Вернадский

Читать
Отзывы

Глава

Страница - 2 из 9


Глава



VI

БРАТСТВО

Первое место в моей жизни занимало и занимает научное искание, научная
работа, свободная научная мысль и творческое искание правды личностью.
Еще до окончания университета Владимир Иванович по приглашению Дмитрия
Ивановича Шаховского вошел в один из петербургских народнических кружков.
Целью кружка ставилось изучение народной литературы и "литературы для
народа" в прошлом и настоящем, составление общих и рекомендательных
каталогов, издание книг для народа. В кружок входили разные люди, главным же
образом -- кончающие или окончившие университет молодые люди.
Вернадский встретил там все тех же товарищей Шаховского, с которыми сам
сдружился после общестуденческой сходки: болезненно застенчивого Федора
Федоровича Ольденбурга, его сутуловатого от худобы и высокого роста брата
Сергея Федоровича, специализировавшегося по индийскому языку и литературе,
молодого историка Ивана Михайловича Гревса, историка общественной мысли
Александра Александровича Корнилова.
Вместе с Вернадским вошел в кружок и Андрей Николаевич Краснов. Все это
были люди, ставшие впоследствии крупными учеными и общественными деятелями.
Однажды, когда Шаховской делал разбор книги X. Д. Алчевской "Что читать
народу", на собрание явился аристократического вида военный, лет тридцати,
для мужчины излишне красивый, но вежливый и скромный. Его сопровождал другой
офицер в морской форме.
Вернадского поразили темные, глубокие и необычайно грустные глаза
первого гостя. Он нетерпеливо отозвал Шаховского в соседнюю комнату и
спросил:
-- Кто это?
-- Чертков, -- ответил тот. -- А с ним Бирюков, биограф Толстого,
издатель книжек "Посредника".
Владимир Григорьевич Чертков, гвардейский офицер, по собственному его
признанию, еще недавно "без удержу предававшийся картам, вину и женщинам", а
теперь преданнейший ученик и друг Толстого, заинтересовал Вернадского и
потом остался его "старым знакомым" на всю жизнь.
В тот же вечер Вернадский познакомился с сотрудницей Алчевской --
Александрой Михайловной Калмыковой. Она только что переехала из Харькова в
Петербург в связи с назначением ее мужа сенатором и теперь окончательно
разорвала все с обществом мужа и вошла в сотрудничество с "Посредником".
Позднее она открыла склад народной литературы, который был местом для
собраний и явок группы "Освобождение труда".
Женщина, преисполненная энергии и демократизма, она всем говорила "ты",
быстро оценила каждого из кружковцев и за Вернадским оставила прозвище:
-- Упрямый украинец, себе на уме!
С каждым новым собранием кружок все более и более оживлялся. В члены
кружка вступили жена Гревса -- Мария Сергеевна Зарудная с сестрою и их
двоюродная сестра -- Наталья Егоровна Старицкая.
Наталья Егоровна -- в те годы просто Наташа -- принадлежала к типу
женщин, литературным олицетворением которых была Вера Павловна из романа
Чернышевского "Что делать?", а живым могла бы быть Мария Николаевна
Вернадская, чей прелестный портрет работы Горбунова всю свою жизнь видел
Владимир Иванович в кабинете отца.
Между Наташей и первой женою отца, или, во всяком случае, ее портретом,
Владимир Иванович находил тонкое сходство в красоте и духовности,
просвечивающей во всех чертах лица. Он стал провожать Наталью Егоровну,
жившую на Литейном, сначала потому, что сам жил на Надеждинской, а затем
потому, что у обоих оказались одни и те же любимые писатели и литературные
герои.
Первый же вечер в присутствии Натальи Егоровны в кружке много говорили
о появившемся в мартовской книжке "Русской мысли" за 1885 год рассказе
Короленко "Сон Макара". Провожая Наташу домой, Владимир Иванович рассказывал
ей об авторе и о впечатлении, которое на него произвел рассказ его
троюродного брата.
На лето пришлось расстаться с кружком. Вернадский провел его в
Финляндии, потом жил у сестры в Новомосковском уезде. Осенью его ввели во
владение Вернадовкой, где по наследству от отца ему досталось пятьсот
десятин земли.
Вскоре в кружке произошло событие, связавшее членов его на всю жизнь.
Шаховской предложил превратить простое дружеское общество в строгое
братство. Об этом предложении Вернадский писал в своем дневнике: "Идея
братства Шаховского мне близка и дорога".
Братство, обязывавшее помогать друг другу в бережении свободной
человеческой личности, как величайшей человеческой ценности, никак не
оформлялось на словах, тем более на бумаге. Программа же заключалась в самом
слове братство; оно выражало в те годы конечный идеал демократизма,
справедливости и любви к людям.
Материально братство осуществлялось совместным летним отдыхом. Впервые
такое лето проводилось в Приютине Тверской губернии, и самое братство стало
называться Приютинским.
В течение многих лет затем братство устраивалось на лето то в Приютине,
то в усадьбе Шаховского в Ярославской губернии, то на даче Склифосовского в
Яковцах, под Полтавой, то в Вернадовке, то в сообща снимаемой где-нибудь на
лето даче.
Однако не в этих летних коммунах заключалось значение братства,
имевшего огромное влияние на все стороны жизни друзей. Оно влияло
нравственной поддержкой, нередко и нравственным осуждением или по крайней
мере боязнью его.
Никто не ставил вопроса об аристократических замашках хозяина дачи в
Яковцах, как будто никто не замечал глупой роскоши в саду, но пребывание у
Склифосовского быстро сократилось. И Гревсу, и Ольденбургам, и Вернадскому
понадобилось вдруг в Петербург.
Один из друзей по братству, Л. А. Обольянинов, отдал в Московский
воспитательный дом свою только что родившуюся незаконную дочь. Когда об этом
узнало братство, негодование его вылилось в такое резкое и нравственно
убедительно осуждение, что молодой отец пошел на разрыв со своей семьей и
взял ребенка обратно.
Несомненно, что особенным складом своего нравственного характера,
добротою, терпимостью, вниманием к людям Владимир Иванович был обязан в
большей степени Приютинскому братству, да и не он один. Именно благодаря
нравственному началу в братстве оно оказалось прочным и просуществовало до
конца жизни каждого из друзей.
Во всех воспоминаниях Вернадского, его письмах и записках братство
поминается как живое и целостное, всем известное до самых последних дней
жизни.
Летний перерыв в собраниях кружка и братства в этот 1886 год пугал
Владимира Ивановича. По предложению Общества испытателей природы он должен
был поехать в окрестности Сердоболя для выяснения происхождения тамошних
месторождений мрамора.
Провожая Наташу в последний раз перед отъездом, он остановился с нею у
чугунных перил Николаевского моста и сказал волнуясь:
Давайте поговорим, Наташа. Я завтра уезжаю.
-- О чем же? -- спросила она так, как будто разговор уже давным-давно
состоялся и решение ее твердо и неизменно.
Владимир Иванович не сразу нашелся, чем ответить на простой вопрос; его
смутил странный и непонятный, как будто враждебный тон девушки.
Был майский вечер, теплый и нежный, пронизанный белым северным светом.
По голубой воде шел караван барж с гранитными глыбами, и на волнах от
тянувшего его буксира колыхались лодки с веселыми людьми. Грузовые подводы
проезжали по деревянному настилу моста, и старый Николаевский мост
вздрагивал. Легко дрожали и холодные чугунные перила. Облокотившись на них,
Наташа молча глядела на Неву, и тогда Владимир Иванович сказал просто:
-- Будьте моей женой, Наташа, а?
Она не удивилась, не вскрикнула, а так же просто ответила:
-- Нет, Владимир Иванович, женой вашей я не могу быть!
Вы меня не любите? Вы обещали кому-нибудь?
-- Нет, ни то и ни другое, мне с вами всегда хорошо, как ни с кем
другим... Я на три года старше вас, мой друг!
Владимир Иванович обратил к ней свое лицо с искренним удивлением. Она
пояснила, смущаясь и волнуясь:
-- А это значит, что, когда вы будете в полном расцвете сил и таланта,
я буду старушкой, буду висеть камнем на вашей жизни, а вы по вашему
характеру и доброте будете нести свой крест...
Владимир Иванович решительно отверг все ее доводы, но добился только
согласия на продолжение разговора после его возвращения из Сердоболя.
Он вернулся в июне, в разгар белых ночей и тотчас же уехал в Териоки,
где Старицкие жили на даче.
"Свиделись в лесу, много говорили, гуляли", -- писал оттуда Вернадский
матери, объявляя о согласии Натальи Егоровны на его предложение.
В июле состоялось знакомство Анны Петровны с невестой, а в начале
ноября была свадьба.
Анна Петровна и съехавшиеся на свадьбу сестры Владимира Ивановича
требовали шикарной свадьбы с пригласительными билетами, фраками, каретами и
оркестрами. Молодые уступили. Друзья по братству сочли эту уступку трусливой
изменой демократизму и не приняли приглашений. Ссоры, впрочем, не
происходило: превыше всего братство ставило свободу личности.
На Четвертой линии Васильевского острова, близ Малого проспекта, во
дворе большого дома нашел Владимир Иванович небольшую квартиру в три
комнаты, привез туда отцовский письменный стол, приданое жены и стал жить
своим счастьем.
Друзья по братству охотно посещали маленькую квартиру Вернадских.
В соседстве с Вернадским, в том же дворе, находился обычный в те
времена притон, именовавшийся на тогдашнем официальном языке домом
терпимости. Жизнь в этом доме начиналась поздно вечером, когда Вернадские
уже спали, а утром, когда они вставали, там все находились в беспробудном
сне, и Владимир Иванович не подозревал о таком соседстве.
Гревс рассказал со смехом, какую квартиру нашел Владимир Иванович для
молодой жены. Сергей Федорович Ольденбург, прирожденный оптимист и
остроумец, утешил хозяина:
-- Ничего, Владимир, не волнуйся -- это к лучшему. Никому в голову не
придет здесь следить за нами!
Вернадский состоял председателем Центрального совета объединенных
землячеств, и, может быть, в самом деле соседство с публичным домом защищало
от подозрений его квартиру, где собирался Центральный совет. На собраниях
бывал А. И. Ульянов, В. И. Семевский и П. Я. Шевырев. Однажды Семевский,
получив от Ульянова ящик с трепелом, предназначавшимся для изготовления
динамита, отдал его Вернадскому на сохранение.
Как только разнеслось известие об аресте Ульянова, Семевский прибежал с
Ольденбургами к Вернадским, спрашивая, что делать с ящиком.
Ящик хранился в минералогическом кабинете у Вернадского.
На общем совете решено было взять трепел из кабинета и утопить ящик в
Неве.
Долго не могли договориться, ночью или днем это сделать, и проговорили
об этом до ночи. Тогда Вернадский с помощью Ольденбурга и утопил с лодки
нагруженный для тяжести свинцом ящик.
В течение трех месяцев братство жило только "Делом 1 марта 1887 года",
судьбою Ульянова и ожидавшей его участью.
Отец Натальи Егоровны, Егор Павлович Старицкий, крупный судебный
деятель, председатель одного из судебных департаментов Государственного
совета, хорошо знал подробности процесса. Человек широко образованный,
безупречной честности и твердых убеждений, он оставался верен началам
судебной реформы и болезненно отзывался на все стадии следствия и суда.
Часто то поздно ночью, то ранним утром в неурочный час он заезжал к
Вернадским рассказать новости.
По плану, составленному участниками дела, террористы должны были выйти
на Невский проспект, ждать проезда царя и бросить бомбу. В случае неудачи с
бомбой один из них должен был стрелять отравленными пулями.
Три дня царь не показывался, а на четвертый -- 1 марта -- одни были
арестованы на месте с бомбами в руках, другие -- дома.
Шепотом Егор Павлович рассказал зятю:
-- Царю сообщили немедленно обо всем! Говорят, он перекрестился и
сказал: "На этот раз бог нас спас, но надолго ли?"
Всего арестовано было тридцать шесть человек. Основные обвиняемые
держались на следствии мужественно и с достоинством, внушавшим уважение
следователям. Все твердо заявляли о намерении убить царя. Ульянов всячески
старался выгородить товарищей, принимая всю вину на себя.
На суде он рассказал, как от наивных мечтаний юности перешел к
социализму, как столкнулся с невозможностью говорить правду народу и пришел
к выводу о необходимости ответить на правительственный террор революционным
террором. Выступая от имени террористической фракции партии "Народная воля",
он говорил:
-- Фактическая сторона установлена вполне верно и не отрицается мною.
Поэтому право защиты сводится исключительно к праву изложить мотивы
преступления, то есть рассказать о том умственном процессе, который привел
меня к необходимости совершить это преступление. Я могу отнести к своей
ранней молодости то смутное чувство недовольства общим строем, которое, все
более и более проникая в сознание, привело меня к убеждениям, которые
руководили мною в настоящем случае. Но только после изучения общественных и
экономических наук это убеждение в ненормальности существующего строя вполне
во мне укрепилось, и смутные мечтания о свободе, равенстве и братстве
вылились для меня в строго научные и именно социалистические формы. Я понял,
что изменение общественного строя не только возможно, но даже неизбежно.
Каждая страна развивается стихийно по определенным законам, проходит через
строго определенные фазы и неизбежно должна прийти к общественной
организации. Это есть неизбежный результат существующего строя и тех
противоречий, которые в нем заключаются. Но если развитие народной жизни
совершается стихийно, то, следовательно, отдельные личности ничего но могут
изменить в ней и только умственными силами они могут служить идеалу, внося
свет в сознание того общества, которому суждено иметь влияние на изменение
общественной жизни. Есть только один правильный путь развития -- это путь
слова и печати, научной печатной пропаганды, потому что всякое изменение
общественного строя является как результат изменения сознания в обществе.
Это положение вполне ясно сформулировано в программе террористической
фракции партии "Народная воля", как раз совершенно обратно тому, что говорил
г-н обвинитель. Объясняя пред судом тот ход мыслей, которыми приводятся люди
к необходимости действовать террором, он говорит, что умозаключение это
следующее: всякий имеет право высказывать свои убеждения, следовательно,
имеет право добиваться осуществления их насильственно. Между этими двумя
посылками нет никакой связи, и силлогизм этот так нелогичен, что едва ли
можно на нем основываться. Из того, что я имею право высказывать свои
убеждения, следует только то, что я имею право доказывать правильность их,
то есть сделать истинами для других то, что истина для меня. Если эти истины
воплотятся в них через силу, то это будет тогда, когда на стороне ее будет
стоять большинство, и в таком случае это не будет навязывание, а будет тот
обычный процесс, которым идеи обращаются в право. Отдельные личности не
только не могут насильственным образом добиться изменения в общественном и
политическом строе государства, но даже такое естественное право, как право
свободы слова и мысли, может быть приобретено только тогда, когда существует
известная определенная группа, в лице которой может вестись эта борьба. В
таком случае это опять-таки не будет навязывание обществу, а будет
приобретено по праву, что всякая общественная группа имеет право на
удовлетворение потребностей постольку, поскольку это не противоречит праву.
Таким образом, я убедился, что единственный правильный путь воздействовать
на общественную жизнь есть путь пропаганды пером и словом. Но по мере того,
как теоретические размышления приводили меня все к этому выводу, жизнь
показывала самым наглядным образом, что при существующих условиях таким
путем идти невозможно. При отношении правительства к умственной жизни,
которое у нас существует, невозможна не только социалистическая пропаганда,
но даже общекультурная; даже научная разработка вопросов в высшей степени
затруднительна. Правительство настолько могущественно, а интеллигенция
настолько слаба и сгруппирована только в некоторых центрах, что
правительство может отнять у нее единственную возможность -- последний
остаток свободного слова. Те попытки, которые я видел вокруг себя, идти по
этому пути, еще более убедили меня в том, что жертвы совершенно не окупят
достигнутого результата. Убедившись в необходимости свободы мысли и слова с
субъективной точки зрения, нужно было обсудить объективную возможность, то
есть рассмотреть, существуют ли в русском обществе такие элементы, на
которые могла бы опереться борьба. Русское общество отличается от Западной
Европы двумя существенными чертами. Оно уступает в интеллектуальном
отношении, и у нас нет сильно сплоченных классов, которые могли бы
сдерживать правительства, но есть слабая интеллигенция, весьма слабо
проникнутая массовыми интересами; у нее нет определенных экономических
требований, кроме требований, защитницей которых она является. Но ее
ближайшее политическое требование -- это есть требование свободы мысли,
свободы слова. Для интеллигентного человека право свободно мыслить и
делиться мыслями с теми, которые ниже его по развитию, есть не только
неотъемлемое право, но даже потребность и обязанность... Эта потребность
делиться мыслями с лицами, которые ниже по развитию, настолько насущна, что
он не может отказаться. Поэтому борьба, существенным требованием которой
является свободное обсуждение общественных идеалов, то есть предоставление
обществу права свободно обсуждать свою судьбу коллективно, -- такая борьба
не может быть ведена отдельными лицами, а всегда будет борьбой правительства
со всей интеллигенцией. Если обратиться к другим отдельным классам или,
иначе, подразделениям общества, то, во всяком случае, мы не можем найти той
группы, которая могла бы противостать этим требованиям. Напротив того,
везде, где есть сколько-нибудь сознательная жизнь, эти требования находят
сочувствие. Поэтому правительство, игнорируя эти требования, не поддерживает
интересов какого-либо другого класса, а совершенно произвольно отклоняется
от той потребности, которой оно должно следовать для сохранения устойчивого
равновесия общественной жизни. Нарушение же равновесия влечет разлад и
столкновение. Вопрос может быть только в том, какую форму примет это
столкновение, и этот вопрос разрешается. Наша интеллигенция настолько слаба
физически и не организована, что в настоящее время не может вступать в
открытую борьбу и только в террористической форме может защищать свое право
на мысль и на интеллектуальное участие в общественной жизни. Террор есть та
форма борьбы, которая создана XIX столетием, есть та единственная форма
защиты, к которой может прибегнуть меньшинство, сильное только духовной
силой и сознанием своей правоты против сознания физической силы большинства.
Русское общество как раз в таких условиях, что только в таких поединках с
правительством оно может защищать свои права. Я много думал над тем
возражением, что русское общество не проявляет, по-видимому, сочувствия к
террору и отчасти даже враждебно относится. Но это есть недоразумение,
потому что форма борьбы смешивается с ее содержанием. Общество может
относиться несочувственно, но пока требование борьбы будет оставаться
требованием всего русского образованного общества, его насущною
потребностью, до тех пор эта борьба будет борьбой всей интеллигенции с
правительством. Конечно, террор не есть организованное орудие борьбы
интеллигенции. Это есть лишь стихийная форма, происходящая оттого, что
недовольство в отдельных личностях доходит до крайнего проявления. С этой
точки зрения это есть выражение народной борьбы, пока потребность не
получила нравственного удовлетворения. Таким образом, эта борьба не только
возможна, но она и не будет чем-нибудь новым, приносимым обществу извне; она
будет выражать собою только тот разлад, который дает сама жизнь, реализуя ее
в террористический факт.
Те средства, которыми правительство борется, действуют не против него,
а за него. Сражаясь не с причиной, а с последствиями, правительство не
только упускает из виду причину этого явления, но даже усиливает... Правда,
реакция действует угнетающим образом на большинство; но меньшинству
интеллигенции, отнимая у него последнюю возможность правильной деятельности,
правительство указывает на тот единственный путь, который остается
революционерам, и действует при этом не только на ум, но и на чувство. Среди
русского народа всегда найдется десяток людей, которые настолько преданы
своим идеям и настолько горячо чувствуют несчастье своей родины, что для них
не составляет жертвы умереть за свое дело. Таких людей нельзя запугать
чем-нибудь. Поэтому реакция ложится на самое общество. Но ни озлобление
правительства, ни недовольство общества не могут возрастать беспредельно.
Если мне удалось доказать, что террор есть естественный продукт
существующего строя, то он будет продолжаться, а, следовательно,
правительство будет вынуждено отнестись к нему более спокойно и более
внимательно.
Я убедился, что террор может достигнуть цели, так как это не есть дело
только личности. Все это я говорил не с целью оправдать свой поступок с
нравственной точки зрения и доказать политическую его целесообразность. Я
хотел доказать, что это неизбежный результат существующих противоречий
жизни. Известно, что у нас дается возможность развивать умственные силы, но
не дается возможность употреблять их на служение родине. Такое объективное
научное рассмотрение причин, как оно ни кажется странным г-ну прокурору,
будет гораздо полезнее, даже при отрицательном отношении к террору, чем одно
только негодование. Вот все, что я хотел сказать.
Страстная убежденность юноши, звучавшая в каждом его слове, великая
воля, подчеркнутая жестом, пламенный гнев, горевший в его глазах, и
покоряющее красноречие свидетельствовали, каким грозным судьей царизма
является этот бесстрашный студент.
Вынесенный судом приговор был беспощаден.
Вечером 7 мая Егор Павлович заехал сказать:
-- Приговор утвержден. Значит, сегодня повесят!
-- Не говорите Наташе, -- просил Владимир Иванович.
Это была самая страшная ночь в жизни Владимира Ивановича.
Чтобы избавить дочь от кошмарного соседства и страшных снов, отец увез
Наташу в Териоки, а Владимира Ивановича уговорил немедленно отправиться в
Рославльский уезд, в назначенную давно экскурсию по фосфоритам.
-- Я не уверен в своих способностях к научной работе, -- говорил
Владимир Иванович жене, планируя поездку еще зимою, -- и это будет пробным
камнем, могу ли научно работать!
Однако экскурсию пришлось прервать. Вернадского вызвал для объяснений
ректор университета, недавно назначенный на эту должность Михаил Иванович
Владиславлев. Он занимал кафедру философии, и в те годы русские журналы
постоянно высмеивали "психологическую теорию" Владиславлева. Мерой
чувствования по этой теории являлось материальное положение. Предполагалось,
что пропорционально богатству, которым данное лицо обладает, растут его
положительные качества, и наоборот.
Несколько взволнованный необычностью времени и условий вызова,
Вернадский явился к ректору. Это был еще нестарый человек с желтым лицом,
явно больной и раздражительный чиновник. Соблюдая в меру правила вежливости,
он привстал при входе Вернадского, предложил ему сесть, но разговор начал с
крайней суровостью:
-- Я имею сообщение о том, что вы, милостивый государь, находясь на
государственной службе, ведете в то же время и даже в стенах императорского
университета противоправительственную деятельность...
Он замолчал, ожидая возражений. Владимир Иванович сказал спокойно:
-- Ваше превосходительство не преминет мне сообщить, в чем именно
состоит моя противоправительственная деятельность?
-- Всего лишь несколько дней назад вы беседовали С господином Красновым
в минералогическом кабинете и выражали одобрение террористам...
-- Вашему превосходительству должно быть известно, что Краснов
командирован Советом университета в Западную Европу для окончания
образования в избранной специальности и находится там уже несколько месяцев.
Ректор смутился и поспешно сказал:
-- Да, мне самому донос показался ложным... Но я счел своей
обязанностью пригласить вас. Во всяком случае, вам следует быть
осмотрительнее, раз имеются среди ваших знакомых такие люди...
От ткнул пальцем с тяжелым перстнем в лежавшую перед ним папку, где,
должно быть, хранился донос, и встал. Владимир Иванович не удержался от
искушения высмеять психологическую теорию чиновного философа и сказал:
-- Вашему превосходительству, вероятно, неизвестно, что я имею по
наследству от отца пятьсот десятин земли и психологически не мог бы
совершить чего-либо проти
воречащего гамме чувствований, свойственных мне по материальному
положению.
-- О, вы правы, вы совершенно правы, -- несколько раз повторил
профессор философии, не часто слышавший одобрительные ссылки на свою
психологическую теоию. -- Вы правы, благодарю вас.
Возвращаясь домой, Владимир Иванович всю дорогу смеялся. Он улыбался
еще и направляясь вечером в Те-риоки. Наталья Егоровна жаловалась на
холодное лето, просила поискать другую квартиру в городе и так, чтобы жить
братством с Ольденбургами или Гревсами, которые также меняли квартиру.
Но в Петербурге Вернадского ждал новый вызов для объяснений -- теперь
уже к министру. Предполагая, что к Делянову, тогдашнему министру народного
просвещения, попал тот же донос, Владимир Иванович больше беспокоился о том,
как ему одеться, чем о том, как ему объясняться.
Но Делянов не требовал объяснений. Он просто сказал, не садясь и не
приглашая сесть посетителя:
-- Я вызвал вас, господин Вернадский, по неприятному для нас обоих
делу. Ваше пребывание в Петербургском университете нежелательно по причинам,
в обсуждение которых входить было бы излишним. ...Я не хочу портить вам
послужной список. Подайте заявление об отставке по вашему желанию или
каким-то семейным обстоятельствам...
-- Но, ваше превосходительство...
-- Простите, я занят и считаю бесполезным дальнейший наш разговор.
Он поклонился и взялся за колокольчик, стоявший на столе. Владимир
Иванович пожал плечами и вышел.
Ему пришлось снова отправиться в Териоки. Наталья Егоровна выслушала
рассказ мужа спокойно, но Егор Павлович возмутился.
-- Ну, это уж черт знает что такое! -- кричал он. -- Всему есть предел!
Я сам с ними поговорю, Владимир Иванович. Этого нельзя так оставить!
Владимир Иванович не мог решить, что ему делать. Неуверенный в своей
способности к научной работе, он не видел большого несчастья в отставке.
Наталья Егоровна сказала отцу равнодушно:
-- Да, конечно, папа, тебе надо бы вмешаться в это дело, -- и тотчас же
предложила: -- Но, во всяком случае, пойдемте обедать.
Ранним утром Егор Павлович уехал в Петербург и в тот же день,
облаченный во фрак, крахмал и звезды, явился в приемную министра народного
просвещения. Посланная Делянову карточка Старицкого, председателя
департамента законов Государственного совета, побудила министра немедленно
выйти к нему и пригласить в кабинет.
Егор Павлович, направляясь в министерство, намеревался держаться
официально, и, хотя Делянов улыбался, справлялся о здоровье, он, не садясь,
резко сказал:
-- Ни в каком законе, ваше превосходительство, помнится мне, нет такой
статьи, чтобы увольнять государственных служащих без объяснения причин. Я
говорю о господине Вернадском, который вчера был вами вызван и получил
известное вам устное предложение подать заявление об отставке...
Несколько смущенно, не глядя больше на собеседника, Делянов объяснил,
что действует по указанию царя, предложившего "очистить университеты от
неблагонадежных элементов".
-- Вернадский еще студентом шлялся по землячествам и кружкам... Я не
придал бы этому значения, подозрение вызвал отказ от заграничной
командировки, которая ему полагалась. Почему он не воспользовался своим
правом?
Егор Павлович объяснил положение в семье Вернадских после смерти отца.
Министр успокоился.
-- Ах, это другое дело, ваше высокопревосходительство!.. Пусть теперь
он просит совет о командировке ввиду изменившихся семейных обстоятельств и
отправляется...
Егор Павлович одобрил решение министра. Делянов, улыбаясь, проводил его
до двери, болтая о свадьбе какой-то графини Уваровой. Так решен был вопрос о
заграничной поездке Вернадского. Однако отъезд пришлось отложить до весны в
связи с положением Натальи Егоровны, ожидавшей ребенка.
1 сентября 1887 года у Вернадских родился сын, названный в честь деда
Георгием, но Наталья Егоровна еще долго не могла встать на ноги.

Глава



VII

УЧЕНИК

Медленным, тяжелым, точным количественным учетом -- прежде всего
измерением -- и не менее точным научным описанием окружающего двигаются
вперед науки, и естественные в частности.
На Варшавский вокзал с чемоданами и дорожными сумками Вернадские
явились за четверть часа до отхода поезда 17 марта 1889 года. Провожал их
Егор Павлович и друзья по братству. Ребенок остался с бабушкой в Териоках.
Наташа плакала и смеялась.
По туманным следам детских воспоминаний Владимир Иванович направился в
Италию. Первым делом предстояло научиться методам исследования
кристаллических веществ. Мастером дела называли профессора Скакки в Неаполе,
к нему и отправился Владимир Иванович, оставив жену в гостинице.
Скакки принял молодого русского ученого очень радушно, но то был
дряхлый старик с вылинявшими глазами и слуховой трубкой в руках. Он
поблагодарил молодого человека за визит и одобрил его намерение посмотреть
Везувий, все еще живой и грозный, музеи и парки с полутропической
растительностью.
На вершину вулкана можно было подняться по проволочной железной дороге,
не так давно выстроенной, но Наталья Егоровна решительно запротестовала. Ее
напугал рассказ о неожиданном извержении 1872 года, когда погибли все двести
человек зрителей, собравшихся у подножия Везувия.
Через несколько дней Вернадские выехали в Мюнхен. Под руководством
"короля кристаллографии" Пауля Грота здесь работали многие русские ученые. В
Мюнхене вообще многому можно было учиться: здесь читал курс микрохимического
анализа профессор Гаусгофер, руководивший и практическими занятиями по
своему предмету. Здесь же для молодых ученых открыт был физический кабинет
профессора Зонке.
Зонке развивал теорию кристаллизации, чем особенно интересовался
Вернадский.
Наталья Егоровна оставила мужа среди занятий и уехала в Териоки. В
конце мая Вернадский писал своему учителю:
"Уже скоро кончается семестр, который я провел у Грота, и я начинаю
подводить итоги тому, что сделал в этот семестр, и в общем очень доволен
своим у него пребыванием".
Грот, в свою очередь, не мог пожаловаться на русского ученика. Он дал
ему небольшую отдельную работу вместе с другим своим сотрудником, Мутманом:
определение оптических аномалий одного сложного органического вещества. Сами
по себе аномалии не интересовали Владимира Ивановича. Он начал работать с
этим веществом только для того, чтобы научиться методам исследования.
Однако вещество оказалось очень интересным в геометрическом отношении:
оно кристаллизовалось в форме, никогда еще не наблюдавшейся и известной
только теоретически.
Подводя итоги своему пребыванию у Грота, Владимир Иванович писал
Наталье Егоровне так:
"Я чувствую, что все больше и больше обучаюсь методике, то есть у меня
появляются руки, а вместе с тем как-то усиленнее и сильнее работает мысль.
Вообще с головой моей делается что-то странное, она как-то легко
фантазирует, так полна непрерывной работы, как давно-давно не было. Минуты,
когда обдумываешь те или иные вопросы, когда соединения, известные уже, ныне
стараешься связать с этими данными, найти способ проникнуть глубже и дальше
в строение вещества, в такие минуты переживаешь какое-то особое состояние --
это настоящий экстаз".
К концу семестра в Мюнхен заехал Краснов, чтобы вместе отправиться в
путешествие по Западной Европе. Началось оно с геологической экскурсии в
Баварские Альпы. Руководил экскурсией известный геолог Циттель, который
составил для друзей маршрут их путешествия. Следуя ему, они проехали в
Тироль, где видели те же снеговые поля, те же ледники, снежные, каменные и
песчаные обвалы, шумные водопады и бездонные пропасти.
При попытке подняться на Шмиттенгаген, сравнительно доступную по высоте
в две тысячи метров вершину, Владимир Иванович потерял очки. Пройдя три
четверти пути, путешественники должны были спуститься в Инсбрук за очками, а
затем подниматься снова. На вершине пришлось ночевать. Владимир Иванович
вспоминал это восхождение и ночь на вершине как самый значительный момент в
своей жизни. Там, любуясь чистым звездным небом, впервые пришла ему в голову
мысль о связи минералогии со звездной механикой и химией.
-- Тебе повезло, Володя, -- под впечатлением происшедшего разговора
заметил Краснов. -- Ты идешь своей дорогой и так широко мыслишь! А я
оторвался от братства и стал ни то ни се, хотел быть ботаником, а меня
сделали географом, потому что министерству взбрело организовать кафедры, для
которых нет профессоров! Тьфу, чепуха какая!
Он лежал, подложив руки под голову и глядя в небо. Владимир Иванович
слушал не возражая.
В самом деле, широко развернувшаяся перед Андреем еще в студенческие
годы возможность научной работы, связанная с далекими путешествиями, рано
оторвала его от интересов студенческой жизни, лишила связи с кружком и
переживаниями братства. Несомненно было и то, что навязанная ему
специальность, как бы внутренне ни стремился он сделать ее свободно
избранной, оставалась чуждой и не давала полной удовлетворенности.
Концом маршрута Циттель назначил Англию, где собирался IV геологический
конгресс. Друзья заехали на несколько дней в Париж и переправились в Лондон,
а оттуда в Бат, красивейший курорт Англии, где происходили заседания
конгресса. На конгрессе присутствовало много русских ученых. Делегатом был и
профессор Московского университета Алексей Петрович Павлов. Вместе с ним и с
другими членами конгресса Вернадский проделал интересную прогулку по Уэльсу.
Новизну впечатления усиливало участие в наблюдениях Марии Васильевны, жены
Павлова, известного палеонтолога. Она раскрывала перед соотечественниками
удивительные страницы истории позвоночных, по каким-то одной ей понятным и
замечаемым отложениям и остаткам вымерших.
-- Мне рассказывал о вас Василий Васильевич, -- сказал Павлов, ближе
познакомившись с Вернадским, -- и о ваших планах изучать минералогию во
времени и взаимодействии с остальной природой. Если бы вам удалось защитить
магистерскую диссертацию в ближайшие год-два, я охотно поддержал бы вашу
кандидатуру в Московском университете. У нас должна открыться кафедра...
В связи с петербургскими событиями последнего времени и ухудшающимся
здоровьем Натальи Егоровны переезд в Москву был бы счастливым случаем.
Но не только диссертации, даже и темы для нее Владимир Иванович еще не
видел.
Участие в конгрессе ознаменовалось избранием Вернадского
членом-корреспондентом Британской ассоциации наук.
Большую часть времени Владимир Иванович провел в Лондоне с
Ольденбургом, у которого он и жил.
Из близких Вернадскому друзей по братству и университету только Дмитрий
Иванович Шаховской предпочел науке общественно-политическую и
культурно-просветительную деятельность. Остальные -- Гревс, Краснов,
Ольденбург, Вернадский -- остались при университете и готовились к
профессуре по разным специальностям.
Сергей Федорович Ольденбург в это время работал в библиотеках Лондона и
Кембриджа над буддийскими рукописями.
Целыми днями друзья не расставались. Колоссальный Британский музей,
зоологический парк, библиотеки показали им Лондон со стороны, обычно
доступной немногим. Пораженный странными для иностранцев нравами англичан,
Вернадский с горечью вспоминал Мюнхен. Как-то в библиотеке Кембриджа его
заинтересовали две редкие книги, и он спросил Ольденбурга, нельзя ли взять
книги домой на день-два.
-- Отчего же? -- сказал он. -- Попроси пойди, скажи, кто ты и когда
вернешь.
Вернадский объяснился с библиотекарем, и тот через несколько минут
положил перед ними книги.
-- Ну, пойдем! -- напомнил Ольденбург. -- Чего ты ждешь?
-- Позволь, -- растерялся Владимир Иванович, -- но как же? Надо
записать их за мной или как это вообще делается?
-- Не смеши людей, -- понизив голос, объяснил Ольденбург и, взяв друга
под руку, быстро повел его с книгами к выходу. -- Тут ничего не записывают,
и с основания библиотеки, наверное, не пропало ни одной книги...
В омнибусе Вернадский вспомнил Мюнхенскую библиотеку.
-- Библиотека там устроена положительно невозможным для работы образом:
теряется много времени, а книг все-таки не получишь! Она считается чуть не
первой в Германии, но многих книг не находишь, а иностранных вовсе нет...
Вообще удивительно, как немцы мало ценят время...
-- А лекции? -- поинтересовался его спутник.
-- Они все очень элементарны. Грот, например, в курсе минералогии
полтора месяца читал введение, состоявшее в повторении курса
кристаллографии...
Вернадский рвался в Париж и возвратился в Мюнхен с чувством человека,
попавшего из столицы в глухую провинцию.
Грот очень интересовался работой Мутмана и Вернадского над оптическими
аномалиями с органическим веществом, но так как Мутман практически в ней не
принимал участия, ему приходилось обращаться к Вернадскому.
Когда работа была закончена, Вернадский сдал ее Гроту. Под заглавием он
поставил оба имени, а во вступительной части еще раз заявил о том, что
работа сделана совместно с Мутманом.
Грот не хотел расставаться с учеником.
-- Что вам делать в Париже, работайте у меня. Я дам вам большую работу.
Владимир Иванович при всей своей мягкости все же не остался. Обо всем
этом Владимир Иванович сообщил Докучаеву.
В ответ Докучаев предложил представить работу как магистерскую
диссертацию. О необходимости поспешить с подачей диссертации он напоминал
своему ученику уже не раз.
-- Я сам чувствую, что надо бы скорей написать диссертацию, но не
думаю, чтобы я скоро ее написал, -- отвечал Владимир Иванович. -- Работу,
которую я сделал у Грота, в диссертацию обратить совсем нельзя, тем более
что публиковать ее я должен с Мутманом, хотя это довольно комично, так как
он ничего не делал. Думаю, что и в Париже нельзя будет написать, так как
придется учиться. Надо, вероятно, отложить до возвращения в Россию.
Первый год командировки закончился в феврале 1889 года переездом в
Париж, где Вернадский не только учился. Напряженно работал он в лабораториях
Ле Ша-телье и Фуке, где тесно было от учеников, прибывших со всех концов
мира.
Луи Ле Шателье, инженер по профессии, химик по призванию и страстной
преданности этой науке, исследовал строение силикатов и алюмосиликатов --
минералов, наиболее распространенных в земной коре. В лаборатории у него
применялись новейшие методы изучения минералов и, в частности, пирометры для
измерения высоких температур. Один из таких приборов -- фотометр --
сконструировал сам Ле Шателье.
Лаборатория Ле Шателье находилась в известной французской горной школе
на бульваре Сен-Мишель. Вернадский жил на Пасси, далеко от школы, и ему
приходилось тратить не менее часа на дорогу. Кроме конки, транспорта не
было. Обычно Вернадский садился наверху с какой-нибудь книгой, и время не
пропадало. Прочитал же он таким образом уйму книг.
Вдоль Сены он шел пешком. По набережной располагалось множество ларьков
со старыми и новыми книгами. Здесь Владимир Иванович нашел немало редчайших
книжек. Продавали их очень дешево. У Ле Шателье эксперименты, проделываемые
Вернадским, длились долго, постоянного внимания они не требовали, и Владимир
Иванович снова читал. Так он перечитал всего Аристотеля, Платона, Плотина.
У Ле Шателье работал Вернадский на темы диморфизма -- так называется
способность некоторых химических соединений появляться в нескольких разных
кристаллических формах. Вопрос этот тогда интересовал многих, так как
сначала считалось, что каждому химическому соединению в твердом состоянии
соответствует одна определенная внешняя форма, а затем выяснилось, что
некоторые могут появляться в двух различных формах. Потом оказалось, что
некоторые тела бывают в трех различных кристаллических формах, и в четырех,
и в пяти, и в шести, причем таких соединений не одно, не два, а десятки и
сотни. Когда начал свои опыты Вернадский, полиморфных тел насчитывалось
более трехсот.
Вернадский начал свои работы с твердым убеждением, что диморфизм есть
общее свойство материи и в зависимости от температуры каждое химическое
соединение может являться в нескольких кристаллических формах. Только
несовершенство наших методов исследования мешает убедиться в этом.
Вернадский стал искать наиболее совершенное оборудование для
доказательства положения, в котором он сам не сомневался. Он считал Ле
Шателье одним из самых замечательных людей, встреченных им в жизни, но
лаборатория его все же была далека от совершенства.
У профессора Фуке в не менее знаменитой "Эколь де Франс" Вернадский
работал в области синтеза минералов. Лаборатория его помещалась в двух
маленьких комнатах в подвале дома XVI века, с окнами во двор на уровне
земли.
"Как всегда у французов, -- вспоминал Владимир Иванович, -- здесь все
было по-домашнему".
После немецкой приверженности к пышной декоративной внешности
пренебрежение ко всякому наружному блеску бросалось в глаза.
Лабораторная обстановка не радовала ни оборудованием, ни совершенством
приборов. Все это заменяли французская вежливость, внимательность, атмосфера
научных исканий и живость творческой мысли.
Работая у Фуке, пришел Владимир Иванович к замечательным своим идеям о
строении силикатов и алюмосиликатов.
"Основной идеей моей, -- писал он учителю, -- является положение, что
силикаты, содержащие глинозем. окись железа, хрома и борный ангидрид,
являются не солями каких бы то ни было кремниевых кислот, а солями сложных
кислот -- кремнеалюминиевой, кремнеборной и т. п. Если даже мне не удастся
иметь полных доказательств, мне кажется, самая постановка вопроса в такой
форме может способствовать разъяснению тех или иных вопросов, связанных с
силикатами..."
В развитие основной идеи Вернадский задался целью синтезировать, то
есть получить искусственным путем, силлиманит, и это ему удалось.
Выяснилось, что силлиманит образуется в процессе обжига огнеупорных глин и
белый цвет фарфора получается главным образом отражением света от иголок
силлиманита.
-- Имеющиеся у меня здесь образчики севрского фарфора дают это явление
очень ясно, -- сообщал Владимир Иванович Докучаеву и со свойственным ему
юмором добавлял: -- Комично, стремился с большим трудом получить силлиманит,
когда он оказался во всех приборах, в которых производил опыты!
Теперь у Вернадского в руках была прекрасная тема для магистерской
диссертации, и он решил заявить свою кандидатуру в Московском университете.
Докучаев одобрил решение, а в ответ на сомнения Владимира Ивановича писал
ему:
"По моему глубокому убеждению, вы совершенно подготовлены читать
минералогию, и я еще недавно именно с этой стороны рекомендовал вас Павлову.
Во всяком случае, надо поспешить с диссертацией, которую необходимо подать в
осенний семестр этого года: иначе можно потерять московское место..."
Но в эти первые годы свободной научной и общественной деятельности
Владимир Иванович еще не умел справляться с невероятной разносторонностью
своих увлечений.
В одном из писем к жене он перечисляет:
"За эти два дня успел осмотреть здесь: ботанический сад, зоологический
музей, антикварный музей с очень интересными остатками свайных построек и
доисторической археологии вообще, педагогический музей, аквариум. Был два
раза в минералогическом музее, сегодня три часа проработал в нем, но не
знаю, когда покопчу с ним, такая масса в нем чрезвычайно важного для меня
материала..."
И так в каждом новом городе, а там есть еще и театры, и картинные
галереи, и концертные залы, и книжные магазины, где можно купить даже
собрание сочинений Герцена. В условиях парижской жизни сердце не лежало к
такого рода занятиям, каких требовала работа над диссертацией.
В это время в Париж приехала Наталья Егоровна с маленьким сыном и
воспитательницей. Вернадские поселились в Медоне, одном из пригородов
Парижа. Владимир Иванович возвращался в пять часов домой, обедал, отдыхал,
читал записи Натальи Егоровны о сыне. Она отмечала в мальчике каждое новое
проявление сознательной жизни. Он начинал говорить и, называя себя, говорил
Гуля вместо Егор. В то время имя Георгий в быту переделывалось на Егора, и в
семье Вернадских следовали той же традиции. Так Гулей и звали сына у
Вернадских всю жизнь.
Пребывание Вернадского в Париже совпало со Всемирной выставкой 1889
года, в память столетия Великой французской революции.
Международный комитет выставки пригласил к участию русское Вольное
экономическое общество. Оно решило послать обширную почвенную коллекцию.
Впервые в истории русского почвоведения успехи и достижения его Докучаев
должен был демонстрировать миру.
Василий Васильевич немедленно принялся за дело и в феврале отправил в
Париж образцы почв по полосам и районам, почвенные карты, разрезы, диаграммы
и все печатные работы по почвам России как самого Докучаева, так и его
учеников. Одновременно Василий Васильевич просил Вернадского разместить
экспонаты ла выставке и понаблюдать за ними.
Владимир Иванович немедленно телеграфировал: "Согласен", и, несмотря на
предвыставочную спешку и суматоху, подготовил русский отдел.
Только в июле 1890 года Вернадский с запрятанным на дно чемодана
собранием сочинений Герцена возвратился в Россию, оставив Наталью Егоровну с
Гулей в Париже, и направился в Кременчуг, где уже его ожидали подробные
инструкции Докучаева и билеты на право пользования земскими лошадьми.
В Кременчуге же он не только следует инструкциям, изучает почвы,
собирает множество образцов их, но еще увлекается археологическими
находками, составляет археологическую карту с пометками курганов, каменных
баб, рассыпанных по степи, чтобы потом подарить ее Полтавскому краевому
музею.
Осенью, возвратившись с Полтавщины, Владимир Иванович знакомится в
Москве с минералогическим кабинетом университета и химической лабораторией
при нем. Довольный и тем и другим, он пишет в Париж, что продолжит здесь
свои парижские опыты.
Алексей Петрович Павлов встретил своего будущего товарища очень радушно
и только торопил его с чтением пробных лекций.
Пробную лекцию "О полиморфизме как общем свойстве материи" Вернадский
читал 9 ноября в переполненной, самой большой аудитории в присутствии всего
факультета. Лекция прошла удачно. Вернадского поздравляли, восторженно жал
ему руку Тимирязев, но сам Владимир Иванович чувствовал себя на кафедре
плохо. Он признавался Наталье Егоровне, что думал только о том, когда,
наконец, пройдут эти два часа чтения.
Докучаев писал ему:
"Спешу поздравить с полным успехом лекции, о чем уведомил меня Павлов.
Очень желаю, чтобы вы поскорее окончили вашу диссертацию и стали бы таким
образом твердой ногой в Московском университете".
В ноябре, после признания факультетом за Вернадским права на
приват-доцентуру, он уже жил в Москве на Малой Никитской и разбирал в
старинных коллекциях минералогического кабинета камни с этикетками на
французском языке и образцы металлов со знаками алхимиков на них.

II

ИСТОРИЯ ЗЕМНОЙ КОРЫ

Глава



VIII

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ГЕОХИМИИ

Влияние каждой науки определяется действительным ходом ее развития. Мы
можем этого развития не знать, как это имеет место для геохимии, но влияние
ее существования чувствовать на каждом шагу.
Много лет спустя Вернадский писал:
"Я не могу не вспомнить той творческой работы, которую в моей молодости
я пережил в кругу молодежи, группировавшейся в минералогическом кабинете
Петербургского университета, вокруг моего учителя В. В. Докучаева. В. В.
Докучаеву пришлось читать минералогию и кристаллографию, хотя научный
интерес его шел в другом направлении. В это время он все силы своего
большого ума и большой воли направил в сторону почвоведения, где значение
его личности и данного им направления живо до сих пор. Благодаря
почвоведению интерес к генезису минералов был у Докучаева очень силен, и это
отражалось на его лекциях и на тех беседах, которые велись среди молодой и
талантливой, окружавшей его молодежи. Труды К. Бишофа оказали большое
влияние в этой среде и тщательно здесь изучались. Пробудившийся у меня здесь
интерес к этим вопросам встретил у В. В. Докучаева активное сочувствие. По
его настоянию появилась и моя статья о генезисе минералов в
Энциклопедическом словаре Брокгауза, отражавшая интересы того времени".
Статья не только появилась в словаре по настоянию Докучаева: она и
написана была по его настоянию. Расправляя широкую красивую бороду, Василий
Васильевич пресекал всякие попытки ученика уклониться от этой работы:
-- Нет, Владимир Иванович, нет, дорогой, это необходимо, это ваша
заявка на новое понимание науки, а может быть, и на новую науку. Статья
должна быть!
Статья появилась в восьмом томе Энциклопедии в 1892 году, но о том, что
учение о генезисе минералов создается автором статьи, можно было лишь
догадываться по замечанию: "Связного учения о генезисе не имеется".
Статья же представляла это связное, хотя и конспективно изложенное,
учение.
Вернадский принадлежит к тому типу ученых, научное первенство которых
приходится защищать от них самих. И в этой статье, как всегда в его работах,
перечисляются имена предшественников, которым можно было бы приписать хоть
какое-нибудь отношение к делу. Вероятно, старый, никогда не покидавший
Вернадского исследовательский интерес к истории науки шел здесь вровень с
врожденной честностью и благородством.
Конечно, известные представления о том, как образуются минералы,
существовали с давних времен. Ко времени Вернадского достаточно разрослись и
практический опыт и запас наблюдений. У всех на глазах в соляных озерах
происходит образование таких минералов, как каменная соль, бура, гипс и ряд
других. Генезис таких соединений, как железный блеск, полевые шпаты,
выясняется при извержении вулканов. Хорошо известно образование минералов в
результате деятельности некоторых организмов. Кораллы отлагают целые острова
кальцита, особый грибок образует в почвах селитру, кости погребенных
животных превращаются в фосфорит.
Опыт рудокопов положил начало учению о парагенезисе, то есть о
нахождении различных минералов вместе, в одном куске или месторождении.
Проводимый в лаборатории синтез того или другого минерала может также дать
указания на условия его образования в природе.
Однако прямое наблюдение охватывает далеко не псе минералы, и вопрос о
генезисе многих из них приходится решать путем логического вывода о том или
другом возможном происхождении данного материала. Таких выводов и догадок
ученые сделали немало, так что к концу прошлого века накопился большой
материал по генезису минералов.
Оставалось явиться уму, который привел бы разрозненный материал в
систему, заполнил бы пустые места и создал бы из описательной минералогии
химию земной коры.
Таким умом и был Владимир Иванович Вернадский.
Еще только готовясь к чтению лекций, он уже знал литературу своего
предмета, как никто. Но не было и вопроса в этих областях, по которому он не
имел бы своего собственного, независимого мнения.
Докучаев запрашивает его из Петербурга, работая над статьей о
соотношениях между так называемой мертвой и живой природой, с одной стороны,
и человеком -- с другой:
"Так как вы -- великий знаток литературы по минералогии и особенно
кристаллофизике и химии, то не могу ли я обратиться к вам со следующими
вопросами: нет ли у иностранцев изложенной популярным языком статьи, которая
специально трактовала бы, если можно так выразиться, об индивидуальности и
жизни кристаллических неделимых, поскольку то и другое мыслимо в минеральном
царстве? А если нет, то не напишете ли вы сами -- вы лучше, чем кто-либо
другой, сделаете это -- коротенькой заметки по этому вопросу?"
Со следующей почтой Вернадский отвечает учителю. Он не только называет
статью оксфордского профессора, но высказывается и сам по затронутому
вопросу:
"Чем больше вдумываюсь я в явления кристаллизации, тем более вижу в
кристаллах отсутствие связи с живыми существами. Отличие здесь коренное. Все
попытки видеть намеки на переходы, не говоря о предполагаемых переходах,
кажутся мне не отвечающими фактам, "индивидуальность" кристалла очень резкая
-- того же типа, как индивидуальность химического соединения или химического
элемента. Кристалл для меня есть чистое, однородное состояние твердой
материи. Какие бы силы ни проявлялись в живых организмах, мы видим там
всегда разнородную среду, и во всяком организме проявляются силы при
отсутствии однородности состава и строения..."
Короткое изложение собственного взгляда Вернадского заинтересовало
учителя больше, чем иностранные статьи, и в первый же приезд в Москву
Докучаев проговорил с учеником на эту тему целый вечер.
Минералогу яснее, чем кому другому, резкое отличие между живым и косным
безжизненным телом. Только от привычного зрения и стереотипного мышления
ускользают столь разные свойства живого и мертвого: неизменность минерала в
течение всего геологического времени и беспрерывное эволюционное развитие
организмов, завершающееся появлением человека; недвижность минерала и
постоянное распространение жизни по земной поверхности путем размножения.
В те годы нужны были смелость и принципиальность, чтобы, рискуя быть
причисленным к виталистам, находить коренное отличие живой природы от
неживой.
-- Речь идет не о душе, не о какой-то там жизненной силе, а просто о
материально-энергетическом отличии живого организма от косных тел природы,
-- говорил Владимир Иванович. -- Я не сомневаюсь, что с развитием науки
непременно вскроются какие-то тонкие и ясные свойства живого, в корне
отличные от свойств минералов и кристаллов! *
* Некоторые коренные отличия живых и косных тел природы исследовал
впоследствии сам Вернадский.

Вернадский обладал необыкновенной способностью видеть связи или
отсутствие их между самыми далекими явлениями. Его логические решения о
генезисе того или иного минерала казались со стороны откровениями поэта или
интуицией гения.
-- Я очень просил бы вас, Владимир Иванович, написать мне на листе
почтовой бумаги только суть вашего взгляда па солонцы, но к пятнадцатому
марта... -- просит Докучаев, зная, что у Владимира Ивановича сложились
какие-то оригинальные взгляды на солонцы во время обследования кременчугских
почв.
И он не ошибается.
В то время все вообще солонцеватые и засоленные почвы назывались
солонцами. Ясного деления на солонцы, солончаки и солонцеватые почвы не
было, генетической связи между ними не видели, и с химической стороны
изучено было все это плохо.
Отвечая на вопрос, Вернадский проводит ясное деление между солонцами,
смоченными, как губки, солями, и почвами, измененными солевыми растворами.
Он высказывает предположение, что "переход из солонцов, не содержащих соли,
в солонцы, содержащие соли, будет следствием химического процесса: оба рода
солонцов будут прочно связаны друг с другом. Конечным продуктом, конечной
стадией развития каждого солонца, содержащего соли, будет солонец, не
содержащий солей".
Мысли Вернадского о такой связи солонцов с солончаками не были оценены,
как это часто бывает с идеями, опережающими свое время, несмотря на доклад
Докучаева и последующую публикацию его в "Трудах Вольного экономического
общества". И только через двадцать лет К. К. Гедройц экспериментально
доказал их справедливость.
Не менее интересно предвидение Вернадского о связи между солонцами и
месторождениями селитры, высказанное в том же ответе Докучаеву. К этой идее,
тогда также неоцененной, вернулись через сорок лет, когда она и была
положена в основу нынешних представлений о генезисе селитряных месторождений
среднеазиатских равнин.
Но самым замечательным откровением первых лет научной работы
Вернадского является, конечно, открытие каолинового ядра, которое он считал
входящим в состав целого ряда горных пород -- каолина, полевых шпатов и т.
д.
В органической химии основным принципом является существование
радикалов -- замкнутых групп атомов, которые, сохраняя индивидуальность
внутри органической молекулы, способны переходить без изменений в другие
молекулы, объединяя при этом ряд соединений в крупные семейства с
характерными общими чертами.
В химии земной коры, состоящей в основном из силикатов, разыскать
характерные радикалы было крайне трудно ввиду невозможности использовать
обычный прием органической химии -- перевод молекулы в раствор с сохранением
индивидуальных радикалов. Поэтому о химических реакциях, имевших место при
образовании минералов, минералог судил лишь по готовым продуктам реакций.
Все же Вернадскому удалось найти основной радикал, входящий в большую часть
алюмосиликатов, -- каолиновое ядро. С помощью его Вернадский соединил почти
все алюмосиликаты в единую систему.
Несмотря на трудности поисков основных радикалов в других силикатах,
Вернадский не сомневался, что эта задача будет решена позднее с помощью
микрокристаллографии и кристаллохимии, основы которой были созданы тогда Е.
С, Федоровым.
Эту теорию строения алюмосиликатов Ле Шателье назвал гениальной.
К созданию этой теории вел круг мыслей, изложенных в магистерской
диссертации "О группе силлиманита и роли глинозема в силикатах". Осенью 1891
года Вернадский защитил, наконец, ее в Петербургском университете и получил
степень магистра. После этого он был утвержден приват-доцентом Московского
университета и всецело отдался созданию своей генетической минералогии.
Как раз в это время вышло в свет "Краткое руководство по
кристаллографии" Евграфа Степановича Федорова, создавшего новую эпоху в
науке. Он установил геометрические законы, характеризующие кристаллические
структуры, и указал двести тридцать различных способов расположения
элементарных частиц в кристаллах.
Значение этих открытий Федорова для широких научных кругов выяснилось
много позднее, когда был создан рентгеноструктурный метод исследования.
Уже при появлении первых федоровских "Этюдов по аналитической
кристаллографии" Вернадский понял, что кристаллография относится гораздо
более к математике и физике, нежели к минералогии, естественно связанной с
геологией и химией.
Приступая к чтению лекций, Владимир Иванович решил разделить общий курс
минералогии и кристаллографии на два отдельных курса.
Несколько дней с федоровским руководством в руках бродил он под стенами
Кремля, где древний ров обратился в пустынный глухой сад. Кое-что отмечая в
книге, кое-что записывая на ее обложках, он обдумал и построил свой курс
кристаллографии. Однако новые лекции смутили студентов. Всякое новшество в
преподавании грозило лишними часами труда.
Вскоре Вернадского вызвал к себе Павлов.
Веселый, любознательный человек, он не умел начальствовать и мягко
посоветовал новому профессору не увлекаться новаторством.
-- Новшество ради новшества -- зачем же это?
Вернадский потерял немало времени, чтобы доказать, какой крупный шаг в
науке делает Федоров и как значительны его труды, хотя они и не удостоены
премий Академии наук.
-- Ну, если вы так уверены, бог с вами, делайте, как считаете нужным!
-- благословил Павлов.
Но чтение новых курсов Вернадскому пришлось прервать.
То был несчастный в судьбах страны год. Засуха охватила почти всю
черноземную область, и страшный голод начался в самых хлебных губерниях.
Газетные корреспонденции с мест, рассказы свидетелей, темные слухи и,
наконец, воззвание Толстого, требовавшего помощи голодающим, подняли на ноги
русскую общественность.
Владимир Иванович отправился устраивать столовые в Тамбовской губернии,
забросив неотложные отчеты по обследованию полтавских земель.
"Трудно представить себе по описаниям то тяжелое впечатление, какое
производит теперь деревня, -- писал он. -- Смертных случаев нет теперь --
смертные случаи от голода были в конце ноября, но разорение полное: скота не
осталось иногда и четверти того, который был в сентябре, в лучших случаях
осталась третья часть; часть амбаров, дворов сожжена на топливо; сжигают и
дома или продают их ("проедают")... Земля также запродана: по-видимому, мы
будем иметь дело фактически с безземельным пролетариатом. Земского пособия
совсем недостаточно... Никакой другой помощи не чувствуется".
Организация помощи не ограничивалась устройством столовых. Спасенные от
голодной смерти люди нуждались в помощи скотом, лесом, семенами. Вернадский
беспрерывно отрывался от научных занятий, но не сожалел об этом. Выбранный в
гласные Моршанского уездного земства, а затем и Тамбовского губернского,
Вернадский писал домой:
"Очень много учишься, присутствуя на земском собрании, и я даже не
представлял себе, какая это полезная и важная школа для каждого!"
Едва разоренное крестьянство начало оправляться, как возле Вернадовки,
в деревне Липовке, появилась холера, и Владимир Иванович только в ноябре
1882 года возвратился в университет.
С нового учебного года Вернадский читает раздельно курс кристаллографии
и курс минералогии, пишет свой "Курс кристаллографии" и выпускает его в свет
в 1884 году.
В минералогии он переносит центр тяжести из кристаллографии в химию и
впервые в университетской практике во время весенних и осенних семестров
проводит экскурсии студентов для минералогических наблюдений на
местонахождениях и выходах пород.
Все это было тесно связано с общей постановкой задуманного Вернадским
преподавания минералогии.
На первое место Вернадский выдвинул историю минералов, их генезис,
изучение их совместного происхождения и их изменений, что обычно отходило на
второй план в общепринятых курсах минералогии. При таком изложении выступили
вперед совершенно новые проблемы, едва затрагиваемые или вовсе не
затрагиваемые университетскими курсами неорганической химии. Прежде всего
явления жизни и осадочные породы вышли вперед в связи с общими вопросами о
свойствах и о характере химических элементов и их соединений.
Быстро и энергично превращая минералогию в химию земной коры, в
геохимию, Вернадский все более и более понимал огромное значение в химии
земной коры таких элементов, как кислород, азот, водород, гелий.
Кислород определяет всю химическую историю поверхностных слоев земной
коры, поддерживает жизнь и вызывает многочисленные реакции окисления. Но,
как выяснилось, свободный кислород образуется исключительно жизненными
процессами. Он выделяется в окружающую среду зелеными хлорофилловыми
организмами, которые под влиянием света разлагают углекислоту и воду и
выделяют свободный кислород.
Таким образом, выделение свободного кислорода есть исключительно
поверхностный процесс в земной коре. В отсутствии какого бы то ни было
другого источника образования свободного кислорода, кроме биохимического,
Вернадский увидел основную черту его истории. Тысячи химических реакций
поглощают кислород, а жизнь производит его в таком количестве, которое
покрывает все потери, связанные с процессами окисления.
Количество кислорода, ежегодно образуемого живым веществом, Вернадский
не мог установить, но видел, что оно очень велико. Отсюда стало ясно
исследователю все значение живого вещества как химического фактора.
Так постепенно и естественно Вернадский переходил от изучения минералов
и кристаллов к изучению земной коры, от изучения молекул к изучению атомов,
от изучения мертвой природы к изучению живого вещества.
Так постепенно, отделяясь от минералогии и не присоединяясь целиком ни
к химии, ни к биологии, возникла геохимия, задачу которой Вернадский видел в
изучении истории химических элементов в земной коре.
Сам он не думал, что создает какую-то новую науку.
В папках на книжных полках и в ящиках своих столов он просто собирал
материалы по истории минералов в земной коре, которую и мечтал написать.
Правда, к минералам принято было относить лишь твердые, главным образом
кристаллические тела на Земле, а он включал в свою будущую книгу и историю
природных вод, и историю других жидких и газообразных природных веществ. Но
такое расширение пределов минералогии Владимир Иванович считал вполне
допустимым и целесообразным.

Глава



IX

НАЧАЛО ШКОЛЫ

Научная мысль создается человеческой живой личностью, есть ее
проявление.
Минералогическая лаборатория Вернадского занимала две маленькие
полутемные комнаты в старом здании университета. На площади в двадцать
квадратных метров размещалось то три, то пять, то десять столов учеников. В
подвальном помещении устроена была тяга для химических работ. Тут же в окне
находились точные химические весы. Огромная белая печь служила и для
отопления и для сушки, а иногда и для хранения реактивов.
Но после парижских не менее скромных лабораторий то, что получил
Владимир Иванович в свое распоряжение, оказалось достаточным для занятий.
Число работающих в лаборатории менялось время от времени. Сначала
входили в минералогический кружок Вернадского кончившие Московский
университет. Один из первых выпускников Вернадского, молчаливый, работящий
украинец Анатолий Орестович Шкляревский, стал его ассистентом.
Позднее стали приходить окончившие другие университеты. Из
Новороссийского университета приехал Яков Владимирович Самойлов, только что
окончивший физико-математический факультет. Этот маленький, хрупкий человек
поразил Владимира Ивановича огромной начитанностью, энергией и решимостью.
-- Кости истрачу, а своего добьюсь! -- заявил Самойлов.
Попытки Вернадского устроить молодого ученого в каком бы то ни было
качестве при своей кафедре не имели успеха. Некоторое время Самойлов
занимался какими-то анализами по заказам частных лиц. Таким образом можно
было существовать, но единственной привязанностью к жизни была у него наука,
а в науку доступ ему был закрыт.
Еврей по происхождению, ученый по призванию, полнейший атеист по
убеждениям, Самойлов вынужден был подвергнуться театральному обряду
присоединения к православию, чтобы иметь право на получение ученых степеней
и государственных должностей.
-- Я боюсь только одного, Владимир Иванович, потерять ваше уважение, а
остальное для меня безразлично! -- сказал он.
Владимир Иванович принял все возможные меры к тому, чтобы избавить
своего ученика от излишних формальностей, и согласился стать крестным отцом.
По крестному своему отцу Самойлов и стал Владимировичем при получении
нового, христианского имени.
После этого он немедленно был утвержден ассистентом Вернадского и,
побросав свои частные анализы, погрузился в минералогию.
Второй привязанностью к жизни теперь стал его учитель.
И в самом начале ученой своей деятельности и до конца ее Вернадский
видел в своих учениках и помощниках товарищей по работе. Он старался помочь
им не в одной науке, но и в жизни.
Принимая в свой минералогический кружок совершенно неведомых людей,
Владимир Иванович постепенно и незаметно для себя выработал свою программу
разговора с новичком, чтобы распознать в нем будущего сотрудника.
-- А что вы читали в детстве? -- спрашивал он, садясь рядом со своим
собеседником. -- А что вас привело ко мне?
И молодые люди, приходившие к нему, теряли застенчивость, рассказывали
все, как на исповеди, и представали учителю простыми, живыми людьми.
Один из таких учеников Владимира Ивановича, немножко странный, но
чрезвычайно способный и влюбленный в камни, Петр Карлович Алексат, стал его
лаборантом.
Однажды, войдя в минералогический кабинет, Владимир Иванович застал
возле витрины высокого молодого человека в простой тужурке, высоких сапогах,
похожего на геолога, только что прибывшего с горных выработок. Он стоял,
задумавшись так, что не слышал, как Вернадский подошел к нему.
-- О чем вы задумались? -- окликнул его Владимир Иванович.
Тот поднял голову и, увидев учителя, сказал:
-- О вас, профессор.
Это был Константин Автономович Ненадкевич, студент-химик третьего
курса.
-- А я Вернадский, Владимир Иванович, так меня и зовите! -- ответил, в
свою очередь, Вернадский на представление студента. -- Что же вас интересует
у нас?
-- Я специализируюсь по аналитической химии и хотел бы работать у вас в
лаборатории по анализу минералов.
--Аналитик нам нужен, очень нужен, но расскажите сначала о себе, а там
и решим вопрос...
Минералогический кружок при таком подборе членов превращался в школу, а
ученики становились действительно товарищами по работе и друзьями на всю
жизнь.
В разговорах Владимира Ивановича с учениками не было ни учителя, ни
учеников. Самое слово "учитель" здесь никогда не употреблялось. Не любил
Владимир Иванович и общепринятого тогда обращения: "Господин профессор!"
Знакомясь и называя себя, он непременно добавлял:
-- Так меня и зовите!
Когда в первую же встречу Ненадкевич, прощаясь, сказал растроганно:
"Спасибо, учитель!", Владимир Иванович вновь усадил его рядом с собой и
произнес слова, которые Константин Автономович запомнил на всю жизнь.
-- Не ищите в научной работе себе учителей, -- сказал он. -- Учителями
у вас должны быть только законы природы. Они непреложны и неизменны. Кто их
не знает, тот ошибается, и потому старайтесь их открывать в научной работе и
только ими руководствоваться. Только опыт, то есть то, что никогда не
зависит от наших толкований, часто ошибочных, может быть критерием истины...
А когда мы знаем все условия, нужные для достижения желаемой цели, тогда мы
находимся на верном пути... Итак, вы приходите не к учителю, а к более
опытному товарищу по научной работе!
В 1903 году в лаборатории появился Александр Евгеньевич Ферсман,
переведенный в Московский университет из Новороссийского, студент
необыкновенно живой, деятельный, влюбленный в минералогию. Молодой, но уже
толстеющий и лысеющий человек немедленно получает от товарищей прозвище
"Пипс". Но на руководителя лаборатории он произвел совсем иное впечатление.
Владимира Ивановича потрясла приверженность Ферсмана к минералогическим
изысканиям и собиранию камней. Когда он задал новичку обычный свой вопрос:
"А почему вы стремитесь в наш кружок?", Ферсман, забыв свой страх перед
строгим, как ему казалось, профессором, начал быстро и пылко рассказывать:
-- Я сделался минералогом, когда мне было шесть лет. Мы жили летом в
Крыму, и я ползал по скалам около Симферопольского шоссе, недалеко от нашего
дома. Там попадался жилками горный хрусталь, я выковыривал его перочинным
ножом из породы. Я и сейчас помню, как мы, дети, восторгались этими, точно
отшлифованными ювелиром, камнями, заворачивали их в вату и почему-то
называли тальянчиками...
Рассказчик приостановился, смущенный наивностью своего рассказа, но
Владимир Иванович слушал с огромным вниманием.
-- Рассказывайте, рассказывайте все! -- потребовал он. -- Это все очень
важно.
-- Потом случайно, шныряя и там и тут, на чердаке старого помещичьего
дома нашли мы минералогическую коллекцию в пыли и паутине. Снесли ее вниз,
вымыли, вычистили, соединили с нашими хрусталиками... В этой коллекции
оказалось несколько простых, обыкновенных камней, каких мы не собирали. Но
на этих простых камнях были наклеены номерочки и названия их. Это нас
поразило. Оказывается, и такие камни имеют свои названия и годятся в
коллекцию! Это было открытием! Тогда мы стали собирать и их, а потом
обзавелись и книжками о камнях. Товарищи мало-помалу отстали от меня, и я
стал уже один заниматься камнями. Я собирал их везде, где случалось бывать,
выпрашивал у знакомых, выменивал у ребят... А потом мне пришлось с отцом
часто бывать за границей, где уже можно было покупать самые различные камни
и с этикетками на них, где было и название камня и место, откуда он взят.
Тогда уже все деньги, которые мне дарили или давали на завтрак, на книги, на
тетради, -- все уходило на мои камни и коллекции... Конечно, я уже стал
разбираться в них, научился определять их названия...
Ферсман рассказывал торопливо, взволнованно, путаясь в словах и уже не
останавливаясь. Такой увлеченности, такой ранней целеустремленности Владимир
Иванович еще не встречал в своих учениках и считал, что она предвещает
талант необычайный, хотя, вероятно, более практический, чем
исследовательский.
В лице своего нового ученика Владимир Иванович впервые непосредственно
столкнулся с умом и мышлением, прямо противоположным его собственному.
Мышление Александра Евгеньевича отличалось конкретностью, он любил в камне
цвет и форму, предпочитал сидеть за черной занавеской, исследуя породу под
микроскопом.
Он просиживал в лаборатории по десять-двенадцать часов за тем или иным
экспериментом, оставался на ночь, если анализ продолжался десятки часов.
Творческие идеи учителя он называл гениальными, по труднопонимаемыми,
отношения же его с учениками вызывали в нем благоговение.
Как-то один из товарищей по факультету зашел в лабораторию что-то
сказать Ненадкевичу. Ожидая, когда тот освободится, он долго наблюдал за
совместной работой Вернадского и Ненадкевича, а затем, когда Вернадский
ушел, сказал:
-- Не разберешь тут у вас, кто студент, кто профессор!
Но товарищи по работе становились учеными, и с каждым годом все более и
более чувствовал свою ответственность перед учениками их руководитель.
Товарищеские отношения создавались в особенности условиями жизни и
занятий во время дальних экскурсий на Урал, в Среднюю Азию, Казахстан, Крым.
Вернадский нередко и сам учился здесь, упражняясь в определениях находок,
проверяя данные литературы непосредственными наблюдениями.
Перед ним стояла теперь задача создания нового курса минералогии,
задуманный план которого все более и более расширялся. А между тем над ним,
по собственному его признанию, "висела, как обуза, докторская диссертация, с
которой страшно хотелось развязаться, потому что мысль о ней не давала
работать над тем, что надо".
Чтобы поскорее освободить свой ум для свободных занятий тем, что
казалось нужнее, Владимиру Ивановичу пришлось отложить любимую тему о
полиморфизме, которой он так дорожил. Пробную лекцию "О полиморфизме как
общем свойстве материи" он собирался разработать в диссертацию, но опыты по
ней требовали времени и изобретения новых методов, и Вернадский представил
докторскую диссертацию на более узкую тему "Явления скольжения
кристаллического вещества", и он превосходно защитил ее в 1897 году, но всю
жизнь потом сожалел о брошенной теме.
Немедленно после защиты диссертации и получения докторской степени
Вернадский был утвержден в звании ординарного профессора.
Теперь можно было приняться за работу над тем, что представлялось в уме
как "История минералов земной коры".
Это было грандиозное предприятие, подводящее итоги представлениям
молодого ученого об образовании минералов в процессах земной коры. Оно
сопровождалось все новыми и новыми экскурсиями в страны Европы и Америки, во
все уголки России, обследованиями музеев, встречами с крупными минералогами
мира и бесконечным чтением специальной литературы.
Европейская известность Вернадского быстро росла. Его статьи привлекали
внимание новизною взглядов и убедительностью доводов.
В 1894 году, проездом через Мюнхен, Вернадский встречается со своим
учителем и узнает, что Грот печатает новый курс кристаллографии, вводя в
него все то, что уже введено Вернадским в свой курс, год назад вышедший из
печати.
Грот не мог скрыть своего изумления, беседуя со своим учеником.
-- Как? Все это есть уже в вашем курсе? -- восклицал он.
-- Я очень сожалею, что мой курс вышел раньше... -- совершенно искренне
сказал Владимир Иванович, замечая огорчение ученого.
Владимир Иванович в самом деле был смущен. Научному первенству он не
придавал большого значения и даже предпочитал проводить свои идеи через
других, считая, что передает их в более способные и талантливые руки.
"История минералов земной коры" не была закончена и при жизни автора не
печаталась в полном виде. Главные части ее издавались в виде учебных курсов
минералогии начиная с 1898 года. Из этих учебных курсов выросла затем
"Описательная минералогия", выходившая в свет отдельными выпусками начиная с
1908 года, но и этот грандиозный труд остался незавершенным. Гений
Вернадского создан был не для того. За всем огромным материалом, скопленным
его умом, все яснее и яснее возникала общая схема химической жизни Земли,
производимой энергией Солнца. Он чувствовал в себе силу мысли, способную
охватить Землю как частицу космоса, способную постигнуть законы мироздания.
Об этом он писал в августе 1894 года с Лаахерского озера, окруженного
высокими горами вулканического происхождения и считающегося древним
кратером. Его светло-синеватая вода, очень холодная и противного вкуса,
притягиваемый магнитом песок, выбрасываемый волнениями с пятидесятиметровых
глубин, -- все было здесь загадочно и необъяснимостью возбуждало
деятельность сознания до вершин вдохновения.
Внешние условия жизни Вернадских в эти годы были как нельзя более
благоприятны. Муж и жена жили, по выражению Владимира Ивановича, "душа в
душу, мысль в мысль". Наталья Егоровна помогала мужу в переводах его статей,
так как сама знала в совершенстве все основные языки. Сопровождая мужа в его
путешествиях, она фотографировала редкие выходы пород, отдельные образцы
минералов и самородков, все, что находилось в музеях Европы. В "Описательной
минералогии" и в учебных курсах Вернадского под множеством документальных
фотографий стоит имя Натальи Егоровны.
Маленький Гуля рос славным ребенком, не причиняя огорчений. В 1898 году
он пошел впервые в гимназию, нахлобучив большую синюю фуражку с белым кантом
и серебряным гербом на околыше. В тот же год родилась девочка, названная
Ниной. И снова по вечерам слушал Владимир Иванович рассказы жены о том, как
в маленькой головке с голубыми глазками начинали проявляться сознание и ум.
Квартира Вернадских то в Трубниковском переулке, то на Смоленском
бульваре, то в Георгиевском, то Борисоглебском переулках становилась центром
независимо мыслящей интеллигенции. Вечерами бывал здесь Сергей Андреевич
Муромцев, профессор и общественник, пугавший большими черными бровями
маленькую Ниночку. Нередко появлялся Сергей Николаевич Трубецкой --
удивительное соединение глубокого мистицизма и строго научного мышления,
покоривший русскую общественность нравственной красотою своей жизни. Бывали
товарищи по университету -- Сергей Алексеевич Чаплыгин, приходивший в
огромных кожаных калошах, каких уже давно никто не носил, и сурово молчавший
весь вечер. Бывал Василий Осипович Ключевский, умевший и любивший поговорить
так, что и экономист Чупров и зоолог Мензбир, случавшиеся здесь,
заслушивались, как студенты на его лекциях по русской истории.
Встречи со всем этим цветом интеллигентской Москвы входили в порядок
жизни Владимира Ивановича и не нарушали размеренного ее течения. Как бы ни
был заманчив спор гостей, Владимир Иванович, поиграв предупредительно
цепочкой на жилете, вынимал часы и вставал, объявляя с мягкой улыбкой:
-- Извините, господа, но я иду спать: десять часов, мне пора!
И он уходил и вставал в шесть часов, не изменяя ни в чем
установившегося порядка жизни.
Единственная беда преследовала в то время Владимира Ивановича. Каждый
вечер, зажигая керосиновую лампу в своем кабинете, он наказывал себе не
забыть вовремя привернуть фитиль и каждый раз вспоминал об этом, когда
маленькие паутинки копоти уже падали на книгу или рукопись, лежавшие перед
ним.

Глава



X

БЕССМЫСЛЕННЫЕ МЕЧТАНИЯ

Весь XIX век есть век внутренней борьбы правительства с обществом,
борьбы, никогда не затихавшей. В этой борьбе главную силу составляла та
самая русская интеллигенция, с которой все время были тесно связаны научные
работники.
Легкомысленная жена Ивана Николаевича Дурново, нового министра
внутренних дел, на благотворительном базаре в Эрмитаже остановила Егора
Павловича и, прикрываясь веером, сказала:
-- Имейте в виду, над Вернадским установлен полицейский надзор...
Егор Павлович молча поклонился и вскоре покинул базар, но прошло еще
несколько лет до того, как в этом убедился и сам Вернадский.
Владимир Иванович Вернадский не был профессиональным политиком, а тем
более революционером. Встречавшихся возле его дома пожилых людей в котелках
он принимал за соседей и в последнее время стал даже раскланиваться с ними.
Несколько удивился он, заметив одно из знакомых лиц на вокзале перед
отъездом за границу летом 1903 года. Но об этом случае он вспомнил уже в
Констанце, прогуливаясь по берегу Констанцского озера с одним из московских
знакомых. Спутник его постоянно оглядывался на прохожих, казавшихся ему
подозрительными, и Вернадский рассказал ему о сообщении жены Дурново и
замеченном на вокзале человеке. Опытный политикан Иван Ильич Петрункевич
разъяснил ему, кого он принимал за соседей по Борисоглебскому переулку.
-- Да, это слежка за вами, вернее, за всеми нами, -- подтвердил он. --
Наши собрания у вас совсем не такое невинное препровождение времени в глазах
жандармского управления и дворцовой камарильи, которая держит в руках
Николая...
Владимир Иванович вспомнил, что Петрункевич находился в числе
депутатов, являвшихся к царю по случаю коронования в 1895 году с адресом и
поздравлениями.
-- Какое он на вас произвел впечатление?
-- Странное какое-то, -- неторопливо, как будто собирая в памяти
подробности, отвечал Петрункевич. -- Вышел этакий молодой человек в военном
мундире, за обшлагом у него, как офицеры держат рапорт, бумажка. Вынимает
бумажку, на ходу начинает читать как-то истерически громко, должно быть, от
застенчивости... И объявляет, что наши скромные пожелания о привлечении
земских избранных людей к участию в законодательстве -- бессмысленные
мечтания. Явно вся речь сочинена Победоносцевым, который тут же стоит сзади
со своей елейной мордой... Рассказывали, что царица, присутствовавшая здесь,
еще не знавшая русского языка, спросила какую-то свою фрейлину: "Что он им
объясняет?", и та ответила по-французски: "Он им объясняет, что они идиоты!"
Мы, конечно, стояли идиотами -- взрослые люди, на них кричит мальчишка...
Разговор на берегу красивого озера, окаймленного садами, лесом и
пастбищами, происходил уже в конце учредительного съезда тайного
политического союза "Освобождение", ради которого сошлись в Констанце
двадцать русских интеллигентов. Задача союза сводилась к организации
общественного мнения в России на борьбу с самодержавием. Предполагалось, что
в союз войдут независимо от партийной принадлежности все левые элементы
русского общества. Решено было основывать в различных городах отделения
союза "Освобождение", чтобы потом слить их в одно большое сообщество, созвав
через год тайный съезд делегатов от местных отделений в Петербурге.
Из двадцати учредителей союза большую часть составляли хорошие знакомые
и друзья Вернадского: Петрункович, братья Шаховские, Гревс, Ольденбург. Но
среди политических разговоров Владимир Иванович оставался со своими мыслями:
-- Передо мной раскрывается огромная малоразработанная область науки,
-- жаловался он друзьям, -- все время я глубоко чувствую недостаток своих
сил и знаний, но, -- улыбаясь, неизменно добавлял он: -- я убежден, что
справлюсь!
Нельзя было не верить человеку, только что выучившему голландский язык
для того только, чтобы прочитать в Гааге несколько книг по истории науки.
В Москве собрания союза происходили у Вернадского. Ему хотелось
погрузиться в исследовательскую работу, а живая жизнь с массой житейских
забот и социальная отзывчивость с ее волнениями не давали возможности хотя
бы только сосредоточиться на отдельных мыслях. И Владимир Иванович спрашивал
у Самойлова, занятого делом в лаборатории:
-- Яков Владимирович, как же справлялись ученые, которые вели
общественную жизнь?
С переездом на казенную квартиру во втором этаже дома во дворе
университета, казалось, высвободится из порядка дня время, которое тратилось
на ходьбу.
Но дело было не во времени.
Владимир Иванович безмерно любил свой народ и Россию, но не считал
долгом истинного патриота находить все в них прекрасным.
И потому, отрываясь от науки, он ехал в Петербург как представитель
Тамбовского земства на съезд земских и городских деятелей и требовал
гражданских свобод и автономии высшей школы.
По обычаю братства, он останавливался у Ольденбурга, теперь академика,
в его большой академической квартире. Но вместо воспоминаний о днях юности
или взаимных отчетов о сделанном в науке Ольденбург потребовал участия друга
в составлении "Записки о нуждах русской школы".
"Записка" не выставляла конкретных требований, но резко характеризовала
положение школ в России и особенно высшей школы.
"Народное просвещение России находится в самом жалком положении", --
говорилось в ней, а что касается высшего образования, то "оно в состоянии
разложения вследствие отсутствия свободы преподавания и академической
автономии, смешения науки с политикой и студенческих волнений. Преподаватели
даже высшей школы сведены к положению подначальных чиновников. Между тем
наука развивается только там, где она свободна и может беспрепятственно
освещать самые темные уголки человеческой жизни..."
Ольденбург сказал, что ручается за подписи Павлова, Тимирязева,
Бекетова, Веселовского и других ученых и не представляет себе "Записки" без
подписи Вернадского.
-- Идеалы демократии идут в унисон со стихийными биологическими
процессами, законами природы, наукой! -- вдруг заметил Вернадский.
-- Как это так? При чем тут биологические процессы?
-- Когда-нибудь напишу об этом. Очень хочется сказать, как я все это
понимаю. Ну, скажем, биологическое единство и равенство всех людей -- разве
не закон природы? А раз это закон природы, значит, осуществление этого
идеала неизбежно и идти безнаказанно против выводов науки нельзя.
Разговор на темы, которых Вернадский касался только с друзьями, оживил
его ум и сердце. Но воспоминание о казненном не оставляло его весь вечер.
Оно таилось в глубине ума или сердца безмолвно и бездейственно, но исчезнуть
не могло.
Да оно стояло за спиной и у Ольденбурга, когда через час он провожал
друга с Васильевского острова на Николаевский вокзал. Было темно, но глухой
остов Петропавловской крепости выступал из мрака, и тонкий шпиль ее
колебался черной тенью па светлой невской воде.
Извозчик чмокал губами, подбадривая лошадь, и толковал своим седокам,
что народ измучился неправдой и бедностью и ничего не остается, кроме как
дойти до самого царя и все ему сказать.
Формула царского отношения к нуждам подданных тут вспомнилась сама
собой, и Вернадский сказал с безнадежностью:
-- Бессмысленные мечтания!
Разговор этот вспомнился ему в Москве, когда туда пришли первые
известия о событиях в Петербурге 9 января 1905 года. Народ, направлявшийся
со своими делегатами к Зимнему дворцу, подымая вверх хоругви, иконы и
портреты царя, был встречен ружейным огнем войск, преградивших путь.
На решетке Александровского сада был застрелен ученик Вернадского А. Б.
Лури. Владимир Иванович напечатал в "Русских ведомостях" гневную статью,
посвященную памяти невинной жертвы.
Так живая действительность беспрестанно отрывала его от пауки
сегодняшнего дня во имя науки будущего, свободной и честной науки. В марте
он участвует на съезде профессоров и преподавателей в Петербурге. Возвратясь
в Москву, делает доклад товарищам о решениях съезда и организации
Академического союза. Через неделю участвует на совещании земских деятелей,
а затем мчится в Вернадовку, требуя созыва Тамбовского губернского земского
собрания. Летом созывается второй делегатский съезд Академического союза, а
несколько ранее Вернадского избирают в Комиссию по созыву съезда земских и
городских деятелей.
-- Если разгонят, уедем в Финляндию... -- решает он.
В Москве окончивший гимназию Гуля советуется: на какой факультет ему
поступать?
-- Историко-филологический, -- отвечает отец и, проговорив вечер о
наслаждении творческих обобщений, к которым ведет историческая наука, ночью
уезжает в Петербург по вызову Ольденбурга.
Ольденбург, только что выбранный непременным секретарем Академии наук,
спрашивает друга, согласен ли он баллотироваться в адъюнкты академии?
Вернадский удивился.
-- Это ты все придумал?
-- Ни в коем случае. Вопрос поднял Чернышев. Карпинский его поддержал.
Мне осталось только подписаться! Ну?
Владимир Иванович дал согласие.
Из Москвы, вдогонку Вернадскому, пришла телеграмма: специально
прибывший в Москву сенатор Постовский приглашал Вернадского для объяснений.
Владимир Иванович ожидал обыкновенного полицейского допроса, но ошибся.
Сенатор по личному поручению царя опрашивал видных общественных деятелей о
том, чего, собственно, они хотят.
Было совершенно ясно, что пораженное позором русско-японской войны,
напуганное крестьянским движением, забастовками рабочих, восстаниями в
войсках и флоте, выступлениями интеллигенции, русское самодержавие уже не
может держаться только военно-полевыми судами и казнями. Правительство
искало новых средств, чтобы предотвратить надвигавшуюся революцию, и в
последнюю минуту выступило с манифестом 17 октября 1905 года. Манифест
провозглашал неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний и
союзов и созыв законодательной Государственной думы.
Бессмысленные мечтания вновь овладевали доверчивыми людьми, несмотря на
продолжавшиеся погромы, казни и аресты. Вернадский согласился выставить свою
кандидатуру от университета в Государственный совет.
Но, вернувшись из Петербурга, после встречи с Витте по делам высшей
школы он писал Самойлову:
"Горизонт темен, но реакция бессильна -- они губят себя и делают лишь
ход свободы более страшным!"
Государственная дума и Государственный совет открылись 27 апреля 1906
года. При обсуждении ответа на так называемую "тронную речь" Вернадский
предложил включить в адрес царю:
"Да ознаменуется великий день 27 апреля перехода России на путь права и
свободы актом полной амнистии по политическим, аграрным и религиозным делам
ввиду необычайной серьезности нынешнего исторического момента".
Требование это правительство не приняло.
На июньской сессии Государственного совета обсуждался вопрос об отмене
смертной казни. Это был самый больной вопрос современности. В память
русского общества, как гвозди, были вбиты знаменитые статьи В. Г. Короленко
"Бытовое явление" и Л. Н. Толстого "Не могу молчать" с гневным протестом
против смертных казней, обратившихся в "бытовое явление".
Вернадский вместе с Ильей Григорьевичем Чавчавадзе, известным
грузинским поэтом и общественным деятелем, занимал в Государственном совете
крайние левые скамьи. При обсуждении вопроса об отмене смертной казни
Вернадский выступил с резким и решительным осуждением правительственной
политики и практики в этом вопросе.
Когда законопроект об отмене смертной казни был большинством
Государственного совета отвергнут, Вернадский подал свое отдельное мнение.
Этого своего выступления Владимир Иванович не мог никогда забыть.
В июле строптивая Государственная дума была распущена.
Вернадский в знак протеста вышел из состава членов Государственного
совета, уехал вместе с левой группой членов думы в Выборг и подписал
знаменитое Выборгское воззвание.
Подписанное 180 членами думы и совета, оно призывало население не
давать рекрутов в армию, не платить налогов, не выполнять законов, принятых
без одобрения думой. Но шло оно не от думы, а лишь от некоторой части ее
членов и тем самым не имело государственной важности и значения.
Вернадский взялся ознакомить через Ольденбурга с воззванием научную
общественность и возвратился в Петербург.
Ольденбург поздравил друга с избранием адъюнктом Академии наук и
предложил ему в качестве причисленного к академии обязанности заведующего
Минералогическим музеем.
Владимир Иванович уже знал о смерти организатора этого дела Виктора
Ивановича Воробьева, погибшего на одном из ледников Кавказа. То был веселый
молодой человек, проявивший уже необычайные способности ученого,
исследователя и организатора.
Они долго сидели молча. Владимир Иванович не считал себя ни с кем и
нигде обязанным что-нибудь говорить, когда говорить не хотелось. Дома, с
гостем он мог так, молча просиживать часы, пока Наталья Егоровна не
являлась, смеясь над хозяином и гостем.
Ольденбург возвратился к делу.
-- Если ты останешься пока в Москве, тебе следует взять теперь же
кого-нибудь из твоей молодежи заведовать лабораторией.
Вернадский вспомнил о Ненадкевиче. Окончив университет, Ненадкевич
осуществил свое намерение и поступил на первый курс горного института, как
ни уговаривали его остаться в Москве. Владимир Иванович не только не
обиделся на упрямого ученика, но оценил его твердость и время от времени
переписывался с ним. Из писем он знал, что Ненадкевичу грозит судьба вечного
студента, и решил, не лишая его возможности оставаться в институте,
предложить работу в лаборатории минералогического отделения.
Через два дня директор горного института, известный геолог и
путешественник Карл Иванович Богданович, получил формальную просьбу Академии
наук отпустить в распоряжение академии студента Ненадкевича, "заменить
которого другим лицом академия не находит возможным". Под текстом стояли
подписи академиков Карнинского и Чернышева.
Богданович был удивлен и пожелал взглянуть на студента, в котором так
нуждалась академия. К еще большему его удивлению, оказалось, что незаменимый
студент четвертый год числится на первом курсе.
-- Пусть отправляется, -- возвращая дело правителю канцелярии, сказал
он. -- Подумаешь, что дело идет о магистре по крайней мере!
Горным инженером Константин Автономович не стал, но русская наука
многим обязана его таланту химика-аналитика.
В 1907 году Ненадкевичу досталось работать с учителем над определением
красивого розового камня, открытого Вернадским. Оказалось, что это розовый
берилл, содержащий цезий. Владимир Иванович назвал его воробьевитом.
Адъюнктство по минералогии еще не требовало обязательного присутствия
Вернадского в Петербурге, но когда в 1908 году он избран был
экстраординарным академиком, вопрос о переезде встал снова.
Устав Академии наук воспрещал избрание ординарными и экстраординарными
академиками ученых, не имеющих возможности постоянно присутствовать в
академии и работать в ее учреждениях. Но и оставить Московский университет
Владимир Иванович не хотел. На общем совете с Натальей Егоровной и
Ольденбургом решили, что Владимир Иванович зимнее время будет попеременно
жить то в Москве, то в Петербурге.
На лето же, как всегда, Вернадские отправились за границу.

Глава


Назад Вперед
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Рейтинг:
Категория: