацию в партию и на работу одному моряку, который
плавал прежде на "Красине", где Никифор Семенович был помполитом, а человек
этот оказался ненадежным. Он запустил корабль, имел уже две аварии, а на
днях совершил совсем уже непростительный для всякого честного моряка
поступок: вышел пьяным на вахту и разбил судно о скалы. Пострадало несколько
моряков, погибло много ценного груза.
А отец ручался за него и как за коммуниста, и как за работника. И вот
теперь того моряка будут судить, а отца временно отстранили от службы.
- Ты бы пошел к папе-то, - тихонько посоветовала подошедшая Евдокия
Тимофеевна. - А то он третий час вот так сидит, ни с кем ни слова. А как
пришел, как сказал мне все, да и говорит: "Ох, Вовке это узнать просто будет
убийство!" Он еще за тебя болеет.
И Володе стало страшней всего то, что отцу стыдно, тяжело сказать о
происшедшем ему, сыну. Он решительно подошел к отцу. Никифор Семенович
медленно повернул к нему свое большое, красивое, сейчас словно погруженное в
сумрак лицо. Он поднял руку с потухшей трубкой, улыбнулся бледной, виноватой
улыбкой и уронил снова руку вниз.
- Вот, Вова... Слышал? - проговорил он глухо, неловко усмехнувшись и
как бы извиняясь перед сыном, что доставляет ему такую неприятность. -
Такая, брат, незадача...
- Мне уж Валя сказала, - отвечал Володя. Оба помолчали.
- Видишь, как оно бывает, - продолжал отец. - Понадеялся вот на
человека, а он...
Никифор Семенович повел рукой и опять уставился в окно.
Сердце Володи царапала и сосала нестерпимая жалость. Никогда в жизни не
видел он отца таким. Самое страшное было именно в том, что отец, которого
Володя считал самым сильным, несокрушимым, образцовым, отец, которым он так
гордился, чьей боевой молодости он завидовал, отец, всегда и во всем бывший
его первой опорой, - вдруг попал в такую беду. Ужас, испытанный при этой
мысли мальчиком, был, вероятно, подобен тому чувству потерянности, которое
ощущают люди при землетрясении, когда земля - самое устойчивое и надежное из
всего, что есть, основа основ - вдруг начинает колебаться, терять
устойчивость и отказывается быть опорой для всего движимого и недвижимого. И
все проваливается...
- Папа, - попытался утешить Володя, - ведь ты же все равно будешь за
все это стоять... ну, бороться, в общем... Папа, у тебя ведь только
партбилета не будет, ну, удостоверения... а ты сам будешь коммунист.
- Коммунист не может быть так, сам по себе, - отвечал отец. - Глупый ты
еще! Тут у человека, пойми, сила оттого, что он с такими же еще, как сам он,
в одно целое входит. А это целое - огромное, могучее - и есть, сынок,
партия. А сам по себе что же? Один в поле не воин. Я, Владимир, с первого
года Советской власти в партии. В партии человеком стал. В партии учился.
Партия меня в люди вывела. Ну что я такое буду без партии? Ровным счетом
ничего.
- А как же беспартийные? - спросил Володя. - Ведь есть же которые не в
партии, а ведь тоже и в гражданской участвовали, и работают хорошо.
- Так кто ж, чудак, с этим спорит! Не про то ж разговор! - Отец устало
повернулся к Володе. - Люди работают и великие дела творят - не все
обязательно в партии. Но партия - это те, кто впереди. Это - гвардия народа.
Партия - это всему народу головной отряд. И быть в его рядах - великая
честь, сынок. Ее заслужить надо. А я вот как будто и заслужил эту честь, да
поручился словом большевика и честью партийной за негодного, на поверку,
человека и сам через то доверие партии могу потерять.
- Папа, а если исключат, это уж насовсем? - спросил Володя.
- Нет, это уж брось! Не такие мы с тобой, брат, чтобы так сразу
насовсем нас вычеркивать. Мы, брат, Дубинины. Меня так, резинкой с листа, не
сотрешь!
- Конечно, папа! - обрадовался Володя. - Помнишь, в каменоломне-то
написано "Н. Дубинин". Сколько лет, и то с камня не стерли.
- Вот верно, Вовка, это ты мне хорошо напомнил. Спасибо тебе! Моя
фамилия, конечно, не столь уж знаменитая, чтобы гремела, да люди добрые ее
не хаяли. Я кровью своей в те партийные списки в восемнадцатом году фамилию
свою вписал, Вовка. Ясно тебе, в каком смысле?.. Вот. И в камень я ее врубил
с честью, и в бортовые журналы я ее вписывал без позора. А теперь что же?
Нет, Вова, будет наша фамилия на должном месте. Еще посмотрим, что партийный
комитет скажет. А не то еще и в горком пойду. Так тоже, сразу, нельзя...
Хоть и виноват я, не спорю, но тоже так уж чересчур... Ну, выговор заслужил,
и спорить не стану. А из рядов вон - это уж извини. Я, в случав чего, в
Москву поеду и правду найду...
Он уже давно ходил по комнате, трубка в его руке дымила, а Володя стоял
и поворачивал голову вслед за отцом то влево, то вправо, сосредоточенно
следя за ним. И у мальчика постепенно проходило давешнее тяжелое чувство,
когда ему казалось, будто какая-то могучая и неумолимая, строго шагающая
людская громада, в рядах которой шел отец, продолжает двигаться своей
дорогой, а отец отстал... Нет, отец еще зашагает в ногу со всеми!
Но отец, короткое возбуждение которого спало так же внезапно, как и
возникло, вдруг замолчал и опять посмотрел на Володю тяжелым, полным боли и
смущения взглядом.
- Да, Владимир, не пожелаю я тебе когда-нибудь испытать такое. Береги
свое слово. Даром не бросайся им ни за себя, ни за других. А если будешь
коммунистом, еще в сто раз пуще береги. Это большое дело - слово
коммуниста...
Он подошел к Володе вплотную, вздохнул тяжело, как от боли, зажмурился,
взял Володю обеими руками за локти:
- А сдаваться не будем. Верно, Владимир? Дубинины мы еще или нет?
- Дубинины, папа.
- Ну, значит, так пока и решаем.
Потом Никифор Семенович пошел с матерью к одному из своих товарищей
посоветоваться, как лучше действовать. Володя остался один с Валентиной.
Алевтина Марковна несколько раз выходила из своей комнаты и громко
сочувственно вздыхала у дверей в залу, давая знать, что она в курсе дела и
не прочь посудачить на эту тему. Володя встал и закрыл дверь перед самым ее
носом.
- Прелестное обращение! - донеслось из-за двери. - Сынок в папашу!..
Володя почувствовал, как у него жарко загорелось все лицо, он хотел
что-то крикнуть соседке, по посмотрел на сестру, сдержался и молча пошел к
своему столу. Там он стал машинально перебирать свои книжки и тетради.
Сестра подошла к нему и спросила, правда ли, что его сегодня вызывали на
заседание штаба отряда.
- Ну, правда, - неохотно отозвался Володя. - А тебе уже заранее ваш
Полищук наговорил? Ну ничего, я его сегодня осадил.
- Как же ты его осадил?
- А я ему насчет успеваемости его собственной тоже намек сделал. Он так
сразу и сел.
- Все-таки цыпленок ты еще, Вовка! Верно зовут тебя: Вовка-птенчик. Чем
же ты его осадил, когда у Жорки уже почти кругом "отлично", он у нас один из
лучших сейчас в классе.
- Ну да?.. - недоверчиво протянул Володя.
- А ты и не знал? Ну, оставим его. Ты мне лучше скажи: подтягиваться
думаешь?
Володя задумался, посопел, потерся щекой о плечо.
- Я, Валя, сперва собрался, даже слово ребятам дал. Но сейчас как-то
мне уже стало все равно. Раз уж с папой так...
- Эх, Вовка, Вовка!.. - Валя почувствовала вдруг себя совсем взрослой.
- Уши вянут слушать, что ты говоришь! Сейчас, наоборот, нам надо обоим
подтянуться. У отца с матерью и так переживаний хватает.
- Да я бы начал подтягиваться... Только они ко мне хотят Светлану
Смирнову прикрепить. Это потом все ребята задразнят.
- Ну и пусть их дразнят. А что за ошибки дразнят - это лучше? Вовка, а
ты бы показал мне, в чем ты там отстаешь...
В другое время Володя бы пренебрежительно хмыкнул, посоветовал бы
сестре не совать нос куда не надо, но сегодня он доверчиво вынул из сумки
тетрадку, показал ошибки в письменной и сам попросил рассказать про
согласование окончаний. И они сидели допоздна плечом к плечу, сдвинув
стулья, склонившись над учебником, и Володя, смирив свою гордыню, терпеливо
повторял правила, как того требовала сестра.
На другой день в школе после уроков, когда Володя уже собрался домой,
его остановила Юлия Львовна.
- Я слышала, неприятности у твоего отца? - спросила она. - Тебе, верно,
сейчас трудно, Дубинин. Может быть, мне тебя некоторое время не вызывать? Я
почти не сомневаюсь, что у отца в конце концов уладится. Он такой человек,
сколько сделал... Это все учтут... Так как же, Дубинин?
- Спасибо, Юлия Львовна, только это не надо... Вы меня, как всегда,
вызывайте. Я дал слово, что выправлюсь, а вы знаете...
- Знаю, знаю: Дубинин дал слово - Дубинин не отступится. Ну, верю,
верю. А ты бы к нам приходил, ведь, по-моему, штаб дал пионерское поручение
Светлане тебя проверять, а?..
- Вот немножко выучу, тогда пусть проверяет, - отвечал Володя.
И на следующей неделе Володя попросил Светлану Смирнову остаться в
классе после уроков, чтобы спросить его по русскому языку. Они сидели вдвоем
в шестом классе, где с черной доски еще не были стерты параллелограммы,
оставшиеся после урока геометрии, и свисала влажная тряпка, еще не успевшая
высохнуть, а на отдушнике болтался бумажный чертик.
Светлана села за учительский стол, а Володя устроился на пюпитре
передней парты и обхватил колени руками. - Ну, о чем тебя спрашивать? -
спросила Светлана.
- Спрашивай по всему разделу, - предложил Володя.
- Ну, ладно, смотри, Дубинин! Если по всему, так скажи мне...
Несколько минут подряд она гоняла его по всему злополучному разделу
грамматики. Володя отвечал без запинки, насмешливо поглядывая на
серьезничавшую председательницу штаба.
- Вот видишь, какой ты способный, Дубинин, - сказала наконец Светлана.
- Если бы ты не был такой баловной, так из тебя бы первый отличник вышел.
И где же было Светлане догадаться, что ее нерадивый подшефник все это
время не сидел без дела! Еще в прошлую субботу он уехал с ночевкой в Старый
Карантин к своему верному другу Ване Гриценко. На этот раз Володя должен был
перебороть свой нрав и держался с непривычным для него смирением. Ваня сразу
заметил перемену в своем младшем дружке.
- Ты что такой приехал?.. Живот, что ли, болит? Пошли в лапту играть,
пока но стемнело. Чур, только я подавалой буду.
- Не за лаптой я к тебе, Ваня, приехал, - проговорил Володя, глядя в
сторону. - А вот можешь ты меня, если друг по-настоящему, подогнать? - Куда
подогнать?
- Ну, по занятиям. У меня согласования там не получаются... На отряде
уже прорабатывали. И я дал слово, что подгоню. А мне Светланку приставили.
Знаешь, Смирнова? Она у нас председательница штаба.
- С нянькой, значит, поздравляю тебя! - съязвил, не выдержав, Ваня.
У Володи сжались кулаки.
- Слушай, Ванька, если ты так будешь, тогда лучше сразу прощай! Я ведь
к тебе, кажется, как к человеку приехал. Мне самому неохота, чтобы она о
себе много понимала: вот, мол, какая я, подтянула Дубинина. А ты мне лучше
помоги, я тогда сразу и слово выполню, и ей покажу, что мы и сами с усами.
Понятно тебе? Я уж сам кое-что подучил. А ты меня проверь.
Ваня поглядел в окошко, за которым слышались голоса старокарантинских
ребят, собравшихся играть в лапту, потом посмотрел на Володю. Ему
понравилось, что Володя, всегда державшийся независимо, сегодня присмирел и
разговаривает с ним почтительно. Признал-таки, видно, старшего. Все же он
решил проверить Володю.
- Ладно, если просишь, идет, - сказал он снисходительно. - Только одно
имей в виду: я насчет занятий строгий. Я уж тебя погоняю! Ты у меня
вспотеешь. Так, чур, не отступать. Ну? Книжку захватил для занятий?.. То-то.
Давай сюда. Показывай, где вы тут проходите? Что тут непонятно? Это, что
ли?.. Оба сели к столу.
- Руки со стола прими! - продолжал Ваня еще более сурово. - И кошку под
столом оставь в покое. Нечего посторонними предметами заниматься.
- Кошка, кстати, не предмет. Она - одушевленное, - ехидно заметил
Володя.
- А если ты сам такой уж ученый, так сам и занимайся! - рассердился
Ваня и захлопнул учебник.
Пришлось Володе клясться, что он совсем не ученый и, ей-богу, больше ни
одного замечания в жизни себе не позволит. Ваня смягчился и снова раскрыл
книгу.
- Ну, читай, вот с этого места. Это совсем же легкое. Мы это в прошлом
году за один урок все поняли и усвоили. Эх, голова! Ну, убери руки, сиди и
не качайся.
Володя послушно убрал руки со стола. Он старался сидеть не качаясь и
отгонял ногой кошку. Он по пяти раз читал каждый параграф правил. Он все
решил стерпеть на этот раз, но выучить согласования, чтобы Светлана не могла
гордиться перед ним и считать, будто все зависит только от нее. Нет, лучше
уж стерпеть все здесь, от Ваньки, которому он потом, когда нагонит класс,
отплатит за каждый выученный параграф!..
Весь субботний вечер и половину воскресенья приятели занимались. Ваня,
которому занятия самому давались не так уж легко, заставил назубок выучить
Володю все правила, все окончания. Дядя Гриценко и тетя Нюша в тот день не
могли надивиться на обоих приятелей: экое прилежание на них напало!..
И вот теперь, спустя неделю, Володя пожинал сладкие плоды учения, корни
которых, как известно, всегда горьки. Светлана была очень довольна им.
- Как ты хорошо успеваешь и быстро схватываешь! - дивилась она.
Но Володя как-то быстро сгас.
- Ты почему в субботу с нашими ребятами в футбол не играл? - спросила
Светлана.
- Так, неохота было... Мне не до футбола сейчас.
- Смотри ты, какой занятой человек стал! А я тебя то и дело вижу, как
ты с отцом гуляешь, а впереди собачонка ваша. У тебя что, Дубинин, отец уже
не плавает в море?
Володя вскинул на нее глаза, полные такого отчаянного и горького
смятения, что она разом поняла: коснулась такого, что и словом тронуть
больно...
- А ты разве не знаешь? - проговорил наконец Володя. - Тебе Юлия
Львовна ничего не говорила?
- Нет, а что?
- У меня отец сейчас не работает... Ну, временно, конечно, - поспешил
он добавить. - Вот он за человека одного поручился, а тот его подвел. Эх,
дал бы я тому человеку!.. Я бы этого дядьку, попадись он мне только!..
- Ой, ты меня извини, Дубинин! Я про то не знала ничего...
Она стояла перед ним, теребя кончики галстука. Она была выше Володи
ростом, во сейчас он сидел на парте и не чувствовал этого унизительного, как
ему казалось, своего недостатка. И только теперь Светлана увидела, как
похудел за последнюю неделю Дубинин, какая тень лежала у него под глазами,
которые казались теперь еще больше.
- Я с ним нарочно хожу, понимаешь? - уже доверчиво сказал Володя. - Мы
с ним ходим, я ему про Митридат рассказываю, всякие случаи из древней
истории. А Бобик... Вот, знаешь, Смирнова, до чего, понимаешь, умный пес! Он
отца все к морю утянуть хочет. Утром прибежит, гавкнет и на лестницу его
зовет. А как мы выйдем с папой, так он прямо вперед к морю несется. Потом
оглянется и стоит, ждет нас. Как увидит, что сейчас нам к морю уже не к
чему, так он назад к нам. И все гавкает, скулит... Отец прямо еще хуже
расстраивается...
- Тяжело ему, наверное, папе твоему? - посочувствовала Светлана.
- Еще бы не тяжело. Я вот... когда на штабе, помнишь, Жора сказал
насчет меня, что вопрос поставит, какой я пионер, так во мне все аж на дыбки
встало. А тут человек всю жизнь в партии был - и вдруг... Только ты,
пожалуйста, не сомневайся, Смирнова, мы с отцом - Дубинины, нас так,
резинкой, не сотрешь!
- Конечно, Дубинин, только ты уж смотри: я ведь тогда, когда ты со
штаба ушел, тоже за тебя поручилась. Вот тебя с маленькими и оставили
заниматься. Так уж смотри, не подведи, ладно?
- Будь спокойна, Смирнова, - сказал Володя. - Спасибо тебе, что
поручилась, не пожалеешь.
Они теперь частенько оставались в классе после уроков. Иногда заходила
сюда Юлия Львовна, спрашивала, как идет дело, но в занятия не вмешивалась.
Заглядывал в класс Жора Полищук, похваливал обоих. По субботам Володя
занимался, как и прежде, с малышами. Все шло как будто своим порядком, но
ребята видели, что Володя худеет. Не было в нем и прежнего веселья. Он
забросил занятия в "ЮАС", отказался от места левого края в футбольной
команде; вообще, как говорили в школе, не тот уже нынче стал Дубинин.
Дело Никифора Семеновича перешло в портовый комитет партии, и Володя
каждый день, придя из школы, едва ему открывали дверь, спрашивал:
- Ну как? Решения еще нет?
Ему больно было видеть, как томится от невольного бездействия отец,
которого он всегда привык видеть чем-нибудь занятым: он либо ремонтировал
мебель, мастерил что-нибудь по хозяйству, либо читал, делая выписки в
толстую тетрадь, которую запирал затем в стол. А теперь он мог часами
неподвижно просиживать у окна в зале, с потухшей трубкой.
- Пошел бы погулять хоть, - уговаривала мать.
Вдвоем с Володей отец ходил по улицам, где пронзительный норд-ост гнал
промерзшие листья, забившиеся в каменные водостоки, свистел в проводах,
шуршал оторванными афишами кино. Бобик бежал впереди, обнюхивая выбеленные
стволы акаций, отфыркиваясь. Хвост его был сдут набок ветром, но на каждом
перекрестке, откуда открывалась дорога к морю, Бобик поворачивался
выжидательно и замирал, дрожа, посматривая, не пойдет ли наконец хозяин по
знакомой улице к порту.
Но хозяин глядел в другую сторону и шел мимо перекрестка.
- Папа, тебя обязательно должны восстановить на работе, - подбадривал
отца Володя. - Я просто уверен, только ты действуй.
- Я действую, действую, сынок.
Приходили к отцу его старые товарищи - моряки, закрывались с ним в
зале, шуршали какими-то бумагами, много курили.
Как долго тянулось это холодное и печальное время. Володя уже
подумывал, не начать ли ему действовать самому. У него даже появился план -
написать письмо в Москву, рассказать там все про отца, про то, как он
сражался в каменоломнях, как сохранилась там на камне его фамилия, как
плавал он по всем морям под красным флагом. Но он решил немного повременить
с этим письмом. Во-первых, надо было обождать, что скажет партийный
комитет... А во-вторых, если уж честно говорить, Володя побаивался, как бы в
таком длинном письме не оказалось столько ошибок, что он опозорит не только
себя, но и Светлану Смирнову, и Юлию Львовну, и всю свою пионерскую
организацию, и город Керчь. Поэтому он терпеливо занимался - и дома, сам, и
со Светланой, после уроков.
И дело при его способностях и памяти шло, конечно, на лад.
Вскоре была назначена контрольная письменная по русскому языку.
Неизвестно, кто больше волновался - Володя или его общественная репетиторша,
Светлана Смирнова. И когда Юлия Львовна, мерно ступая по классу, держа перед
собой на вытянутой руке, далеко от своих зорких глаз книгу, стала диктовать:
"Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии!" - Светлана, позабыв
обо всех своих строгих пионерских правилах и дочерних чувствах, стала
тоненьким пальцем показывать Володе, что в конце фразы надо поставить
восклицательный знак. И он поставил. Он писал старательно, слегка прикусив
от рвения язык, тщательно обмакивая и вытирая о край чернильницы перо, как
воробей клюв... На свою усовершенствованную автоматическую самописку самой
новейшей собственной конструкции Володя на этот раз не понадеялся.
Иногда в затруднительные минуты он поглядывал на Светлану Смирнову,
которая делала ему какие-то непонятные знаки насчет пунктуации, но тут
вмешивалась Юлия Львовна: "Светлана, что это за азбука для глухонемых?"
Девчонки прыскали, мальчишки хмыкали в кулак, а бедная Светлана заливалась
краской от белого воротничка до корней золотистых волос.
Прошло еще несколько дней; наконец Юлия Львовна пришла в класс со
стопочкой тетрадок и принялась раздавать их, вызывая ребят по очереди. Тут и
выяснилось, что Володя Дубинин написал контрольную письменную лишь с двумя
небольшими ошибками и получил "хорошо".
Он спешил домой, радуясь, что сможет этим немножко развлечь отца,
который последние дни опять совсем затосковал. Дома ему сказали, что отца
вызвали в партком.
Никифора Семеновича ждали к обеду. Все не садились, прислушиваясь, не
идет ли он. Потом мать кое-как уговорила Валентину и Володю поесть. Володя,
наскоро пообедав, побежал в порт. У дверей парткома к нему с радостным
визгом бросился Бобик, терпеливо поджидавший там своего хозяина. Володя
постоял немного, основательно продрог и вернулся домой. Бобик же остался,
как ни звал его Володя.
Уже поздно вечером ступеньки лестницы заскрипели и загрохотали под
тяжелыми шагами отца. Прежде чем он успел вставить ключ в дверной замок, ему
уже открыли дверь, распахнули ее. Отец вошел, обхватив рукой мать за плечи,
увлекая ее за собой, прошагал сходу вглубь комнаты, остановился - и усталая,
счастливая улыбка, светлая и широкая, какой давно уже не видывал у отца
Володя, засияла на его лице. Он сунул руку за пазуху, осторожно извлек
маленькую красную книжечку, высоко поднял ее над головой.
- Вот! - сказал он. - Был, есть и навеки будет со мной!
Он опустил руку, держа на раскрытой ладони партбилет. И все склонились
над его рукой, словно впервые видя это маленькое скромное удостоверение,
которое означало, что человек, владеющий им, принадлежит к доблестной
гвардии великого народа, с мудрой дерзновенностью перестраивающего мир
заново, к передовому, самому головному отряду освободождающегося
человечества, - то есть состоит членом Всесоюзной Коммунистической партии
(большевиков).
Валентина, завизжав, кинулась на шею к отцу, целуя его. Мать припала к
его плечу, А Володя... Володя, чувствуя, что сейчас с ним случится что-то
очень ему несвойственное, что он сейчас просто-напросто расплачется, вдруг
схватил большую, ставшую снова сильной руку отца и стал жадно целовать,
целовать ее возле того места, где был вытатуирован маленький синий якорь.
До поздней ночи не ложились в этот день у Дубининых. Отец снова и снова
принимался рассказывать, как его спрашивали в парткоме; как другие товарищи
говорили о его беспорочной работе, как выяснилось, что тот человек, который
подвел отца, стал таким плохим только за последний месяц, после
перенесенного горя - у него умер сынишка, а до того времени был неплохим
работником. Конечно, Никифору Семеновичу Дубинину как помполиту корабля надо
было и раньше видеть, что человек этот нетвердый, но все же дурного за ним
прежде не водилось. И портовый комитет партии счел нужным вернуть товарища
Дубинина на работу, хотя и записал ему выговор.
Совсем уже ночью, когда Володя наконец лег, отец подошел к нему с
полотенцем через плечо и сказал:
- Ну, Вовка, не спишь? Хотел до утра подождать, да самому не терпится.
В Москву меня, оказывается, командируют. Насчет новых судов для нашего
порта. Вот если не подкачаешь с отметками, двинем, брат, всей семьей до
самой Москвы-столицы.
И Володя, как был в одной рубашке, затанцевал на кровати гопак.
Раздавая перед каникулами табеля, Юлия Львовна сказала:
- Ну, Дубинин Володя, получай. Два "хорошо", по всем остальным -
"отлично". Вот только еще с русским языком у нас по-прежнему не совсем так,
как хотелось бы: устный "хорошо", а письменный все-таки "посредственно". Ты,
я слышала, в Москву едешь? Так вот, чтобы ты не отставал, я тебе, как и всем
ребятам, даю задание на каникулы: ты мне пришлешь письмо, в котором подробно
опишешь все, что видел в Москве. Вообще, пусть каждый напишет мне домашнюю
работу "Как я провел каникулы". Хорошо?
- Хорошо, - согласился Володя.

x x x

Уже подходили к концу зимние каникулы, когда в дом у школы, где жила
Юлия Львовна, постучался почтальон. Он вынул из сумки большой пакет, вручил
его Юлии Львовне и велел расписаться в книге. На тяжелом, объемистом пакете
было написано внизу: "Москва, гостиница Ново-Московская, В. Н. Дубинин".
- Светлана! - позвала Юлия Львовна. - Смотри, Дубинин-то твой молодец
какой! Выполнил задание. Вон какое письмище прислал! - Она принялась
вскрывать конверт.
Внутри него оказались два больших куска картона. Из них выскользнул на
стол тонкий - не то желатиновый, не то целлулоидный - диск. Юлия Львовна
испуганно поймала его и принялась рассматривать, недоумевая и вертя в руках.
По концентрическим бороздкам на круглом поле диска скользили, лоснясь,
матовые секторы бликов. В центре диска белела наклеенная круглая бумажка -
этикетка с дыркой посредине. На бумажном кружке было написано карандашом:
"Поставить на патефон со старой иглой".
- Вечно уж что-нибудь он сочинит необыкновенное, - проговорила Юлия
Львовна. - Ох, уж этот твой Дубинин!...
- Уж, во-первых, он больше твой, чем мой, - обиделась Светлана.
- Но ведь это ты, кажется, собиралась его перевоспитывать?
- Ну, знаешь, мама, - Светлана вся вспыхнула, - если уж девчонки меня
дразнят, это еще понятно, а тебе непростительно!
- Ну, будет, будет, дурашка! Шучу. Лучше сбегай к Василию Платоновичу,
у них патефон есть. Пусть одолжит по-соседски. Интересно, что это за музыку
Дубинин нам прислал.
Василий Платонович патефон охотно дал, но удивился, зачем вдруг ни с
того ни с сего, днем, суровой Юлии Львовне понадобилась музыка. Он даже
предложил выбрать и пластинки. Но, к еще большему удивлению, Светлана
сказала, что пластинки не нужны. Потом выяснилось, что не нужны и новые
иголки. Светлана просила, чтобы иголка была непременно уже игранная.
Но вот патефон открыт и заведен ручкой, как шарманка. Тонкую, гнущуюся
пластинку положили на круг. Светлана поставила тупую зеленоватую иголку,
очень похожую на еловую, у самого края диска, слегка толкнула круг, чтобы
разогнать вращение, и в комнате раздалось:
"Здравствуйте, дорогая Юлия Львовна! С Новым годом вас!.. Добрый
день..."
Мать и дочь переглянулись почти со страхом. Они узнали сквозь шип и
похрипывание патефона голос, который сотни раз слышали и у себя, в этой
комнате, и в классе, и во дворе под окном. Да, сомнений не было: это голос
Володи Дубинина.
- Володька! - прошептала Светлана. - Честное слово, мама, Дубинин!..
Юлия Львовна замахала на дочку рукой, чтобы та не мешала слушать, и,
поправив волосы, склонилась ухом к патефону. А оттуда слышалось:
"Я шлю вам это письмо из Москвы. Вы велели написать мне, как я проведу
каникулы. Вы сказали, что это будет моя контрольная на дому. Я вам сказал,
что пришлю письмо. Вот я вам и посылаю письмо, как обещался, только
говорящее..."
- Ох, а язык, язык: "обещался"! - вздохнула Юлия Львовна, качая
головой.
Из патефона неслось:
"Это мы сегодня пришли с папой в Парк культуры и отдыха имени Горького.
Тут везде очень красиво, есть каток. Просто все аллеи залиты льдом, и
получается кругом каток. А когда мы шли в кино, я увидел, что в одном месте
на вывеске написано, что можно всякому гражданину, кто, конечно, хочет,
зайти и наговорить пластинку на три рубля и на пять рублей. Это называется
"говорящее письмо". А я вспомнил, что обещал вам. Но писать мне было
неохота. Во-первых, некогда, а во-вторых, вы потом обязательно будете ругать
за ошибки. А в говорящем письме вы ошибок не заметите, а если и заметите, то
вам будет негде подчеркивать..."
- Ну, погоди у меня, негодный мальчишка! - Юлия Львовна погрозила
пальцем патефону.
Светлана, опершись локтями на стол, положив худенький подбородок на
сдвинутые кулачки, слушала, то замирая перед Володиной дерзостью, то
поражаясь его необыкновенной выдумке. Было удивительно и странно, что где-то
внутри патефона, в самом железном заглоте ящика, жил и звучал знакомый
Володькин голос, чуть-чуть искаженный, немного более низкий, чем в жизни, но
все же, несомненно, голос Володи Дубинина!
"... Мне тут очень хорошо и интересно. Когда я был маленьким в Москве,
я ничего не понимал, а теперь мне все очень нравится... Больше всего,
конечно, Кремль. Я там был... то есть около него, в первый же день, как
приехали, до самой ночи. Меня мама уже хотела искать через милицию. Думала,
что я потерялся. Но, конечно, я нашелся сам. Просто я ходил по Красной
площади, видел Мавзолей Ленина и смотрел там кругом все историческое. Я на
другой день еще ходил туда. Потом мы были в Колонном зале на елке. Это самая
главная елка в Советском Союзе, такой больше нет нигде во всем мире. Она
выше нашей школы. Мне сказали, что, когда ее украшают, подставляют пожарную
лестницу. Я получил там приз за викторину, которую спрашивал один артист под
видом Кота в сапогах. Вопросы были легкие, мы все это с вами проходили. Приз
был интересный - для маленьких: настольная игра-лото "Угадай". Я ее там
подарил одному мальчишке, который попросил. Юлия Львовна! Мы были с папой,
мамой и Валей в самом Художественном академическом театре СССР и в самом
Большом академическом театре всего Союза. Видели сперва "Царь Федор
Иоаннович", историческую драму. Очень интересная. А потом балет "Лебединое
озеро", совсем без слов. Мне понравилось не очень, а Валентине понравилось.
Еще мы были в Музее Революции, видели орудие, которое участвовало в Октябре
1917 года. Я очень много ездил в метро. Это такая красота, что мы можем ею
гордиться, потому что нигде за границей такого метро больше нет. Все
мраморное! Юлия Львовна! Мы были в Третьяковской галерее. Там все самые
известные картины: "Иван Грозный", "Три богатыря" и "Мишки в лесу". Хорошо,
что папа меня взял сюда с собой. Спасибо ему за это..."
Голос в патефоне замолк. Игла уже подбиралась к бумажному кругу в
центре. С полминуты из патефона раздавался лишь один сипящий шорох, но потом
опять зазвучал Володин голос:
"Еще что говорить... в письме, я не знаю... Уже все. Папа мне дал на
пластинку пять рублей. Сейчас уже кончается. Папа вам тоже кланяется. А вы,
пожалуйста, поклонитесь от меня вашей дочери Светлане. И еще передайте
привет Ефиму Леонтьевичу, Якову Яковлевичу, Марии Никифоровне и Василию
Платоновичу и всем нашим ребятам. Вот уже сейчас все. Я по вас соскучился.
Это говорит ваш ученик шестого класса Дубинин Володя. Теперь все..."
И патефон замолк.
- Ну, что скажешь? - спросила Юлия Львовна, рассматривая пластинку. -
Ну что ты будешь делать с таким! И тебя не забыл, кланяется...
Потом сбегали за соседями, за Василием Платоновичем и за Ефимом
Леонтьевичем. Пришла Мария Никифоровна, географичка, и даже сам директор
Яков Яковлевич явился. И пластинку Володи Дубинина с его "говорящим письмом"
из Москвы опять ставили с самого начала.
- Да, Юлия Львовна, перехитрил он вас, - смеялись все.
- Ну, это еще посмотрим!..
И она была права.
Когда после каникул на первом же своем уроке Юлия Львовна возвращала
домашние каникулярные работы, накануне сданные ей, она, к удивлению класса,
вынула из портфеля пластинку с "говорящим письмом" и вручила Володе. Володя,
ухмыляясь, взял диск и прочел на бумажном кружке, в середине его, выведенное
красными чернилами: "По содержанию - "отлично", по изложению - бессвязно.
"Посредственно". Переписать в тетрадь".
И сбоку стояла обычная, как в тетрадке, подпись Юлии Львовны.

Глава X

"С + С"

С Дальнего Востока, отбыв срок военной службы, вернулся домой, в Керчь,
двоюродный брат Никифора Семеновича, дядя Ким. Он служил несколько лет в
пограничных частях, сражался у Халхин-Гола в рядах ОКДВА - Особой
Краснознаменной Дальневосточной Армии. Высокий, худощавый, всегда гладко
выбритый, он сразу покорил Володю своей военной выправкой, собранностью
движений, ловкой, спористой хваткой солдатских рук, привыкших делать все
быстро и точно, бурым обжигом щек, не похожим на золотистый черноморский
загар, зеленой фуражкой пограничника, зоркостью внимательных, все
примечающих глаз. Дядя Ким в армии был разведчиком, и, засиживаясь после
ужина у Дубининых, он рассказывал о боевых делах на берегах Халхин-Гола, о
сражениях в районе Баин-Цагана, в которых он сам лично участвовал.
В эти минуты Володя забывал все на свете. Дядя Ким умел рассказывать
так, что перед слушателями вставали картины Дальнего Востока - сопки, по
которым с криком "банзай" бежали маленькие японские пехотинцы, и оголенные
берега реки, откуда японцы, застигнутые внезапным ударом наших танков,
по-лягушачьи плюхались в воду... Рассказывая, он двигал на столе посуду,
расставлял стаканы, обозначая расположение пулеметных гнезд, ставил посреди
стола поднос - и он становился сверкающей рекой, пристраивал на чашке
столовый нож, черенком вперед, - то была пушка. И все это двигалось, жило,
действовало. Точные руки дяди Кима ловко распоряжались условными батареями,
соединениями, производили всевозможные боевые операции, наносили при помощи
сахарницы и чайника танковые удары, сбрасывали противника в полоскательницу,
то есть в озеро.
Удивительно умел рассказывать дядя Ким!
Соскучившись по родному Черному морю, он уговорил Никифора Семеновича
пойти на рыбалку вместе с колхозной рыболовецкой бригадой. Взяли с собой они
и Володю. На моторке, с фонариком на носу, ушли далеко в море. Ночь была уже
теплая, прогретая весенними испарениями моря, которое щедро отдавало
накопленное днем тепло. Тянули вместе с забродчиками сети, отягощенные
добычей. В лунном свете поблескивала чешуя скумбрии, золотые и серебряные
рыбы трепетали в ячеях, и ночью это было похоже на полузатопленный, далеко
раскинувший по воде ветви, фантастически украшенный ельник, в сумрачной сени
которого поблескивают диковинные игрушки, чудища, рыбы, свисают хрустальные
сосульки. Потом отогревались на берегу у костров, разведенных возле самой
кромки воды, варили уху, жарили бычков, и дядя Ким рассказывал рыбакам о
жизни на Дальнем Востоке и славных делах пограничников.
Конечно, все, что слышал сегодня от дяди Кима, Володя завтра же
рассказывал ребятам в школе. Он уже провел для малышей беседу о Дальнем
Востоке и пограничниках. Однако этого ему было мало: он похвастался, что
непременно приведет на сбор отряда дядю Кима и тот сам расскажет все свои
замечательные историй. Записали пионерское поручение за Володей. Но дядя Ким
и слышать не хотел о том, что ему надо непременно выступить на пионерском
сборе.
- Да что ты, Вовка! - отнекивался он. - Не умею я с ребятами... Кто я
такой, чтобы им про такие дела рассказывать? У меня ни опыта, ни языка
подходящего нет. Нет, уволь.
Напрасно Володя убеждал дядю Кима, что он замечательный рассказчик, и
язык у него самый подходящий, и ребята будут слушать его так, что дышать
будут только в себя, - дядя не соглашался. Пришлось Володе сознаться в том,
что он наобещал своим пионерам выступление пограничника с Дальнего Востока и
теперь ему прохода не дадут, если дядя Ким откажется. На дядю и это не
подействовало.
- А ты у меня согласия спрашивал, когда обещал? - бранил он Володю. -
Не спрашивал? Ну вот и казнись теперь!
И только когда Валентина привела Жору Полищука и они вдвоем насели на
дядю Кима, пограничник согласился:
- Да, после такой артподготовки, под давлением превосходящих сил -
отступаю. Приду, шут с вами!
Все было проведено очень торжественно. Дядя Ким навинтил на гимнастерку
ордена. Жора Полищук встретил почетного гостя у подъезда, провел его в
класс, где парты были раздвинуты и составлены полукругом. Пионеры были в
галстуках. Все встали, едва дядя Ким появился в дверях.
Светлана Смирнова, старательно стуча каблучками об пол, подошла к дяде
Киму, отдала салют и произнесла слова рапорта:
- Пионеры шестого класса собрались для встречи с вами и заслушания
сообщения о событиях на Дальнем Востоке, в которых вы сами участвовали. На
сборе присутствуют двадцать девять пионеров, один отсутствует по болезни.
Рапортует председатель штаба отряда Смирнова Светлана. Рапорт сдан.
- Есть рапорт сдан! - сказал дядя Ким к немалому смущению Светланы,
потому что полагалось отвечать в таких случаях: "Рапорт принят".
- Здравствуйте, ребята, юные пионеры! - гаркнул зычным командирским
голосом дядя Ким.
- Здраст! - дружно ответил класс.
- Юные пионеры, - проговорил дядя Ким, силясь вспомнить, что в его
время говорилось на пионерских сборах, - к борьбе за дело Ленина будьте
готовы!
- Всегда готовы! - слитно, в один голос, отвечали пионеры.
Одна лишь Светлана с явным неудовольствием взглянула на дядю Кима,
который опять все ей напутал. Так надо было говорить уже в конце, закрывая
сбор. Однако когда дядя Ким начал рассказывать о Баин-Цаганском сражении и,
легко вскинув в воздухе сильными руками стол, поставил его перед собой и
сказал, что это - возвышенный берег реки, а там, где парты, - наше
расположение, и каждая парта - это танк, и вот наше командование накапливает
силы, а отсюда, из-за стола, на берег наползают японцы (пальцы дяди Кима
показались из-за края стола), - Светлана, увлеченная волшебной наглядностью
рассказа, все простила гостю.
- Восемь суток, восемь жарких, знойных, сухих суток шло сражение, -
рассказывал дядя Ким. - Мы были посланы в разведку к берегу. Мы пробирались
ползком...
И руки дяди Кима, повернувшегося боком к партам, выразительные, сухие,
гибкие руки, прижатые ладонями к столу, поползли неслышно, словно два
разведчика, по-пластунски пробирающиеся по земле.
- ...Все мы тогда выяснили, рассмотрели, видим: вот с этого бока
ударить будет самое подходящее дело. Повернули назад, - руки дяди Кима
осторожно отмерили пальцами стол в обратном направлении, - доложили
командованию, и пошли наши танки в обход. Давайте заходите! - крикнул он
вдруг, выпрямляясь. - Фронтом в атаку, вперед!..
И полукруг парт двинулся с места: увлеченные рассказом пограничника,
пионеры, сидевшие на передних партах, упираясь в пол ногами, придерживая
руками снизу парты, стали толкать их вперед. "Заходи, заходи!" - командовал
дядя Ким, отбежав к партам, и, сложив два кулака наподобие бинокля,
осматривал оттуда район боевых действий. Потом он шагнул к столу. Руки его
стали изображать то, что он видел через бинокль. Судорожными скачками,
опираясь на вытянутые пальцы, руки изображали теперь мечущихся в панике
самураев. А стол был уже окружен сдвинутыми партами. Одна рука дяди Кима
свалилась со стола, вторая, зацепившись большим пальцем, повисла на минутку
на краю, показались два болтающихся, как ноги, пальца - и последний самурай
свалился с берега в воды Халхин-Гола.
- Сражение выиграно, берег очищен. Отбой! - объявил дядя Ким. И сел на
стул, утирая лоб.
Все хлопали что есть силы. Каждый почувствовал себя на мгновение
участником выигранного сражения. Посыпались вопросы.
Мальчики спрашивали о подробностях боя. Участвовали ли самолеты? Как
называется самый сильный танк?
Девочки просили показать на карте место сражения, реку Халхин-Гол.
Подняла руку Светлана. Володя, пренебрежительно слушавший вопросы
девочек, тут насторожился. Он побаивался, как бы Светлана, малосведущая в
военных делах, не задала пограничнику какого-нибудь наивного вопроса. Ему
было бы неприятно, если бы потом дядя Ким говорил: "А эта-то, с косичками
накрученными, тоже туда же, спрашивает..."
- У меня есть такой вопрос к вам, - звонким голосом спросила Светлана.
- Вот вы говорили о том, какие у нас герои пограничники, рассказали нам, как
разведчики действовали, сказали, что разведчик должен с одного взгляда все
увидеть, запомнить и понять. Значит, они должны быть очень культурными?
"К чему это она?" - подумал Володя.
- Ну, а как же, - отвечал дядя Ким. - Они должны быть люди знающие,
иначе не разберутся ни в чем. Знания должны быть. И наша армия - культурная
армия. Она много знает. И прежде всего хорошо знает, что она защищает.
- А скажите, товарищ, - продолжала Светлана, - как, по-вашему, может
быть хороший командир-разведчик, пограничник, если он пишет с ошибками?
- С ошибками? - переспросил дядя Ким.
- Ну да... Допустим, хороший и способный пио... то есть командир, а
пишет "живеш" без мягкого знака.
Тут все разом оглянулись туда, где только что сидел у открытого окна
Володя.
Но Володи там уже не было.
Он не слышал, как ответил дядя Ким на предательский вопрос Светланы. Он
и сам знал отлично, что в конце слова "живешь" надо писать мягкий знак.
Вчера на письменной он просто поторопился и нечаянно пропустил эту букву.
Ерунда какая! Как будто он сам не понимает таких простых вещей. Конечно,
хороший разведчик никогда не должен пропускать и такой мелочи. Так, должно
быть, и ответил дядя Ким. Но все же со стороны Светланы это было форменное
предательство. Вообще последнее время Светлана стала вести себя очень
странно. Когда они гуляли вдвоем по набережной или забирались на Митридат,
она, хотя и шла всегда с таким видом, словно ей случайно оказалось по
дороге, но слушала с интересом все, что говорил Володя, расспрашивала о
делах "юасов", отвечала внимательно и с участием. Но стоило только подойти
подругам или ребятам из их класса, как она сейчас же начинала дерзить,
говорить колкости, всячески старалась поставить Володю в смешное положение,
вышутить его. Вся она при этом становилась какой-то колючей, заострялись и
нос, и подбородок, и плечи, и локти: не подходи - уколешься.
А Володя-то, Володя так доверял ей! Он ей даже рассказал про надписи в
каменоломне и обещал как-нибудь устроить через дядю Гриценко, чтобы можно
было пойти посмотреть тот знаменитый шурф, закрытый теперь решеткой. Он
считал, что Светлана - единственная из девочек, которая могла бы понять все,
что пережил он с Ваней Гриценко, впервые увидев в подземелье отцовскую
отметинку на камне.
И даже соображениями о новой рекордной модели, которую достроил сейчас
Володя, поделился он со Светланой. И вот на тебе!.. Подвела при всем честном
пионерском народе. Хорошо еще, что рядом было открыто окно, а класс
помещался на первом этаже... Дядя Ким, вернее всего, даже не понял, к чему
был весь разговор...
Придя в "ЮАС" и просмотрев работы новичков, к которым он теперь был
приставлен уже инструктором, кое-кого похвалив, кое-что исправив, сделав
нужные замечания, Володя отправился к своему столу. Над ним парила
подтянутая к потолку, уже совершенно готовая, великолепная модель, о которой
он только вчера с таким увлечением рассказывал Светлане Смирновой. На
фюзеляже изящной, крупной узкокрылой модели, представлявшей собою чудо
"юасское", он еще вчера после прогулки со Светланой вывел красной лаковой
краской: "С+С". И в журнале "ЮАС" было записано, что инструктор В. Дубинин
закончил опытную модель индивидуального типа - "С+С". Это должно было
означать: "Сверхскоростная". Так объяснил всем Володя. Что это обозначало на
самом деле - мы сохраним в тайне.
В воскресенье на Митридате должны были состояться городские состязания
авиамоделистов. Модель "С + С" и предназначалась для этих состязаний, на
которых должна была присутствовать чуть ли не вся школа, все "юасы", пионеры
других школ и учителя. Уже много дней мечтал об атом соревновании Володя. Он
был уверен в своей новой модели. Несколько раз опробовал ее во дворе. Вместе
с верным Женей Бычковым ходил пускать модель на склонах Митридата. Никогда
еще не было у него такой удачной конструкции, и он представлял себе, как его
самолетик пронесется над зрителями, собравшимися на склонах Митридата, и все
увидят на его борту заветные буквы. Но только одна Светлана Смирнова,
которой он еще вчера намекнул, как будет называться модель, поймет секрет
обозначения.
Он вспомнил весь вчерашний разговор, когда он сказал: "Знаешь, как я
назову модель?" А она спросила: "Как?" И он, идя по тротуару, как полагалось
по их правилам, на расстоянии полутора метров от нее и глядя в другую
сторону, сказал: "С+С".
"А что значит: "С+С"?" - спросила Светлана. И он ужасно обрадовался,
заметив, что она краснеет. Он ответил: "Это значит: "Сверхскоростная". -
"А-а, вот что", - протянула Светлана, и Володя с удовольствием отметил, что
она разочарована. Тогда он поспешил добавить: "Ну, возможно, что это в еще
кое-что значит. Только то уж мое дело". - "Это что же, секрет?" - с надеждой
спросила она. И он ответил: "Да, это мой личный секрет". А она как будто
даже рассердилась: "Ну и пожалуйста, секретничай сам с собой!"
И так хорошо было вчера! Море стало уже по-летнему голубым.
Приближалось Первое мая. И Светлана сама попросила Володю, чтобы он помог
оформлять школьный спектакль.
Володя постоял минутку, разглядывая снизу парившую на тросике модель,
потом снял ее, укрепил на столе. Он любовно и горестно осмотрел ее, провел
пальцем по буквам, выведенным на борту фюзеляжа, задумался, потом вздохнул,
решительно пододвинул к себе баночку с белой эмалевой краской и принялся
тщательно замазывать заветную марку модели.
- Раз так - пусть будет называться "Черноморец"!
И он пошел за новой краской.
До воскресенья Володя не разговаривал со Светланой и избегал ее. А она,
заметив это, при встрече задирала свой остренький подбородок и
отворачивалась, приопустив ресницы.
На состязание все же она пришла. Правда, пришла она в сопровождении
Славы Королькова, того самого семиклассника, на котором когда-то прокатился
верхом Володя, заступившись за обиженного малыша.
Володя не хотел смотреть в ее сторону.
Он пришел на гору позже всех. Давно уже явились сюда "юасы", пришли
ребята из школы No 2, где был хороший кружок авиамоделистов. Собралось много
народу. Пахнущий морем ветер, ровный и теплый, шевелил большой голубой флаг
с золотыми лучами, поднятый над вершиной горы. Под флагом выстраивались
"юасы" с белокрылыми моделями в руках. Ярко горели на солнце пионерские
галстуки. Расположившиеся неподалеку от часовни Стемпковского музыканты
играли марш на горячих, согревшихся от солнца трубах. Пахло свежей весенней
травой. Птицы носились над Митридатом, словно поддразнивая "юасов" и зовя их
помериться силами в воздухе.
Володя не стал в строй авиамоделистов. Воспользовавшись правом
старшего, уже бывалого конструктора, он пришел последним к месту старта,
закрыв фюзеляж модели газетой. За столиком, на котором стоял рупор-мегафон,
сидели Николай Семенович и главный судья состязаний из Городского комитета
физкультуры.
- А-а, ну вот... и Дубинин явился, - приветствовал его Николай
Семенович. - Собирается сегодня, товарищ Павшин, рекорд городской побить...
Ну как, Дубинин, в порядке?
Товарищ Павшин, сдвинув козырек белой фуражки на глаза, чтобы заслонить
их от солнца, посмотрел на Володю в стал искать его фамилию в журнале
состязания.
- Дубинин?.. Ага... Дубинин Владимир. Модель "ЮАС" Дома пионеров. Тип
фюзеляжный. Марка "С+С".
- Нет, нет! - заспешил Володя. - Я переменил!..
- Что переменил? - удивился Николай Семенович.
- Я название переменил, - тихо сказал Володя. - У меня теперь
называется "Черноморец".
- Ну, "Черноморец" так "Черноморец", - согласился товарищ Павшин,
вписывая в графу новое название модели. - Так и запишем. Так и объявлять?
- Да.
Сперва проводились полеты моделей, построенных новичками, которые
сдавали нормы "юасов". Одна за другой взмывали в воздух легкие конструкции.
Одни долетали до отмеченной на траве черты, другие опускались перед ней,
третьи приземлялись далеко по ту сторону ее. Инструкторы отмеривали рулеткой
расстояние, кричали цифры. Товарищ Павшин записывал в книжечку, а Николай
Семенович заносил результат в журнал. Потом объявили, что начинаются
состязания моделистов на дальность полета. Павшин вызвал на старт
записавшихся. Первым вышел к черте старта высокий восьмиклассник из школы No
2, славившейся своими моделистами.
- Начинаем состязание на дальность полета опытных фюзеляжных моделей с
резиновыми двигателями! - объявил судья Павшин. - На старте Николай Аржанец,
авиакружок школы номер два. Модель собственной постройки, марка "Змей
Горыныч".
Девочки из школы No 2 бурно зааплодировали. "Юасы" выжидательно
молчали. Аржанец, плечистый стройный подросток, в полосатой футболке с
белыми манжетами и воротничком и в черных матросских клешах, вышел на белую
линию старта, держа перед собой обеими руками огромную модель с широкими
крыльями и далеко вылезающим вперед центропланом. Крылья и фюзеляж были
затейливо разрисованы: по борту тянулась зигзагообразная желто-зеленая
полоса, вдоль крыльев шли красно-черные зубцы. Зеленый хвостовой киль, на
котором были вычерчены такие же зубцы, походил на какой-то странный,
вычурный драконий гребень.
- Ну и страховида! - зашептались "юасы".
- Прямо дракон какой-то... Жуть!
Аржанец закрутил резинку своего мотора и встал на черте, подняв над
головой свою клювастую и словно хищную модель, скосив глаза к столу судьи и
ожидая команды. Володя ревниво следил за каждым движением Аржанца. Он ясно
услышал, как стоявший подле Светланы Смирновой Слава Корольков прищелкнул
языком, показывая на модель Аржанца:
- Этот сейчас даст всем жизни! Настоящий Змей Горыныч. Всех заклюет!..
На что Светлана неожиданно ответила, пожав прямыми плечами:
- Посмотрим! На всякого Змея Горыныча есть свой Добрыня Никитич.
- Хо! Здорово! - восхитился Корольков. - Тогда уж надо, чтобы его
послал Владимир Красное Солнышко.
- А может, и Владимир найдется, - многозначительно произнесла Светлана,
как показалось Володе, нарочно громким голосом.
Володя с благодарностью посмотрел на нее. Он уже пожалел, что сгоряча
замазал прежнее название. Ведь Светлана еще ничего не знала и, наверное,
ждала сейчас минуты, когда в воздухе появится модель "С + С".
Но тут он услышал резко прозвучавшие слова команды и увидел, как
Аржанец запустил свою модель. Она понеслась по прямой, качая широкими
крыльями, потом стала забирать вверх. Гул пошел по толпе зрителей. Прикрыв
ладонью, как козырьком, глаза, зрители любовались круто возносившейся
моделью. Однако Володя опытным глазом подметил, что модель Аржанца слишком
широка в крыльях - не по мощности мотора, - и от этого ветер качает ее в
полете. Восхитивший же несведущих зрителей крутой уход модели в небо был
только пустым эффектом, потому что сила мотора тратилась зря, впустую, он не
мог далеко утянуть модель, и длина полета скрадывалась, теряясь на подъеме.
Он видел, как модель Аржанца круто пошла вниз. Все вокруг зааплодировали.
Володя из-за своего маленького роста не мог сначала рассмотреть за головами
впереди стоявших, где приземлилась модель его конкурента. Потом он увидел,
что помощники судьи бегут уже далеко за тем местом, где опускались модели
новичков.
- Сто пятьдесят шесть метров! - объявил через рупор Павшин. - Николай
Аржанец установил новый городской рекорд при первой же попытке...
И сейчас же Володя вдруг услышал, будто кто-то над самым ухом его гулко
произнес:
- На старт вызывается Дубинин Владимир, клуб "ЮАС" Дома пионеров.
Модель собственной конструкции скоростного типа. Марка...
Павшин, оторвавшись на мгновение от мегафона, наклонился над журналом,
лежавшим на столе. Володя увидел, как порозовела от волнения Светлана. Эх,
зачем он все это сделал?..
- Марка "Черноморец!" - прочел наконец Павшин. Володя боялся взглянуть
в сторону Светланы, но чувствовал щекой, что она не сводит с него глаз. А
"юасы" вокруг шептались:
- Какой "Черноморец"? Он же прежде "С+С" назывался?
Ребята из школы No 2 насмешливо крикнули сзади:
- Боялся, верно, что выйдет СОС! Спасите наши души!
- Или бы подумал кто, что это по-латыни написано: вышло бы "муха
цеце"...
Володя плотно стал на стартовую черту. Правую руку с моделью он вскинул
над головой, а пальцами левой руки плотно зажимал так и норовивший вырваться
винт с круто поставленными, искусно выточенными, полированными лопастями.
Тугая красная резина мотора была им закручена до отказа. Зрители с
удивлением рассматривали не совсем обычного вида аппарат: длинный узкий
фюзеляж, острые крылья, скошенные назад углом. Володя почувствовал сзади на
плече легкое прикосновение. Он быстро оглянулся. За ним стоял Николай
Семенович. Он заметно волновался.
- Стабилизатор проверь, - шепнул он Володе. - Не погнулся?
Павшин поднял мегафон ко рту, обратив его издали раструбом к Володе. И
опять Володе показалось, что кто-то возле самого уха его гудящим басом
изрек:
- Готово? Приготовился! Внимание! Старт!
Володя, стоявший до этого левым плечом вперед, круто развернулся,
отбрасывая в сторону левую руку, и упругим толчком мгновенно вытянутой
правой руки запустил модель в воздух.
Многим показалось, что маленький загорелый паренек с необыкновенно
большими глазами, только что державший над головой красивую птицеобразную
игрушку из тонких планок и бумаги, проделал на глазах у всех какой-то
непонятный фокус: в первую секунду показалось, что модель вообще исчезла и
Володя только сделал вид, что выпустил ее из рук. Но вот мальчишки
закричали:
- Вон!.. Вон она летит! По-над склоном!.. Ух, чешет как!..
Тугая резина, раскручиваясь, вращала винт с огромной скоростью, и
легкая узкокрылая модель летела с непостижимой быстротой - точно по прямой
линии. Она летела близ земли, неслась, как стриж, и многие мальчишки опять
не выдержали, опять помчались вслед за ней, чтобы видеть на месте, как она
будет приземляться.
Володя стоял с бледным, сосредоточенным лицом, замерев в позе метателя
- как пустил модель, так и остался стоять с вытянутой вперед правой рукой.
А искусно рассчитанная модель пронеслась давно уже над красным флажком,
отмечавшим место приземления модели Аржанца, и все еще летела, будто уже
касаясь земли, но на самом деле не задевая ее. Потом она легла грудью на
траву, мягко заскользила по ней и, наконец, остановилась.
Все помчались туда, обгоняя друг друга, спеша узнать результат. Бежали
помощники судьи, разматывая на ходу рулетку.
Володя ждал на линии старта. Он повернул голову вправо.
Светлана, приподнявшись на цыпочки, старалась рассмотреть, что
происходит у того места, где опустилась модель. Она стояла одна. Слава
Корольков убежал со всеми.
Но вот все, шумно переговариваясь, стали подниматься по склону. Впереди
карабкался, обгоняя других, запыхавшийся Николай Семенович. Он бережно нес в
обеих руках Володину модель и спешил к столу судьи. Прошла еще одна минута,
и гулкий голос оглушил Володю:
- Модель Владимира Дубинина, клуб "ЮАС" Дома пионеров, "Черноморец"
пролетела двести восемьдесят четыре метра. Таким образом, рекорд Николая
Аржанца продержался только пять минут. Новый рекорд принадлежит Владимиру
Дубинину и равен, повторяю, двумстам восьмидесяти четырем метрам.
Аржанец отказался повторить попытку, так как видел, что модель его
уступает дубининской по дальности полета. Он подошел к Володе и великодушно
потряс ему руку. Все кругом аплодировали. Володя прошел к столу, принял в
свои руки модель, бережно осмотрел ее, поворачивая в разные стороны, и тут
раздался противный, ехидный голос Славы Королькова:
- Эй ты, "Черномрец"!..
Сперва никто не понял. Многие обернулись к долговязому парню, на
которого вдруг ни с того ни с сего напал смех.
- "Черномрец"!.. Ой, помру! Ой, лопну!.. - надрывался он.
- Ты что? Покушал чего-нибудь лишнего? - спросил кто-то. - Чего ты
гогочешь?
Но длинный Славка, будучи уже не в силах говорить, только показывал
пальцем на Володину модель.
Женя Бычков, с негодованием взиравший на корчившегося от смеха
Королькова, посмотрел, на что он показывает, - и обмер. На левом борту
рекордной модели Володи Дубинина было действительно рукой конструктора
намалевано: "Черномрец".
Верно, от волнения и второпях Володя вчера ошибся...
Заметив, как изменилось лицо приятеля, Володя сам внимательно прочел
надпись на борту модели и побагровел.
Никогда еще ни одна его грамматическая ошибка не обнаруживалась так не
вовремя. Ни разу, ни в диктанте, ни в домашней работе, ни одна на свете
буква так не подводила Володю...
А вокруг уже слышалось:
- Хо-хо!.. "Черномрец"!..
- "Черномрец"! И жнец, и швец, и в дуду игрец!.. Ловко!..
Глаза у Володи сверкнули такой решительной яростью, что самые
насмешливые невольно отступили. Славка Корольков, хорошо помнивший характер
Дубинина, быстро спрятался за чью-то спину. Володя, упрямо выпятив нижнюю
губу, швырнул свою модель на землю, поднял ногу... Еще бы мгновение - и
сверхскоростная, рекордная, только что снискавшая славу острокрылая модель
была бы растоптана. Однако чьи-то сильные руки подхватили Володю сзади под
мышки и оттащили в сторону. Это подоспел Николай Семенович.
- Брось ты, Володя, опомнись! Что ты?.. - успокаивал его инструктор,
сам сейчас похожий на обиженного мальчика.
Но Володя рванулся у него из рук и опрометью побежал вниз но склону
Митридата.
Женя Бычков осторожно поднял с земли модель, обдул ее, покачал головой,
поправил изогнутый хвост и понес к судейскому столу.
Перепрыгивая через камни, скользя по осыпям, Володя бежал вниз. Он был
уже внизу митридатской лестницы, когда услышал торопливо:
- Володя!..
Посмотрел - Светлана.
Первым движением его было убежать скорее прочь. Но это было бы уже
откровенной трусостью. И он остановился, тяжело дыша, в упор глядя в лицо
девочки широко раскрытыми глазами.
- Ну, чего тебе, Смирнова? Можешь смеяться сколько влезет...
Пожалуйста. Жду от тебя!..
- Знаешь, Дубинин... - заговорила она, слегка запыхавшись, но начиная,
видимо, уже давно заготовленную фразу. - Я тебе, Дубинин, хочу вот что
сказать...
Она обрывала листья с веточки акации, которую теребила в руках.
- Ну, говори, про что хотела, - сказал Володя.
- Я хотела перед тобой извиниться, Дубинин, - сказала Светлана. - Я
тогда на сборе это зря спросила. Вот... Я открыто в этом сознаюсь. Хватит с
тебя?
- Эх, Смирнова, и характер же у тебя! Хуже, чем у твоей матери еще,
честное слово! Она усмехнулась, подняв брови.
- А у тебя, думаешь, характер - мед?.. "Мы - Дубинины" ! - передразнила
она.
Володя невольно улыбнулся - так смешно она его подловила.
- Ладно. Давай уж мириться, - стараясь скрыть за снисходительностью
смущение, предложила Светлана, Он протянул ей руку.
- Я отходчивый. Зла не помню, - проговорил он и рассмеялся.
- Отходчивый... - протянула она лукаво, - а название небось изменил...
Вот сам себя и наказал! Эх ты, Черномрец!..
- Слушай, Смирнова, - грозно зашипел Володя, сжимая кулак, - я ведь не
посмотрю, что ты председатель штаба, а так стукну...
- Ну на, стукни!.. - Она вызывающе подошла к нему, закинула голову. -
На, стукни!..
- Ну, скажи еще только раз!
- Могу три раза: Черномрец! Черномрец! Черномрец!..
Володя в один миг взлетел вверх по лестнице, оказался на высоком
боковом уступе, подошел к самому краю каменного отвеса и крикнул сверху:
- Проси прощения три раза, а то сейчас прыгну отсюда и разобьюсь!
- Да ты что, с ума сошел, Дубинин?! Слезь сейчас!..
- Проси прощения, а то прыгну. Знаешь мое слово? Ну! Считаю до трех!..
Светлана, помня многие другие происшествия, бывшие с Володей,
почувствовала в его голосе такую сумасшедшую решимость, что поспешила
сдаться:
- Ну хорошо, пожалуйста. Прости меня!...
- Еще два раза, - неумолимо потребовал Володя. - Ну! Считаю!..
- Прости меня! Прости меня!.. - послушно произнесла Светлана. - Ну и
дрянь ты, Володька!
- А чтобы ты не думала, что я не спрыгнул бы, - добавил Володя, - так
вот смотри теперь...
Он присел на корточки, схватился за край, повис, спустив ноги, и,
оттолкнувшись руками, прыгнул вниз.
- Обманули деточку - не дали конфеточку! - поддразнил он. - Зря
прощения просила: тут для меня и невысоко совсем.
Они спускались вниз, перепрыгивая через ступеньки. Горизонт вокруг
суживался, дома уже начинали загораживать море.
Дышавшая весенним пахучим теплом земля радушно встречала их,
вернувшихся с ветреных высот... Обоим было очень хорошо.
- Я тебя, между прочим, еще не поздравила, - сказала Светлана. - Ты же
рекорд поставил.
- Да уж рекорд!.. Черномрец!
- Ну брось про это вспоминать, это пустяки. А все-таки молодец, что
этого, из второй школы, перекрыл!
- Я хочу теперь еще новую построить, на продолжительность полета.
- Молодец ты все-таки, Дубинин! Наверное, когда вырастешь, будешь
конструктором.
- А ты кем хочешь быть?..
- Еще сама не знаю... Да, забыла совсем. Раз уж мы помирились, так у
меня просьба к тебе. У нас ведь, я тебе уже говорила, второго мая спектакль
будет: "Аленький цветочек". Ты помоги нашим ребятам оформление сделать - ну,
декорации там... И потом, еще нужно будет световые и шумовые эффекты.
- Ну что ж, это давай. Помнишь, как я вам вьюгу делал в "Снежной
королеве"? Тетя Варя потом три дня пол отскрести не могла - все мой снег
выметала. А ты участвуешь в спектакле?
- Участвую. Я играю ту самую купеческую дочку, которая во дворец Чудища
Морского, Зверя Лесного попала.
- А кто Чудище играть станет?
- А Чудищем у нас Слава Корольков.
- Ну, это ему подходяще. Не стоит, правда, для него стараться, ну
ладно, раз уж просят - сделаю вам...
Володя никогда не участвовал в школьных спектаклях. По его воззрениям,
не совсем мальчишьим делом было обряжаться, представлять - вообще, как он
выражался, разводить фасон перед публикой. Но он всегда охотно помогал по
своей технической части: налаживал освещение, делал раздвижной занавес,
развешивал декорации, изображал за сценой гром, бурю, сыпал снег - вообще
ведал стихиями. На другой же день после разговоров со Светланой он взялся за
дело.
Спектакль ставила сама Юлия Львовна. Она объяснила Володе, что от него
требуется. Так как обходились очень простыми декорациями, то требовалось от
Володи немногое: нужно было устроить за сценой гром и треск, когда появится
Чудище Морское, и направить на него волшебным фонарем цветной луч - сперва
зеленый, потом фиолетовый и багровый, вообще осветить как можно
пострашнее... А когда страшилище безобразное, чудище мохнатое превращалось в
прекрасного принца, надо было озарить его как можно ярче. Володя,
признаться, немножко уж забыл содержание давно прочитанной им аксаковской
сказки, и превращение Чудища в красавца его откровенно огорчило. Пока Славка
Корольков ходил по сцене, волоча ноги, страшно искривив рот, горбясь,
двигался раскорякой, хрипел и рычал - все вполне устраивало Володю; но когда
Славка Корольков становился прекрасным королевичем и брал меньшую купеческую
дочку, то есть Светлану, под руку и садился с ней рядом, - сказка решительно
переставала нравиться Володе. В эту минуту ему самому хотелось сесть возле
Светланы и сказать ей такое, чтобы она почувствовала, что и в невзрачном на
вид человеке, который отставал от товарищей в росте, может быть высокая и
прекрасная душа.
Когда на последней репетиции он засмотрелся на сцену и забыл сменить в
нужный момент цветную бумагу в волшебном фонаре, Юлия Львовна рассердилась:
- Дубинин, Володя! Что ты зеваешь? Почему ты не переменил цвет? Ты нам
все эффекты сбиваешь! Ты запомни, как только Светлана скажет: "Ты встань,
пробудись, моя сердечный друг, я люблю тебя, как жениха желанного!" - ты
сейчас же убирай прочь всю зелень, давай яркий свет, прямо на Славу... А ты,
Слава, сбрасываешь шкуру Чудища и появляешься Королевичем прекрасным.
Вот тогда у Володи и возник коварный план. Он решил за все отомстить
Славке. "Ладно, - соображал он, - я тебе сделаю эффект! Я из тебя сделаю
Королевича прекрасного! Ты у меня сам будешь дядька Черномрец! Попомнишь,
как смеяться!.. "
В этот день Валя, вернувшись с комсомольского собрания, застала Володю
в постели. Он спая, уткнувшись щекой в подушку, что-то бормоча сквозь сон.
Рядом с ним на стуле лежала взятая без спросу у сестры книга, которую Володя
читал на ночь. Это был Тургенев - "Первая любовь".
Второго мая состоялся спектакль.
Володя с утра ушел в школу. Он носился с молотком в кармане, зажав в
зубах гвозди, хотя Юлия Львовна уже два раза сделала ему замечание, что это
негигиенично. Он таскал стремянку, вывинчивал и ввертывал на место лампочки,
протягивал веревки, на которые должны были вешать декорации.
К вечеру гости заполнили большой школьный зал. Собрались ученики
старших классов, пришли родители. Володя смотрел через дырочку занавеса в
зал, который был сейчас уже отделен этой колеблющейся волшебной препоной. И
весь мир теперь раскололся надвое: на то, что происходило по ту сторону
пыльной материи, в гудящем зале, и на то, что, пока еще втихомолку,
творилось здесь, по эту сторону занавеса, на дощатом настиле школьной сцены,
а также рядом в одной из комнат, где перед зеркалом стояла в красивом
платье, распустив золотые косы, Светлана, а вокруг нее суетилась утратившая
свою обычную, слегка медлительную строгость Юлия Львовна.
- Дубинин, - услышал Володя, - давай третий звонок!
Так как в Володины обязанности входило и звонить, он громко затрезвонил
в большой колокольчик, врученный ему тетей Варей. Потом он кинулся за
боковую кулису, откуда можно было управлять занавесом и давать освещение на
сцену.
В зале постепенно стихало. Юлия Львовна с книжкой в руке подошла к
Володе, прислушалась и сказала:
- Открывай, Дубинин!
А сама стала за кулисой, готовая, если надо, подсказать текст роли
исполнителям.
Володя быстро потянул вниз шнуры, занавес судорожно раздернулся, из
зала пахнуло нагретой духотой, а на сцене толстый купец, оправив под рубахой
затянутую поясом подушку и пошевелив мочальную бороду, сказал голосом Аркаши
Кругликова:
- Дочери мои милые, дочери мои хорошие, дочери мои пригожие, еду я по
своим купецким делам за тридевять земель, в тридевятое царство, в тридесятое
государство...
Потом он стал спрашивать своих дочерей, каких гостинцев им привезти из
заморских земель. Восьмиклассница Шура Филимонова, игравшая старшую дочь,
попросила золотой венец с самоцветными камнями; Ася Цатурова, игравшая
вторую, среднюю, дочку, выпросила себе туалет из восточного хрусталя... Пока
они разговаривали с купцом, Володя глаз не спускал со стоявшей поодаль
Светланы и все время направлял на нее свой волшебный фонарь. Юлия Львовна
несколько раз брала его за руку и тянула в сторону, чтобы он освещал и
других купеческих дочек. Володя в знак согласия кивал ей головой, но тут же
тихонько возвращал луч к меньшей дочке. А когда Светлана, то есть меньшая
дочь, попросила себе лишь аленький цветочек, краше которого нет на всем
белом свете, он направил на нее луч через розовую прозрачную бумагу,
оставшуюся от прошлогодней елки. И всем показалось, как был уверен Володя,
что Светлана сама стала похожа на аленький цветочек.
Спектакль был очень хлопотливым для Володи. Ему пришлось греметь
железным ведром, изображая гром, трясти над головой конторскими счетами,
бить ногой в пустой ящик, сводить вместе концы электрических проводов, чтобы
получалась вспышка, и в то же время делать это так, чтобы не перегорели
пробки. Даже обидно было порой, что приходится так хлопотать ради этого
Славки Королькова, который подавал свои реплики из-за сцены, припав толстыми
губами к большому картонному рупору, потому что добрый, честный купец, попав
во дворец Чудища Морского, Зверя Лесного, не должен был видеть хозяина, а
мог только слышать ужасный голос его. Зато, когда в чертогах Зверя появилась
меньшая дочь - смелая прекрасная девушка, пожертвовавшая собой ради спасения
отца, Володя дал полный свет на сцену, заиграл волшебным фонарем, вставляя и
вынимая цветные бумажки, и тут же свободной рукой стал пускать из-за кулис
на сцену раскрашенных бумажных голубей, изображавших райских птиц. Юлия
Львовна должна была опять вмешаться и внести справедливость в распределение
света и тени на сцене.
Зал замер от ужаса, когда впервые вылез на сцену обливавшийся потом под
вывернутой овчиной Слава Корольков. Он был поистине ужасен! Вместо глаз у
него горели две лампочки от карманного фонаря (батарейка была спрятана под
маской). Войлочный хвост и длинные когти из проволоки дополняли это
безобразие. Володя не жалел зеленого, фиолетового, темно-синего целлофана,
чтобы освещением своим придать Чудищу еще более отвратительный вид.
Приближался центральный момент спектакля. Меньшая дочь стремилась вернуться
во дворец великодушного Чудища, чтобы сдержать свое слово. А старшие сестры,
как вы помните, обманули ее, перевели на час назад время, и она опоздала.
Она вбежала на сцену тогда, когда, обхватив безобразными лапами аленький
цветочек, там лежал уже бездыханный Зверь Лесной, Чудище Морское...
До чего же хороша была в этой сцене Светлана Смирнова! Она вбежала в
приготовленный для нее Володей луч, такая легонькая вся, воздушная, словно
сама возникла из света и роящихся в нем радужных пылинок. Она упала на
колени, обняла тонкими руками безобразную голову Чудища, доброе сердце и
славную душу которого успела полюбить, и звонким, как хрусталь, отозвавшимся
во всех уголках зала голосом, от которого у Володи сразу запершило в горле,
закричала:
- Ты встань, пробудись, мой сердечный друг! Я люблю тебя, как жениха
желанного!..
И в эту минуту Володя вдруг почувствовал, что надо быть отъявленным
негодяем, чтобы испортить такую сцену. Нельзя насмехаться над этими
прекрасными словами, опоганить сказку глупой выходкой, осквернить то
чудесное волнение, которое от слов меньшой купеческой дочери передалось и
ему самому и всему залу, застывшему в мертвой тишине. Сказка победила всех,
в Володя не мог с ней бороться... И как только Слава Корольков под
торжественный гром Володиного ведра и победный стук его ящика вскочил на
сцене, сдирая с себя душную овчину, в предстал перед всеми в образе красавца
королевича, Володя, открыв все заслонки в фонаре, дал на него полный свей
А потом он без конца дергал то за один, то за другой шнурок занавеса,
сдвигая и раздвигая его, потому что зрители без конца вызывали участников
спектакля. Взявшись за руки, они выходили кланяться. И Володя, уже никому не
завидуя, восторженно раздирал надвое занавеси и тут же хватал свой фонарь,
чтобы осветить кланявшуюся в зал счастливую, румяную Светлану. А зал все
хлопал и хлопал. Вывели за руки на сцену Юлию Львовну. Она поправляла белые
волосы, моргала, когда Володя направлял на нее луч.
Из зала несли букеты. Была уже весна. Благоухали розы, сладостно пахла
сирень. И все в этот вечер были счастливы.
Юлия Львовна, уставшая, но очень довольная, собрала Светланины вещи и
уже выходила из школы, когда у подъезда в сумраке майского вечера к ней
подошел кто-то с огромным букетом сирени. Юлия Львовна со свету не сразу
разглядела лицо подошедшего.
- Это ты, Дубинин?
Володя неуклюже держал букет в опущенной руке, цветами вниз, как веник.
- Вот... - проговорил он, - это от меня - вам.
- Светлана! - крикнула в темноту Юлия Львовна. - Иди сюда, Володя нам
букет преподносит!
- Это от меня вам, Юлия Львовна, - настойчиво повторил Володя.
Юлия Львовна взяла у него огромный букет и зарылась лицом в душистую,
влажную сирень.
- Какие чудесные цветы, Дубинин!
- Бывают и лучше, - баском сказал Володя и, помолчав немного, добавил:
- Это я потому, что у меня новость хорошая сегодня, прямо хоть "ура" кричи,
Юлия Львовна! Тут была одна строгая такая из гороно: она сказала, что меня
за работу с "юасами" и за новую модель в Артек посылают. Как учиться кончим,
так и поеду. Спокойной ночи вам!..

Глава XI

БЕРЕГ ПИОНЕРОВ

Вечером 10 июня 1941 года на всем протяжении берега от Гурзуфа до
Медведь-горы запели пионерские трубы. Горны трубили и в Верхнем, и в Нижнем
лагерях, и в лагере No 3. По всему берегу забили барабаны.
И Володя занял свое место в строю - самым крайним слева. Рядом с ним
стоял Юсуп Шаримов из-под Ташкента, прославленный в своем краю сборщик
хлопка. За ним, немногим его переросший, Остап Вареник, юный садовод из села
Котельва. А дальше - одна белая шапочка за другой, как ступенька за
ступенькой - вздымалась лесенка голов, оканчивавшаяся белесой головой
правофлангового Андрея Качалина - ленинградца, лучшего художника в лагере.
Отряды собирались у центральной мачты лагеря, где за каменной
балюстрадой возле самого моря гигантским веером раскрыл полукружие белых
скамей амфитеатр, построенный в выемке горы.
По всем дорожкам, ведшим сюда из лагерей, ступая по красноватому песку,
вдоль зарослей аккуратно подстриженного кохия, мимо благоухающих кустов с
багрово-красными или снежно-белыми розами спускались отряды. Шли пионеры
Верхнего и Нижнего лагерей, пионерки из лагеря No 3. Отряды сходились на
торжественный сбор: Артек праздновал свое шестнадцатилетие.
Это было 16 июня 1941 года.
Через четыре дня Володя должен был возвращаться домой. Он стоял
неподвижно в торжественном строю, одетый, как и все, в белую матроску с
синим воротником, из-под которого был выпущен алый галстук, повязанный узлом
на груди. Синеватый сумрак наплывал под деревьями в густых аллеях, где и
днем в любую жару можно было найти укромную тень. Володя всей грудью вдыхал
сладкий пахучий воздух, настоявшийся за день на ароматах моря,
распустившихся роз и терпкой южной хвои. Еле слышно шуршала черноморская
волна за белой балюстрадой.
Был час, который Володя любил больше всего в чудесных, быстро
проносящихся лагерных днях.
А сперва ему тут не понравилось: не такой представлял он себе лагерную
жизнь. Он рисовал себе Артек зольным краем, где можно было спать прямо на
берегу, купаться когда хочешь, на целые дни уходить в море на шлюпке,
прыгать со скал в кипение прибоя.
Оказалось, что все здесь подчиняется точнейшему расписанию, всем правит
строго проверенный порядок. Жить и спать пришлось в огромной палатке,
разбитой, правда, близ моря, но такой прочной и устойчивой, что она скорее
походила на брезентовый дом, чем на легкое походное жилище.
Потом оказалось, что и купаться можно только в определенные часы, да
еще под наблюдением доктора, который сперва ставил морю градусник, чтобы
узнать температуру воды, не позволял, сколько хотелось, жариться на солнце и
давал команду, когда всем следовало перевернуться со спины на живот.
Были еще особые часы, сперва совершенно невыносимые для непоседливого
Володи. Назывались они "абсолют", потому что по правилам лагерного
распорядка в это время нельзя было абсолютно ничем заниматься: артековцев
укладывали в кровати и полагалось спать.
Вольнолюбивая душа моряцкого сына бурно восстала против всего этого в
первые же дни лагерной жизни в Артеке. Но, когда он во время "абсолюта"
удрал из палатки, его словил у моря сам директор Артека, вездесущий румяный
Борис Яковлевич.
- А ну-ка, иди сюда, - позвал он Володю. - Ты это что? Лунатик? Все
спят, а ты гуляешь. Придется тебя, пожалуй, в изолятор отправить. Во всяком
случае, переведем тебя в Верхний лагерь на дачу. Я то решил, что ты
здоровьем крепок, хоть и маловат. Потому и отправили тебя туда, в палатки. А
придется, видно, на дачу засадить. Как фамилия? Откуда?
- Дубинин. Из Керчи.
- Что же это ты, как селедка керченская, вольно плаваешь, сам по себе,
порядок наш нарушаешь? Кто родители?
- Отец моряк, капитан...
- Вот мы ему и напишем: "Так, мол, и так, товарищ капитан. Сыночку
вашему в Артеке порядок не нравится. И ввиду того что порядок мы менять не
имеем права, придется либо сынку вашему характер менять, к порядку
приучаться, либо уж забирайте его к себе..." Не годится, дружок мой, не
годится. Марш в палатку, вались на койку! У нас дисциплина крепкая,
приучайся.
И Володя был водворен Борисом Яковлевичем обратно на койку под
забранным кверху тентом палатки.
Потом Володе крепко попало, когда он, купаясь, заплыл за оградительные
боны и пошел вымахивать саженками в море. За ним сейчас же выгреб на простор
дежуривший на шлюпке вожатый. Он велел Володе немедленно влезть в лодку.
Володя был доставлен к берегу и принят там без всяких почестей.
Но постепенно Володя втянулся в эту жизнь, строго размеренную и оттого
необыкновенно много успевавшую вместить за день. Он быстро осмотрелся,
обегал все лагеря, освоился с законами, узнал все артековские легенды,
переходящие из одной смены в другую. Он уже участвовал в походе на вершину
Медведь-горы, откуда открывался вид еще более прекрасный, чем дома, с
Митридата.
И недели не прошло, как он чувствовал себя уже бывалым артековцем,
выучил все лагерные песни, узнал все чудеса волшебного пионерского края,
стал верным охранителем традиций и обычаев этой своеобразной ребячьей
республики. Он быстро сошелся со своими соседями по палатке, и ему казалось,
что он всю жизнь дружит с Юсупом Шаримовым, Остапом Вареником и Андреем
Качалиным. И трудно было теперь представить, что через четыре дня они
разъедутся в разные края огромной страны и, может быть, даже никогда больше
не увидятся. Об этом не хотелось думать.
Володя давно стал убежденным артековцем. Он уже совершил экскурсию на
Адалары - две огромные скалы, торчащие из моря неподалеку от артековского
берега; переиграл во все игры, собранные в артековской игротеке; как и все
артековцы, называл большую лестницу, ведущую в Верхний лагерь,
"Ай-Долой-Кило", потому что говорили шутя, будто, взбегая по ней, человек
теряет килограмм веса. Он уже много раз слышал известную каждому артековцу
волнующую историю о чудесном докторе Зиновии Петровиче Соловьеве, чей домик
и беседка бережно сохранялись в лагере. В этом домике жил когда-то военный
доктор-большевик Соловьев, основатель Артека. Он сам был смертельно болен и
знал, что дни его сочтены, но скрывал это от всех. И пионеры приходили сюда
к нему - высокому, необыкновенно красивому белоголовому человеку с огненными
глазами - и слушали часами его увлекательные рассказы о Ленине, об
Октябрьской революции, о гражданской войне, о науке, о книгах.
Не удивлялся уже Володя, что появлявшийся в море на траверзе Артека
один из боевых кораблей Черноморского флота каждый раз салютует флагом
лагерю. Он уже знал, что кораблем этим командует молодой моряк-командир, сам
когда-то бывший артековец и поныне хранящий благодарную память о лагере. И
салютует он по специальному разрешению адмирала, командующего флотом,
почетного пионера-артековца...
И уже не казалось больше смешным Володе, когда на общих сборах
маленькая председательница штаба одного из отрядов, сдавая вечерний рапорт
начальнику лагеря, деловито сообщала:
- На линейке присутствует двадцать шесть пионеров. Одна пионерка
отсутствует по болезни. Почетный пионер отряда маршал Буденный отсутствует
ввиду исполнения служебных обязанностей...
Володя теперь уже понимал, что и это очень важно, говорить надо именно
так. И от этого все, что происходило в лагере, начиная с утренней побудки и
кончая вечерней линейкой, приобретало боевую торжественную значительность: и
походы, и купание, и даже мертвый штиль "абсолюта", без которого, как
выяснилось, трудно было бы выдержать, не сморившись до вечера, все, что
дарил за день Артек.
Когда улеглись первые бурные впечатления, одним из самых увлекательных
мест в лагере оказалась для Володи, конечно, авиамодельная мастерская
Артека. Да, вот это было заведение! Куда там было равняться с ней скромной
мастерской керченского "ЮАС".
У Володи глаза разбежались, когда он впервые попал сюда. Он думал
удивить артековцев своими познаниями по части конструирования летающих
моделей, но то, что увидел он тут, заставило его благоразумно помолчать. С
затаенным восхищением рассматривал он необыкновенно изящные самолеты
новейшей конструкции. Как тщательно они были отделаны, какие летные качества
обнаруживались у них при пуске на горе за Верхним лагерем!
Тут, в Артеке, можно было построить модель с настоящим бензиновым
моторчиком, который был немногим больше спичечной коробки. Володя увидел
здесь модели, которые на лету убирали шасси, а потом незадолго до посадки
сами выпускали их. Были тут маленькие военные авиамодели, которые при взлете
выбрасывали ракеты или крохотных парашютистов. И на всех аппаратах сверкал
лак, горело ярко окрашенное полированное дерево, сверкала тугая обшивка
крыльев. Все было сработано на славу, добротно и красиво. Володе показали
рекордные модели, изготовленные лучшими строителями из предыдущих смен. Одна
из них, окрашенная в бирюзовые тона и походившая на сизоворонку, имела на
борту маленькую медную призовую дощечку. Эта модель, о которой среди
артековцев ходили легенды, участвовала во Всесоюзных состязаниях,
продержалась в воздухе без малого час, и на розыски ее в облаках посылали
настоящий самолет.
Володя стал работать в мастерской. В первый же день
инструктор-воспитатель, бывший сам когда-то известным планеристом и
рекордсменом, а ныне, после перенесенной им аварии, занимавшийся с ребятами
в Артеке, присмотрелся к тому, как работает Володя, и подошел к нему:
- Э, да ты, видать, в нашем деле старый спец! Хитер! Но меня, голубь,
не обманешь. Я уж сразу вижу, как ты за инструмент берешься. Слесарь,
плотник, на все руки работник!.. А ну-ка, расскажи, что, где и как делал.
С этого дня Володя стал пропадать в авиамастерской. Он конструировал
модель с бензиновым моторчиком, которая, по его расчетам, должна была побить
рекорд легендарного авиастроителя из позапрошлогодней артековской смены.
Модель была уже почти готова, оставалось только найти ей звучное,
достойное название и запустить в воздух; но накануне дня, назначенного для
испытания готовой модели, отряд, в который входил Володя, отправился на
экскурсию в Алупку.
Ехали туда на большом автобусе по гудронированному шоссе, которое
петляло вдоль моря, то приближаясь к нему, то, словно дразня, отбегая вверх,
к горам. На крутых поворотах пионеров прижимало к стенкам автобуса, но,
держась за узкие простенки между окнами машины, высовываясь, чихая от
крымской пыли, они громко распевали, как всегда, знаменитую артековскую
песню, известную во всех концах страны:

Мы на солнце загорели,
Словно негры, почернели.
Наш Артек, наш Артек!
Не забыть тебя вовек!..

Сделали остановку в Ялте, погуляли по набережной, где волны прибоя
взлетали, разбиваясь о парапет, так высоко, что ветер с моря заносил брызги
до тротуара. Иногда капли плюхались в зеркальные витрины магазинов и
сползали по стеклу, в котором, отражаясь, плавало ослепительное крымское
солнце с темной радугой на краю.
А в Алупке, где дома и улицы карабкались по крутой горе, Борис
Яковлевич вывел своих пионеров из автобуса и сказал:
- Вот и приехали. Это Севастопольская улица, а вот и дом этот самый,
номер четыре.
Маленький белый домик стоял на горе. Высокие деревья поднимали над ним
свои кущи.
- Давайте, ребятки, чтобы лишних хлопот не доставлять, потише
немножко... Поприветствуем, цветы вручим. Ну, потом, кто хочет сказать
что-нибудь, пусть скажет. Поблагодарим, да и назад. Ведь тут и без нас
народу приезжего, верно, каждый день - не отобьешься.
Ребята поправили галстуки, с нетерпением оглядывая скромный чистенький
домик, ничем не отличающийся от соседних. Борис Яковлевич постучал в
калитку.
Окно домика распахнулось. В нем показалась женщина, уже не молодая, но
и не старая. Внимательно-печальные глаза глянули сверху на ребят. И тотчас
же все ребята, не сговариваясь, подняли правую руку над головой, отдавая
салют хозяйке маленького домика.
- День добрый, Татьяна Семеновна! Здравствуйте! - сказал Борис
Яковлевич, снимая белый полотняный картуз и утирая платком взмокшую макушку.
- Не сердитесь, прошу, не гоните, дорогая. Вот отобрал из очередной смены.
Очень уж хотелось пионерам моим хоть одним глазком на вас посмотреть.
Прослышали, что вы тут рядом, по соседству с нами, проживаете, пришлось
везти... Ну вот, ребятки, знакомьтесь: Татьяна Семеновна, мама Павлика.
Ребята нестройным хором поздоровались с Татьяной Семеновной, не сводя с
нее глаз.
Володя осторожно подобрался поближе, чтобы никто не мешал ему глядеть.
Стоял, закинув голову, полуоткрыв рот. Ему не верилось, что он видит перед
собой родную мать Павлика, о котором столько читал, столько слышал, сам
рассказывал малышам. Значит, вот эта самая женщина выносила, вынянчила
самого знаменитого пионера, имя которого носят отряды, пионерские дома, о
котором поют песни, рассказывают на сборах, ставят спектакли, печатают
книги.
А скромная женщина с простым лицом, которое теперь стало приветливым,
освещенное тихой улыбкой скорбных губ, закивала им сверху:
- Здравствуйте, ребята! Заходите, родные! Пожалуйста, заходите.
Калитка-то отомкнута.
У нее был мягко окающий уральский говор.
Неловко толпясь, взволнованные встречей, пионеры просунулись через
калитку во двор, таща на руках огромные вороха артековских роз. И когда
Татьяна Семеновна вышла на крыльцо, цветы упали к ее ногам, потому что она
не могла вместить в руках протянутые ей со всех сторон тяжелые душистые
букеты.
- Ой, милые, спасибо!.. Куда же это столько! Зачем вы красоту такую
загубили? - говорила Татьяна Семеновна, силясь обхватить обеими руками
гигантские вороха цветов.
- Ничего, у нас в Артеке много! - говорили ребята.
- Ну вот, я их в воду-то сейчас поставлю, возле Пашиного портрета.
Поглядеть-то хотите?
Конечно, все захотели посмотреть на портрет Павлика. Застенчиво входили
в прохладные, чистые комнаты и подолгу вглядывались в портрет славного
пионера из далекого уральского села Герасимовки, суровый подвиг которого
показал всему миру, какой неодолимой преданности делу коммунистов, какой
огненной ненависти к врагам его исполнены юные сердца младших сынов великой
революции.
Долго стоял у этого портрета и Володя. Он припомнил в эту минуту все,
что слышал о Павлике Морозове, о страшной гибели его от руки убийцы, перед
которым не дрогнуло сердце пионера. Потом он перевел глаза на женщину,
стоявшую рядом и бережно ставившую цветы в кувшины, вазы и ведра. Ему
захотелось сказать что-нибудь очень ласковое матери Павлика.
- Похож на вас как! - решившись, заметил он.
- Да, люди говорят, есть сходство, - вздохнула она.
- А он сильный был, - спросил Володя, - высокий?
- Нет, вроде тебя, чуть поболе!
- У нас в Артеке один отряд есть имени вашего Павлика, - сказала одна
из девочек.
- И катер есть, тоже называется "Павлик Морозов".
- А в Москве у нас переулок такой на Красной Пресне, тоже называется:
переулок Павлика Морозова.
- Татьяна Семеновна, расскажите что-нибудь о Павлике.
- Да что же рассказывать-то? Вы, верно, все уже читали. Все сами
знаете. В газетах-то и книгах лучше написано, чем я скажу. Что ж
говорить-то? Хороший он, детки, был, честный очень. Уж если слово скажет,
так никогда не отопрется. Учился очень шибко. И смелый. Он да правду, за
Советскую власть на все готов был идти, ничего бы не пожалел. Вот и жизни не
пожалел, смерти не убоялся. Сами знаете... А так он ласковый был, ребята. Ко
мне был очень всегда с заботой...
Она замолчала, поглядела на портрет сына, провела рукой по своему
горлу.
Володя слушал ее, жадно раскрыв глаза. Суровый подвиг Павлика и горе
матери - все, что было так хорошо и давно уже известно ему по книгам, сейчас
вдруг приблизилось, ожило, стало совсем близким, словно не в далекой
уральской деревне случилось это, а где-то рядом с их школой, на их улице.
А Татьяна Семеновна продолжала:
- Он все море, бывало, хотел поглядеть, какое оно есть... О море
мечтал. Да так и не довелось ему море-то увидеть. Ну, уж вы за него,
ребятки, посмотрите и в память его порадуйтесь, что все вам дано... И моря и
солнышка у вас вдосталь, и люди добрые за вами ходят, воспитывают вас. Вот
смотрю я на вас, юные пионеры, и матерям вашим завидую...
Андрюша Качалин вышел вперед и сказал осекающимся от волнения голосом:
- Дорогая Татьяна Семеновна, позвольте мне от имени всех нас, от имени
всех пионеров-артековцев, сказать вам... поблагодарить вас за то, что вы с
нами побеседовали, и сказать... заверить вас, что мы все постараемся быть
такими для нашей славной Родины... такими, каким был ваш Павлик.
Этот день запомнился Володе ярче всех других лагерных дней. Всю
обратную дорогу он молчал, а назавтра пришел в авиамастерскую, снял с рейки
новую модель с бензиновым моторчиком и подошел к инструктору.
- Владислав Сергеевич, - проговорил он, - я решил... Можно мне мою
модель назвать "Павлик Морозов"?
И никто не удивился, когда над лагерем, жужжа моторчиком, оставляя
узенький дымный след в голубом крымском небе, поднялась модель, на крыльях
которой было написано крупно и четко: "Павлик Морозов".
Артековцы салютовали ей снизу, махали руками и белыми своими шапочками.
"Павлик Морозов" быстро набирал высоту. Он пролетел над деревьями,
теплые потоки воздуха подхватили его и понесли к морю. Его видели и в Нижнем
лагере и в Верхнем, его заметила девочки в лагере No 3. Катера вышли в море,
чтобы подобрать модель, если она сядет на воду, но "Павлик Морозов" все
летел и летел, увлекаемый струями нежнейшего ветра, который ласкал щеки
золотисто-загорелых артековцев, слегка шевелил листву деревьев и сдувал с
дорожек опавшие лепестки роз.
Вскоре катера потеряли из виду модель. Она словно растопилась в
сверкающих отблесках моря, в ослепительно золотистом зное. Напрасно Володя с
такой надеждой ждал на берегу возвращения катеров: ему сообщили, что модель
исчезла. Борис Яковлевич звонил во все окрестные санатории и в подсобное
хозяйство, спрашивая, не видели ли где-нибудь модель. Но она пропала.
И только через добрый час работавшие на винограднике люди увидели, как
с неба спускается к ним маленький самолетик. Предупрежденные уже звонком из
конторы, они бросились с этой вестью к лагерю.
- Летит... Летит... - пронеслось по всем лагерям.
И хотя полагалось уже по закону садиться за столы, накрытые к ужину,
ребята, подавальщицы, нянечки, вожатые и даже строгая докторша Розалия
Рафаиловна - все выбежали на террасы, чтобы увидеть "Павлика Морозова",
которого ветер послушно возвратил домой.
Володя сразу прославился на все лагеря. Когда он появлялся где-нибудь,
за ним вдогонку летело:
- Это тот самый, у которого модель улетела, а потом сама вернулась...
А сейчас он скромно стоял на левом фланге отряда лицом к высокой белой
мачте.
Быстро спускался южный вечер - теплый, благовонный, терпкий. Воздух был
так напоен запахами сада и моря, что сладко-соленый вкус его чувствовался во
рту...
Зажглись цветные фонарики в лагерных аллеях. Заиграла музыка. Море уже
фосфорилось, обдавая берег бледными искрами. И вдруг высокое пламя
взметнулось на площадке перед амфитеатром. Тотчас вспыхнули огни на
Адаларах. Жемчужный луч прожектора высветил алый флаг на мачте лагеря.
Цветные ракеты ударили в небо, рассыпались с шипящим треском, повисли
зелеными, красными, голубыми гроздьями и погасли, чтобы уступить место новым
ракетам.
Володя, с грудью, переполненной ароматным воздухом, восторгом и
благодарностью, чувствовал в эту минуту, что он способен совершить любой
подвиг во имя этого прекрасного, огнистого и чудесного мира. Плечом и локтем
ощущая тесно прижавшегося соседа, он слил свое неистовое "ура" со звонкими,
радостными возгласами своих сверстников и товарищей из Ленинграда, Якутии,
Мурманска, Москвы и далекого Урала, где жил Павлик Морозов, отдавший свою
короткую жизнь за то, чтобы на земле всегда были такие вечера, чтоб никто не
смел отнять у детства это счастье, эти цветы и загасить ликующее пламя
пионерского костра...
Через четыре дня Володя уезжал домой. Он увозил то, что увозят с собой
все артековцы: фотографию, запечатлевшую его самого у австралийского дерева;
листья магнолии, засушенные и украшенные надписями "Привет из Артека!" -
такой лист, если наклеить марку, можно послать по почте; самодельный
ракушечный грот; мешочек с разноцветными морскими камешками; засушенных
крабов, прикрепленных к черной круглой подставке, прикрытой сверху
половинкой перепиленной электролампочки. Но, кроме того, в качестве особой
премии, полученной за успехи по авиастроительству, он увозил с собой
тщательно запакованную, разобранную на части рекордную модель "Павлик
Морозов"...
Дома по нему очень соскучились, да и сам он в последнее время стал
тосковать по своим.
Отец был в рейсе. Мама и Валя восхищались Володиным загаром, теребили
его за пополневшие щеки. Обе брезгливо рассматривали засушенных крабов, и
Володя сердился, что они не понимают, какая это прелесть... Он лег рано,
устав от поездки и рассказов, предвкушая как завтра утром соберет модель и
днем побежит на Митридат, где, как всегда в воскресенье, наверное, соберутся
"юасы". Вот ахнут они, когда он покажет им своего "Павлика Морозова"!
Мать пришла к нему, чтобы проститься на ночь, но он уже крепко спал,
откинув дочерна загорелую руку, высунув смуглые ноги сквозь прутья кровати.
Она залюбовалась сыном. Володя загорел, возмужал, поправился.
Полуоткрыв пухлые, яркие губы, разрумянившийся во сне, он был очень хорош.
Все его артековские сокровища красовались рядом на столике. Крабы,
засушенные листья магнолии, гротик, картонки с частями авиамодели. Возле
кровати валялись стоптанные до дыр, обцарапанные о камни, совершенно
разбитые сандалии.
Мать подняла их, посмотрела, покачала головой. Потом она потушила свет
и бесшумно вышла.
Вскоре все в доме уже спали. Дышал ровно и глубоко Володя, которому
снились ракеты, отражающиеся в море. Сторожко спала Евдокия Тимофеевна,
чувствуя сквозь сон, что сынишка опять рядом, дома, можно сегодня не
тревожиться, как он там... Заснула уже Валентина, собиравшаяся завтра с
Жорой Полищуком и подругами на концерт на Приморском бульваре.
Спали керченские "юасы", видя себя во сне летающими над Митридатом и не
подозревая, какую необыкновенную модель привез в город Володя Дубинин.
Сменились полночные вахты на кораблях. Стал на капитанскую вахту
Никифор Семенович, ведя свою шхуну из Феодосии в Керчь, к начинавшему
светлеть горизонту.
Над морем уже занималась ранняя заря. Ночь была самой короткой ночью в
году.
Начинался день 22 июня.

Часть вторая

ПОДЗЕМНАЯ КРЕПОСТЬ

Глава I

НЕ ВЗЯЛИ...

Стало ли другим Черное море? Разве обмелело оно или остыло? Или
Митридат стал ниже? И не таким было, как вчера, июньское небо? Или
потускнело летнее крымское солнце?
Нет, все было прежним. И море нисколько не изменилось, оставаясь, как
всегда, у берега желтовато-кофейным от мути, поднятой прибоем, а дальше -
зеленым, как яшма, и, наконец, сине-стальным у горизонта. И небо было таким
же безоблачным, и солнце палило не менее рьяно, чем раньше. Так же нависал
над городом Митридат и пахло на улицах рыбой. Все оставалось как будто
неизменным, но Володя чувствовал, что все стало иным.
Над вершиной Митридата уже не летали больше белокрылые модели "юасов".
Туда теперь вообще уже никого не пускали. По склонам Митридата и на вершине
горы расположились батареи противовоздушной обороны города. Снизу хорошо
были видны на голубом небе черные контуры орудий: старый Митридат вытянул к
небу узкие, длинные хоботы зениток. И так как виден был Митридат с любой
улицы, то вооруженная гора нависала теперь над каждым перекрестком как
напоминание о войне.
Ничего нельзя было сделать с морем, с небом, с зеленью. Цвета их
оставались такими же яркими под ослепительным крымским солнцем. Но теперь
все как будто линяло в самом городе и на берегу. Блекли краски города.
Весело расцвеченные катера, шаланды, шхуны в порту в несколько дней были
перекрашены и стали серо-стальными, как море в шторм. Много людей надело
одежду цвета земли и травы. Где-то еще далеко гремевшая война уже пятнала,
приближаясь, стены и крыши домов. На складах в порту, на заводских зданиях
появились странные, неуклюжие пежины, буро-зеленые кляксы камуфляжа -
маскировочной раскраски. Все словно хотело спрятаться под землю, слиться с
нею заодно, чтобы не быть приметным. Стены зданий, размалеванные
маскировочными пятнами и линиями, расстались с присущими им прежде красками
и напитались оттенками почвы, песка, приняли на себя тень оврагов, зеленые
пятна кочек.
Ни искорки не вспыхивало по вечерам на море, где всегда возле мола
покачивалось столько ярких зелено-красных фонариков и так весело прыгали
звездочки топовых огней на мачтах. Перестал мигать неугомонный
маячок-моргун. И дик был по ночам весь этот ветреный, слепой и безлюдный
простор, ничего теперь уже не отражавший.
Но днем и ночью строгим, иногда колючим, немигающим огнем горели глаза
людей; и Володе казалось, что глаза изменились разом у всех в тот памятный
день 22 нюня, когда вся жизнь, словно корабль, отвалила от какого-то
привычного берега и уже нельзя было сойти обратно. Как будто остался тихий
берег далеко позади, а навстречу грозно задувает простор черных и неведомых
бурь. Вести, одна тревожнее другой, приходили в Керчь. Фашисты бомбили
Севастополь. Рассказывали, что уже в Симферополе объявляли воздушную
тревогу, - а ведь это было совсем близко...
В первые дни войны, жадно слушая радио, чуть не влезая с головой в
репродуктор, Володя все ждал, когда же сообщат, что врага остановили,
опрокинули, что он бежит, все бросая, и наши войска с красными знаменами уже
ступают по улицам сдавшихся фашистских городов. "Стой, погоди, - говорил он
своим товарищам, - это они только сперва так, пока наши не собрались. А вот
завтра увидишь..." Но начинался новый день - завтра, а радио все не
приносило желанной вести. Напротив, с каждым днем сообщения становились
тревожнее. Враг все глубже вторгался в просторы Советской земли.
Отец целые дни проводил в порту. Туда уже нельзя было пройти без
специального разрешения. У ворот стояли часовые. Случалось так, что Володя
подолгу не видел отца, который теперь редко приходил ночевать домой.
Когда Володя услышал сообщение Советского Информбюро о том, что враги
захватили Минск, он почувствовал, что ему необходимо поговорить с человеком,
который хорошо его поймет и поможет уяснить, что же это такое происходит...
Он подумал, не пойти ли к Юлии Львовне, но почему-то застеснялся.
Вспомнив своего старого приятеля Кирилюка, к которому уже не раз
прибегал в тяжелые минуты, Володя отправился к нему. Но не пели уже
голосистые чижи возле подъезда гостиницы, перечеркнувшей полосами газетной
бумаги все свои стекла. Исчез и сам Кирилюк.
Володя неуверенно тронул вертящуюся дверь и, подгоняемый ею, оказался в
прохладном сумрачном вестибюле. На стульях, на диванах сидели,
разговаривали, лежали, дремали военные, моряки, всюду были сложены чемоданы,
баулы. Знакомый швейцар, увидя Володю, крикнул:
- Давай, давай отсюда тем же манером, как въехал!
- А Кирилюк где? - спросил Володя.
- В народное ополчение ушел добровольцем... И чижей всех отпустил в
бессрочную...
Мрачный вернулся Володя домой. Он стал с подозрительным старанием
прибирать у себя на столе, откладывая вещи в сторонку. Заметив в глазах его
странный и решительный блеск, ничего доброго не предвещавший, Евдокия
Тимофеевна озабоченно спросила:
- Ты, Вовка, чего это задумываешься, а? Ты уж, пожалуйста, сейчас без
глупостей...
- Знаешь, мама, - проговорил Володя, останавливаясь перед матерью и
ожесточенно оттирая щеку плечом, - вот уже четырнадцать лет мне скоро, а
как-то жизнь у меня проходит без толку.
- Как же это - без толку? - возмутилась мать. - Учиться стал хорошо, в
Артек ездил, все тебя хвалить стали, а ты - "без толку"!
- Да это все так, детское, понимаешь... То все не я сам как-то. То все
больше для меня кругом делали. Ребята-пионеры по учению нагнать помогли, ты
с папой тоже - со своей стороны... Гороно в Артек посылал. А вот я Сам,
понимаешь, мама, сам я еще ничего такого не сделал.
- Да кто ж в твоих годах может особенное такое сделать? Учись
хорошенько, помогай нам по дому управляться, а будет задание от пионеров -
сделай как следует. Вот и будет твоя помощь. Чего ж тебе еще?
- Э, мама, - досадливо отмахнулся Володя, - не о том разговор идет. Ну
когда финская война шла, я еще, так-сяк, сидел дома. Один раз, правда, мы с
Донченко чуть не убежали, да война уже кончилась. А теперь, видно, длинная
война будет... Весь народ воевать пошел, кругом мобилизация... Кирилюк,
птицелов, и тот в ополчение пошел, а я тут должен оставаться... Вот как
придет папа, я сейчас же к нему попрошусь... Или пускай сам меня на флот
пошлет. А то убегу, и все.
- Да как же тебе не совестно матери это говорять-то? Да если я отцу
скажу...
- А я ему сам скажу.
Пришла с комсомольского собрания Валентина. Ее тоже теперь целые дни не
было дома. Она пришла усталая, ступая натруженными, отяжелевшими ногами,
бессильно опустилась на стул, стянула с крючка на стене полотенце, стала
обтирать распаренное лицо, запылившуюся шею.
- Ты бы умылась сперва, - заметила ей мать.
- Обожди, мама... Отдышаться дай. Мы сегодня с нашими ребятами целый
эшелон выгружали. Комсомольский субботник у нас был. Уж устали так устали! Я
сюда шла, руками себя под коленки взяла, да и подымаю ноги: не идут, да и
все тут...
Володя посмотрел на нее с неудовольствием. Он видел, что сестра
гордится своей усталостью, даже выставляет ее как будто напоказ: вот, мол,
смотрите, как я потрудилась.
- А завтра... - продолжала, обмахиваясь полотенцем, Валя, - завтра,
мама, все наши комсомольцы, да еще с завода Войкова и с обогатительной
фабрики получают направление от горкома в Рыбаксоюз - сети сушить и чинить.
Надо женщинам там помочь, раз у них мужчины в армию пошли.
Володя уже внимательно слушал сестру, осторожно присев на табуретку
возле стола.
- Вам хорошо! Вы уже комсомольцы. Вас везде посылают, - позавидовал он.
- А вы что же, пионеры, дремлете? - отвечала она. - Вон на вокзале
железнодорожные ребята сегодня, я видела, лом собирали. Сейчас дела всем
хватит, а ты все с альбомчиком возишься.
Володя покраснел.
- Прежде всего, это не альбом, а дневник. Если уж взяла без спросу и
позволения у меня, так хоть бы поглядела как следует. По себе судишь, видно.
"Альбом"! Я туда сообщения Информбюро переписываю. Чтобы у меня получилась
потом, когда война кончится, вся история, с первого дня. Если не можешь
понять, нечего хватать то, что тебя не касается.
Володя сердито вышел из комнаты, сбежал по лестнице во двор.
Через несколько минут он уже был под окнами дома, где жил его приятель
Киселевский. Володя громко свистнул и тотчас же услышал, как кто-то
забарабанил из комнаты пальцами в окно. Киселевский махал ему рукой,
приглашая зайти, но Володя показал пальцем на землю, зовя приятеля выйти во
двор.
Когда Киселевский вышел, Володя сказал ему:
- Ты про Тимура читал?
- Это как он и его команда действовали?
- Ну да, Гайдара. Помнишь, как они там организовали, чтобы помогать,
если у кого на фронт отец ушел? Давай мы тоже так.
- А я не знаю как...
- Да я и сам тоже не очень знаю, только хочется что-нибудь такое
делать. А то я тебя просто предупреждаю, Киселевский: убегу я, и все.
- Куда это ты убежишь?
- На фронт - вот куда!
- Ну и заберут тебя по дороге, - уверенно изрек Киселевский. - Просто
ничего на свете не бывает...
Да, мало на свете дел, которые делаются просто! Казалось бы, чего
проще: узнать в военкомате адреса, но которым были посланы мобилизационные
повестки, зайти прямо в те дома, поздороваться, отдав салют по-пионерски, и
сказать: "Здравствуйте! Мы пионеры, у нас есть тимуровская бригада, вот мы
из нее. Мы хотим вам помочь. Скажите, что вам надо?" Да ведь не выйдет так.
Начнут отнекиваться: спасибо, мои, ничего не надо. Это - на хороший случай.
А возможно, еще и посмеются: тоже, мол, нашлись помощники! Пожалуй, могут и
выгнать: дескать, вас еще тут не хватало! А если делать все тайно, как делал
гайдаровский Тимур, по теперешнему военному времени совсем могут выйти
неприятности. Наскочишь еще на комсомольский истребительный отряд, и заберут
тебя, да еще скажут, что ты ходил по чужим дворам и лестницам, подсматривал
что-то. Кругом все говорили о шпионах. Да и сам Володя мечтал изловить
какого-нибудь диверсанта и присматривался ко всякому подозрительному
встречному.
Нет, тайно сейчас уже нельзя было действовать. И тогда Володя
отправился за советом к Юлии Львовне.
Очутившись на знакомом школьном дворе, где стояла каникулярная тишина,
Володя почувствовал, как ему хочется, чтобы скорее начались опять занятия.
Ему казалось, что если каждое утро снова будут звонить звонки и день будет
подчиняться школьному расписанию, а каждая минута заполнится делом,
занятиями, и кругом сойдутся свои ребята-одноклассники, и в пионерской
комнате будут сборы, и Жора Полищук, которого теперь не сыщешь, будет им
рассказывать о войне, - может быть, и на душе станет спокойнее. Но тут же он
подумал, что садиться за парту, готовить и отвечать уроки сейчас, вероятно,
никак нельзя. Не пойдет сейчас учение в голову: все мысли заняты одним -
войной.
Все же, когда Юлия Львовна, как всегда, спокойно, только чуть
подрагивая бровями, выслушала Володю и заговорила с ним своим обычным
размеренным, строго и певуче звучащим голосом, он испытал некоторое
успокоение.
- Дубинин, дорогой, - сказала Юлия Львовна, - я понимаю, как тебе не
сидится сейчас. Только ты не спеши: это война большая. Конечно, им нас не
одолеть никогда - в этом-то я твердо убеждена, - но силы нам надо беречь.
Силы у нас будут прибывать с каждым днем. Такие, как ты, там, на фронте, не
требуются, уверяю тебя. А что касается помощи здесь, то вот это дело
хорошее. Я - за это! Светлана уже собиралась пойти к тебе, обойти всех ребят
и начать работу.
- Как ее только начать вот?
- Я не помню, у кого это я читала... "Самое трудное дело - это начать.
Преодолеть его можно только одним способом: начать".
И они начали.
Первым оказался дом военного моряка Сырикова, отца того самого Илюши
Сырикова, который любил задавать вопросы на беседах Володи с малышами и
как-то спросил, как учится сам Володя. Увидев входивших пионеров, Илюша,
который был дома один, сперва оробел и долго не хотел пускать ребят из
передней в комнату, а потом увидел Володю, узнал его и сказал:
- А ты у нас про Чкалова объяснял. Ты мне сделаешь корабль, как обещал?
В тот же день с Володиного стола исчез один из лучших миноносцев. Через
день в неизвестном направлении уплыл крейсер, искусно выточенный Володей из
полена. Не прошло и пяти дней, как флотилия на столе подверглась
опустошению. Вся Володина армада - все его корабли, вплоть до великолепного
линкора "Красный Спартак", все эсминцы, тральщики, подводные лодки,
вырезанные из коры, - все пошло в ход, все отдал щедрый Володя ребятишкам,
чьи отцы ушли в армию. И, едва завидев под окном или через раскрытую калитку
красный галстук дежурного пионера, ребятишки кричали:
- А где пионер Володя? Он придет сегодня? А когда он прядет опять?
Случалось и так, что к вечеру прибегала Светлана Смирнова, застенчиво
говорила Евдокии Тимофеевне:
- Позвольте, пожалуйста, вашему Володе сегодня еще на Пироговскую
сходить. Там такой Сережа есть Стрельченко, у них отец танкист... Так он все
плачет и просит, чтобы Володя ему корабль починил. Никак не укладывается
спать. Уж ко мне мать его приходила...
И Володя шел на Пироговскую.
Он вставал теперь чуть свет, чтобы услышать первое радио. Вскакивал с
постели. Сон сваливался с него вместе с простыней, которой он укрывался.
Неслышно ступая босыми ногами, подбегал к громкоговорителю. Стоял, залитый
лучами еще низкого утреннего солнца, маленький, под орех разделанный
артековским загаром, с выцветшими волосами, теплый со сна.
При каждом движении сестры или матери махал на них рукой, чтобы они не
шумели, и слушал, слушал утренние сообщения Совинформбюро. Не моргая,
смотрел он в черную воронкообразную тарелку, из которой доносились
размеренные слова диктора...
Володя чувствовал, что ему необходимо посоветоваться обо всем, что он
думал эти дни; нужно было непременно свидеться с отцом. Но Никифор Семенович
уже неделю не выходил из управления порта.
- Мама... - сказал Володя. - Как хочешь, мама, но только я сейчас в
порт схожу к папе. Уж как-нибудь там пробьюсь...
После вчерашнего короткого дождя утро было необыкновенно ясное. Дома,
деревья, столбы отбрасывали резко очерченные тени.
Володя не успел выйти со двора, как перед самой калиткой навстречу ему
покатилась маленькая черная тень. Он услышал заливистый лай, и сейчас же
что-то теплое, мохнатое кинулось ему на грудь, мокро лизнуло в нос.
- Бобик, Бобик! - закричал радостно Володя, отбиваясь и хохоча.
А Бобик все прыгал на него, норовя непременно лизнуть в лицо. Володя
слегка отпихнул собаку и выскочил на улицу, чтобы встретить отца, точным
вестником прибытия которого было появление Бобика.
И действительно, тут же, за калиткой, он увидел отца. Никифор Семенович
очень осунулся за эти дни. Загорелое лицо его казалось истомленным, в глазах
с красными веками догорал тот сухой, воспаленный блеск, который бывает
обычно у людей, еще не ложившихся спать со вчерашнего дня. Володя сразу же
перевел свой взгляд немного повыше и увидел на морской фуражке отца уже не
прежний значок торгового флота, а так называемый "золотой краб" с красной
звездочкой - герб Военно-Морского Флота.
- Папа, ты что? Уж мобилизовался?
- На флот ухожу, сынок. Сегодня отбываю. Проститься с вами зашел... Вот
то-то и оно... Ну, а у вас как тут? Что мама, Валя?..
Через полчаса мать уже принялась собирать Никифора Семеновича в дальнюю
военную дорогу. За долгие годы совместной жизни с Никифором Дубининым, с
которым встретилась она когда-то в санитарном поезде, Евдокия Тимофеевна
поняла, что спорить с мужем, удерживать его, отговаривать - бесполезно.
Уже не раз отправляла она его в опасный путь, провожала в бой,
снаряжала в плавание. И каждый раз, будучи не в силах подавить тяжелый страх
за мужа, она гордилась невольно этим сильным, спокойно-смелым человеком, для
которого голос сурового мужского долга был зовом собственной совести. Она
знала, что ей предстоят трудные дни, полные тревог, самых страшных опасений,
тяжелых и неотгонимых мыслей, - знала, как ей будет трудно, но чувствовала:
так надо, и иначе сейчас быть не может.
И Володя, который ждал, что мать заплачет и станет упрашивать отца,
чтобы тот не ходил добровольцем в военный флот, с уважением поглядывал на
потускневшее, замкнутое, словно какой-то пеленой закрывшееся лицо матери.
Она укладывала в чемодан вещи отца, книги, бритвенный прибор, семейную
фотографию.
Валентина выгладила белье отца, аккуратно сложила чистую тельняшку.
Володя пристроился на диване возле отца, который перебирал книги,
бумаги, откладывая часть из них в сторону. Улучив удобную минутку, Володя
шепнул Никифору Семеновичу:
- Папа... у меня к тебе большая просьба. Только ты выслушай.
- Слушаю, Вова, - откликнулся отец, продолжая перекладывать бумаги.
- Папа, только ты по-серьезному слушай, а условимся, что без шуток.
- Какие тут могут быть шутки? - Отец сдвинул книги в сторону. - Ну,
высказывайся, в чем дело?
- Папа, прошу тебя, будь человеком, возьми меня с собой!
- Вот, вот! - донеслось от стола, где была мать. - Только и слышу от
него все дни. А тут еще убежать грозился.
- Куда это? - удивился отец.
- На военный флот. Буду юнгой у тебя. Плавать я умею - это раз. В тир я
ходил - значит, стрелять научусь скоро - это два.
- Во-первых, если дело на счет пошло, так у тебя получилось пока не
два, а полтора, раз еще только обещаешь научиться, - отвечал отец. - А
главное, тебе там делать нечего. Ты дома тут больше пригодишься, я так
считаю. За хозяина станешь. Мужчина!
- Ну тебя, папа, опять ты смеешься, а я серьезно...
- И я, Владимир, совершенно серьезно.
- Действительно, очень ты нам нужен, - присоединилась Валентина и тихо
прибавила: - Полтора моряка.
- А ты помалкивай, ни два, ни полтора! - отрезал Володя.
В сенях залаял Бобик. На лестнице послышались шаги. В дверь постучали.
Володя пошел открывать. Он вернулся тотчас же в залу, еще из передней крича:
- Дядя Гриценко приехал! И Ваня!
- А, добро пожаловать! На проводы угодили, в самый раз...
Пока Иван Захарович Гриценко, молчаливый, застенчивый человек, от
которого сразу запахло на всю квартиру рыбой и табаком, присев на диван,
неспешно беседовал с Никифором Семеновичем, Володя в уголке тихонько
разговаривал со своим старым приятелем:
- Слыхал, Ваня, что по радио говорили?
- Ясное дело, слыхал.
- А я себе в дневник записал.
- А я и так помню, без записи.
- Да и я помню. Только это для истории потом будет, У меня все записано
от Совинформбюро.
- Покажи.
- После покажу, там не все разборчиво; я карандашом. А как чернилами
обведу, покажу. Ну, как у вас там, в Старом Карантине?
- У нас там ничего особенного не заметно, а вот в Камыш-Буруне кругом
маскировка понаделана, так fie узнаешь теперь...
- Так, - спрашивал тем временем дядя Гриценко у Никифора Семеновича, -
значит, обратно подаешься? В военный флот? По молодой своей привычке...
- Да, на свой боевой, Черноморский, - отвечал Никифор Семенович. -
Четырнадцать лет прошло, как демобилизовался. Я сразу заявление подал, чтобы
идти добровольно, да в порту дела задержали. Никак не отпускали. Ну, уж
сегодня я всем заявил, что больше дня не останусь тут. "Давайте, говорю,
отпускайте, как хотите". Отпустили, Имею про себя думку: попрошусь на свой
миноносец. - Он наклонился к Гриценко, заговорил тихо: - Иван Захарович, по
родству, по дружбе, пригляди тут... Поручаю тебе моих - все семейство. Имею
на тебя надежду.
- Будь уверен, Никифор. Воюй, плавай со спокойной душой. О твоих
позабочусь - так не бросим, в случае чего.
- И за Вовкой, прошу, присмотри, у него все думки насчет фронта
замечаются. Прыткий больно. Ты уж тут твердой рукой...
- Про то не думай - придержим.
Вечером Дубинины вместе с обоими Гриценко провожали Никифора
Семеновича. Отец держался браво, был он уже по-военному подтянут; во всей
его повадке снова проступила та лихая молодцеватость, которая свойственна
военным морякам. Он поглядывал то на дочь, то на сына, улыбался с некоторым
смущением, как человек, который чувствует себя в центре внимания, рад этому,
но в то же время стесняется, что доставил людям столько хлопот и волнений.
Он старался отвести взор от бледного, неподвижного лица жены, но все время
чувствовал на себе неотрывный взгляд ее глубоко запавших за день,
остановившихся глаз.
Два раза ударил вокзальный колокол. Стали прощаться.
- Ну, счастливо тебе воевать, чтобы не хуже, чем в девятнадцатом, -
пожелал дядя Гриценко, тряся руку Никифору Семеновичу. - Ни пуха тебе, ни
пера, завтрашний адмирал!
- Счастливо и тебе оставаться... Будь здоров, бывший пулеметчик...
Может, и тебе выйдет старое вспомнить. Еще до генерала дойдешь, - отшутился
Никифор Семенович и, показав глазами на своих, добавил тихо: - Уговор ваш
насчет моих не забудь!
- Насчет этого не сомневайся, - отвечал Гриценко. - А вот ты погоди
шутковать... Ты про меня как сейчас сказал? Бывший пулеметчик? Что ж, было
дело; приходилось и в германскую и в гражданскую. В случае чего, если и до
меня черед дойдет, мой год выйдет, возражений не имею - я строчить из
"максима" не разучился. За первого номера хоть зараз сойду.
Залился кондукторский свисток. Все, кто был на перроне, невольно
подались к вагонам, словно провожающие хотели схватить поручни вагона и
удержать поезд хоть еще немного у вокзала.
- Ну, главный отправление дает, - сказал отец. - Будь здорова, Дуся!
Он крепко обнял Евдокию Тимофеевну, туго свел брови, еще раз крепко и
порывисто поцеловал жену, осторожно снял ее руки со своего плеча. Потом он
звонко расцеловался с Валентиной, нагнулся, поймал Володину ладонь, крепко
стиснул ее, а другой обхватил сына, потянул к себе, почти приподнимая - и у
Володи, который привстал на цыпочки, на мгновение из-под ног ушел перрон.
- Расти, мальчуган, - глухо проговорил отец и крепко поцеловал его в
губы.
Володя почувствовал знакомый запах трубочного табака, легкий привкус
сливяной настойки, которой мать угостила отца на прощание. Володя успел
шепнуть:
- Папа, ну будь же человеком! Ну, возьми меня с собой...
Сперва позади них, а затем под самыми ногами раздался собачий визг и
скулеж, и Бобик запрыгал между Никифором Семеновичем и Володей, взлетая
всеми четырьмя лапами в воздух.
- Скажи ты на милость, - засмеялся Никифор Семенович, - удрал-таки. Вот
морская душа! Почуял, что я в рейс ухожу. Ну, ясно, как же без него можно?..
Возьми-ка его, Вова, на руки да держи покрепче, не то, гляди, за мной
увяжется, угодит под поезд.
- Не пойму, как он с квартиры выбрался... Верно, в чулане стекло
высадил - ведь я его заперла, - сказала мать.
Паровоз сипло прикрикнул на всех, словно сам уже ушел вперед и подзывал
издали отставших. Никифор Семенович еще раз быстро поцеловал жену и вскочил
на подножку вагона. Бобик, увидев это, стал рваться из рук подхватившего его
Володи.
Так и стоял Володя на перроне, прижимая к себе лаявшего и жалобно
скулившего Бобика. Он даже не смог помахать рукой вслед поезду, который
уносил на войну отца. Сразу на перроне стало тихо и зияюще пусто. Вот поезд
ушел, открыв вторые пути и далекие привокзальные виды, словно обнажилась вся
боль разлуки. Кто-то позади плакал причитая. Евдокия Тимофеевна медленно
повела рукой по лицу, сгоняя прокравшуюся слезу.
Все тихо уходили с перрона. Володя шел последним, неловко неся на руках
затихшего и все оборачивающегося в сторону ушедшего поезда Бобика. Выйдя из
вокзала, Володя поставил собаку на лапы:
- Пойдем, Бобик. Не взяли нас с тобой...

Глава II

СЕРДЦЕ ГОРИТ

Через три дня Володя застал дома мать заплаканной.
- Ты что, мама? - встрепенулся он.
Евдокия Тимофеевна мотнула головой в сторону репродуктора:
- Расстроилась я, Вова... Передавали сейчас про летчика одного нашего.
Его из орудия подожгли, бензин у него загорелся в воздухе, так он взял
самолет на фашистов... И сам с ними взорвался... Вот до чего их ненавидел! А
молодой, наверное. Мог бы, поди, с парашютом соскочить, а не захотел. На
смерть решился. Фамилию вот не разобрала, капитан какой-то - Поспелов,
кажется...
Володя слушал мать, закусив губу, и перевел дыхание только тогда, когда
она кончила. Он сейчас же помчался на улицу Ленина, где расклеивались
ежедневно сообщения Совинформбюро. И там он, мусоля от волнения карандаш,
отчего на губе у него образовалась темная полоска, переписал в свой дневник:
"Героический подвиг совершил командир эскадрильи капитан Гастелло.
Снаряд вражеской зенитки попал в бензиновый бак его самолета. Бесстрашный
командир направил охваченный пламенем самолет на скопление автомашин и
бензиновых цистерн противника. Десятки германских машин и цистерн взорвались
вместе с самолетом героя".
Володя переписал аккуратно эти строки сообщения, потом дома обвел их
чернилами.
Вечером он прочел их Светлане Смирновой. И, прочтя, добавил:
- Вот так бы и Чкалов на его месте сделал, если бы живой был! Знаешь, я
уверен!
Однажды вечером к нему прибежала Светлана. У нее было очень
расстроенное лицо.
- Володя - сказала она, - ты очень устал?
Володя, у которого все тело и руки ныли после работы на огородах, где
пионеры помогали семьям фронтовиков, спросил:
- А что?
- Помнишь, ты на Пироговскую ходил кораблик чинить? Им извещение
пришло: отец в танке сгорел. Такое у них там творятся, прямо я и не знаю,
что делать... Маленький этот... Я даже не думала, что он понимает... А он
как вцепился в мать, так и не отдерешь прямо. Давай вместе туда сходим!..
Евдокия Тимофеевна, убиравшая наутро залу, удивилась пустоте на
Володином столе. Она не сразу поняла, чего тут не хватает. Корабли давно
уплыли отсюда, но Евдокия Тимофеевна хорошо помнила, что вчера еще стол был
чем-то занят.
- Володя, - позвала она сына, - не могу я никак припомнить, что у тебя
вчера тут на столе было... Недостает чего-то...
Володя вскинул на мать немного смущенный взгляд из-под ресниц:
- Модель тут стояла... которая из Артека...
- Пускать ходил?
- Ну да, есть у меня время, как раз... Я ее на Пироговскую снес.
Мальчишке тому подарил, у которого отец в танке сгорел. Он все ревел,
ревел... Меня, мама, такая жалость взяла! Я уж его и так и эдак... Ну никак,
понимаешь! Плачет, и все. Я тогда принес модель да как запустил ее! А он так
руками в ладоши - хлоп-хлоп! И засмеялся сразу. А как в руки ее взял, так
затрясся весь. Ну, я ему и отдал. Пускай...
- А не жалко было? - спросила мать и наклонила голову, с лаской
оглядывая сына. "Совсем как Никифор: что свое - все отдаст", - подумала она.
- Было немножко, - признался Володя, - только мальчонку того еще больше
жалко было... Ну, и ладно про то, - неожиданно прервал он сам себя и
нахмурился. ... Занятия, как всегда, начались 1 сентября. Обычно в этот день
все здание школы, отвыкшей за лето от шума, оглашал бурный гам. А сегодня
ребята тихо собрались в большом зале. И директор Яков Яковлевич произнес
коротенькую речь.
- Друзья, - сказал он, - сегодня, как и в прошлые годы, мы начинаем
занятия. Мы встречаем этот большой для каждого советского учителя и
школьника день в не совсем привычной обстановке. Я вижу по вашим лицам, я
чувствую по той серьезности, с какой вы сегодня пришли сюда, что вы сами
понимаете, какие тяжкие испытания выпали сейчас нашей Родине. Враг хочет не
только отнять у нас землю и лишить миллионы людей жизни... Он вознамерился
уничтожить все, что мы завоевали под славным знаменем Ленина. Мы завоевали
для себя право на труд, свободный вольный труд. Фашисты хотят сделать труд
снова проклятьем для человека, а нас превратить в своих рабов. Мы
провозгласили и утвердили право человека на отдых, на обеспеченную старость.
Фашисты умерщвляют беззащитных стариков, убивают детей. Мы как великое
достижение Октябрьской революции закрепили за каждым нашим человеком право
на образование. Фашисты хотят отнять у нас свет знания, ввергнуть нас во
тьму животного невежества. Но мы, ваши учителя, гордые тем, что нам доверено
осуществить право каждого из вас на овладение знанием, заявляем на весь мир:
как бы ни гремели пушки, они не заглушат голоса учителя, который будет
всегда раздаваться в этих стенах, пока они стоят...
Потом выступали комсомольцы-старшеклассники. Когда Яков Яковлевич уже
собирался дать команду: "По классам!" - поднял руку Володя. Все оглянулись
на него с удивлением. Володя в школе был застенчив и редко выступал на
больших собраниях.
- Что ты хочешь сказать, Дубинин? - спросил директор.
- Мне хочется... Можно мне прочесть стихотворение про летчика Гастелло?
Я из журнала "Огонек" выучил.
- Ну что же, прочти, - разрешил директор. - Тише! - прикрикнул он на
пионеров, которые недоуменно переговаривались, посматривая на Володю.
Никто не ожидал этого от Дубинина. Володя вышел на середину зала, где
стоял директор, поправил алый галстук и неожиданно звонким, заставившим всех
сразу притихнуть голосом прочел стихи, которые он нашел вчера в "Огоньке" и
сразу заучил наизусть:

Только в час, когда моторы стали,
Он пошел в последнее пике...

Володя посмотрел на пионеров, отыскал глазами Светлану Смирнову,
которая слушала его с вытянутой от внимания шеей, приподнявшись на носки.

Нужно так любить свою Отчизну,
Вовсе забывая о себе,
Чтобы и в огне, прощаясь с жизнью,
О ее заботиться судьбе...

Все слушали его - старшеклассники, с физиономий которых быстро сошла
привычная надменность, и малыши, восторженно взиравшие на своего любимца, и
Юлия Львовна, рядом с белой головой которой особенно черной казалась
шевелюра Ефима Леонтьевича, и директор Яков Яковлевич, и Мария Никифоровна,
географичка, и физик Василий Платонович, и друзья Володи: Аркаша Кругликов,
Миша Донченко, Володя Киселевский и Светлана Смирнова. Все слушали его. И
голос Володи крепчал с каждым словом:

Не впервой нам силу мерить силой,
Будет в прах развеян вражий стан!
Над твоею огненной могилой
Мы клянемся в этом, капитан...

Он кончил, и кто-то из малышей захлопал, но тотчас же спрятал руки,
испуганно посматривая на соседей: может быть, не полагалось по случаю войны,
да еще после таких серьезных стихов, аплодировать? Но Юлия Львовна, протянув
к Володе тонкие руки, несколько раз громко ударила ладонью о ладонь. И тогда
все зааплодировали бурно, рьяно, восторженно.
Всем, конечно, захотелось получить эти стихи на память. Когда Володя
проходил на свое место, ему со всех сторон шептали: "Дубинин, дай списать
стихотворение...", "Перепишешь мне на память?"
Так и начались в школе занятия. Как прежде, звонил звонок, входили в
класс учителя с картами, скатанными в трубку, с журналами под мышкой, с
чучелами птиц, гипсовыми слепками и различными приборами в руках. За партами
все вставали, потом садились, начинался урок.
Все как будто шло своим порядком, давно заведенным и прочно
укоренившимся. Но Володе часто на уроке начинало казаться, что все это не
настоящее, все это теперь лишь изображает школьные занятия. И Василий
Платонович, объясняя рычаг второго рода, смотрит в окно и думает, наверное,
о том, о чем думает и он сам, Володя: о войне, о фронте, который становится
все ближе и ближе. И во время какой-нибудь письменной работы, когда в тишине
класса слышался только сосредоточенный шорох перьев о бумагу или легкий
скрип парты под потянувшимся учеником, на Володю находило вдруг страдное
оцепенение: он не мог собрать мыслей. Ему начинало казаться диким и
невозможным, что в то время, когда на страну навалилось такое страшное
бедствие, они сидят как ни в чем не бывало в классе, водят перышком, что-то
складывают, вычитают, выносят за скобки, упрощают... А он слышал в
разговорах, читал в сводках и сообщениях, что враг уже идет на Крым. Володе,
казалось странным, почему не только в школе, но и в городе все шло обычным
порядком: люди ходили на работу, торговали магазины, продавались бычки на
базаре...
Мог ли он знать, что за этим видимым для всех, привычным ходом жизни
зрело уже другое, трудное, пока еще творимое втайне дело, которое должно
было в близком будущем помочь борьбе народа и приблизить ее страстно
ожидаемый исход!
Володя не знал, что дело это секретно делают люди, среди которых было
много знакомых, друзей отца, не раз бывавших у них дома в гостях.
Мог ли кто думать, что скромный, молчаливый дядя Гриценко на Старого
Карантина посвящен в эту тайну, о существовании которой Володя даже не
догадывался! Откуда было знать Володе, что несколько раз уже встречавшийся
ему на улице худощавый пожилой человек в черных очках, палкой нащупывающий
дорогу, не кто иной, как товарищ Андрей, известный под этим именем лишь
двум-трем партийным руководителям города? Он по поручению партии и руководил
тем тайным делом, которое постепенно подчиняло себе все подготовительные
оборонные работы на заводах и предприятиях, в каменоломнях и учреждениях. Но
никто, даже из людей, выполнявших эти задания, не знал, что под кличкой
"Андрей" действует приехавший из Симферополя для организации большевистского
подполья - на случай, если враг прорвется в эти края, - старый большевик,
опытный подпольщик Иван Андреевич Козлов, только что перенесший тяжелую
операцию глаз, полуслепой, но не пожелавший в тяжелые для Родины дни
оставаться в больнице...
Обросший бородой, согбенный, он терпеливо стоял вместе со всеми в
очередях у магазинов, катил к себе домой полученный бочонок с соленой
камсой; постукивая палочкой по плитам тротуара, осторожно пробирался среди
прохожих на улицах. Кто бы мог догадаться, что этот такой неприметный
человек с мешком за плечами уже в пятый раз за свою жизнь уходит в
большевистское подполье, чтобы организовать сопротивление врагу! Знал об
этом только секретарь городского комитета партии товарищ Сирота, которого
Володя прежде не раз видел в Доме пионеров и однажды даже показывал ему свою
скоростную модель. Володя и сейчас часто встречал товарища Сироту в порту,
издали видел его у зенитных батарей на Митридате. Секретарь горкома партии
стал председателем городского Комитета Обороны. Но никто (а в том числе,
конечно, и Володя) не подозревал о связи, которая существовала между
действиями энергичного, быстро двигавшегося товарища Сироты и медлительным
старичком в черных очках, который иногда прохаживался вдоль набережной,
нащупывая палочкой дорогу...
Между тем на заводе Войкова и на железорудном комбинате рабочие уже
готовили два бронепоезда. Все перестраивалось на военный лад. В Камыш-Буруне
и по всему побережью мобилизовали весь рыбацкий флот. На катерах и шаландах
устанавливали пушки. Маленькие рыболовецкие суда превращались в военные
корабли. Даже на консервном заводе делали теперь гранаты, а на табачной
фабрике изготовляли котелки, траншейные печки, оборудовали походные
хлебопекарни.
Володя заметил как-то вечером, что исчезло яркое зарево, которое обычно
полыхало над заводом имени Войкова. Там, за заводом, была шлаковая свалка, и
когда ночью выливали ковши со шлаком, то на десятки километров вокруг все
озарялось розоватыми отсветами. Володя не зная, что коммунисты завода вместе
с комсомольцами дни и ночи работали, возводя вокруг завода высокие стены из
кирпичей, которые замаскировали свалку, и что самолеты Черноморского флота
специально подымались по ночам над Керчью, проверяя, не видны ли с воздуха
каленые горы шлака. Володя не знал также, что все наиболее ценное
оборудование уже вывозится из города на Урал, а по ночам через пролив - на
рыбацких баркасах, на самодельных плотах из бочек, сбитых дощатыми
настилами, - переправляют сотни тысяч голов скота, перебрасывая его на
Тамань.
Не знал Володя и того, что в Керченский горком уже сыплются заявления
от коммунистов и комсомольцев, от беспартийных граждан, которые просят
зачислить их заранее в партизанские отряды, если понадобится организовать
такие. Товарища Сироту осаждали старые партизаны 1919 года:
- Мы к тебе, товарищ секретарь! Давай зачисляй. Пришло времечко и нам
старые кости размять. Давай задание.
В разных районах создавались продовольственные запасы, склады оружия, в
каменоломни спускались бетонированные ванны для хранения питьевой воды.
Везде - я на заводе Войкова, и на Камыш-Бурунском комбинате, и на
Судостроительном - были созданы возглавленные коммунистами, смелыми и
решительными людьми, группы подрывников.
Но откуда было знать все это школьнику?
Люди, которым Коммунистическая партия доверила это трудное, опасное
задание, умели хранить тайну и делать до поры до времени свое дело
незаметным для всех.
Все чаще и чаще стали взвывать над Керчью сирены воздушной тревоги. И
тогда над Митридатом с треском лопались мелкие облачка зенитных разрывов.
Двадцать седьмого октября, когда Володя вместе со всем классом решал
контрольные письменные задачки по физике, за окнами школы завыла, забираясь
все выше над городом, будто взбегая на вершину Митридата, портовая сирена.
Заголосили пароходы. Ветер принес далекие выстрелы зениток, словно где-то
откупоривали множество бутылок одну за другой.
Дверь класса резко открылась, вошла Юлия Львовна.
- Простите, Василий Платонович... В городе воздушная тревога, - сказала
она. - Ребята, книги оставьте в партах, а сами сейчас же выходите из класса
и спускайтесь в убежище. Спокойно. Без толкотни. Места всем там хватит.
Дубинин! Ты что, считаешь себя неуязвимым? Почему ты остаешься?
- А я не остаюсь, Юлия Львовна. Только я в убежище не пойду.
- Как это так - не пойдешь? Ты разве не знаешь приказа по городу: "В
случае тревоги немедленно укрываться"?
- А я в дружину записался... Мое место, может быть, как раз на крыше, а
не в подвале.
Чудовищный грохот, тяжкий, все под себя подминающий, ударил по городу
сверху, словно сам Митридат рухнул на Керчь. В классе посыпались стекла из
окон. Юлия Львовна схватила Володю за руку и почти насильно вытащила его в
коридор.
Когда Володя выбежал на улицу, он невольно остановился, подавленный
ужасом. Осколки камня и стекла, кирпичная крошка покрывали мостовую. А
посреди улицы, перед самым зданием школы, лежал смятый, разорванный и
какой-то исполинской силой принесенный сюда огромный пароходный котел. Одним
концом он врылся в землю, другим выворотил полстены у соседнего здания. С
моря продолжали доноситься гулкие раскаты взрывов. Запах гари - тревожный,
наводящий жуть - стелился вместе с дымом вдоль улицы. На Митридате часто
били зенитки. Над портом клубился черный, обагренный снизу отсветами
пламени, словно кровью подтекавший, дым.
Володя бросился бежать к порту.
По дороге он узнал, что фугасная бомба с немецкого бомбардировщика
"юнкере" попала в только что прибывший пароход со снарядами.
Произошел взрыв, и сила его была столь чудовищна, что котел парохода
зашвырнуло с моря в центр города...
Больно было смотреть на обезображенные улицы. За какие-нибудь десять
минут бомбы поковеркали много домов, вырвали деревья. Акации валялись прямо
на мостовой. Одна из них сползла в зияющую воронку посреди улицы. В разбитой
витрине магазина, всаженная туда взрывной волной, свалилась на осколки
стекла убитая лошадь. Печально звенели порванные провода, свисавшие со
столба, который, падая, уперся концом в выбитое окно двухэтажного дома. Дул
холодный, пронизывающий ветер, отдававший копотью.
Володя услышал какой-то странный, цокающий звук, словно кто-то над
самым ухом его стучал быстро и часто одной костяшкой домино о другую. Он
прислушался; холодея, почувствовал, что от этого противного, где-то уже в
нем самом раздававшегося цоканья его начинает всего трясти, и вдруг понял:
это просто-напросто у него стучат зубы...
Ночью вновь объявили тревогу.
Быстро одевшись, Володя вылез на крышу. Где-то в вышине, пока еще
далеко, небо сверлил ноющий, противный звук, чем-то напоминавший Володе
жужжание бормашины в зубоврачебном кабинете, куда он однажды попал.
Город притаился во мраке осенней ночи. Черная громада Митридата
высилась над затемненными домами. И вдруг на склоне горы несколько раз
подряд блеснул какой-то колючий свет. Он погас, снова зажегся, три раза
мигнул, потух. И вдруг в том же месте на какую-то долю секунды вспыхнул
ярко-красный огонь. Прошло несколько минут, и вспышки белого и красного
света возобновились.
Через минуту Володю, бежавшего по улице к штабу ПВО, задержал патруль -
два моряка и милиционер:
- Ты чего бегаешь? Не слыхал тревоги, что ли?
- С Митридата фашистам сигналит кто-то! - заторопился Володя и потянул
милиционера за угол, откуда был хорошо виден склон Митридата.
Пришлось подождать некоторое время; а сигналов-то как раз и не было, и
патрульный уже хмуро посматривал на Володю. Но вот у вершины Митридата опять
остренько сверкнул несколько раз подряд белый свет, сменился красным и
погас.
- Как твоя фамилия?.. - быстро спросил милиционер. - Дубинин? Владимир?
Стой, значит, здесь и следи, откуда свет будет, а мы моментом доложим
дежурному.
Патрульные побежали за угол. Володя остался один. Свет на Митридате
опять зажегся было, но после короткой, словно оборванной вспышки пропал и
больше уже не возобновлялся. Володю очень тянуло сбегать самому на Митридат
и узнать, что там произошло, но он помнил наказ патрульного и терпеливо
стоял на месте, пока не объявили отбой...
Фашисты бомбили теперь Керчь почти ежедневно. И днем и вечером взвывали
сирены, улицы пустели. Тяжелые удары сотрясали город. Потом, после отбоя, на
улицах появлялись бледные, растерянно озиравшиеся люди, смотрели на знакомые
улицы - и не могли узнать их, искали свои дома - и не находили...
После очередной бомбежки, во время которой Володя таскал на своей улице
малышей в убежище, но сам не оставался там, он, едва дождавшись отбоя,
сказал себе, что надо решительно действовать, то есть отправляться на фронт.
Там, по крайней мере, если придется погибнуть, то смертью храбрых на поле
боя.
Много людей входило и выходило из дверей дома, на котором была прибита
табличка: "Военный комиссар города Керчи".
Володя долго бродил по коридорам, где сновали военные. Никто не обращал
на него внимания, все были заняты своим делом. Пахло тут, как пахло во
многих военных учреждениях: сапогами, кожей, ремнями, махоркой и какой-то
дезинфекционной жидкостью. Наконец Володя разыскал дверь, на которой была
дощечка: "Военный комиссар". Он постучался один раз, второй, и так как ему
никто не отвечал, то приоткрыл дверь и вошел в кабинет. В глубине комнаты за
столом, на котором не было ни одной бумажки и вообще ничего не было, кроме
чернильницы, сидел плотный человек с круглой стриженой головой. В петлицах у
него были майорские "шпалы". Комиссар, отвернувшись к подоконнику, на
котором стоял телефон, внимательно слушал, изредка отрывисто поддакивая.
- Так... Да... Есть... Пойдет... Хорошо... Все? Действуйте!.. Тебе что?
- обратился комиссар к Володе.
- Товарищ комиссар, разрешите... - начал Володя.
- Это надо было вон там говорить, у дверей.
- А я с той стороны стучался...
- С той стороны не вышло, так ты на эту перебрался! - усмехнулся
комиссар. - Ну, с какой стороны ни явился, выкладывай скоренько, с чем
пришел!
Володя выпрямился, сдвинул каблуки, хотел отчеканить совсем
по-военному, но от волнении сбился:
- Товарищ комиссар, разрешите... У меня к вам просьба: запишите меня,
товарищ комиссар...
- Куда тебя записать?
- На фронт. Ведь добровольцев берут.
Комиссар, который уже успел вынуть из стола какие-то списки и водил по
ним пальцем, словно Володя уже перестал интересовать его, не спеша поднял
голову.
- Школьник? Учишься? - спросил он.
- Учусь в седьмом классе. В школе имени лейтенанта Шмидта. Сейчас почти
отличник.
- Занятия в школе идут?
- А что с того?
- Рассуждать тебя я пока как будто не просил. Тебя спрашивают: занятия
в школе идут?
- Уже второй месяц, как идут, товарищ комиссар. В эту минуту Володе уже
не очень хотелось, чтобы занятия шли.
- Так, - промолвил комиссар, - оч-чень хорошо, что занятия идут. Вот
пусть они и идут. Понял? Кстати, как тебя величать-то?
- Дубинин Владимир Никифорович. Год рождения тысяча девятьсот двадцать
седьмой.
- Ты что, капитана Дубинина, что ли, сын? - полюбопытствовал комиссар и
уже не так сурово посмотрел на Володю.
- Так точно! - по-военному ответил воспрянувший Володя.
- Как же, знаю твоего отца. А как он на твои намерения смотрит?
- Я у него уж просился, а он не взял, как на флот уезжал, - с неохотой
признался Володя.
- Не взял? Так, - отчеканил военный комиссар. - А ты, Владимир
Никифорович, значит, решил действовать в обход, с тыла зашел, так сказать.
Вот что я тебе скажу, парень... Есть добровольцы, а есть - я их так называю
- самовольцы. Разницу чувствуешь? Вот как по-твоему; ты кто?
Володя молчал.
- Военную дисциплину понимаешь? - спросил комиссар.
- Понимаю, товарищ военный комиссар.
- В каком классе, говоришь, учишься?
- В седьмом "А".
- Команду как выполнять, знаешь?
- Конечно, знаю.
- Так вот, слушай мою команду: правое плечо вперед, кругом, в седьмой
класс "А" ша-гом... арш!
И Володя, повинуясь этому голосу, привыкшему командовать, очень
растерянный, нашел в себе все-таки силы, чтобы не осрамиться перед
комиссаром, и, повернувшись через левое плечо кругом, по-военному
отчеканивая шаг по паркету, вышел в коридор.
Когда он прикрывал за собой дверь, комиссар крикнул ему вдогонку:
- Пррямо!.. И приказываю всем заготовить срочно побольше круглых
пятерок. Действуй!..
Потерпев неудачу в военкомате, Володя направился в городской комитет
комсомола.
В большой комнате толпилось много народу. Парни лет
семнадцати-восемнадцати, все уже в пилотках, разбирали оружие. Это были
комсомольцы из истребительных батальонов. Володя с азартной завистью следил
за ними. Он видел, как легко вскидывали они винтовки, продевая плечо под
ремень, как укладывали в патронташи обоймы и особой, солдатской походкой шли
к дверям. Увидев знакомого, Володя поздоровался с ним, подошел поближе и
почтительно погладил его винтовку;
- Дай подержать.
- Иди, иди, не балуй! - сурово оборвал его тот и отставил винтовку в
сторону.
- А кто здесь инструктор по военной работе? - спросил Володя.
Ему показали в угол комнаты. Самого инструктора не было видно: столько
народу навалилось со всех сторон на его стол, что-то расспрашивая, требуя,
размахивая руками. Володя подошел сперва с одного бока, потом зашел с
другого, навалился на чью-то спину и, косо съехав с нее, неожиданно оказался
притиснутым к самому столу. За столом сидел очень маленький комсомолец с
давно не стриженными и как-то странно, пятнами, выгоревшими волосами. Он
устало моргал глазами и большим пальцем чесал макушку, отвечая налево и
направо обращавшимся к нему комсомольцам.
- Товарищ инструктор... - успел сказать Володя. Инструктор на мгновение
взглянул на него, но тотчас же его отвлекли сбоку. Наконец он повернулся
опять к Володе:
- Ты что хотел?
- Товарищ инструктор... Я вам что скажу... только погодите!.. Вы сперва
мне ответьте. Я к вам насчет военной работы зашел.
- Ко мне, кстати, насчет только этого и приходят, мальчик, - ответил
инструктор.
- Какой я мальчик! - обиделся Володя. - Вы сперва поглядите как
следует. Мне уже две недели, как пятнадцатый год пошел.
- Года твои, конечно, почтенные, только ты давай поскорей. Что тебе
требуется?
- Я пионер, активный, почти уже комсомолец, скоро переходить буду,
если, конечно, примут... В общем, я хочу, чтобы вы меня направили на фронт
кем угодно.
- Э-э, я думал, ты и правда за делом! Думал, понимает пионер, какой у
нас момент, а ты... - Инструктор только поморщился.
- Разве это не дело? - наседал Володя. - Хорошенькое "не дело", если
человек на фронт хочет!
- Дорасти еще надо. А пока - не дело.
У Володи был такой несчастный вид, что инструктор сказал:
- Слушай, малый... Хлопец ты хороший, вижу - патриот. Если
действительно дела ищешь, у меня для тебя дело найдется. Ты из какой
школы?.. Лейтенанта Шмидта? Ага! Вот, есть для тебя и для ваших ребят
работка. Бутылки нам нужны.
- Бутылки? - переспросил Володя недоверчиво.
- Да, да бутылки... Что смотришь? Не для ситро и не для лимонада -
гранаты из них будем делать. Зальем в них горючую жидкость, а на фронте ими
по немецким танкам бить станут. У немца сейчас танков много. Понятно тебе?
Стеклянная артиллерия.
- А, это я слышал! - обрадовался Володя.
- Ну вот тебе и будет задание от комсомола. Займись. Кстати, как твоя
фамилия?
- Дубинин.
- Стоп! Валя Дубинина тебе кем приходится?
- Она мне сестра.
- Ну вот, по ней и равняйся. Полезная девушка. Дело свое делает... Так
я на тебя надеюсь, Дубинин. Сдавать будешь нам, сюда.
- А на фронт - никак? - на всякий случай еще раз спросил Володя.
- Ну, лыко-мочало... - протянул инструктор и заговорил с другими.

Шел урок синтаксиса. Аркаша Кругликов разобрал написанные на доске
сложносочиненные и соподчиненные предложения.
- Дубинин! - вызвала вдруг Юлия Львовна. - Дубинин, где ты?
Володя Киселевский, припав к парте, зашептал что-то вниз. Из-под парты
поднялся красный от натуги Володя.
Все обернулись к нему, шепча:
- Дубинин... Вовка... вызывают тебя.
- Ты там что... задремал под партой, Дубинин? - спросила Юлия Львовна.
- Иди к доске.
Володя поднялся, сделай шаг от парты. И в ту же минуту раздался грохот
и звон. Из ящика его парты выпали на пол и покатились по проходу бутылки.
- Что там у тебя случилось? - рассердилась Юлия Львовна.
- Дубинин бомбит класс! - крикнули сзади.
- Юлия Львовна, - насупившись, проговорил Володя и стал незаметно
откатывать ногой бутылки к своей парте, - это нечаянно выпало... Это
стеклянная артиллерия... Будущие гранаты. Мы собираем по заданию горкома
комсомола.
- Ну хорошо, а зачем же ты их в класс натаскал?
- А куда же мне их деть, раз их сюда принесли? Это ребята из второго
класса, с которыми я в прошлом году занимался. Я им тоже задание дал, они
мне и таскают.
- Нет уж, давай, Дубинин, условимся так, что ты класс в бутылочный
склад превращать не будешь. Найди себе другое место. А после уроков зайди ко
мне на квартиру: я тебе там добавлю твоей артиллерии. У меня тоже найдется
немножко посуды.
Полную кошелку бутылок получил Володя у Юлии Львовны. Вообще сбор в
этот день был удачный: из кармана пальтишка торчали горлышки бутылок,
раздобытых второклассниками, гремели за пазухой, перезванивались в кошелке,
стукаясь одна о другую, бутылки всех видов и калибров. Довольный Володя,
громыхая на всю улицу, шел домой.
Он был на углу Пироговской, когда объявили воздушную тревогу.
Впервые Володя забеспокоился так сильно: очень уж хрупкое и легко
бьющееся добро тащил он. Обидно будет, если все разобьется. И Володя
помчался домой. Бутылочный перезвон сопровождал каждый его шаг. Влетев во
двор, уже пустой и словно вымерший, Володя свалил все бутылки в один мешок и
потащил его к убежищу. По дороге он столкнулся с Алевтиной Марковной,
которая несла огромный узел и тоже торопилась в укрытие. Она закричала:
- Володя, мама беспокоится, не хотела без тебя в убежище пойти! Хоть
покажись ей, пусть успокоится.
Но Володю сегодня не надо было уговаривать. Он волочил свой тяжелый,
громыхающий мешок, осторожно спустил его по кирпичным ступеням подвала и
оказался в подземном укрытии. Там тускло горела желтая электрическая
лампочка в проволочной сетке. В чахлом свете ее Володя разглядел людей,
сидевших у сырой стены, притихших ребят, горестно сгорбившихся старух.
Кислая духота подвала, ощущение подземелья, жуткое ощущение земной толщи,
которая нависла над головой и вот-вот рухнет, удручали Володю. Нет, скорее
на поверхность, на свет, на воздух! Володя бережно уложил в дальнем углу
свой драгоценный мешок с бутылками - теперь они были в сравнительной
безопасности, - а сам стал пробираться к выходу.
- Бегает тут взад-вперед! - заворчали на него.
- Без дела бы не бегал! - огрызнулся Володя.
- Знаем мы твои дела...
И сейчас же из сумрака подвала послышался голос матери:
- Вовочка, это ты там? Иди, сынок, сюда, родной, скорее! Одна я тут, и
Вали нет - в горкоме, видно, задержалась... Что же это будет такое?
- Я здесь, мама, я сейчас... - говорил Володя, пробираясь к матери.
- Ну умница, что спустился, спасибо тебе, золотко, - говорила мать, и
Володя почувствовал, что лучше не говорить о бутылках. - Сделай хоть мне
одолжение, посиди ты со мной, не вылазь наверх. Прошу тебя! - уговаривала
мать.
- Разве только если для тебя.
Тяжелые вздрагивания земли сообщали о падавших где-то фугасках. В
укрытии было тихо, все прислушивались. Только в уголке плакал ребенок.
- Я не могу, мама, я пойду, - не выдержал Володя.
- Да ты ж обещал посидеть.
- Ну, посидел, а теперь пойду. Я ж не сказал, что до отбоя тут буду.
Гулкий, все сотрясающий удар отдался во всех уголках подвала. С потолка
что-то посыпалось. Люди заговорили наперебой, но тихо, испуганно, многие
шарахнулись к выходу. Володя тоже вскочил было, но мать схватила его за
руку:
- Сиди, Володя... Сиди, прошу тебя! Володя с осторожной, но настойчивой
силой молча высвобождал свою руку.
- Скажите ему, люди добрые, чтобы не бегал! - обратилась к соседям
мать. - Может, вас послушает!
Какой-то гражданин в двух пальто, надетых одно на другое, сидевший на
большом чемодане, с огромным узлом на руках, заметил Володе:
- Действительно, сидел бы уж, как все дети сидят. Смотри, какой герой!
Володя отвернулся от него, бросив через плечо:
- Герой не герой, а на узлах сидеть не буду... Такой здоровый дядька
забился в щель, как таракан, а там, может быть, пожар тушить надо. Вам,
видно, своего города не жалко.
- А я, кстати, приезжий, - невозмутимо ответил гражданин на чемодане. -
Между прочим, какой у вас дерзкий мальчик! - добавил он, обращаясь к Евдокии
Тимофеевне.
Опять накатившимся издалека гудящим ударом грузно тряхнуло землю над
головой и под ногами. Мать выпустила руку Володи, и он, воспользовавшись
этим, бросился вон из подвала, крикнув уже с лестницы:
- Мама, я быстро, не волнуйся!
Едва он выбежал со двора на улицу, как до него донеслись слова, от
которых все в нем внутри тяжко осело. Прошли двое военных, переговариваясь
на ходу:
- На Пироговской школу имени лейтенанта Шмидта разнесло. Прямое
попадание.
- Да, нам звонили из районного штаба... Народу, говорят, много побило.
Володя бросился на Пироговскую. Сокращая путь, он карабкался по
крутогору, мчался проходными дворами, перерезая кварталы. Он поднялся на
Пироговскую и, задыхаясь, бежал против ветра, который нес навстречу гарь и
какие-то бумажки. Его обогнала пожарная автомашина с колоколом. Когда Володя
подбежал к зданию школы в, расталкивая толпу, подобрался ближе, он увидел,
как из окон класса, где еще несколько часов назад он сидел за партой,
вылетели рваные лоскутья пламени. Угол здания обвалился, обнажив часть
физического кабинета и учительской. Над кучей битого стекла, из которого
торчали медные части каких-то приборов, зацепившись за погнутый железный
прут, висело чучело ястреба. Тяга пожара шевелила его, и одноглазый ястреб,
казалось, медленно парил над руинами школы.
На развалинах работали дружинники из десятого класса и пожарные. Одни
разворачивали баграми груды кирпича, другие спешили куда-то с тяжело
провисавшими, накрытыми сверху носилками. Высокий топорник в жестком
брезентовом костюме и каске защитного цвета упрямо наступал на огонь, держа
пожарный ствол наперевес, и хлестал трещавшим водяным бичом пламя, словно
пытался укротить его зверство.
- Подержи, пожалуйста, Дубинин, - услышал Володя над своей головой.
Он оглянулся и увидел Юлию Львовну с двумя глобусами в руках. Она была
бледна - так бледна, что седые волосы сливались с цветом лица ее. Но еще
больше поразило и испугало Володю то, что Юлия Львовна, всегда такая прямая,
никогда не сутулившаяся, так высоко несшая в класс свою белую голову, сейчас
вся словно обвисла, сгорбилась, И она показалась Володе совсем уже старой.
- Подержи, прошу тебя, - сказала Юлия Львовна и, не глядя, сунула в
руки Володе большой учебный глобус, треснувший электроскоп, помятое
сегнерово колесо и несколько книг, обтрепавшихся по краям, - видно, все, что
она успела спасти из огня.
Володя машинально прочел название верхней книги: "И. С. Тургенев,
Записки охотника".
- Неужели... неужели им долго будет позволено делать это?! - говорила
учительница и смотрела в огонь, пожиравший школу. - Неужели человечество
может все это долго терпеть? Когда же, когда же с ними покончат?!
Навсегда... со всеми!
И Володя понимал, кого подразумевает Юлия Львовна под словами "им", "с
ними"...
- Сырикова убило, Илюшу... из второго класса, - говорила учительница,
все так же не глядя на Володю, продолжая вперившимся в огонь взглядом
следить за гибелью своей школы.
Потрясенный, Володя едва не разронял все, что было у него в руках. "Мне
тоже сегодня "отлично"... по физкультуре... Мы приседания делали", -
вспомнилось ему.
- Мама, пойдем домой, - упрашивала пробившаяся к ним Светлана. - У нас
тоже все стекла побило, всю посуду...
- Ах, какая все ерунда: посуда, стекла... Вот что страшно, вот где
ужас, вот где преступление!.. Смотри: книги горят. Этого нельзя вытерпеть...
Она тряхнула головой, словно отгоняя одолевавший ее кошмар.
Рухнула крыша, и столб пламени, мечущий искры и увенчанный косматой
шапкой дыма, взревел над зданием школы. Поднятые гудящей силой тяги, летали
книжки. Роились брошюрки и школьные тетрадки. Как бабочки с огненными
крыльями, кружились раскрытые учебника. Иногда вдруг в клубах дыма
появлялись тяжело махавшие тлеющими страницами большие книги, то
возносившиеся, то вдруг низвергавшиеся в огонь.
Напрасно Володя и Светлана тянули за руки Юлию Львовну и уговаривали ее
пойти домой. Учительница стояла возле горящей школы, не чувствуя подыхающего
жара. Медленно распрямляясь, запрокинув голову, на которой жаркий воздух
пожара шевелил белые волосы, она смотрела на одно из самых кощунственных,
противных человеческому уму зрелищ - на книги, гибнущие в огне.
Часто потом вспоминалась она Володе вот такая, залитая зловещими
отсветами пожара, обхватившая руками глобус, с глазами, полными горького
гнева, отражающими пламя - и как будто не то, что бесновалось перед ней, а
другое, палившее ее изнутри...
Школа сгорела.
Но на другой день в привычный час, к девяти утра, у пожарища собрались
почти все школьники. Ребятам не верилось, что нет у них больше школы и не
будет занятий. И даже самым отчаянным лентяям, для которых праздником был
каждый "пустой" или пропущенный урок, вдруг стало ясно, что первым, главным
делом, дававшим содержание и устойчивость каждому дню, была все-таки школа и
все, что с ней связано. Каникулы, праздники, воскресенья - все это было
хорошо именно лишь потому, что представляло собой желанный роздых, о котором
мечталось в трудные будничные дни.
А теперь вынужденная, навязанная врагом праздность казалась постылой,
обидной, крадущей у жизни что-то очень большое и драгоценное.
И, как ни строга была Юлия Львовна, как ни побаивались ребята Якова
Яковлевича, каким требовательным ни прослыл Василий Платонович, какой бы
придирой ни считалась Мария Никифоровна, вдруг все школьники поняли, что эти
люди давно уже стали родными, близкими, что без них в жизни и не обойтись...
Володя вместе с другими ребятами стоял возле пожарища. Сквозь пустые
окна школы глядело низкое осеннее небо. Ветер гремел листом кровельной
жести, свисавшим с карниза. В лужах на мостовой мокли обрывки бумаги, рваные
страницы тетрадок. На разлинованных листочках виднелись размытые, крупно
написанные буквы. То были диктанты, классные работы по арифметике, задачки,
формулы...
Потом из школьного двора вышли директор Яков Яковлевич и Юлия Львовна.
- Дорогие друзья! - сказал Яков Яковлевич и поправил повязку на руке,
обожженной вчера на пожаре. - Дорогие мои друзья! Наша школьная семья
осталась без крова. Гитлер начал с того, что жег книги, и вот он продолжает
свое черное дело. Но человеческое знание, науку и все то, что советская наша
школа заложила в ваши сердца, закрепила в вашем мозгу, нельзя сжечь, друзья,
нельзя разбомбить! И мы будем учиться. С помещением сейчас очень трудно, в
городе все занято для военных нужд, по мы как-нибудь разместимся. Будем,
если надо, заниматься по домам на квартирах у преподавателей. Классные
руководители сообщат вам завтра о порядке занятий.
Несколько дней занимались на квартире у Юлии Львовны, иногда - просто
во дворе, если не шел дождь, а в плохую погоду - теснясь в коридоре, на
кухне и в комнатке учительницы. С каждым днем ребят приходило все меньше и
меньше. Керчь проводила эвакуацию. Налеты участились. Вскоре пришла страшная
весть: гитлеровские полчища вторглись в Крым, расползались по полуострову.
Сдерживая их жадный натиск, советские войска отходили на Симферополь и
Керчь.

Глава III

ОРЛИК И СОКОЛИК

После неудачи, постигшей Володю в военкомате, где его пристыдил военный
комиссар города, скомандовавший: "Шагом марш - в школу!" - пришлось было на
время оставить всякие мысли о том, чтобы попасть на фронт. Но потом прежняя
беспокойная, неотвязная и жгучая тяга стала вновь постепенно овладевать
Володей. Теперь же, когда школа была сожжена фашистскими бомбами, а
перенесенные в другие помещения занятия прекратились как-то сами собой, он
уже не мог найти себе оправдания для своего пребывания дома, где, как ему
казалось, он был вынужден бездействовать. Надо было что-то предпринимать. Но
пионерский вожатый Жора Полищук, с которым привык всегда советоваться в
важных делах Володя Дубинин, ушел в истребительный батальон. И Володя
лишился своего комсомольского наставника. Сестра Валентина с утра до ночи
работала в порту или на вокзале: комсомольцы помогали эвакуации города. Да и
не решался Володя делиться с Валентиной своими мыслями о фронте. Оставалось
одно: съездить в Старый Карантин и посоветоваться с Ваней Гриценко.
Испытанный друг, он бы понял Володю! Да и сам Ваня, должно быть, тихонько
помышлял уже о том, как бы "двинуть из дому поближе к делу"...
Приехав в Старый Карантин на попутном грузовике, который долго вилял по
шоссе, объезжая новые воронки от авиабомб, Володя не застал приятеля дома.
Ваня был человеком хозяйственным и не сидел без дела. Мать сказала, что он
поехал за кукурузой для тетки Марии Семеновны, родной сестры Володиного
отца. Володя немножко удивился тому, что Ваня Гриценко, не очень-то
долюбливавший прижимистую тетю Марусю, взялся возить ей кукурузу. Впрочем,
время было военное, и многое изменилось в Старом Карантине.
Пришлось идти к тетке Марусе, которая жила тут же, в поселке. Но, едва
Володя свернул в проулок, где жила Мария Семеновна, он услышал позади себя
стук колес и голос Вани.
- Эге-гей! Посторонись! Дорогу давай... Протараню...
Володя отскочил к обочине, но, обернувшись, понял, что попал впросак:
нечего было так поспешно отпрыгивать с дороги в сторону... Разболтанный
полуфурок с вихлявшимися во все стороны колесами еле-еле влекся облезлой
клячей. Ее ребристая спина с остро проступавшим хребтом напоминала
прохудившееся днище опрокинутой старой лодки. И напрасно Ваня, сидя ухарски,
боком, на краю повозки, чмокал губами, дергал за вожжи и даже дрыгал
свесившимися через край полуфурка ногами, оглашая окрестности лихим ямщицким
присвистом. Лошадь, в которой Володя сразу узнал хорошо знакомую ему теткину
старую клячу, так медленно переступала худыми, узловатыми ногами, словно,
прежде чем сделать шаг, долго соображала, какой именно конечностью следует
сейчас двинуть.
И все это - и мирно тарахтевший полуфурок, груженный початками
кукурузы, и сонный шаг лошади, и беспечный вид Вани, - все показалось Володе
до обиды будничным, нарочито тыловым, возмутительно далеким от тех дел и
мест, куда так рвалась его собственная душа.
Не дожидаясь приглашения товарища, Володя вскочил в повозку и сел рядом
с Ваней:
- Что, Иван? Кукурузу возить заставили? Дело!
- Здоров! - мрачно, словно не слыша насмешки в голосе друга,
откликнулся Ваня и покосился на приятеля. - Ты бы... слушай, Володька...
слез лучше. А то и так нагрузка коню...
- Вот так конь-огонь! И на месте не удержишь: того и гляди, "оверкиль"
вверх копытами, - сострил Володя и, спрыгнув с полуфурка, пошел рядом с ним,
держась рукой за передок, обитый железной полоской.
- Какая ни есть, а лошадь! - степенно проворчал Ваня и, отвернувшись,
добавил: - В боевой обстановке и такая пригодится.
Володя насмешливо присвистнул:
- Это где же, у тебя тут, в Старом Карантине, боевая обстановка?
Початки с кукурузника возить?
- Много ты понимаешь!.. У тебя одна привычка - смешки строить. А у
меня, возможно, свой план. Володя снизу внимательно посмотрел на друга:
- Это какой же план?
- А такой план, что я сидеть больше тут не собираюсь.
Володя мигом очутился снова в повозке рядом с Ваней, заглядывая ему в
лицо:
- Ваня, ты пойми, слушай... И я ж за тем приехал. Не могу я больше тут
отсиживаться! Школу разбомбили, занятий нет. Пионеры наши многие уже
поуехали. А я все дома торчу. Уж и в военкомат ходил, и в горком комсомола,
и везде... Ну не берут - и все тут!
- Вот то и главное, что не берут. А у меня план есть один. Такой план,
Вовка, что уж непременно возьмут. Ты что думаешь? Я для чего это тете Марусе
кукурузу возить взялся? - Ваня огляделся по сторонам и наклонил голову к
Володе: - Чтобы конь меня признавал, чтобы он привык ко мне. Соображаешь
теперь? Я уж его и подкармливаю для поправки... У тебя, кстати, Вова, не
найдется книжки по уходу за конями... ну по животноводству, короче сказать?
- Погоди, Иван... Ты можешь мне толком, как человек, сказать? Ничего я
у тебя не пойму.
И тогда Ваня, еще раз поглядев во все стороны, тихонько поведал Володе
свои план. Лошадь тетки Маруси он уже приручил к себе. Только надо ее
хорошенько подправить, а когда конь войдет в полную лошадиную силу, Ваня на
нем доскачет до Старого Крыма, где в лесах собираются, говорят, партизаны.
Пешего, возможно, они и не примут, но уж боец с конем - это такое
пополнение, что никто не откажется.
- У меня на тот случай и сухари уже припасены в сарае, - заключил Ваня
и вдруг спросил: - Ты небось думаешь: как коня звать?
- Что, я не знаю разве? Филькой его звать.
- До войны он Филька был. А теперь я его переназвал: он теперь у меня
Соколик. А тетка про то и не знает даже... И знаешь, Вова, он уже привыкать
стал. Отзывается. Гляди!.. Эй, Соколик! - крикнул Ваня. Но бывший Филька и
ухом не повел. Тогда Ваня незаметно потянул вожжу, заворотив голову клячи. -
Вот видишь? Оглядывается, как по-новому назовешь... Молодец, Соколик! Рысью
марш!
Тут Соколик, совершенно сбитый с толку, неожиданно остановился.
- По-кавалерийски он команду еще не всю понимает, - объяснил Ваня. -
Привык по-домашнему... Ну, пошел, черт! - крикнул Ваня, и Соколик, понятливо
мотнув головой, двинулся с места.
Но Володя, ни слова не говоря, слез с полуфурка и, даже не обернувшись
в сторону Вани, сердито зашагал прочь.
- Ты куда? Погоди, Володя!
- Нечего мне с тобой тут делать, - отозвался тот, не останавливаясь. -
Об одном себе только думаешь, а до товарища тебе и дела нет.
- Да ты обожди! - крикнул смущенный Ваня, придержав Соколика. - Я ж
тебя сколько времени не видал... Откуда я знал!
- Должен был меня достаточно знать! - бросил на ходу Володя через
плечо, сердито вздергивая его и потирая подбородком.
Ваня, повернув лошадь, попытался нагнать обиженного друга. Он и сам уже
почувствовал, что поступил не совсем хорошо. Но напрасно теперь он
нахлестывал своего Соколика... Не догнать было широко шагавшего Володю.
- Да стой ты, в самом деле! - закричал Ваня.
Володю это не остановило, но зато Соколик мгновенно и охотно стал как
вкопанный. Бросив вожжи, Ваня спрыгнул с повозки и, доверившись двум
собственным ногам более, чем четырем копытам своего коня, бросился вдогонку
за Володей:
- Обожди, Володя! Стой! Есть план...
- Слыхал я уже твой план.
- Да нет, стой... я насчет тебя соображаю. Можно еще одного коня
достать. Только ты заранее решай - поедешь со мной до партизан или нет.
- Какой может быть вопрос!
Володя остановился разом, тяжело переводя дух и с надеждой глядя на
Ваню.
- Ну так ты знай, Вовка, что я все-таки товарищ тебе! Есть и для тебя
конь. Только он немножко покорябанный. Его после бомбежки с конного двора
списали. А по-моему, так зря совсем. Вполне справный конь. Только одна нога
осколком чуть перебита, а остальные три совсем даже целые...
- А где тот конь? - так и загорелся Володя.
- Да тут он, возле каменоломен бродит. Беспризорный... Только где ты
его поставишь? Вот вопрос.
- Ну, тогда и у меня есть план, - сказал Володя. - Вези меня, Иван,
туда, а я того коня к тетке Марусе отведу. Она жадная, скопидомка - от
дарового коня не откажется, можешь быть спокоен. А я ей скажу, что мы с
тобой сами и кормить и выхаживать станем. Поехали?
Старый шахтерский конь, известный на каменоломнях под кличкой Лыска,
пострадал накануне при налете. Осколком авиабомбы ему повредило переднюю
левую ногу. Будь мирное время, Лыску начали бы лечить, выхаживать. Но теперь
всем было уже не до того. Старый Карантин и Камыш-Бурун частично начали
эвакуацию, скот угоняли и переправляли через пролив на Тамань. Где ж тут
возиться со старой, покалеченной лошадью! И Лыску списали со двора, как
выразился Ваня Гриценко.
Держа на весу перебитую ногу, старый шахтерский конь одиноко пасся
среди высохших зарослей татарника на одном из холмов близ каменоломен. Когда
мальчики подъехали на своем полуфурке к району каменоломен, начинавшемуся
тут же, за околицей поселка, Лыска как бы дремал, скорбно покачиваясь на
трех ногах.
У Володи, всегда очень бережного в обращении с животными, все лицо
повело так, словно и его самого проняли мозжащая боль и тупая тоска
одиночества, проступившие в облике раневой, заброшенной лошади.
- Лыска! - негромко позвал Ваня, когда мальчики, спрыгнув с полуфурка,
приблизились к коню.
Лошадь тяжело подняла голову с белым пятном на лбу и устало посмотрела
на мальчиков.
Володя, наклонившись к распухшему, продолжавшему медленно кровоточить
колену Лыски, осторожно сгонял осенних мух, жадно облепивших рану.
- Да не так сильно перебита... Ваня, ты дай ему початок поглодать пока,
а я сейчас соображу перевязку.
Пока Лыска, благодарно тыча шершавыми губами в Ванину ладонь, деликатно
выкусывала длинными желтыми зубами зерна из гнездышек кукурузного початка,
Володя, присев на корточки, поплевал на свой носовой платок, потом задумался
на минутку, что-то соображая; достал из кармана бушлатика мятую тетрадку,
куда записывал тимуровские поручения, вырвал из нее десяток чистых листков,
приложил их осторожно к ране и, плотно обмотав платком, натуго перевязал
мелко дрожавшее колено Лыски.
- Мани на себя, чтоб пошла! - крикнул он Ване. Отойдя на шаг, Ваня
протянул Лыске свежий початок. Лошадь, осторожно переступая, двинулась за
угощением.
- Видал? - торжествовал Володя. - Из такого коня толк будет... Я ему
еще лубок из дощечек сделаю, дадим ему усиленное питание - тогда и увидишь:
почище твоего Соколика станет! Зачисляй меня с ним в твою кавалерию,
Ванька!.. И объявляю тебе, Иван, что с этой минуты он тебе больше уже не
Лыска. Забудь!
- А как же его записать велишь? Володя посмотрел на Ваню, потом на
коня:
- Пиши - Орлик!

Тетка Мария Семеновна шумно и гневно выразила свое удивление, когда к
ней во двор вслед за груженным кукурузой полуфурком, который тащила лошадь,
по невежеству теткиному еще именуемая ею Филькой, заковыляла, тыча губами в
груду початков на повозке, худоребрая, хромая коняга с перевязанной
коленкой.
- Хлопцы, куда же вы глядите оба! Чужая худоба приблудилась, кукурузу
мою поганит, а они глядят себе! Небось половину сожрала... Геть отсюда! Кыш,
холера!
И она замахнулась на Лыску хворостиной. Но тут перед ней очутился
Володя.
- Здравствуйте, тетечка Марусечка... - начал он, и Ваня подивился,
откуда у Володи взялся этот неизъяснимо ласковый голосок. - Мама вам
кланяется, от Вали тоже привет. Велели узнать, как вы живете и как
здоровьичко ваше.
- Какое тут может быть здоровье! Перемогаюсь кое-как. Покоя минуты нет.
Вот послала Ваньку за початками, сам напросился. А гляди... Да что же вы
смотрите?! Гоните вы ее, за ради бога, со двора, пока не все сожрала! Геть
отсюда!.. Ой, Ванька, кончусь я когда-нибудь совсем через тебя...
- Тетечка, тетечка, вы ее расстраивайтесь, - заговорил опять Володя,
невозмутимо глядя прямо в малиновое, потное лицо бушевавшей тетки. - Вы
погодите серчать. Вы лучше принимайте коня. Это же мы вам привели. Насовсем.
- Да на кой шут мне одер такой нужен?! Где вы его взяли? Приблудный,
что ли?
Володя принялся терпеливо объяснять:
- Нет, тетя, вы послушайте... Там коней и всю скотину эвакуируют. Еще
ничего такого нет пока, но на всякий случай. А которые остаются, тех
населению раздают, чтоб не пропадали. И совсем задаром дают. А мы увидели и
думаем: "Надо нашей тетечке хозяйство добавить. Женщина она добрая".
Ваня тут издал какой-то странный звук, словно собирался прочистить нос,
но Володя показал ему за своей спиной кулак и продолжал:
- И ведь главное, тетечка, совсем задаром и даже без расписки. А вам в
хозяйстве все же прибавление.
Тетка, недоверчиво прислушиваясь, подошла поближе к лошади и придирчиво
оглядела ее:
- Что же вы такую захудалую-то выбрали? Не могли для родной тетки
постараться? У нее вот и нога не годится. Подобрали падаль...
- Не нравится - ваше дело! - решительно отрезал Володя. - Слышал, Иван?
"Падаль"!.. Давай, Ваня, коня со двора, пусть другие люди забирают, которые
понимают... Мы, тетя, и так еле отбились, пока сюда коня вели. Пристают все:
дай и дай им коня... Нет, главное, Иван, слышал? "Падаль"! Была бы падаль,
так и не назвали бы так, как ее зовут... Идеи, Орлик! Пристрою тебя к добрым
людям - коленку тебе подлечат, так уже не Орлик будешь, а полный Орел...
Пошли, Иван!
И Володя потянул коня к воротам.
- А ну, геть, отойди от коня, не хватайся за чужое добро! -
заторопилась тетка. Она была в замешательстве, и ей было уже жаль
отказываться от дарового коня. - Раз привели во двор, так уж тут я сама буду
дело решать - кому лошадь оставить: себе или соседям. Чем только я
кормить-то его стану?
- Вы насчет этого, тетя, не беспокойтесь. Это уж мы с Ваней позаботимся
для вас... Верно, Иван?
- Что ж, не поможем разве? - подтвердил Ваня. - О том не думайте, тетя
Маруся. Вова даже книжки обещал достать по уходу за конями. У нас дело
пойдет по последним данным науки.
- Знаю я вашу науку! - проворчала тетка, но уже по-хозяйски выдернула
репей татарника из свалявшейся гривы коня и похлопала его по худой,
костлявой спине. - Орлик? Ну, нехай будет Орлик...
Так сама тетя Маруся утвердила за Лыской новое имя. А приятели наши
укрепились в своем решении вместе отправиться к партизанам в Старокрымские
леса, как только окрепнут их боевые копи - Соколик и Орлик.
Но для осуществления этого превосходного плана нужно было еще немало
потрудиться. Во-первых, коней надо было усиленно кормить. Во-вторых,
следовало как можно скорее вылечить раненую ногу Лыски-Орлика. Кроме того,
необходимо было запастись продуктами на дорогу и добыть хоть какую-нибудь
сбрую - о седлах мечтать уж не приходилось.
Так как друзья решили с самого начала поставить дело на научную основу,
то Володя прежде всего решил разыскать нужную для этого дела литературу по
коневодству. Библиотеки в городе были закрыты, но после долгих поисков
Володя раздобыл где-то старую, пропахшую подвальной затхлостью и мышами
толстую книгу, изданную, как было указано на обложке, в 1892 году - лет
почти за сорок до появления на свет Володи. Называлась эта книга внушительно
и роскошно: "Заводовая книга чистокровных и скаковых лошадей в России". У
мальчиков не было сомнения, что книга эта может быть чрезвычайно полезной
при перевоспитании на новый боевой лад Фильки-Соколика и Лыски-Орлика.
Правда, ничего практически нужного для своих коней мальчики не
почерпнули. Но зато теперь окружающие стали замечать, что в разговоре между
Ваней и Володей, который почти ежедневно наведывался в Старый Карантин,
стали густо звучать специально коневодческие словечки - рысистость,
подуздок, шенкеля, аллюр - и названия вроде: першерон, жмудка, орловец,
ахалтекинец, брабант... Точно определить по этой книге породу Орлика и
Соколика не удалось, хотя Володя утверждал, что его Орлик, несомненно,
потомок чистокровных орловцев с благородной примесью араба, а Соколик - тот,
скорее всего, донец с уклоном в першерона. Приятели чуть было даже не
повздорили из-за этого, так как по-Ваниному выходило, что Соколик его -
чистопородный ахалтекинец.
Тем не менее оба приятеля усердно добывали фураж, собирая у пристани
клочья сена, свозя на двор тетки Маруси кукурузные объедки, картофельные
очистки. Они доставали и резали солому, сами обваривали ее кипятком,
присыпали полову, отруби. Не подозревавшая об их хитрых планах тетка Маруся
не могла нахвалиться мальчиками.
И действительно, лошади заметно подобрели, а раненая нога у Орлика
перестала гноиться и начала подживать. И когда Володя поочередно с Ваней
выводил Орлика из сарая на прогулку по двору, то конь уже осторожно ступал
на больную ногу.
- Погоди, он у меня скоро заскачет! - говаривал Володя. - Недаром я его
Орликом сразу назвал. Порода орловская во всем видна. Да с такими конями
нас, Иван, в Старокрымском лесу примут знаешь как? Еще спасибо скажут. Будь
спокоен.
В душе-то своей Володя был не очень спокоен. Тяжело было думать о том,
что придется оставлять мать и Валентину в такие трудные, опасные дни. Да и
неизвестно еще было, как обернется дело, когда они прискачут с Ваней на
своих добрых конях в Старокрымские леса. Примут ли их партизаны? Не отправят
ли домой с позором?
Володе частенько вспоминался один пренеприятный случай, который
произошел с ним и Ваней Гриценко несколько лет назад. Они ловили тогда
бычков в запретной зоне близ Старой крепости. И в Керчи, и в Камыш-Буруне, и
в Старом Карантине все хорошо знали, что купаться и рыбачить в районе
крепости запрещено. Но так заманчивы были рвы, башни и старые стены старой
турецкой крепости, о которой среди черноморских мальчишек ходило столько
легенд!.. И они с Ваней пошли ловить бычков туда, куда ходить не полагалось.
А кончилось дело тем, что обоих забрал патруль. Мальчиков привели на
пограничную береговую заставу, которая, как оказалось, и находилась в Старой
крепости. И командир сказал, что обоих как штрафников пошлют на трое суток
чистить картошку. Правда, в конце концов все обошлось хорошо.
Моряки-пограничники посмеялись над "штрафниками", угостили их пирожками и
отпустили домой. Но на прощание, когда Володя, уже осмелев, попросил
показать ему пушки, командир строго сказал:
"Никаких тут пушек нет! Запомни. И вообще мой совет тебе: никому о
сегодняшнем чрезвычайном происшествии не рассказывай. Ты пионер?.. Ну и
отлично! Значит, должен уметь хранить военную тайну. А теперь - марш
домой!.. "
Чего доброго, я в Старокрымских лесах его и Ваню встретят командой:
"Марш домой!"
И, чистя самодельной скребницей Орлика, Володя заглядывал в добрые,
таившие какую-то ласковую и усталую печаль глаза коня:
- Ух ты, Орлик мой, конь ты, лошадь!.. Эх, и поскачем мы с тобой! А
потом - шашки к бою, в атаку - марш! Как Чапаев!.. И погоним вон фашистов из
Крыма! Тпру, Орлик! Стой, стой, не толкайся... Потерпи, Орлик, уже скоро...
В потайном уголке сарая ничего не подозревавшего Ивана Захаровича
Гриценко были припрятаны переметные сумы, ловко скроенные из старой
мешковины умелыми руками Володи. Они были набиты сухарями, и в каждой
имелось еще по небольшому кулечку с гречкой.
Все было готово для ухода в Старокрымские леса к партизанам. И надо
было спешить: сводки с фронта с каждым днем становились тревожнее. Фашисты
рвались в глубь Крыма. Они приближались к Симферополю. Опасно было
откладывать отъезд хотя бы на один день. И Володя примчался в Старый
Карантин, чтобы твердо договориться с Ваней об уходе к партизанам на другую
же ночь.
Но Ваня встретил его на этот раз чем-то странно озабоченный. Трудно
было представить себе, что это тот самый уравновешенный, неспешный и обычно
легко уступавший приятелю Ваня, с которым вчера еще Володя договаривался о
последних приготовлениях к побегу. Когда Володя сделал ему в комнате знак,
чтобы вместе выйти во. двор и поговорить возле сарая, Ваня нехотя поднялся,
как-то необычно пожал плечами и только потом двинулся за товарищем. Во дворе
между друзьями произошел разговор, который совершенно ошеломил Володю.
- Ты слышал? - начал Володя, когда они подошли к сараю. - Уже у
Симферополя бой...
- Ну, слыхал, - негромко откликнулся Ваня.
- Значит, ждать больше нечего. Завтра же ночью давай уходить: у нас
ведь все с тобой готово. Кони выдержат. А я прощусь утром с мамой и
Валентиной - конечно, ничего не скажу, только записку им оставлю на столе,
чтобы после не беспокоились. Ночевать буду у тети Маруси. А ты в полночь
подойдешь - я лошадей выведу. Ну, а дальше, как мы договаривались...
- Ничего из этого не выйдет, - тихо проговорил Ваня.
- Что? Как это не выйдет?
- Не выйдет.
- Добрый день, здравствуйте! Видели его? Ты что?
- Ничего у нас с тобой не получится, - повторил Ваня тихо и раздельно.
- Да ты что? Раздумал? Или больной? Как это по получится, когда все
готово - в кони и продукты!
- Не поеду я, Вова, - совсем уже твердо, хотя по-прежнему тихо сказал
Ваня. - Да и тебе не советую.
- Ты что же? От слова своего отступаешься? Договаривались, готовились,
а ты?.. Это знаешь как называется? Главное, еще крутит! Брось, Иван! Я же
вижу - перетрусил мальчик... Так прямо и говори.
Ваня взглянул на него:
- Я говорю то, что есть. Не поеду я. Не могу.
- Все время мог, а сейчас вдруг занемог! Эх ты, друг-товарищ! Где же ты
раньше был? Зря я с тобой все это затеял. Только время потерял. Давно бы уже
там был без тебя. " - Володя чуть не плакал от обиды и огорчения. - Ведь это
как назвать стоит? Я прямо даже не знаю... Говори прямо: струсил, да?
- Если хочешь, можешь считать, что струсил, - сказал Ваня, и его
спокойствие совсем сразило Володю.
- Нет, Ваня, ты все-таки подумай... Может, поедем все-таки, Ваня?
- Не могу я, Вова.
- Да что это за "не могу" такое у тебя вдруг выскочило?
- Выскочило.
- Так скажи толком.
- Не могу.
- Заладил! Чего не можешь?
- Сказать не могу.
- Тьфу тогда на тебя и на твое "не могу!" - закричал в отчаянии Володя
и, сжав кулаки, подошел почти вплотную к Ване. - Трус ты - вот кто! Трус!
Молчишь?
Ваня отвернулся и молчал.
- Ну и молчи! И запомни мое слово, последнее: я еще день обожду, а ты
решай. Может, твое "не могу" из тебя выскочит. Тогда я видно будет, кто ты:
Соколик сам или стал клячей, хуже старого Фильки.
Володе очень хотелось сказать своему товарищу что-нибудь еще более
обидное и хлесткое. Он привык к тому, что Ваня обычно уступал, признавая его
главарем. Но было сегодня в Ване нечто такое, что заставило вспыльчивого и
обычно резкого на слово Володю замолчать. Он только посмотрел еще раз
внимательно на Ваню Гриценко и внутренне подивился странной, почти
таинственной перемене, которая произошла со вчерашнего дня в товарище.
Володя вдруг почувствовал, что Ваня стал за один день как будто намного
старше его. И то новое, уверенное, суровое, еще непонятное Володе, но
почему-то ставшее доступным Ване, сегодня уже не собьешь никакими
настояниями, не сломишь самыми колкими обидами.
Между друзьями пролегла какая-то тайна, известная лишь Ване, но пока
еще для Володи неведомая.
Володя должен был признаться себе, что на этот раз Ваня чем-то взял
верх над ним. И он примирительно сказал:
- Ладно, Ваня. Я поехал домой, но ты все-таки подумай как следует.
Но в душе он понимал, что Ваня уже подумал и решения своего на этот раз
не переменит. Однако что же заставляло Ваню, обычно уступчивого и охотно
подчинявшегося Володе, обрести внезапно такую твердость?
Мучимый этой загадкой, Володя вернулся к вечеру в затемненную,
притихшую, словно замершую под черным крылом Митридата Керчь.

Глава IV

ТАЙНА ДЯДИ ГРИЦЕНКО

Шли дни. Однажды после обеда возле дома, где жили Дубинины,
остановилась грузовая машина, крытая поверх кузова брезентом. Из кабины
высунулся и тяжело спрыгнул на мокрую мостовую дядя Гриценко. Володя,
услышав шум подъехавшей машины, выглянул в форточку:
- Дядя Ваня приехал! Мама, Валя, к нам дядя Ваня приехал!
Дядя Гриценко торопливо прошел с Евдокией Тимофеевной в дом, на ходу
поздоровавшись со всеми.
- Ну как ты, кума, решаешь? - заговорил он, отмахнувшись рукой от
стула, поданного Володей. - Эвакуироваться будешь или тут останешься? Дело
ведь такое, что, пожалуй, и у нас незваные гости будут. А я Никифору обещал,
в случав чего, вам подсобить.
Евдокия Тимофеевна поглядела на Володю, на Валю, окинула взглядом
комнату, сказала неуверенно:
- Прямо, Иван Захарович, голова кругом. И так решаю и эдак, а никак в
одно мысли не сведу. Ехать, если, так тоже ведь: пролив-то бомбят... А
оставаться - как оно еще будет?
- Ну, так вот, - сказал Гриценко, - я говорить много не горазд. Только
так: вам оставаться в городе - тоже конец. Узнают, что Никифор партийный,
партизанил тут, - жизни вам не дадут. Подавайтесь-ка лучше вы до меня, в
Старый Карантин. Там вам поспокойней будет, да и Нюше с вами веселее, а то
лежит все, совсем заболела.
- А Ваня там останется? - спросил Володя.
- Да там, конечно, где ж ему быть... - начал было дядя Гриценко, но
почему-то замолк, пожевав губами, и другим уже тоном добавил: - А может, и
не совсем там, но это уж видать будет.
И Володе показалось, что дядя Гриценко что-то скрывает от него.
- Ну вот и решайте, - сказал Иван Захарович, - а мне еще на базу
съездить надо, в Рыбаксоюз. Коли решите, так зараз же собирайтесь, вещички
там какие сложите... и дожидайтесь. Я завтра, а то послезавтра еще раз в
городе буду да и вас захвачу.
Пока дядя Гриценко договаривался с матерью, Володя выскользнул
незаметно на улицу. У ворот стоял грузовик. Шофер дремал в кабине. Володя
осторожно поставил ногу на тугую толстую шину в прямоугольных наростах,
схватился за край борта и заглянул в кузов, под брезент. В кузове лежали
какие-то длинные, плоские ящики. Сквозь щели одного из них что-то
поблескивало. Володя перелез через борт, отогнул брезент, сел на корточки
возле ящика. "Э-э, - подумал он, - да там вроде как винтовочки! Вот так база
Рыбаксоюза! Ай да рыбак дядька Гриценко!"
Открытие так увлекло его, что он не слышал, как из дому вышел Гриценко,
только почувствовал, что качнулась машина, услышал, как хлопнула дверца
кабины. Сейчас же взвыл стартер, включенный шофером. Под кузовом стрельнуло
два раза, потом зафырчало, и машина прянула вперед, разом взяв большую
скорость. Володя от неожиданности даже повалился на спину: отвороченный
брезент накрыл его, и он долго барахтался в нем, не будучи в силах
выбраться. Когда он поднялся, машина катила по направлению к восточной
окраине города. Грузовик шел так быстро, что соскочить с него на ходу было
уже невозможно, а стучать в кабину и просить, чтобы машину остановили,
Володя не мог: попало бы ему от дяди Гриценко за самовольство. Надо было
ждать ближайшей остановки, чтобы незаметно соскочить.
Но грузовик катил и катил без остановки. Высунувшись еще раз из-под
брезента, Володя увидел, что они едут по дороге к Старому Карантину. Значит,
схитрил дядя Гриценко; ни на какую базу Рыбаксоюза не надо было ему ехать.
Просто он не хотел задерживаться и допускать в машину кого-нибудь. Хитрит
что-то старый. Да и про Ваню как-то вкривь объяснил.
Грузовик ходко катил по шоссе. Володя притулился на одном из ящиков,
укрывшись брезентом.
Минут через двадцать машина остановилась. Мотор перестал работать.
Грузовик качнулся, опять хлопнула дверца кабины с правой стороны, где сидел
дядя Гриценко. Володя осторожно высунулся из-под брезента и увидел, что
грузовик стоит возле входа в каменоломни. Он сразу узнал это место я вышку
над главным стволом, где ходила обычно клеть подъемника.
Но то, что разглядел Володя сегодня, не походило на когда-либо виденное
тут. У клети, которая только что поднялась из недр и была довольно хорошо
видна под навесом, царило небывалое оживление. Подъезжали брички, возы,
машины, телеги. С них непрерывно снимали какие-то ящики, бочки, сундуки.
Володя увидел, как с одного из подкативших грузовиков стащили такие же
плоские, длинные ящики, как тот, на котором он сидел. Потом подъехала
телега, с которое сняли чугунные котлы, чаны, кастрюли. Какой-то человек
тащил в одной руке свернутый ковер, а в другой - туго завязанный круглый
узел, из которого торчал гриф балалайки.
Володя решил, что жители Старого Карантина прячут от бомбежек свое
имущество в подземных укрытиях.
- Емелин! - услышал Володя голос дяди Гриценко. - Пойди до Жученкова,
доложись, что мы прибыли с добром, - пускай народ высылает принимать. А я
тут побуду, только сверну в сторонку.
Машину снова качнуло, хлопнула дверца с левой стороны. Как только шофер
отошел, Володя спрыгнул на землю. Дядя Гриценко обернулся и только руками
развел:
- Тю! Стой! То ты иль не ты? Откуда ты выскочил? Самолетом, что ли? Вот
не пойму...
- То уж моя военная тайна, - отвечал Володя. - Дядя Ваня, а что это тут
грузят?
- А ну, геть отсюда! - рассердился дядя Гриценко. - Ему мало, что
зайцем приехал, так еще все знать надо. Ходи отсюда живо!
Кто-то позвал Ивана Захаровича, и он, махнув рукой и прошипев Володе
"Кышь отсюда, чтобы тебя видать не было", - побежал под навес. В это время
из-под земли поднялась на поверхность клеть, и из нее вышел Ваня Гриценко.
Он снял кепку с головы, обил ею с колен пыль известняка и появился во дворе
каменоломен.
- Ваня, гляди сюда, - тихонько позвав его Володя, - Не видишь, что ли?
Я это.
Увидев Володю, с которым он не встречался со дня их размолвки, Ваня
кинулся было к нему, но на полпути остановился и двинулся дальше степенной в
независимой походкой.
- Здорово, Вова-корова!
- Здорово, Ванька-встанька!
- Ты чего это тут? Тебя кто пустил?
- А я не спрашивался, меня дядя Ваня сам на машине привез.
- Ой, и скажешь же ты!..
- Сам спроси, раз не веришь. Я с ним на грузовой - на винтовках сидел.
Что?
Ваня посмотрел на него очень сердито:
- Ну, и все равно ты ничего не знаешь, и нечего тебе знать. Выкатывайся
отсюда!
- Это с какой же радости я выкатываться буду? Я к тебе в гости приехал.
- В гости домой ходят, а сюда тебя никто не звал.
- Да чего ты, Ванька, жабры топыришь, как барабулька? Говори уж, я ж и
так все видел. Тут, наверное, подземный склад военный будет, да?
- Ну, считай, что склад, раз ты все видишь. Они подошли к воротам
шахтного двора. У входа их окликнул часовой - парень в комбинезоне, с
винтовкой на ремне.
- Это со мной! - крикнул ему в ответ Ваня, - Батя из города захватил.
Володе было очень обидно, что Ваня так пренебрежительно кивнул в его
сторону. Подумаешь - "со мной"! Но пришлось смириться, потому что часовой
внимательно оглядел его и сказал Ване:
- Ты зря тут лишнего народа не води у меня, а то, гляди, и самого не
пропущу в другой раз.
Когда они отошли от каменоломен, Володя загородил дорогу Ване:
- Слушай, Ваня, ты мне друг или кто? Говори все. Не скажешь?.. Ну и не
надо. Только имей в виду, ты мне больше не товарищ с этого дня. Настоящий
человек, если друг, то уж все доверяет. Ты мое слово знаешь. Я тоже все-таки
пионер. А уж лишнего болтать не имею привычке. Помнишь, сколько про ту
надпись в шурфе не говорили?.. Скажешь или нет? Ну?
- Да что пристал! Зря серчаешь, - бормотал Ваня. - Не могу я тебе про
то сказать. Я бате зарок давал, под честное пионерское.
- Так это - кому не говорить? Кому-нибудь! А я что? Кто-нибудь тебе или
товарищ? Не хочешь, просить не буду.
- А ты никому не скажешь?
- Что я, правил не знаю?
- Ни словечка? - Да ни звука!
- Под честное пионерское, говоришь?
- Под честное пионерское!
- Ну, гляди, Вовка! Если скажешь где, живой не будешь, так и знай.
Володя уже дрожал от нетерпения.
- Ну, так я тебе скажу тогда, - шепотом произнес Ваня, озираясь во все
стороны. - Ты меня, Вова, видишь, возможно, последние разы. Наши в
каменоломни уходят. И меня берут. Зачислили! - подчеркнул он гордо.
И Ваня рассказал, что уже несколько дней идет тайная подготовка к
переходу партизанского отряда в подземные каменоломни. Если немцы придут в
Старый Карантин, партизаны скроются под землю и будут оттуда вести борьбу с
фашистами. Туда, в каменоломни, уйдет и дядя Гриценко, записавшийся в
партизанский отряд. А тетя Нюша, мать Вани, останется с Дубиниными в
поселке.

x x x

Попутная машина в город должна была идти вечером. Было уже темно, когда
дядя Гриценко, усталый, весь в известковой пыли, пришел к себе домой. Вова
ожидал его на крыльце. Он схватил его обеими руками за рукав куртки и
зашептал в самое ухо:
- Дядя Ваня, постой минутку... мне надо с тобой поговорить.
- Ну, заходи в хату, там поговорим. Что ж тут, на холоду-то да в
потемках...
- Там не годится. Мне надо с глазу на глаз.
- Эге, понял я тебя, - добродушно сказал дядя Гриценко и, присев на
ступени крыльца, стал сворачивать цигарку. - Это ты насчет того, чтобы дома
тебе не попало от матери? Ладно, добре. Возьму грех на себя, скажу - завез.
- Да нет, дядя Вана... Совсем не про то.
Володя огляделся. В поселке сгущалась темнота. Кое-где в окнах
появились огни, но сейчас же невидимые руки опускали черные шторы.
Поселок затемнялся.
- Дядя Ваня... - зашептал Володя, - дядя Ваня, я все знаю... Я знаю, к
чему вы тут готовитесь... Дядя Ваня, ты должен мне помочь. Дядя Ваня, ты
ведь сам обещал папе, что позаботишься обо мне. Вот и выполняй! Имей в виду:
я тоже хочу быть в вашем партизанском отряде.
Бедный дядя Гриценко даже отшатнулся и разом встал с крыльца, замахав
обеими руками на Володю.
- Що? - переспросил он, озираясь и, как всегда от волнения, начиная
говорить с украинским произношением. - Який такий партизанский отряд? - Он
опять махнул на Володю. - Да ты що! Ты с чего взял? Вот еще сообразил!
Выдумки какие...
- Никакие не выдумки. Бросьте, дядя! Я все знаю. Немцы уже близко, вы
уходите туда, вниз. И я хочу с вами, со всеми вместе. Я от тебя не отстану,
дядя Ваня, все равно. А если не возьмут меня в отряд, сам приду. Я ведь
многие ходы там у вас знаю. Помнишь, мы с Ваней лазили, а ты меня еще
вытягивал оттуда? Мы еще там вашу с папиной расписку на камне отыскали.
Помнишь, мы тебя просили рассказать потом, как вы там с папой были в
девятнадцатом году?
Трудно было говорить с дядей Гриценко: он больше отмалчивался, а если и
отвечал, то крайне односложно.
- Ну, были там, - проговорил он, - воевали. А что в того? Не мы одни
были. Народ...
- Ну и я хочу там, где народ. Люди воюют, а я что же - смотреть только
должен? Нет уж, спасибо вам! Дядя Ваня, ну дядечка Ванечка, будь же
человеком! Раз в жизни прошу - помоги!
- Да цыц ты, перестань ты болтать про отряд! Чтоб я слова такого не
слышал! Узнал - забудь. Ясно?
- Ясно, я же понимаю, раз военная тайна.
- Именно, что тайна, а ты шумишь! И откуда только ты все вызнал,
чертенок! А-а-а! Стой! Стой! Погоди! Понял я... Это тебе Ванька сказал. Ну,
ладно же, будет ему от меня за то!
Дядя Гриценко затянулся, прикрывая раздувшийся огонек ладонью, затем
аккуратно потушил цигарку, притоптав на земле.
- Ну, добре, Вовка, поговорю насчет тебя с командиром. Может, так и
вернее будет, чтобы тебе с нами уходить. Пошли пока в хату, повечеряем, а то
машина в город пойдет. Пора тебе до дому.
Когда Володя, наспех поев, уже собирался уходить из домика Гриценко,
хлопнула дверь, и из темноты двора вошел в горницу, щуря блестящие черные
глаза, огромный, необыкновенно красивый и на диво хорошо сложенный человек в
сапогах, короткой куртке, перехваченной поясом, и фуражке, сбитой на
затылок. Он был так высок, что, входя, наклонился, чтобы не зацепиться
головой за притолоку. Блеснули чистые белые зубы, когда он заговорил:
- Вечер добрый, Иван Захарович! Не помешаю?.. Здравствуйте, хозяюшка!
Как здоровьичко?.. Лучше?
- Присаживайтесь, милости прошу, Александр Федорович, - сказал дядя
Гриценко, подставляя гостю крашеную табуретку. - Может, покушаете с нами?
Гость, широко шагнув, легко кинул под себя табурет и сел:
- Нет, спасибо, ел недавно, да и некогда. Я на полминуты. Завтра опять
тебе в город придется съездить. Там по распоряжению товарища Андрея...
Понятно?.. - Он взглянул многозначительно на Гриценко. - Звонили, что орехов
и стручков обещают. Понятно?.. Чей хлопец? - спросил он, кивнув в сторону
Володи.
- Да с городу родственник, племяш вроде. Кореши они у меня с Ванькой
моим. Дубинина Никифора - может, слышали? - сын.
- А-а... знаю. На флот который ушел, - протянул гость и посмотрел на
Володю, как показалось тому, внимательно и одобряюще.
- Пристал, чтобы тоже его к нам взяли, - искоса поглядывая на гостя,
проворчал дядя Гриценко. - Ну до того пристал, прямо как татарник к
собачьему хвосту, - не отцепишь!
Гость кинул быстрый, настороженный взгляд на Володю:
- А откуда знает? Ведь из Керчи сам?
- Да с машиной сегодня увязался, шутенок, - смущенно пробормотал дядя
Гриценко. - Оплошка моя. А уж тут разве скроешь от него? У него глаза
приметливые, это ужас просто! Подо все подбираются. Все у него на заметку
идет.
- Мал уж больно, - проговорил высокий. - Так-то парень, вижу, ничего,
да мал.
- Где ж я мал?! - Володя сразу взвился на скамейке. - Это я только
ростом так задержался, а мне уж в августе месяце на пятнадцатый год перешло.
- Да ты на цыпки-то не становись, - сказал дядя Гриценко, заглядывая
под стол на ноги Володи. - И так ты парень собой видный, что говорить.
Гость рассмеялся хорошо и раскатисто. Так блеснули его белые зубы,
такую славную возню учинили смоляные искорки в глазах гостя, под тесно
сведенными прямыми бровями, что даже Володе самому сразу стало весело.
- Ну, доброй ночи вам, - промолвил гость, вставая. Он потянулся, хруст
пошел по его большому и сильному телу. Ударил фуражкой о ладонь, с размаху
надел ее на голову, попрощался и в дверях вдруг совсем по-мальчишески,
озорно подмигнул Володе: - Ладно, поглядим. Мать-то отпустит?
И, наклонившись, не дожидаясь ответа, распахнул дверь, шагнул в черный
провал ночи.
- Дядя, это кто был? - спросил Володя.
- Эх ты, не разобрался! - сказал Ваня, все время смирно сидевший
поодаль. - А тоже говорит, я все знаю...
- Ну ты, цыц! - пригрозил ему отец. - Болтать больно стал! - Он
помолчал, посмотрел на Володю, потом покачал головой: - Да ладно уж,
скрывать тут нечего. - И он сказал с солдатским уважением: - То сам командир
был наш Зябрев Александр Федорович!

Вернувшись в город, Володя наутро пошел проститься с Юлией Львовной и
Светланой.
- Здравствуй! Мама дома? - спросил он у Светланы, входя в темную
кухоньку учительской квартиры.
- Дома я, дома! - раздалось откуда-то из-под потолка, и Володя,
взглянув наверх, увидел Юлию Львовну: она стояла на лесенке, прислоненной к
стене. Володя, еще не приглядевшись со света, не заметил ее. - Электричество
вот чиню, - объяснила Юлия Львовна сверху. - После той бомбы все у нас
разладилось. Отовсюду дует, двери не закрываются. И вот опять с пробками
что-то... Полчаса уже бьюсь.
- Юлия Львовна, вы оттуда слезайте, - предложил Володя, - я вам это в
два счета...
- А умеешь? Мне помнится, ты больше занимался обратным: пережигал
пробки, оставлял всех в темноте.
- Это когда еще я неученый был совсем.
- Ну, действуй, ученый, - сказала Юлия Львовна и легко спустилась с
лесенки.
Володя мигом взлетел на верхнюю ступеньку. Пристроился удобнее. Пощупал
пробки в предохранителе, вытащил из кармана, где у него хранилась всякая
техническая мелочь, тоненькую проволоку, навертел на карандаше "жука". И
вмиг вспыхнула, мигнула разок и засияла лампочка в коридоре, осветились
комнаты, где до этого было темно - из-за фанеры, вставленной в окна вместо
выбитых стекол. Медленно налились огнем спиральки на электрической плитке, и
Володя так величественно сошел с лесенки, словно был оратором, спускавшимся
с трибуны, либо статуей, сошедшей с пьедестала.
- Вот и весь разговор!
- Смотри, какой ты мастер, Дубинин! - похвалила Юлия Львовна. - Мастер
- золотые руки.
- Ну, пустяк дело-то, - поскромничал Володя.
- Ну, как тебе сказать... Все-таки это еще одно лишнее доказательство,
что учение - это свет, и даже электрический, а неучение - тьма, и во всей
квартире, - пошутила Юлия Львовна. - Правда, Светлана?
- Я это тоже умею, - Светлана обидчиво повела плечом, - только ты мне
никогда не даешь доделать.
- Да я что-то не верю в твои технические таланты.
Володя, гордый тем, что его технический талант был по достоинству
оценен, уже привинчивал оторванный шпингалет на окне. Потом он подстрогал
ножом порог, и дверь стала закрываться, как прежде. Он законопатил щель в
другом окне, исправил поломанный табурет, нашел какие-то неполадки в отлично
действовавшей плитке и вообще развил такую бурную деятельность, что Юлия
Львовна вежливо взяла у него из рук электрическую плитку и сказала:
- Ну, захлопотался совсем! Спасибо тебе, Дубинин.
А Володя все откладывал разговор, ради которого он, собственно, и
пришел сегодня к учительнице. Он топтался у стола, оглядывая потолок с
треснувшей и кое-где отвалившейся после бомбежки штукатуркой, искал, чем бы
еще можно было заняться тут. Ему хотелось оставить здесь добрый след...
Светлана заметила его замешательство:
- Что ты сегодня, Володя, такой?
- А что, какой? Самый обыкновенный.
- Ну брось, пожалуйста, я же вижу. Володя спросил тихо:
- Света, а вы с мамой никуда не уезжаете?
- А куда ж нам ехать? На Тамань, говорят, уже опасно: пролив бомбят.
Вчера шаланду с эвакуированными утопили. Нет, мы уж тут как-нибудь с
мамой...
- А я с нашими сегодня в Старый Карантин перебираюсь, к дяде Гриценко,
- с трудом, очень виноватым тоном сообщил Володя. - А потом я сам, может
быть, должен буду уехать... к бабушке...
- Значит, все-таки эвакуируешься? - спросила Светлана так, как будто у
нее отнялся голос. Но тут же, с легким превосходством, закинув голову,
подчеркивая нарочно, что она ростом выше Володи, взглянула на него как бы
сверху. - А сколько разговоров было! Ну и эвакуируйся, пожалуйста... только
не надо было разные громкие слова говорить: "Я тут! до конца! что бы ни
было!.. "
- Светлана, Светлана, - вмешалась в разговор Юлия Львовна, - что за
тон? Кто дал тебе право так разговаривать? Конечно, им надо эвакуироваться.
Если сюда придут фашисты, они же узнают, что Володин папа коммунист, в
прошлом красный партизан, сейчас во флоте. Надо думать, что говоришь.
- Я думаю! - закричала Светлана. - Я думаю, что говорю! А вот он не
думал, когда говорил раньше... Пускай, пускай... пускай уезжает!
И Светлана вдруг отвернулась, зажав свою маленькую, обмотанную толстой
косой голову в сгиб остренького локтя, и уткнулась в кухонную стенку.
Никогда еще Володя не видел председательницу штаба отряда в таком
состоянии. Он беспомощно поглядывал то на Юлию Львовну, то на вздрагивающий
Светланин затылок со светлым, золотистым пушком под разобранными надвое
косами. Эх, если бы знала Светлана, куда он собирается "эвакуироваться", к
какой бабушке он едет!.. До чего же ему хотелось сейчас сказать ей про
каменоломни, про партизан, про все, что он узнал вчера! Но говорить об этом
он не имел права никому, ни за что!..
- Перестань, Светлана, перестань сейчас же! - Юлия Львовна подошла к
дочке и обняла ее. - Что ты за плакса стала в последнее время! И нечего тут
реветь. Ну, чего ты? Можешь мне объяснить? Что ты так расстроилась, дурашка?
Светлана молчала, вытирая глаза тыльной стороной руки. Она и сама не
могла бы объяснить, что ее так расстроило; просто ей стало вдруг страшно за
всех и за себя и сделалось обидно, что Володя Дубинин, всегда такой храбрый,
ничего не боявшийся Володя Дубинин, которого она считала способным на
настоящий подвиг, вдруг, как самый обыкновенный мальчик, похожий на сотни
других, послушно уезжает с мамой подальше от опасности. Но, конечно, мать
права: Дубининым надо уехать отсюда.
Она успокоилась, поправила косы, повернулась к Володе и увидела, что он
неловко держит в руках что-то обернутое газетной бумагой.
- Что это у тебя? - полюбопытствовала она, моргая длинными, слипшимися
от слез ресницами.
Володя быстро развернул сверток, скомкал бумагу и, поискав, куда
бросить ее, засунул к себе в карман. На ладони у него оказался прелестный
маленький грот из морских ракушек и камешков. Вход в гротик был закрыт
вырезанной из плотной золотой бумаги решетчатой дверцей. Сквозь нее
проглядывала укромная, крохотная пещерка.
- Это Пушкинский грот называется, - пояснял Володя, - я в Артеке сам
его сделал. С натуры. Там такой есть грот, называется грот Пушкина.
- Неужели сам сделал?.. Смотри, мама, вот прелесть-то!
Володя поставил гротик на стол, а сам отошел чуточку в сторону.
- Это я вам, - сказал он вдруг почему-то очень грубым голосом, - на
память вам. Вот... Там внутри лампочка зажигается. Надо только в штепсель
вставить.
И, вытянув издалека руку, не приближаясь к гроту, чтобы показать, что
он уже ему больше не принадлежит, Володя вставил вилку провода в штепсель.
Внутри грота вспыхнул красный свет.
- Чудо какая славная вещица! - заметила Юлия Львовна. - Ах, Дубинин,
бить тебя надо, да некому! Как бы ты мог учиться, первым бы отличником
был...
- Юлия Львовна, я в последнее время как будто...
- Я ничего не говорю, Володя, но ты бы мог еще лучше успевать.
- Юлия Львовна, как война кончится, я вам тогда докажу.
- Ну ладно, подожду, Володя. А гротик этот мы со Светланой возьмем пока
что на хранение. Ведь ты столько потрудился тут.
- Нет, нет! Не на хранение, а совсем. Это вам на память от меня.
- Ну спасибо тебе, Дубинин... Светлана, что же ты не благодаришь?
- Спасибо, Володя, - проговорила рассеянно Светлана. - А я сейчас
подумала: ведь совсем недавно ты приходил прощаться, когда в Артек уезжал.
Помнишь? После "Аленького цветочка"? Неужели это недавно было? И спектакль,
и Первое мая... Кажется, как будто уж сто лет с тех пор прошло...
И Володя тоже подумал, как далеко ушли в прошлое Артек, яркие ракеты
над морем, безмятежные лагерные дни.
- Ну, мне идти пора, - сказал он. - До свиданья, Юлия Львовна,
счастливо вам оставаться. И тебе, Светлана, тоже...
Неловко, не глядя, он сунул руку Светлане.
Юлия Львовна подозвала его в себе:
- Подойди сюда... Вот так. Будь здоров! Ты все-таки себя побереги
немножко. Думай о матери. Да и меня иногда вспоминай. А кое-когда заглядывав
в учебник, чтобы не отстать. Помнишь, как... да нет, ты этого помнить не
можешь. Так на старых детских книжках был" написано: "Бойтесь, дети, лени,
как дурной привычки, и читайте в сутки вы хоть по страничке". Ну, ты хоть по
полстранички повторяй. Хорошо? Ну, смотри, а то получишь у меня после войны
"плохо"! - Она сделала попытку улыбнуться. - И дай-ка я тебя, Дубинин,
поцелую.
Володя неуклюже качнулся вперед, и учительница, взяв длинными пальцами
за виски буйную головушку своего питомца, крепко поцеловала его в лоб, а
потом легонько толкнула ладонью также в лоб, как бы дав направление - в
дорогу...
Володя, откашливая что-то царапавшее у него в горле, выбежал из
квартиры учительницы. Юлия Львовна, прислушиваясь к его удалявшимся быстрым
шагам, сказала Светлане:
- Нет, очень хорошо, что его укроют подальше. Если они придут, такому
тут несдобровать. Ах, отчаянная голова! Сколько у меня с ним хлопот было, а
вот люблю его, галчонка большеглазого.
- И совсем он уже не так похож на галчонка, мама, - впервые заступилась
за Володю Светлана.
- Ну, извини. Сами же вы прозвали Дубинина за его глаза
Вовчик-птенчик...
А Володя шел по Приморскому бульвару: ему хотелось в последний раз
посмотреть на море с родного берега. День стоял пасмурный, холодный. Берег
Тамани был скрыт мглою. На бульваре валялись осколки разбитых вазонов.
Большой каменный лев над балюстрадой был почти обезглавлен. Осколком бомбы у
него снесло добрую половину морды. В глубине деревянной раковины для
оркестра сбились перевернутые мокрые скамьи.
Володя спустился к самой воде. Казалось, что море узнает его: небольшие
волны прыгали навстречу, стараясь лизнуть соленым языком Володю в лицо,
подползали к его ногам, ластились. Совсем как Бобик...
И Володя, вздохнув, вспомнил про своего верного песика. Несколько дней
назад Бобик увязался на берегу за военными моряками, и они сманили собаку к
себе на сторожевой катер.
Побыв немного наедине с морем, Володя пошел в город. Он прошел еще раз
мимо того места, где сидел птицелов Кирилюк, прошагал по всей улице Ленина,
дошел до угла Крестьянской, поднялся по знакомой лестнице купеческого сына
Константинова, постоял на Пироговской, у обезображенного здания, где была
раньше школа, и отправился домой: надо было собираться.

Глава V

ПРОЩАЙ, БЕЛЫЙ СВЕТ!

Большая грузовая машина неслась по шоссе из Керчи в Старый Карантин. В
кабине рядом с водителем сидел Володя и, гордый доверием, которое ему было
оказано, по знаку шофера то и дело брался за медный шпенек на щитке и тянул
на себя, давая "подсос" мотору. А в кузове поверх груза, тщательно накрытого
брезентом, среди узлов, сундуков и всякого домашнего добра, сидели Евдокия
Тимофеевна, Валя и дядя Гриценко.
- Нет, Дуся, ты решайся, - говорил дядя Гриценко. - Вовку, в случае
чего, я с собой заберу в каменоломни. Я уж с командиром отряда нашего
толковал. Разрешает. Он Никифора знает. И Ванька мой там тоже будет заодно.
А я уж за ними обоими пригляжу. Ты не сомневайся на этот счет.
- Да ведь Вовочка-то у нас еще глупый, - сокрушалась Евдокия
Тимофеевна. - Как он там один будет? И какая от него польза вам?
- Насчет пользы нам - это разговор потом уж пойдет. На сегодняшний день
не о том речь. О нем самом забочусь. Как такого наверху оставлять, если
немцы придут? Ты что, характера его не раскусила? Мало тебе с ним хлопот
было в мирное время?
- Так-то оно все так... Да как-то боязно... Как же он там без меня?
- Ты сама без него тут держись, а за него не бойся.
- Ох, страшно мне, Иван Захарович, боязно мне все-таки!
- Тут за малого тебе еще страшнее будет. А так без него дурной час
переживете и Нюше моей дом сберечь поможете. Ей одной не справиться. Хворая
она у нас... Да к тому же, в положении она: к весне прибавления ожидаем. Где
ж тут! И под землю ее брать нельзя: не сдюжит здоровьем. А то бы я вас всех
вниз позабирал...

В первых числах ноября в домике дяди Гриценко, где теперь жили
Дубинины, дрогнули стекла, звякнула посуда. Тяжелые удары, глухие и как
будто вязкие, донеслись со стороны Камыш-Буруна.
Дядя Гриценко вернулся к ночи из каменоломен бледный, озабоченный. Он
долго выковыривал из ушей известковые крошки. Потом тихо подозвал к себе
Ваню и Володю:
- Ну, хлопцы, будьте наизготовке. Немец к Камыш-Буруну подходит, не
сегодня-завтра вниз подаемся. Так чтоб все было у вас в полной исправности.
Чтоб как будет приказ, так раз - и там. И никуда без моего на то разрешения
не отлучаться.
Володя и Ваня, которых сейчас еще не пускали в каменоломни, целые дни
проводили на шахтном дворе, помогая взрослым: выгружали продовольствие,
ящики с патронами, мешки с мукой, тащили в клеть матрацы, подкатывали бочки.
Мальчикам нравилось, что дело обставляется так хозяйственно. Чего только не
спускали под землю через боковые штольни! Чьи-то сундуки, баян в чехле,
одеяла, связанные кипами, шкафы... Но больше всего, конечно, ребята были
довольны, когда, отогнав их подальше от главного ствола, шахтеры-камнерезы
опускали вниз какие-то тяжелые, тщательно прикрытые брезентом или
плащ-палатками предметы, в которых разве только совсем ничего не смыслящий в
военном деле человек не угадал бы пулеметов.
Иногда из недр каменоломен поднимался наверх Зябрев. Мальчики, еще
издали узнавая его большую и ладную фигуру, бросались навстречу, и командир
на ходу подмигивал им своим веселым черным глазом из-под круто взлетавшей
длинной брови:
- Гей, пионеры! Действуете?
- Товарищ командир, - тихонько спрашивал у него Володя, - мы скоро вниз
полезем?
- Не лезь поперед батьки в пекло, - отшучивался командир. - Еще
насидимся внизу, и наверх попросишься.
- Ни за что в жизни не попрошусь!
- Ну и глупо сделаешь. Я лично там всю жизнь сидеть не собираюсь.
И командир шел к маленькой зеленой "эмке", издали крича шоферу:
- Емелин, давай в город скатаем! В горком меня забрось, к товарищу
Сироте.
С моря стали наползать холодные, плотные, как мокрый войлок, туманы.
Они заплывали в долины, скрывали окрестные возвышенности, и казалось, что
пространство, оставшееся для жизни, с каждым днем становилось все теснее,
все уже. За туманом немолчно грохотали орудия. Звуки войны становились все
явственнее, приближались...
Шестого ноября дядя Гриценко, уходя утром в каменоломни, вынул из
нижнего ящика комода свернутый красный флаг и велел Ване влезть на крышу.
- Вовка, ты ему тоже подсоби. Прилаживайте, ребята, покрепче. Завтра
праздник. Нехай люди видят... Да повыше, хлопцы, чтобы издали горело! Чтобы
помнили, как поселок наш кличут: Краснопартизанский! С того самого
девятнадцатого года. И во веки веков!
Володя и Ваня подняли над черепичной крышей домика шест с флагом.
Сверху хорошо был виден весь поселок, и мальчики заметили, как там и здесь
над крышами Старого Карантина стали появляться красные праздничные флаги.
Море дышало тяжким туманом, словно за крутыми берегами закипало какое-то
варево. Стена тумана, поднимавшаяся за Камыш-Буруном, закрывала все
окрестности, но за этой стеной слышались выстрелы, орудийные залпы,
доносилось татаканье пулемета, сухой стук автоматов. Иногда что-то со
свистом проносилось над головой по направлению к городу, и вскоре оттуда
немедленно перекатывался над всей округой бухающий удар.
А над белыми домиками Старого Карантина ветер трепал яркие алые флаги,
и люди негромко, но многозначительно и с доброй надеждой в голосе
поздравляли друг друга:
- Флаги-то играют...
- С наступающим праздником!..
- Эх, не так, думалось, праздник встречать будем! Ведь двадцать
четвертая годовщина...
- Немчура проклятый! Навязался на нас, погубил нашу мирную жизнь!
- А флажки-то, глянь, развеваются...
- Которые потрусливее, те без флагов сидят, схоронились за ставенками.
- Да много ли таких? Раз-два и обчелся. Я сейчас шел по поселку, так
везде флаги колыхают.
К вечеру два разведчика отряда, Важенин и Шустов, вернулись из
Камыш-Буруна. У входа главного ствола каменоломен их встретил стоявший тут
на посту с винтовкой Гриценко.
- Что нового-хорошего принесли, разведчики?
- Нового немного, хорошего еще меньше, - отвечал Важенин.
- Немцев у Камыш-Буруна не видать?
- И видать и слыхать, - мрачно бросил разведчик.
- В Эльтигене уже. Наши там заслон сделали. Задержали немного, -
объяснял пожилой разведчик Шустов. - Они, вишь, на Керчь рвутся. Объявили
уже, нахвастались, что к завтрашнему дню там будут. Дескать, хох, к
годовщине Октябрьской революции германская армия заняла город Керчь, один из
крупнейших промышленных центров Крыма... И тому подобное. Видели мы их
листовки. Знаем. Ну, наши-то им этого пирога к празднику и куснуть не дадут.
Только у них тут, в этом месте, скопление сил большое, да автоматы у
каждого.
- И танков хватает, - заметил Важенин.
- Командир здесь? - спросил у Гриценко Шустов.
- Вниз ушел, в штаб.
Оба разведчика двинулись к стволу шахты, где ходила клеть.
... Тишина была в затемненном поселке, только со стороны Камыш-Буруна,
откуда прежде, бывало, глухо доносился мягкий рокот прибоя, слышались
выстрелы и раскаты взрывов.
И вдруг на темной улице, недалеко от входа на шахтный двор, внятно
раздалось:
- Говорит Москва!
И у последнего громкоговорителя, еще не снятого со столба, в темноте
собрались жители поселка. Хлопали калитки, двери: люди выбегали из домов.
Володя и Ваня также бросились туда.
Гул взрывов, пушечной пальбы и частых винтовочных выстрелов со стороны
моря и Камыш-Буруна нарастал. Люди прикладывали ладони к ушам трубкой, чтобы
лучше было слышать передачу из Москвы. Когда раздавался какой-нибудь уж
слишком громкий взрыв поблизости, досадливо отмахивались. И в холодный
ветреный мрак военной ночи, сквозь треск и грохот близкого боя, вошли из
дальней дали несшиеся слова октябрьской Москвы:
"... продвигаясь в глубь нашей страны, немецкая армия отдаляется от
своего немецкого тыла, вынуждена орудовать во враждебной среде, вынуждена
создавать новый тыл в чужой стране, разрушаемой к тому же нашими
партизанами, что в корне дезорганизует снабжение немецкой армии, заставляет
ее бояться своего тыла и убивает в ней веру в прочность своего положения..."
И люди, стоявшие в темноте у столба под рупором, в эти минуты,
казалось, не слышали зловещего грохота приближавшегося боя, не слышали
свиста проносившихся невдалеке снарядов... Они внимали только словам Москвы
да слышали еще биение своих разгоряченных сердец, заново согретых великой
надеждой.
Москва замолчала. Шорох необозримого пространства потек из невидимого в
темноте рупора. Уже стали расходиться люди, но опять что-то звонко щелкнуло
в громкоговорителе, и женский голос, такой громкий, что чувствовалось - это
говорится где-то рядом, - медленно и печально сообщил:
"Внимание! Говорит районный радиоузел. Всем, всем! Граждане, через пять
минут мы временно оставляем поселок Камыш-Бурун. На этом узел свою работу
заканчивает до освобождения от захватчиков. Смерть немецким оккупантам!"
Щелкнул рупор. Из него, казалось, расползалась мертвая, черная пустота.
Она закралась во многие сердца, и даже у самых смелых в эту минуту
похолодело в груди. И захотелось людям скорее к свету, к теплу огня и
прочной человеческой дружбе, чтобы ощутить рядом со своим плечом крепкое
плечо верного боевого товарища и не чувствовать себя потерянным в этом
мрачном, опустевшем мире, в который уже входили свирепые обидчики.
У входа в каменоломни, где чуть-чуть мерцал прикрытый сверху широкой
ладонью командира карманный фонарик, партизаны обступили Зябрева. Пролезли
туда и Ваня с Володей. Мальчики услышали чистый и звучный голос командира:
- Сейчас вернулась наша разведка - Шустов и Важенин. Враг у
Камыш-Буруна. Назначаю на завтра уход вниз. Сообщить немедленно всем, кто
размещен или живет в поселке. У всех ходов поставить усиленные караулы.
Завтра на рассвете, в семь ноль-ноль, взорвать вход в главный ствол.
Товарищу Жученкову обеспечить согласно указаниям...
- Уже обеспечено, - раздался в темноте деловито-мрачный голос
Жученкова.
- Еще раз повторяю: проверить, кто из личного состава еще наверху. Всем
приказываю на рассвете перейти в каменоломни. И с того часу ни одного
человека на поверхность не выпускать без моего разрешения. Всем ясно? Есть
вопросы?
Володя, по-школьному подняв руку, тянулся к командиру:
- Разрешите?
- Кто это тут? - Командир наклонился и осветил фонариком лицо
зажмурившегося Володи. - А-а, пионер, что скажешь?
- Разрешите нам сейчас пойти с Ваней?
- Кто же вам запрещает, вы ж пока еще на поверхности. Вот спустимся,
тогда уж кончено дело, шабаш: сиди и не высовывайся.
- Товарищ командир, мы вот что хотели... Мы там в поселке склад один
приметили. Там раньше часовой стоял, а теперь никого нет. Мы полезли туда
посмотреть, а там гранаты лежат. Надо их захватить сюда, а то они фашисту
достанутся.
- Хо, ты глазастый! Не зря про тебя Гриценко говорил. А то верно
гранаты? Глаза-то у тебя не больно велики со страху? Может, там баклажаны
или веретена лежат?
- Да нет же, самые настоящие гранаты, "ЭФ-1". Что я, не знаю! Вот
спросите Ваню.
- Ну, раз сам Ваня подтверждает - все! - усмехнулся в темноте командир.
- Против такого авторитета я, конечно, уже пас! Вы дорогу сможете показать?
- Ну конечно же! Мы бы сами притащили, да тяжелые больно.
- Нет уж, сами-то не надо. Сейчас я направлю с вами людей, только вы
живенько управляйтесь. Чтоб одна нога здесь, другая - там. А заодно, хлопцы,
вы там передайте в поселке, чтобы наши все к рассвету сюда подтягивались. У
дяди Гриценко список есть, а Ваня, как местный житель, адреса найдет. Ну,
марш!
- Пошли, местный житель, - съязвил Володя.

x x x

Последнюю ночь спал Володя на поверхности земли, в домике Гриценко.
Несколько раз ночью мать подходила к его постели, на которой он спал
рядом с Ваней, поправляла одеяло на мальчиках, зажимала кулаком себе рот,
чтобы не застонать, не заплакать от томившей ее тревоги. А когда в пазах
синих бумажных штор затемнения еле засквозили первые проблески рассвета,
дядя Гриценко уже сполз со своей койки, затопал босыми ногами по хате,
поднял шторы, пуская в комнату холодную, стылую муть начинавшегося утра.
Потом он растолкал крепко спавших мальчиков:
- Давай, хлопцы, пора!
Мальчики, позевывая, одевались. Дрожь пробирала их со сна. Евдокия
Тимофеевна и Валя уже растопили плиту, грели чай. Тетя Нюша оставалась в
кровати: она совсем занемогла в последние дни. Мальчики умылись во дворе под
рукомойником студеной водой, разом согнавшей дремоту, вернулись в дом, сели
за стол. Евдокия Тимофеевна не отходила от сына, а тетя Нюша тихо говорила с
постели:
- Пей, Вовочка... когда еще теперь тебя угощать придется. Кушай,
родной... Ванечка, бери, бери содовые пышки, насыпай в мешочек, не для кого
нам теперь беречь-то... Ох, детки, детки...
Мальчики, сосредоточенно сопя, жевали холодные лепешки, оставшиеся с
вечера, и прихлебывали горячий чай, разлитый в блюдечки.
За окном туман начинал отползать, небо тронуло розовым. И опять, все
громче с каждой минутой, заработала близкая машина войны.
- Кончай, хлопцы, чаи гонять! Люди ждут. Надо приказ исполнять.
- Как же ты там, Вовочка, будешь? И представить себе не могу, -
приговаривала Евдокия Тимофеевна.
- Да не беспокойся ты, пожалуйста, за меня, мама, хватит тебе уж! Ты
вот лучше, мама, себя тут побереги да запомни, что тебе дядя Ваня вчера
наказывал. Ты как будешь говорить, если кто про меня спрашивать станет?
- Да помню я, помню, Вовочка... Скажу: "Володя к бабушке уехал".
- Вот помни: к бабушке. Смотри не проговорись. Это ведь военный секрет,
тайна, понимаешь?
- Да понимаю я, Вовочка, - покорно, сдерживая слезы, отвечала мать. -
Ах, Вовочка, Вовочка! Ты хоть себя там веди поосторожнее, не рискуй зря.
- И ты, Валентина, смотри никому не сболтни, куда я ушел. Тоже должна
понимать.
- Ладно, не учи, пожалуйста! Загордился уж совсем. Дядя Гриценко
отозвал Володю в сторону:
- Что это у тебя с сестренкой разговор все какой-то нескладный
получается? А между прочим, она тебе старшая сестра. И девушка во всех
смыслах на деле-то покрепче вашего брата будет.
- Это в каком смысле? - обиделся Володя.
- А в таком, что зря языком не болтает налево-направо. Знает про себя и
молчит.
- А про что ей молчать?
- Про то. Про то, чего вам и знать не полагается.
Володя, ничего не понимая, посмотрел на Ивана Захаровича. Но он знал,
что много у дяди Гриценко не выпытаешь.
- А разве она тоже? - спросил он вполголоса.
- А ты как полагаешь? - проворчал Иван Захарович. - Дивчина-то она -
вам с Ванькой поучиться. Комсомол! И ей с нами бы хотелось - а нет,
остается. Потому что долг свой знает, порядок понимает. Не то что Ванька -
сразу тебе бухнул.
- Дядя Ваня, - встрепенулся Володя, - а у нее что же - тоже, значит,
задание?
- Какое такое задание? Что значит - задание? Что за слова такие! -
рассердился дядя Гриценко. - Ты знай про себя и молчи. Лучше посуди, кто тут
с тетей Нюшей да с мамой твоей наверху останется. Надо же за мамками нашими
присмотреть.
Но Володя видел, что дядя Ваня опять что-то скрывает от него.
- Она тоже, значит... - тихо проговорил он. - Да, дядя?
- А ты как полагал?
- Ай да Валендра! - протянул пораженный Володя.
- То-то вот и оно, - заключил дядя Гриценко.
Валя, собирая вещи отбывавших, вышла в сени, чтобы взять мешок из ларя.
Володя юркнул за ней. В сенях было темно, но мальчик слышал, как стукнула
крышка ларя, и чувствовал, что сестра рядом.
- Валентина, - начал он шепотом, - ты, может быть, на меня обиделась за
что-нибудь, что я не так сказал?.. Брось! Я же тебя уважаю, в общем. Это так
только, по привычке. - Он осторожно сжал в темноте ее прежде такую мягкую, а
сейчас погрубевшую, обветренную руку. - Это что у тебя, Валя, руки какие
стали?
- Цыпки у меня пошли, стирать много приходилось в последнее время. Мы
ведь в госпитале помогали, - объяснила Валя, не убирая руки.
Володя обеими руками крепко стиснул ладонь сестры. Он очень уважал
сейчас эту сестрину руку, обветренную, заботливую, в цыпках.
- Валя, - проговорил он тихо, - давай тут простимся. Не люблю я, когда
при всех... Начнут обниматься да глазами моргать... А ты на меня не злись.
- Эх, Володька, Володька! Всю жизнь мы с тобой ругаемся, а как тебя нет
дома, так я места не нахожу. А уж мама... Ты, Володя, там поосторожнее
все-таки, прошу тебя.
- Ладно! - сказал Володя. - Ты за мамой тут лучше гляди. Если начнет
обо мне чересчур беспокоиться, ты ее успокаивай, мысли от меня отвлекай.
- Да, отвлечешь! Глупый ты еще, Вовка!
- Ну, ты все-таки старайся.
- Хорошо. Постараюсь.
Обнялись в темноте. Володя неловко ткнулся в шею и подбородок рослой
сестре, а она крепко обхватила его за плечи и расцеловала в обе щеки. Потом
Володя, немножко посопев во тьме, осторожно спросил:
- Валя, а тебе тут тоже задание дали?
И почувствовал, что сестра сразу отодвинулась от него.
- Ну, лишнее болтать не время! Пойдем, Володя, собираться надо.
... Потом дядя Гриценко велел всем присесть, как перед дальней дорогой.
И все тихо сидели: кто на скамейке, кто на койке, кто на табуретке, а тетя
Нюша - на кровати. И все глядели прямо перед собой. Осеннее утро, ясное,
прихваченное первым морозцем, освещало побледневшие лица обеих матерей и
Валентины...
У входа в каменоломни часовой, пропустив дядю Гриценко и мальчиков,
заговорил с ними:
- Ну, хлопцы, всех недостающих собрали? Вы что, последние, что ли,
пришли? - Он заглянул в список, который держал в руках, - Нет, еще двух не
хватает. Вон спешат...
Две девушки с небольшими узелками в руках бежала к каменоломням.
Часовой остановил их:
- Стойте, голубки, стойте, девушки! Не спешите так, отметиться сперва
требуется.
- Что ж ты - память сегодня заспал, что ли? - осадила часового смуглая
высокая девушка с задорными и смелыми глазами. - Вчера за ручку -
здравствуйте-прощайте, а сегодня и признавать не хочешь? Пропусти, бюрократ!
- Не пущу, - сказал часовой, хотя и покраснел немилосердно. - Раз
приказ дан проверить, так и проверю, хоть личности ваши мне и знакомые. Как
фамилия?
- Ты слыхала, Нинка, что-либо подобное? - возмутилась смуглянка,
оборачиваясь к подруге, полной светловолосой девушке лет шестнадцати.
- Ну что ты с ним связываешься, - сказала та. - Отметься, и все... Вы
посмотрите там в списке. Я - Ковалева Нина. А это Шульгина Надя.
- Нехай сама скажет, - упрямился часовой. - Я с чужих слов не принимаю.
- Тьфу ты, в самом деле, убиться! - разозлилась уже не на шутку Надя
Шульгина. - Я сразу вижу: бюрократ. Ну, погоди, только попадись мне там,
внизу! Я тебя живым в камень вгоню!
- Будете оскорблять, - вовсе не пропущу.
- Видала ты, Нинка?.. Ну ладно, отмечай: Шульгина Надежда Захаровна.
Вон, в конце написано. Поставили вас тут, чересчур грамотных!
Часовой отметил девушек в списке и пропустил их, а потом оглянулся на
мальчиков и многозначительно кивнул: дескать, меня не собьешь.
Девушки прошли к навесу, где была клеть. Полненькая, светловолосая
оглянулась, схватила вдруг порывисто за руку подругу:
- Ох, Надя, до чего ж все-таки страшно вниз уходить! И день сегодня,
смотри, какой ясный... И ведь праздник... А нам с тобой в подземелье
лезть...
- Ладно тебе уж!.. Полезай в кузов, раз груздем назвалась.
Решительно отведя плечом подругу в сторону, Надя шагнула в
металлическую клеть, поднявшуюся из шахты.
- Идем, Нинка! Брось - перед смертью не надышишься.
Полненькая впрыгнула в клеть, прижалась к рослой подруге, обвела
большими печальными глазами небо;
- Эх, прощай, солнышко ясное, прощай, белый свет!.. И клеть провалилась
в шахту.
- Ну, хлопцы, залазьте и вы в середку, - сказал часовой. - Теперь
полный сбор, в аккурат. Приказано никого больше ни туда, ни сюда не
выпускать... А немец-то, слышь, как разоряется? Совсем вроде рядом, будто он
за тем домом. Вот садит... Ну, давай, не задерживай!
Мальчики подошли к краю шахты. Перед ними был черный, казавшийся
бездонным колодец. Оттуда, из невидимых недр каменоломен, шел какой-то
особый, подземный запах, доносились приглушенные, еле различимые стуки.
Володя заглянул еще раз вниз, и внезапно ему стало не по себе. Он оглянулся.
День разгорался свежий, приправленный первым морозцем, радующим дыхание и
кожу. Небо было ясным, розовым. Скоро должно было взойти солнце.
Правда, где-то совсем рядом уже громко били пулеметы, дымок и гарь нес
с собой поднимавшийся утренний ветер. Но все-таки страшно было уходить в
неведомый подземный мрак, отказываться и от чистого воздуха, и от солнца, и
от неба.
Когда из колодца опять всплыла и остановилась перед мальчиками
холодная, отпотевшая железная клеть, Володя вдруг почувствовал, что сейчас,
ступив на ее пол, он сделает какой-то очень важный, все и, может быть,
навсегда решающий шаг. Как много хорошего, светлого ушло из его жизни за
последнее время! Где-то далеко позади остался Артек, звонкокрылые модели,
простор, открытый с вершины Митридата, школьные товарищи, Светлана
Смирнова... Теперь вот покидали его, оставаясь на поверхности, оборвавшееся
детство, мать, Валя... А он должен был шагнуть в железную клеть и
низвергнуться под землю, где на жутковатой глубине ждала его совсем иная
жизнь.
Володя и Ваня оба разом ступили в клеть. Раздался свисток. Клеть
дрогнула. Пол ее стал уходить из-под ног мальчиков, стремглав проваливаясь.
Они схватились друг за друга.
Резкая граница света и тьмы пронеслась перед самыми их лицами. Мрак
объял их. Дыхание глубин легким сквознячком заструилось навстречу снизу.
Через полчаса, когда на шахтном дворе уже не оставалось ни души,
страшный взрыв грохнул у входа в главный ствол.
Высоко взлетели балки, доски, камни. Землю в этом месте вспучило и
разворотило. Сдвинутые глыбы ее завалили ствол. Медленно осела известковая
пыль.
Наверху теперь было безлюдно и тихо.
Земля поглотила отряд.

Глава VI

Вперед
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Рейтинг:
Категория: