Заговорщики. Перед расплатой

Читать
Отзывы

4

Страница - 1 из 2


8,
по-настоящему заинтересовалась. Там говорилось:

"Мы, генерал Янь Ши-фан, губернатор и комендант, отец этого города,
объявляем:
Каждый, кто знает о каких-либо входах в подземелья, обязан в течение 24
часов от момента обнародования настоящего уведомления сообщить о них в свой
полицейский участок; лица, проживающие в деревнях, обязаны сделать сообщение
жандармским постам или полевой полиции. Неисполнение карается смертью.
Предаются смертной казни все жители тех домов, где по истечении
указанного срока будут обнаружены выходы подземелий, о которых не было
сообщено властям. Также будут казнены и те, кто живет вблизи от таких мест и
знает тех, кто пользуется подземельями, но не сообщил о том властям в
надлежащий срок.

НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИЕ НАРУШИТЕЛИ СЕГО ПРИКАЗА

КАРАЮТСЯ НАРАВНЕ СО ВЗРОСЛЫМИ..."

Девочка остановилась на этих строках и прочла снова:
"Несовершеннолетние нарушители..." Нет, ей только показалось, будто это
напечатано жирным шрифтом. Шрифт самый обыкновенный.
Приказ был датирован вчерашним днем. Значит, он уже вошел в силу. А она
видела его в первый раз. У них в штабе его еще не было. Она оглянулась, нет
ли кого-нибудь поблизости. Ей очень хотелось сорвать листок, чтобы принести
его своим: это интересная новость. Значит, Янь Ши-фан очень боится тех, кто
скрывается под землей; он не остановится на угрозах. Может быть, он со
своими американскими советниками попробует замуровать или заминировать все
входы и выходы подземелий, как это делали японцы. Или пустит под землю
газ...
Наконец полицейский, как и ждала Цзинь Фын, отошел от перекрестка и
уселся в тени. Девочка потянулась было к листку, но так и не решилась его
сорвать: если полицейский не во-время поднимет голову... Нет, сейчас не
время. Нельзя ставить под угрозу боевое задание, полученное от командира...
Она проскользнула мимо полицейского и пошла вниз по улице.
Улица вывела ее много южнее, чем нужно, но зато тут не было ни
патрулей, ни полицейских, ни даже прохожих. Тут негде было ходить и нечего
было охранять. Тут были одни жалкие развалины домов. Цзинь Фын уверенно
повернула направо: там тоже есть вход под землю, расположенный в развалинах
большого дома.
Девочка перелезла через кучу битого кирпича и стала спускаться в
подвал. Для этого ей приходилось перепрыгивать через зияющие провалы в
лестнице, где нехватало по две и три ступеньки подряд. Но Цзинь Фын умела
прыгать. Важно только, чтобы ступеньки были сухие, иначе можно
поскользнуться!
В подвале было так темно, что Цзинь Фын пришлось остановиться, чтобы
дать глазам привыкнуть после яркого солнца наверху. Цзинь Фын долго ничего
не видела, но зато отчетливо слышала, что кто-то тут есть, чувствовала на
себе чей-то взгляд. Ей стало страшно. Потому что, если тот, кто ее сейчас
видит, враг, он может выстрелить, ударить ее или подкараулить ее за дверью.
Она не знает, за которой из двух дверей он притаился.
Девочка стояла и ничего не могла придумать. После некоторого колебания
вынула из-под плетенок с овощами электрический фонарик и посветила на ту
дверь, в которую ей теперь нужно было итти, чтобы проникнуть в подземелье.
Луч фонарика осветил только черный провал, кончавшийся кладкой фундамента.
Цзинь Фын там никого не увидела, хотя была уверена, что кто-то там стоял.
Если это враг - значит гоминдановцы узнали про этот вход и устроили
засаду...
Что же она должна делать? Уйти обратно?.. А миссия?
Нет, она не может уйти обратно. Нельзя вернуться к командиру и сказать,
что приказ не выполнен.
А тот, в темноте, опять смотрел на нее. Она это чувствовала и готова
была расплакаться от досады. Не от страха, нет! А только от обиды на свое
собственное бессилие. Если бы она была большой, настоящей партизанкой, у нее
был бы пистолет, она бросилась бы к двери и застрелила бы того, кто за нею
подглядывает.
Она порывисто обернулась и, светя перед собою, быстро перебежала ко
второй двери. Прижавшись к стене, выхваченный из темноты лучом фонаря, перед
нею стоял мальчик, такой маленький, что обыкновенный солдатский ватник был
ему, как халат.
Мальчик стоял и мигал на свет. Когда Цзинь Фын поднесла фонарь к самому
его лицу, он загородился худой грязной рукой.
- Позвольте спросить, что вы здесь делаете? - вежливо сказала девочка.
- А вы что?
Она взяла его за плечо и подтолкнула к выходу.
- Уходите отсюда, прошу вас.
И тут она увидела, что мальчик вовсе не такой уже маленький, каким
показался сначала из-за чрезмерно большого ватника. Он был только очень
худой и очень, очень грязный.
- Позвольте узнать, мальчик, как вас зовут? - спросила Цзинь Фын.
- Мое имя Чунь Си.
- Зачем вы здесь?
- Я тут живу, - просто ответил мальчик и с любопытством поглядел на
плетенки в корзинке.
- Вы один тут живете?
- С другими детьми... А что у вас в корзинке?
- С какими детьми? - вместо ответа спросила девочка.
- Они просто дети.
- Разве у вас нет дома? - осведомилась она.
- А у вас есть?
- Нету, - ответила она.
Чунь Си повторил вопрос:
- Что в этой корзинке?
Она покачала головой и с укором сказала:
- К чему такое любопытство?
- Мне хочется есть, - спокойно, почти безразлично ответил мальчик.
- А где дети? - спросила она.
- Там, - и он кивком головы показал в подвал.
- Их много?
- Восемь. - И, подумав, пояснил: - Шесть мальчиков и две девочки...
Прошу вас, дайте мне того, что в этой корзинке.
Девочка подумала и сказала:
- Покажите мне, где дети.
Чунь Си молча повернулся и, бесшумно ступая босыми ногами, пошел в
темноту. Как только девочка погасила фонарь, она сразу потеряла мальчика из
виду. Он был такой грязный, и ноги его были такие черные, что в своем сером
ватнике он совсем сливался с темнотой. Девочка опять засветила фонарик и,
подняв его над головой, чтобы дальше видеть, пошла следом за мальчиком. За
стеной она увидела сразу всех ребят. Они лежали, тесно прижавшись друг к
другу. Ни по одежде, ни по лицам нельзя было отличить мальчиков от девочек.
Под одинаковым у всех слоем грязи Цзинь Фын угадывала одинаково бледные
лица. Она строго спросила Чунь Си:
- Я хотела бы знать, чьи вы?
При звуке ее голоса тела зашевелились, и дети стали подниматься. Между
тем Чунь Си ответил Цзинь Фын:
- Мы разные: одни погорелых, другие повешенных... - И, подумав,
повторил: - Разные.
Девочка достала из корзинки одну из плетенок, - ту, в которой лежали
капустные листья. Чунь Си, вытянув лист капусты, хотел сунуть его в рот, но
Цзинь Фын остановила его:
- Это всем, - сказала она и, подождав минуту, пока дети сгрудились
около плетенки, неслышно вышла из подвала. На миг сверкнув фонарем, она
осветила себе путь и дальше пошла в темноте с вытянутыми вперед руками. Так
дошла она до спуска в подземелье. Тут Цзинь Фын постояла и, затаив дыхание,
прислушалась: кажется, никто за ней не подсматривал. Она ощупала ногой порог
лаза и спустилась в него. Только завернув за угол фундамента, снова зажгла
фонарь и побежала по проходу.

5

Миссия просыпалась. Хотя жильцов в ней было немного, но Го Лин и Тан Кэ
только и делали, что защелкивали нумератор звонка, призывавший их в комнаты.
Американцы не стеснялись. Если горничная мешкала одну-две минуты, нумератор
выскакивал снова, и настойчивая дробь звонка резала слух У Дэ, возившейся у
плиты. Чаще других выглядывала в окошечко нумератора цифра "3". Она
появлялась каждые десять-пятнадцать минут. Когда это случалось, Го Лин вся
сжималась и кричала Тан Кэ:
- Опять этот рыжий американец!
Она боялась ходить в третью комнату. Там жил тощий рыжий
офицер-американец, терроризировавший своими требованиями весь персонал.
Большинство гостей, по заведенному обычаю, получало завтрак у себя в
комнатах. Но в изъятие из общего правила двое жильцов, Биб и Кароль,
спускались к завтраку в столовую. Это были агенты американской военной
миссии, составлявшие теперь постоянную охрану пансиона. За время пребывания
здесь оба поправились и располнели. Кароль стал еще медлительней, чем был. И
даже речь его, казалось, стала еще более растянутой. В противоположность ему
Биб не утратил ни прежней резкости движений, ни необыкновенной
стремительности речи. Он был многословен до надоедливости. Даже Ма,
привыкшая угождать жильцам, не могла подчас заставить себя дослушать его до
конца.
Спустившись со второго этажа в столовую, Биб повел носом, пытаясь по
запаху распознать, что будет дано на завтрак. Быстрым движением он потирал
ладошки своих пухлых, поросших густым кудреватым волосом рук.
Он с удивлением констатировал, что Тан Кэ поставила на стол только один
прибор.
- А мистер Кароль? - спросил он.
- Он уехал... еще с утра.
- Уехал?.. - Биб хотел еще что-то прибавить, судя по интонации не
слишком лестное для Кароля, но раздумал. Вместо того с важностью сказал: -
Можно подавать!
Вошедшая через несколько минут Ма застала его за столом с салфеткой,
заткнутой за воротничок, с энтузиазмом уписывающим гренки со шпинатом.
Однако, как ни был Биб увлечен едой, он все же намеревался заговорить, но Ма
предупредила его:
- Говорят, у нас сегодня гости?
Это был не то вопрос, не то сообщение. Биб насторожился.
- Собственно говоря, - недовольно сказал он, - это моя обязанность, как
начальника охраны пансиона, первым знать о гостях.
- Случайно я...
Как всегда, он не стал слушать:
- Вся наша жизнь состоит из случайностей, но я не люблю таких, которые
проходят мимо меня, непосредственно меня касаясь. И прямо скажу: если бы это
были не вы... Чего не простишь красивой женщине?! Случайность! А разве не
случайность то, что мы с Каролем, лучшие детективы Америки, оказались вдруг
тут, в этом китайском захолустье? Сначала, когда мне сказали: "Биб, ты
будешь охранять духовную миссию", я даже обиделся. Я и монахи! Но, увидев
вас, понял: на мою долю выпала именно та счастливая случайность, какая
бывает раз в жизни. Вы верите в счастье? Нет? Когда я увидел вас...
- Вы не знаете, куда поехал мистер Кароль? - перебила Ма.
- Кароль? Да, именно ему я и сказал тогда: мой друг Кароль, вот она,
моя судьба...
Ма повернулась и молча вышла из комнаты.
Несколько мгновений Биб стоял ошеломленный. Потом потянул из кармана
яркий платок, сердито встряхнул его и отер выступившие на лбу капли пота.
- Дура! - сказал он негромко. - Они все тут дуры. Ей объясняется в
любви американец, а у нее такой вид, как будто перед нею давят лимон. Дура!
Дура! - повторил он еще раз и, повернувшись к двери, увидел входящего в
комнату высокого грузного мужчину с большою лысой головой. Лицо верзилы было
широкое, студенистое, со щеками, отливающими темной синевой от тщательно
сбриваемой, но стремительно прорастающей бороды. Это был Кароль.
- Куда тебя чорт носил? - резко спросил Биб.
- Опять сломался автомобиль. Полдороги от города тащился пешком. Этот
прохвост У Вэй совсем распустился.
- Отправь его в полицейский участок на порку: живо придет в себя.
- Я просто набью ему морду... У нас новости. Куча новостей! Во-первых,
у нас сегодня важный гость: сам генерал Янь Ши-фан.
- Так вот о ком говорила Ма! - Лицо Биба отразило почтение. - Это
важно, очень важно!
- Это сущие пустяки по сравнению с тем, что я тебе еще скажу.
- Не тяни.
- К нам едет новый начальник.
- Вместо Баркли?
Кароль загадочно улыбнулся и, помедлив, ответил:
- Вместо тебя! Приезжает новый начальник охраны этой лавочки.
Лицо Биба налилось кровью, и брань неудержимым потоком полилась из его
уст. Смысл немногих общечеловеческих слов, вкрапленных в этот поток
сквернословия, сводился к тому, что, повидимому, какая-то дрянь переплюнула
его и купила у начальства это выгодное местечко. А может быть, сюда решил
пробраться какой-нибудь рекетир-гастролер? Появится, потребует, чтобы Биб от
него откупился, и укатит с легким заработком. Пожалуй, это самое вероятное!
- Придется платить рекет, - сказал Биб Каролю.
- Рекетом тут не отделаешься. Новое начальство не берет, - проговорил
Кароль и сам, кажется, поразился тому, что такая нелепость могла сорваться с
языка. - Дело в том, что это почти не американка.
- Что значит "почти"?
- Китаянка из Штатов - мисс Ада.
- Глупости. Мы не можем подчиняться китаянке.
- Если мне платят, я готов подчиниться даже негру. К тому же, говорят,
эта особа - работник высшего класса. Столичная штучка.
- Знаем мы этих птиц! - усмехнулся Биб. - Там, где от нас можно
отделаться десятком долларов, ей подавай всю сотню.
- Эта едет со специальной целью.
- Нет ничего хуже, чем начальник, задавшийся специальной целью
заработать на новых подчиненных.
- Ее задача: покончить тут с подпольщиками.
- С этого начинают все новички! - с облегчением воскликнул Биб. - Разве
мы с тобой, отправляясь сюда, не дали клятвенного обещания раз и навсегда
покончить с возможностью появления партизан вблизи миссии? А что из этого
вышло?
- У меня нет никакого желания встречаться с ними.
- Этим же кончит и твоя новая штучка. Чем гоняться за этими красными,
куда проще и верней за каждого убитого партизанами нашего вешать десяток
китайцев. А новички всегда хотят чего-нибудь особенного.
- Но про эту рассказывают удивительные вещи, - нерешительно проговорил
Кароль.
Биб рассмеялся.
- А вспомни-ка, старина, какие удивительные штуки мы с тобою сочиняли
про самих себя, чтобы создать себе репутацию, а?
Но Кароль не сдавался. Выговаривая по два слова в минуту и заставляя
слушателя приплясывать от нетерпения, он рассказал, как вновь назначенная
начальница охраны мисс Ада уже по дороге сумела перехватить только что
высаженную самолетом диверсантку красных и овладела ее паролем. Теперь под
видом этой посланницы красных Ада намерена явиться к местным подпольщикам,
чтобы проникнуть в их ряды и разгромить всю организацию.
Биб снова, еще громче, чем прежде, рассмеялся.
- Сказки для журналистов. Нас с тобой на такой мякине не проведешь.
- Что касается меня, то... - начал было Кароль, но Биб его не слушал.
- Чтобы я поверил, будто красная партизанка дала себя скрутить какой-то
хвастливой штучке! За кого ты меня принимаешь?
- Я собственными глазами видел в полиции парашют диверсантки.
- Ты был уже пьян.
- Это же было утром, - возмутился Кароль.
- А ее, эту Аду, ты видел?
- Нет. Ее тут видел только капитан, да и тот лишь мельком и в первый
раз.
- Значит, из здешних ее решительно никто раньше не знал? -
подозрительно спросил Биб.
- Разумеется. - Кароль пожал плечами. - Я же сказал тебе: она прямо из
Штатов.
- А почем же они знают, что она - именно она.
- Ты настоящий кретин, старина!.. Неужели капитан глупее тебя и не
подумал об этом? Наверно, уже навел все необходимые справки и просветил ее
насквозь.
- И все-таки, все-таки... - повторил Биб, делая вид, будто ему очень
весело, и лихорадочно обдумывал, как ему теперь выйти из положения, не теряя
престижа в глазах этого тупицы Кароля. - Садись-ка лучше завтракать, -
сказал он, чтобы что-нибудь сказать, но тут же спохватился: - А как мы
узнаем эту Аду?
- Ее пароль: "Надеюсь найти приют под сенью звезд и полос".
- О, мы ей окажем приют!.. - со смехом воскликнул Биб и принялся за
еду.

6

Далеко впереди забрезжил свет. Цзинь Фын погасила фонарик и замедлила
шаги. Она знала: свет падает через колодец. Обыкновенный колодец, где берут
воду, прорезывает подземелье, и дальше итти нельзя - свод там совсем
обрушился и завалил ход. Здесь Цзинь Фын должна выйти на поверхность.
Колодец расположен во дворе маленькой усадьбы. На усадьбе живет
старушка - мать доктора Ли Хай-дэ, а сам доктор Ли живет в городе и работает
в клинике.
Доктора Ли знает весь город. Он очень хороший доктор, но полиция его не
любит, потому что он, по секрету от нее, лечил простых крестьян из
окрестностей Тайюани и тайюаньских рабочих. А полиция не хочет, чтобы лечили
таких людей: она боится, что ежели позволить их лечить, то вместе с другими
придут к доктору и скрывающиеся в городе и под городом партизаны. Среди
партизан много раненых, и среди тех, кто скрывается в подземельях, есть
больные, и, конечно, гоминдановцы не хотят, чтобы их лечили. А полиция не
знает, что под землей есть свой врач Цяо Цяо, учившаяся в Пекине, поэтому
полиция подозревает доктора Ли в том, что он лечит именно таких сомнительных
людей, которых не стали бы лечить другие, благонамеренные доктора. Его уже
несколько раз арестовывали и допрашивали. Даже сажали на электрический стул.
Ли сидел на электрическом стуле, а следователь поворачивал ручку. Доктора
трясло током, и следователь ждал, когда он назовет партизан, которых лечил
по секрету от властей. Но Ли никого не называл; его били, и он опять никого
не называл. Тогда полицейские звали других докторов, чтобы они лечили Ли и
уничтожали видимые следы истязаний. Ли был очень хороший доктор, и когда
нужно было сделать сложную операцию какому-нибудь большому гоминдановскому
чиновнику, то звали его. Поэтому начальник полиции сам сидел в комнате
следователя, когда допрашивали доктора Ли, и не позволял поворачивать ручку
электрического стула так, чтобы совсем убить Ли.
Доктор Ли уже три раза возвращался из полиции. Теперь он был болен не
только потому, что его били, и не только потому, что его сажали на
электрический стул, а еще и потому, что у него была сильная чахотка.
Доктор Ли не хотел, чтобы его мать видела, каким он возвращается из
полиции, или была дома, когда приходят его арестовывать. Поэтому он и жил в
городе один, думая, что старушка совсем ничего не знает про аресты и про
электрический стул. Он был спокоен за мать, которую очень любил. А она знала
все. Она знала, что его уже три раза арестовывали, что его били, что он
сидел на электрическом стуле. Но она не хотела, чтобы он знал про то, что
она знает.
Все это знала Цзинь Фын.
Если она приходила на маленькую усадьбу Ли, мать доктора прижимала к
своему плечу ее головку, и когда отпускала ее, то волосы девочки были совсем
мокрые от слез старушки. Старушка уже почти ничего не могла говорить.
Заикалась и только плакала. И слушать могла только через черный рожок. Но
вовсе не потому, что была такая старая. Прежде, пока не пришли японцы и
когда еще никто не знал по-настоящему, чего стоят американцы, она никогда не
плакала и хорошо слышала и хорошо говорила.
Девочку, выходившую из колодца, старушка любила, потому что очень
хорошо знала, какое дело делает девочка, - то же самое, какое делал ее сын.
И девочка любила старушку и не боялась ее. Почти всегда, выходя на
поверхность, чтобы пробежать сотню шагов, отделявшую колодец от спуска в
продолжение подземелья, она навещала старую матушку Ли. Если поблизости были
солдаты и из колодца не следовало выходить, старушка вешала на его край
старый ковшик так, что его было видно снизу.
Сегодня ковшика наверху не было. Значит, на поверхности все обстояло
хорошо, и Цзинь Фын смело поднялась по зарубкам, выдолбленным в стенках
колодца. Дверь домика, как всегда, была отворена. Девочка вошла, но на этот
раз, кроме старушки, увидела в доме чужого человека. Он был худой и бледный.
Такой бледный, что девочка подумала даже, что это лежит мертвец. Его кожа
была совсем-совсем прозрачная - как промасленная бумага, из какой делают
зонтики. Человек лежал на старушкиной постели и широко открытыми глазами
глядел на девочку. Только потому, что эти глаза были живые и добрые-добрые,
девочка и поняла, что перед нею не мертвец, а живой человек. А старушка
сидела около постели, держала его руку двумя своими сухонькими ручками. А
рука у него была узкая, длинная, с тонкими-тонкими пальцами, и кожа на этой
руке была такал же прозрачная, как на его лице.
Снова переведя взгляд с лица человека на эту руку, Цзинь Фын увидела,
что рука совсем мокрая от падающих на нее одна за другой слез старушки.
Девочка поняла: это и есть доктор Ли. Она нахмурила брови и подумала: если
он пришел сюда и лег в постель матери, значит он уже так устал, что не может
больше жить.
Старушка хотела что-то сказать, но губы ее очень дрожали, а из глаз все
катились и катились слезы. Доктор осторожно положил руку на седые волосы
матери, хотел погладить их, но рука упала и у него нехватило сил поднять ее
снова. Рука свисала почти до пола; девочка смотрела на нее, и ей казалось,
что рука все вытягивается, вытягивается. Девочка взяла руку, подержала ее,
ласково погладила своими загорелыми пальчиками и осторожно положила на край
кана.
Потом девочка взяла старушку под руку, вывела в кухню и вымыла ей лицо,
и тогда старушка немного успокоилась и сказала:
- Они снова взяли его и опять посадили на электрический стул... Теперь
он уже никогда не вылечится. Они знают это и больше уже не станут его
беречь; он не может делать операций и совсем им не нужен. Если они возьмут
его еще раз, то убьют совсем.
- Нет, - сказала Цзинь Фын так твердо, что старушка утерла побежавшие
было снова слезы. - Позвольте мне сказать вам: товарищи придут за ним,
унесут его, и полицейские больше никогда-никогда его не возьмут, а доктор
Цяо Цяо его вылечит. - И, подумав, прибавила: - Все это совершенная правда.
Старушка покачала головой:
- Вы видели, какой он... А у меня ничего нет... ничего, кроме
прошлогодней кукурузы, совсем уже черной.
Цзинь Фын на секунду задумалась.
- До завтра этого хватит уважаемому доктору, вашему сыну. - Она достала
из корзинки вторую плетенку с картофелем и поставила на стол перед
старушкой.
Старушка прижала к своей старой груди голову девочки и поцеловала ее
сухими губами. Поцелуй пришелся в то самое место, откуда начиналась косичка,
связанная красной бумажкой. И на этот раз волосы девочки остались сухими,
потому что старушка больше не плакала.
Видя, что Цзинь Фын собирается уйти, старушка сказала:
- Останьтесь с нами, прошу вас. У меня нет сил, а ему нужно помочь.
Девочка посмотрела на старушку, на ее трясущиеся, слабые руки, на
умоляющие глаза, готовые снова наполниться слезами, и обернулась к двери,
сквозь которую виден был лежащий на кане доктор. Она посмотрела на его лицо
и поняла, что действительно без нее старушка ни в чем не сможет ему помочь.
Цзинь Фын захотелось остаться здесь не только потому, что было жалко
больного доктора и его мать, но и потому, что она знала: доктор Ли очень,
очень хороший человек, ему непременно следует помочь. Но тут она подумала: а
как бы поступил на ее месте большой "Красный крот"? Остался ли бы он тут?
Нет, наверно, не остался бы, а пошел бы дальше с заданием командира. Цзинь
Фын положила свою маленькую загорелую руку на сухую руку старушки и,
преодолевая жалость, сказала, как взрослая ребенку:
- Потерпите, очень прошу вас. Я непременно вернусь. - И, подумав,
прибавила так, что старушка улыбнулась впервые с тех пор, как девочка ее
знала: - Вот вернусь и, если позволите, подумаем с вами вместе.
Она пошла через двор к изгороди, в которой был лаз ко входу в следующую
галлерею, а старушка стояла у двери и глядела на дорогу: нет ли там
кого-нибудь постороннего.
На дороге никого не было, и девочка сошла под землю. Этот ход должен
был привести ее в самую миссию. Никем не замеченная она выйдет из-под земли
в кустах акации за гаражом.
Девочка засветила фонарик, нагнулась и побежала.

7

Между десятью утра и двумя пополудни в доме миссии никого из
постояльцев не оставалось. Эти часы, когда солнце стоит высоко, гости -
китайцы и американцы - проводили у маленького бассейна и забавлялись
кормлением рыбок.
В доме находилась только прислуга. У Дэ, грохоча сковородками с еще
большим ожесточением, чем обычно, готовила второй завтрак. Девушки
приступили к уборке комнат.
Ма Ню отправилась в направлении Тайюани, намереваясь проникнуть в
город. Повез ее У Вэй на старом, дребезжавшем всеми суставами автомобиле,
собранном им из брошенных миссией двух разбитых фордов.
Занятая уборкой, Тан Кэ не сразу услышала настойчивый звонок у ворот и
побежала отворять.
За решеткой стояла Цзинь Фын и робко, нараспев выговаривала:
- Овощи, свежие овощи...
Тан Кэ отперла калитку и поманила девочку к себе:
- Овощи свежие?
- Морковь совсем сахарная.
- Без обмана?
- Уверяю вас: как для родных.
Тан Кэ быстро огляделась и понизила голос:
- Почему вы? Где Чэн Го?
Цзинь Фын молча отвернулась. Тан Кэ испуганно схватила девочку за руку.
- Взяли? - меняясь в лице, быстро спросила она.
Девочка ответила молчаливым кивком головы.
Наступило долгое молчание. Девочка продолжала смотреть в землю и
дрожащими пальчиками мяла край платьица.
- Никого не выдала? - тихо спросила Тан Кэ.
Девочка подняла на нее глаза, опушенные длинными штрихами необыкновенно
густых ресниц, и с укоризной, от которой Тан Кэ стало не по себе, сказала:
- Чэн Го?
- Да, да... - растерянно проговорила Тан Кэ: - Я знаю... Ее пытали?
- Ей отрубили руки.
- Ох!
Тан Кэ закрыла лицо руками. А девочка сказала совсем тихо, так, что Тан
Кэ скорее угадала, чем расслышала:
- ...и повесили... вниз головой.
Тан Кэ отняла от лица руки и смотрела на девочку, не в силах проронить
ни слова. А та спросила коротко и строго:
- Ну?
Тан Кэ провела рукой по бледному лицу:
- Ей было только четырнадцать.
- Уже четырнадцать, - поправила Цзинь Фын.
- Ты... не боишься?
Вместо ответа девочка, нахмурившись, спросила:
- Извините, пожалуйста, не могу ли я видеть сторожа У Вэя?
- Он уехал в город. Подождите его.
- Извините, но это невозможно... - несколько растерянно проговорила
Цзинь Фын. - Видите ли, я очень тороплюсь.
- Тогда передай все мне... Ты же знаешь: мне все можно сказать.
- Благодарю вас, я это знаю, - колеблясь, сказала девочка и затем
смущенно добавила: - Извините, пожалуйста, но не могли бы вы немного
нагнуться?
При этом она приподнялась на цыпочках, тщетно пытаясь дотянуться до уха
Тан Кэ. Той пришлось еще больше нагнуться, и тогда Цзинь Фын приблизила губы
к ее уху и, закрыв глаза в стремлении быть точной, стала шептать. Тан Кэ
пришлось напрячь слух, чтобы не пропустить ни слова.
Приняв передачу и проводив Цзинь Фын, Тан Кэ поглядела ей вслед и,
вернувшись к Го Лин, шепнула:
- Маленькая связная.
У Го Лин сделались испуганные глаза.
- Боюсь новых людей.
- Это сестра Чэн Го.
- Почему не она сама?
- Повесили...
Го Лин испуганно взмахнула руками, как бы отгоняя страшное известие.
Оправившись, она спросила:
- Зачем пришла связная?
- К нам на самолете послан уполномоченный штаба, женщина. Сегодня ночью
она должна была спуститься на парашюте и вот-вот будет здесь.
- Как мы ее узнаем?
- Ее пароль: "Светлая жизнь вернется. Мы сумеем ее завоевать. Не правда
ли?"
- Какой странный пароль!
- Мы должны ей подчиняться беспрекословно, исполнять все ее приказания.
- Мне это не нравится.
- А тебе хочется, чтобы партизанам было предоставлено право обсуждать
приказы?
- Ты опять скажешь, что я трусиха, ну что ж, я и не скрываю: да, я
трусиха. Я боюсь всех, кого не знаю; боюсь всех тайн и вот таких приказов.
Придется быть настороже. Посмотрим, что собою представляет эта женщина...
- О, как ты рассуждаешь! - воскликнула Тан Кэ. - Центр требует
подчинения, а мы будем "смотреть", понравится ли нам начальник... Можно
подумать, что ты забыла: мы не просто партизаны...
- Ах, ты же знаешь, при дружбе Марии с полицией ей немного нужно, чтобы
посадить даже святого... - в смущении проговорила Го Лин.
- Ты ее чересчур боишься.
- Она на нас так смотрит в последнее время.
- Мало ли кто и на кого смотрит. Главное - Мария не подозревает, кто мы
с тобой...
Заслышав шум приближающегося по аллее автомобиля, Тан Кэ торопливо
оправила фартук:
- Мария вернулась.
Го Лин взялась за щетку.
Через несколько минут в комнату вошла Ма. У нее был усталый вид. Она
недовольно оглядела девушек и отослала их прочь.
Тан Кэ подошла к гаражу и остановилась, наблюдая, как У Вэй моет
запыленный автомобиль. За шумом воды У Вэй не слышал шагов Тан Кэ и
продолжал напевать что-то себе под нос. Только повернувшись к ней и едва не
обдав ее водой, увидел и улыбнулся.
- Иди ко мне в помощницы! - весело крикнул он.
- В помощницы? - Тан Кэ смотрела на него без улыбки.
У Вэй опустил ведро и удивленно уставился на сердитое лицо девушки.
- Что случилось?
- Я хочу с тобою серьезно поговорить.
У Вэй вытер руки и жестом пригласил Тан Кэ к скамеечке.
- Ничего, я постою, - неприветливо сказала она.
- Я вижу: у тебя длинный разговор, - продолжая улыбаться, сказал У Вэй.
- То, что я хочу сказать, очень важно. Мы хотим предупредить тебя: ты
должен бросить это... с Марией. Она нехорошая. Она может дорого обойтись и
тебе и всем нам, эта полицейская дрянь... Мы же видим, что ты... - Тан Кэ не
договорила, глядя в глаза У Вэю.
- Вы ничего видеть не можете, - ответил он недовольно. - Не можете и не
должны, - настойчиво повторил он. - Начальник здесь я, и я знаю, что делаю.
- Я обязана была предупредить.
- Хорошо, хорошо... - сказал он, не скрывая желания окончить неприятный
разговор.
Помолчав, Тан Кэ сказала:
- Была связная.
Он сразу насторожился:
- Ну?
- Принесла серьезное задание: взять живым Янь Ши-фана... Только я не
понимаю, как это выполнить.
- Разве ты не знаешь, что Янь Ши-фан сегодня будет тут?
- А ты откуда знаешь? - с беспокойством спросила Тан Кэ, полагавшая,
что только она знала это от связной Цзинь Фын.
- От... Ма, - ответил У Вэй.
- Ага!.. - Она хотела еще что-то сказать, но осеклась и, подумав,
сказала: - Тогда это действительно подозрительно.
- Что?
- Это задание. Может быть, Го Лин права. Как-то уж очень кстати вдруг
все сходится. Только получили задание, и Янь Ши-фан уже тут.
- Ты думаешь, возможна... - Он не договорил, но она поняла
недосказанное слово "провокация" и нерешительно кивнула головой.
Вернувшись в комнаты, Тан Кэ тихонько сказала Го Лин:
- Может быть, ты и права. Все как-то уж очень подозрительно совпало:
появление новой связной, прибытие нового человека из штаба, приезд такого
лица, как Янь Ши-фан.
- Янь Ши-фан?
- Да, он должен вечером быть тут вместе с этим янки Баркли. Теперь
нужно уберечься от Марии, чтобы она ничего не заподозрила...
- Значит, мы должны?..
- Задание остается заданием.
- Даже когда оно так подозрительно?
- Откладывать мы не имеем права.
- Ты права.
- Нужно действовать.

8

Цзинь Фын отодвинула камень и осторожно выглянула из впадины, служившей
выходом на поверхность. Двор был пуст. Девочка вышла на двор и присела в
тени, отбрасываемой разрушенным домом. Цзинь Фын устала, ужасно устала. Она
закрыла глаза, и ей почудилось, что она гуляет в тенистом парке у дома
губернатора. Она испуганно подняла веки, но видение сада секунду назад было
так ярко, что она не сразу его отогнала.
Иногда, проходя мимо этого парка, она сквозь узоры его каменной ограды
заглядывалась на гуляющих там детей. Особенно хотелось ей прокатиться в
коляске, запряженной осликом. Но девочка знала, что эти катающиеся и
играющие ребята - дети важных чиновников, или купцов, или генералов из армии
Янь Ши-фана. А таким, как она, нельзя кататься, можно только иногда издали
посмотреть на катание других. И то лишь до тех пор, пока на ней не
останавливался взгляд полицейского или садовника. Тогда нужно было уйти из
тени ограды. А еще около этого сада всегда толпились продавцы сластей. Один
раз в жизни, на Новый год, Цзинь Фын довелось попробовать белой липучки, и с
тех пор при взгляде на это лакомство легкая судорога всегда сводила ей
челюсти. А тут в корзине каждого торговца лежали целые кучи липучек. Это
было почти невыносимо. Может быть, красные и зеленые человечки, такие
прозрачные, словно они были сделаны из стекла, были еще вкуснее, но девочка
равнодушно смотрела, как торговец снимал прозрачного человечка с высокой
палки, где они были натыканы в соломенную подушку, как булавки в праздничную
прическу щеголихи. И даже когда покупательница, отправив стеклянного
человечка в рот и пососав, вытаскивала его, чтобы полюбоваться его блеском,
Цзинь Фын не очень завидовала, потому что она, несмотря на свои двенадцать
лет, еще не знала, что такое сахар.
Она вздохнула и встала. Словно и сейчас она почувствовала на себе
взгляд полицейского или садовника, даже оглянулась. Но никого поблизости не
было. Она вышла на улицу, так как ей нужно было попасть в музей - там был
пост партизан. Он помещался в подвале калорифера, оборудованного в здании
музея в конце девятнадцатого века каким-то европейским инженером. Если
проникнуть в огород за музеем, то можно войти в ямку, встать на корточки и,
проползши шагов двадцать под землей, вылезти из калориферного отверстия
прямо в подвале. Там горит тусклая лампочка и в углу под музейным панцырем
спрятан радиоприемник. А на калорифере постелен ковер.
В подвале живет бывший сторож музея товарищ Хо. Полиция считает его
бежавшим к "красным", но на самом деле он остался в городе.
Из калориферного подвала есть второй выход - прямо в музей. Он
загорожен шкафом, у которого отодвигается задняя стенка. В шкафу лежит
всякий мусор, а снаружи к нему прислонены потемневшие полотна старинных
картин. А чтобы картины кто-нибудь случайно не отодвинул, они прижаты тремя
тяжелыми изваяниями из мрамора.
Теперь наверху в музее - новый сторож, Чжан Пын-эр, тот, что раньше был
посыльным. Чжан служит в музее уже восемнадцать лет. Теперь он приносит
бывшему сторожу Хо пищу и наблюдает за обоими выходами из подземелья, чтобы
гоминдановцы не могли неожиданно поймать Хо, если дознаются о подвале. Но
только они, наверно, не дознаются, потому что о нем никто, кроме Хо и Чжана,
здесь не знает.
Когда Цзинь Фын пришла на огород за музеем, сторож ел суп из капусты.
Девочка была голодна, и суп так хорошо пахнул, что она не удержалась и
втянула носом воздух. Чжан увидел это и отдал ей палочки:
- Ешь, а я тем временем разведаю.
Девочка с жадностью проглотила глоток теплой жидкости и выловила один
капустный листик. Когда Чжан вернулся, палочки лежали поперек плошки и супа
в ней было столько же, сколько прежде. Сторож вложил палочки в руку девочки
и сказал:
- Ешь, а то я рассержусь.
- У нас под землей всего больше, чем у вас. Зачем я буду вас объедать?
- солгала она, хотя ей очень хотелось есть.
Он взял плошку в обе руки и сделал вид, будто хочет выплеснуть суп;
тогда она испуганно схватила палочки и быстро съела все.
- Теперь полезай, - сказал Чжан. - Вокруг спокойно.
Девочка пошла в конец огорода, где росли кусты шиповника, и юркнула в
скрытую среди них ямку.
Когда она вылезла из калорифера, то сразу увидела, что старый Хо чем-то
обеспокоен. Он делал то, что позволял себе только в самых-самых крайних
случаях, когда очень волновался: сидел на корточках и, куря трубку, выпускал
дым в отдушину. Это было очень рискованно. Если гоминдановцы почуят малейший
запах дыма в комнате, куда выходит потайной лаз из шкафа, загороженного
картинами, они могут начать поиски.
Девочка с укоризной поглядела на Хо, как старшая на шалуна, и старик
смущенно придавил тлеющий табак почерневшим пальцем.
Хо был темный и страшный и еще более бледный, чем ее
товарищи-партизаны, живущие в катакомбе. Потому что он тоже жил под землей,
но жил один. Совершенно один, без товарищей, и уже совсем никогда не бывал
наверху.
Хотя никто не мог их услышать, Хо сказал шопотом:
- Сейчас же иди к "Медведю".
- Зачем?
- Таков приказ.
Девочка почувствовала, как сжались его пальцы на ее плече.
- Сейчас же иди, это неотложное дело.
- Хорошо, - сказала девочка, как могла более твердо, но ухом, привыкшим
улавливать малейшие шумы и интонации, Хо различил в ее ответе колебание. Она
потупилась и повторила: - Хорошо.
Она было поднялась, но почувствовала, что сейчас упадет от усталости.
- Что с тобой? - спросил Хо.
- Если вы разрешите, я совсем немножко отдохну.
Его пальцы, не отпускавшие ее плеча, сжались еще крепче, и он сказал:
- Дитя мое, нужно итти.
- Хорошо.
Пролезая в черное узкое отверстие, она подумала, что уже не сможет
сегодня привести товарищей к доктору Ли Хай-дэ. Полицейские могут прийти к
нему и увести его в тюрьму. И тогда уже больше они его не отпустят. Она
посмотрела в мрачную пустоту калорифера, и ей показалось, будто оттуда на
нее глядят добрые глаза доктора. Она согнулась, встала на корточки и полезла
в трубу. Глаза доктора отступали перед нею и, когда она увидела впереди свет
выхода, исчезли совсем. Она уже хотела было вылезти в огород, когда услышала
голос Чжана, очень громко с кем-то говорившего. Она попятилась в темноту;
ползла и ползла, пока не исчез светлый квадрат выхода, и тогда легла. Лежала
и думала, а перед нею опять стояли глаза доктора Ли.
Цзинь Фын лежала до тех пор, пока вдали не послышался голос сторожа,
тихонько напевавшего:

Девушки хорошие, смелые и юные,
С темными упрямыми дугами бровей...

Это значило, что опасность миновала, и Цзинь Фын выползла наверх, чтобы
поспешить к "Медведю".
Итти было недалеко, но зато это был оживленный район города. Не
очень-то приятно было ходить тут, шмыгая между прохожими, из которых каждый
третий был шпионом яньшифановской полиции.
Цзинь Фын не спеша поднималась по улице и как бы невзначай остановилась
перед маленьким магазином с вывеской "Медведь". Прежде чем войти, нужно было
проверить, есть ли на выставке флакон одеколона "Черная кошка". Флакон был
пустой, только для витрины. Это гарантировало от того, что какой-нибудь
настойчивый покупатель может взять его, не считаясь с ценой.
"Черная кошка" была на месте. Значит, можно было входить.
Цзинь Фын отворила дверь и скромно подождала, пока из магазина вышла
какая-то покупательница. Однако купец продолжал делать вид, будто не
замечает присутствия девочки. Лишь сделав почтительный поклон вслед
покупательнице, он принялся за чтение книги, лежавшей на высокой конторке.
Читал он вслух, нараспев, меланхолически почесывая спину длинной обезьяньей
рукой из слоновой кости. При этом он так ловко, что не замечала даже Цзинь
Фын, косился на двери и окна своей лавки. Девочка увидела только, как он
слегка кивнул ей головой, и тогда проговорила:
- Извините, пожалуйста, меня прислали из музея.
- Маленькая девочка была там, где американские монахи молятся богу? -
не отрываясь от книги и так же нараспев, словно продолжая чтение, спросил
купец.
Девочка ответила молчаливым кивком головы.
- И передала все, что ей было велено?
Кивок повторился в том же молчании.
Тут говор купца стал еще монотонней - он почти пропел, понизив, однако,
голос до полушопота:
- И теперь она тотчас отправится обратно.
- В миссию?! - с испугом вырвалось у Цзинь Фын, но она тотчас
спохватилась и, испуганно оглядевшись, уставилась на купца.
А тот продолжал:
- Она передаст старой тете У Дэ, что вместо своего человека в миссию
может явиться враг - китаянка, но американская шпионка с нашим паролем.
Девочка передаст: мы полагаем, что наша работница, сброшенная на парашюте,
могла быть убита при спуске. Быть может, тело, найденное в овраге под
Сюйгоу, - это тело нашего человека. Мы этого точно еще не знаем. Поэтому
товарищи в миссии должны быть очень осторожны. Потом девочка вернется к
командиру "Красных кротов" и повторит ему все это. Она скажет, что ему
следует послать в город разведку и выяснить, кто убит: наш человек или враг?
Цзинь Фын напряженно вслушивалась в каждое слово купца. Лицо ее
отражало величайшее внимание.
Купец кончил и, видя, что Цзинь Фын замешкалась у прилавка, уставился в
книгу и нараспев, но настойчиво произнес:
- Девочке пора уходить, пока никто не зашел в лавку.
Цзинь Фын закусила губу, чтобы не дать вырваться просьбе, просившейся
на язык: "Не позволите ли мне немного отдохнуть?" Она молча повернулась и
вышла на улицу.
Только тут купец оторвался от книги и проводил девочку долгим взглядом.
Если бы она обернулась и увидела этот взгляд, то, наверно, подумала бы, что
для этого человека она самое дорогое существо на свете...
А он подавил вздох и, бормоча вслух те пустяки, которые были изображены
в красной книге сложным плетением иероглифов, принялся, как прежде, водить
себе под халатом длинной лапой обезьяны с тонкими острыми пальцами, приятно
щекотавшими кожу на лопатках. При этом мысли купца были далеки и от
иероглифов, которые машинально произносили его губы, и от приятного ощущения
на коже лопаток. Он мысленно шел вместе с маленькой девочкой-связной по
нескончаемым, сложным подземным галлереям, которые знал так же хорошо, как и
остальные его товарищи, так как долго укрывался там и не раз выходил оттуда
на ночные вылазки против врагов, прежде чем ему приказали стать купцом и
торговать дрянными американскими товарами.

9

Обед в миссии подходил к концу. Кароль взялся за десерт. Ел
сосредоточенно и жадно. Его большая нижняя челюсть двигалась ритмически из
стороны в сторону, взад-вперед и снова из стороны в сторону. Она была
внушительна и работала, как тяжелая деталь механической терки. Иногда эта
челюсть совершала вместо двух установленных движений неожиданно третье -
снизу вверх. Тогда рот верзилы издавал громкое чавканье, и соседи слышали
отчетливый лязг зубов. Эти звуки были единственными, какие издавал за едою
Кароль. Биб же, раньше всех расправляясь с блюдами, почти непрерывно болтал.
Так как остальные жильцы, кроме агентов, часто менялись, то болтовня
Биба не успевала им надоесть. Они слушали ее с интересом. Но на этот раз
прыщавый рыжий американец в форме майора раздраженно постучал ложечкой по
блюдцу и, заставив Биба замолчать, спросил соседа:
- Вас тоже уведомили, что комната должна быть очищена сегодня же?
- Да, конечно, - ответил сосед. - Здесь это вполне в порядке вещей.
- Как, с вами это уже бывало? - Майор удивленно вскинул рыжие брови.
- Да, я отдыхаю тут не в первый раз.
- И вы так спокойно это переносите, не жалуетесь?
- Какой смысл? - сосед пожал плечами. - Дом всегда очищают, если сюда
собирается прибыть какая-нибудь важная персона.
- А мы? - рыжий стукнул себя в грудь.
- Ф-фа! Большие люди любят тишину.
- Я американец. Я буду жаловаться.
- Э, бросьте, - сказал сосед. - Мария имеет сильную руку там, куда вы
собираетесь жаловаться.
- Эта китаянка?! - в сомнении спросил рыжий. - Чорт знает что такое!
Рано или поздно она попадет ко мне в Джиту, тогда я с ней поговорю.
Он сердито оттолкнул стул и вышел из-за стола.
За ним вскоре последовали и остальные, кроме агентов.
- Как ты думаешь, когда явится эта Ада? - спросил Биб.
Обсуждая все возможные обстоятельства следования таинственной
начальницы, агенты принялись вычислять сроки ее прибытия в миссию.
- Сегодня ночью приехала в город. - Загибая короткие волосатые пальцы,
Биб говорил: - Ванна, парикмахерская и тому подобное, валяние в постели...
Раньше завтрашнего дня Баркли ее не увидит. День уйдет на разговоры с
начальством. Если она интересная баба, Баркли не пропустит случая с нею
поужинать. Надо думать, дня через два-три, выспавшись, она соизволит прибыть
сюда. Бабы нелепо много времени тратят на всякие пустяки и на никому не
нужную болтовню, - пренебрежительно продолжал Биб. - В этом отношении наша
Мария - счастливое исключение. Она мало говорит и совсем неплохо управляет
заведением. Думаю, что когда тут хозяйничали миссионеры, было хуже.
К этому заключению он пришел главным образом на том основании, что в
пансионе хорошо кормили и всячески стремились угодить его личным вкусам. Он
имел возможность лакомиться с утра до вечера. Вот и сейчас, не успев еще до
конца убрать со стола, Тан Кэ принесла вазу с фруктами, и агент принялся
ощипывать гроздь винограда. Он отрывал ягоды и, ловко подбрасывая, отправлял
в рот. Ел он их с кожурой, противно хрустя косточками. Когда на грозди
осталось несколько ягод, он поднял ее над лицом и, обрывая последние ягоды
прямо зубами, потянулся свободной рукой за следующей кистью. Так же, как за
обедом, процесс еды не мешал ему говорить:
- Здесь нам не угрожает голодная смерть. Полиция знала, кому поручить
миссию. Меня радует то, что мы чувствуем себя здесь в безопасности. Не нужно
день и ночь ползать на брюхе по окрестностям в поисках всяких диверсантов.
Подпольщики боятся Марии не меньше, чем нас. До послезавтра нам ничто не
угрожает. А там мы примемся следить за каждым приближающимся автомобилем,
чтобы не прозевать приезда этой Ады... И до послезавтра... если нам не
наделает хлопот приезд Янь Ши-фана, - проворчал Кароль. - Он явится со своей
охраной.
- Мария этого не потерпит.
- Ну, с Янь Ши-фаном ей придется спрятать свои правила в карман. Если
он рассердится, то просто прикажет отрубить ей кочан.
- Но, но! Мария под защитой Баркли.
- Твое здоровье, старина! - Биб поднял бокал. - И за то, чтобы эта Ада
отсюда поскорей убралась.
- Воображаю, с какой помпой эта дура сюда явится, - проворчал Кароль.
Они чокнулись, и звон стекла еще висел в воздухе, когда Бибу
почудилось, будто чья-то тень легла от двери поперек стола. Он быстро
обернулся и замер с открытым ртом: в дверях веранды стояла китаянка с
красивым энергичным лицом, обрамленным гладко причесанными иссиня-черными
волосами. Сразу бросалась в глаза черная родинка на ее лбу, чуть-чуть выше
переносицы.
Это была Мэй.
Если бы Биб накануне ночью побывал в овраге под Сюйгоу, он узнал бы в
Мэй ту, кто вышла из оврага и под взглядом Сань Тин разглядывала записку, а
потом умчалась на автомобиле. Но Биб видел эту женщину впервые.
- Кто вы? - рявкнул он.
- Откуда вы взялись? - грубо спросил и Кароль.
- Вот... - она смущенно показала на балконную дверь: - в эту дверь.
- Эта дверь не для первого встречного.
Незнакомка обвела их насмешливым взглядом больших темных глаз и
негромко, с необыкновенным спокойствием проговорила:
- Но я пришла именно сюда; я надеюсь найти приют под сенью звезд и
полос...
Она не успела произнести до конца свой пароль, как Биб, расшаркиваясь,
пробормотал:
- О, если бы мы знали, мисс Ада! Прошу поверить: только по долгу
службы... Ведь мы никого, решительно никого не впускаем без...
- Мы на посту, - проворчал Кароль.
- Это и видно, - скептически сказала Мэй. - Я прошла сюда, никем не
замеченная.
- Непостижимо! - Круглые плечи Биба поднялись до самых ушей. - Мы
отлучились всего на минутку, подкрепиться. Эта работа дьявольски выматывает.
Мы сейчас же представим вас хозяйке, сестре Марии...
Мэй остановила его жестом:
- Она не должна знать, кто я.
- О, она вполне свой человек. На нее мы можем положиться, как на самих
себя, - вмешался Кароль.
- Сомнительная рекомендация, - усмехнулась "Ада". - Все, что от вас
требуется: устроить меня сюда на работу.
- В качестве?
- Врача, - коротко приказала Мэй и, не оставляя времени для вопроса,
тут же спросила сама: - Здесь, говорят, не совсем спокойно?
- О, тут настоящий вулкан! Особенно опасны "Красные кроты" - партизаны,
скрывающиеся под землей.
Биб, на щадя красок, стал описывать коварство местных жителей, только и
ждущих, чем бы насолить американцам, опасности, которыми окружены люди в
этой дикой стране, не желающей признавать благотворного влияния Америки. Он
высказал убеждение, что, несмотря на тщательную проверку, которой
подверглись все служащие миссии, ненадежным элементам все же удалось
проникнуть даже сюда.
- Вы что-нибудь заметили? - с интересом спросила Мэй.
- Тут есть одна злобная старуха, - сказал Биб: - Анна, здешняя
повариха.
Мэй испытующе взглянула на агента:
- Вы ее подозреваете?
- Как только мы ее застукаем... - хвастливо начал Кароль.
- Лишняя формальность, - прервала его Мэй. - Ее нужно попросту
уничтожить. Я этим займусь. - И, как бы невзначай, прибавила: - Кстати, вы
совершенно уверены в преданности той, которую здесь называют сестрой Марией?
- Наша с головой, - уверенно сказал Биб.
- Безусловно, - подтвердил Кароль.
Дверь отворилась, и своею эластичной, немножко пританцовывающей
походкой вошла Ма. Женщины смерили друг друга быстрым, испытующим взглядом.
Мэй первая сделала шаг навстречу Ма, протянула ей руку:
- Меня зовут Ада.
Ма молча приняла пожатие. Потому ли, что было очень жарко, а Ма, идя
сюда, торопилась, или потому, что безотчетное волнение овладело ею под
прямым взглядом проницательных глаз гостьи, но Мэй видела, как краска
покидала щеки китаянки. Биб сам был слишком взволнован первой беседой с
новой начальницей, поэтому он не заметил ни этой бледности, ни того, как Ма
чуть-чуть прикусила губу. Биб представил гостью Ма:
- Мисс Ада - новый врач миссии...
Мэй поспешно перебила его:
- Могу ли я быть уверена, что вы в мое отсутствие внимательно осмотрите
окрестности виллы? На генерала Янь Ши-фана готовится покушение.
- В Джиту помешались на покушениях, - со смехом ответил Биб.
- Партизаны поклялись его похитить.
- Если бы речь шла о том, чтобы выстрелить в него или взорвать его
автомобиль, я бы еще поверил. Но такие детские попытки обречены на провал.
- Это хорошо, что вы так уверены, - негромко проговорила Мэй.
- О, у нас есть к этому все основания! - воскликнул Биб.
- Это хорошо... - повторила она и, подумав, обернулась к Ма: - Не
покажете ли мне мою комнату?
После некоторого колебания Ма с видимой неохотой повела Мэй во второй
этаж.
Пока женщины не скрылись за дверью, Биб стоял и улыбался, как будто Мэй
могла видеть эту улыбку спиною сквозь разделявшие их стены. Потом он с силою
ударил Кароля по широкой спине.
- Вот так штучка, а! С ее приездом тут станет веселей. Бабы, кажется,
как следует вцепятся друг другу в волосы, а?
- Пожалуй, вцепятся.
- Ее не предупредили о том, что Мария - свой человек у Баркли и с нею
шутки плохи... Тем лучше, тем лучше! - воскликнул Биб, потирая руки.

10

В задании, полученном от "Медведя", Цзинь Фын не видела ничего
странного. Она привыкла ко многому, что показалось бы необыкновенным
человеку, пришедшему со стороны и не знавшему сложной борьбы, происходившей
между подпольщиками и врагами, которыми были сначала японцы, потом
гоминдановцы и, наконец, еще американцы. А Цзинь Фын видела так много и
слышала такое, что уже ничему не удивлялась и ничего не пугалась. Она не
хуже взрослой знала, что ждет ее в случае провала, знала, какими средствами
гоминдановцы будут выпытывать у нее имена, даты, пункты. Но она не боялась,
что выдаст товарищей. Ведь ее сестра Чэн Го никого не выдала. Так же будет
вести себя в полиции и она сама. Но... все-таки лучше как можно меньше
помнить. Очень прав командир, всегда повторяющий ей:
- Будь, как телефонная трубка. Впустила в ухо, выпустила через рот - и
все забыто.
- Хорошо.
Сейчас она должна бежать в миссию так быстро, как только могут
двигаться ее усталые ноги. Можно забыть про еду, про усталость, про...
умирающего доктора. Голод - пустяки. Усталость?.. Ее можно побороть, если
покрепче стиснуть зубы, а вот доктор? Бедный доктор! Если Цзинь Фын сегодня
же не приведет к нему партизан и они не унесут его под землю, он может
никогда уже не встать с постели; он никогда не будет больше лечить людей...
Нет, она приведет к нему товарищей, хотя бы пришлось для этого упасть от
усталости и голода. Нужно как можно скорее добраться до миссии и
предупредить товарищей о возможном появлении провокатора. Потом нужно так же
быстро вернуться в штаб и привести людей к доктору.
Сколько ли это будет? Цзинь Фын пробовала подсчитать и сбилась. Много,
очень много ли. Пожалуй, больше, чем она сможет пробежать в этот день. Даже
больше, чем может пробежать взрослый партизан. И все-таки она должна их
пробежать! Она же хорошо знает, что иногда партизаны идут без отдыха и без
пищи и день и два. Операция бывает длинной, и у них нехватает запасов, а
просить у крестьян - это значит рисковать подвести их под виселицу. Девочка
знает все это и будет вести себя, как взрослый партизан. Вот и все.
За этими размышлениями совсем незаметно прошел тяжелый кусок пути до
домика матери доктора Ли. Сейчас же после поворота, отмеченного кругом и
стрелой, будет виден свет, падающий из колодца. Конечно, вот и поворот! Вот
знак: круг, а в круге стрела. Только на этот раз Цзинь Фын не зайдет к
старушке. Пускай та даже не знает, что она тут пробегала. Только бы старушка
не забыла про ковшик, иначе как же вылезешь из колодца? Но странно: девочка
миновала поворот с кругом и стрелой, а света из колодца все не видно.
Странно, очень странно!.. Вот в луче фонаря мелькнули и камни колодезной
кладки... Но почему эти камни торчат из кучи земли? Почему куча земли
высится до свода, почему обвалился и самый свод?..
Цзинь Фын с беспокойством осматривала неожиданное препятствие. Ведь
если торчащие здесь камни действительно являются частью колодезной трубы,
значит она обрушилась, значит выхода на поверхность больше нет! Этот обвал
означал для Цзинь Фын необходимость вернуться в город и уже снаружи, по
поверхности, искать обхода гоминдановских патрулей, чтобы попасть в
миссию... Страшная мысль пришла ей: а уж не побывала ли тут полиция, не ее
ли рук это дело - обвал колодца?.. Но зачем полицейские оказались тут, около
колодца? Уж не пришли ли они за доктором? Ах, как ей нужно знать, что
случилось наверху!
Девочка в отчаянии опустилась на кучу земли и погасила фонарик. Внизу
царила тишина - хорошо знакомая ей тишина черной пустоты подземелья, куда не
проникает ни один звук из внешнего мира. Там, наверху, может происходить что
угодно, какие угодно события могут потрясать мир, - здесь будет все та же
черная тишина...
Хватит ли у нее сил на то, чтобы, вернувшись к выходу в город, еще раз
проделать весь путь к миссии поверху?
Ее мысли неслись с отчаянной быстротой; мысли эти были совсем такие же,
какие были бы в эту минуту и в голове взрослого: она не должна спрашивать
себя, хватит ли сил; должна спросить об одном: хватит ли времени?..
Цзинь Фын поднялась с земли и пошла, не замечая того, что ноги ее уже
не передвигаются с той легкостью, как прежде, а на каждом шагу ее стоптанные
веревочные сандалии шаркают по земле, как у старушки.
Да, Цзинь Фын уже не бежала, а шла. Она несколько раз пробовала перейти
на бег, но ноги сами замедляли движение. Она замечала это, только когда
почти переставала двигаться. Тогда она снова заставляла себя ступать
быстрей, а ноги снова останавливались. Так, борясь со своими ногами, она
перестала думать о чем бы то ни было другом: ноги, ноги! Все ее силы были
сосредоточены на этой борьбе. Вероятно, поэтому она и не заметила, что свет
ее электрического фонарика с минуты на минуту делался все более и более
тусклым. Батарейка не была рассчитана на такое длительное действие. Она была
самодельная. Такая же, как у командира отряда, как у начальника штаба и
начальника разведки. Эти батарейки делал молодой радист под землей.
Цзинь Фын только тогда заметила, что ее батарейка израсходована, когда
волосок в лампочке сделался совсем красным и светил уже так слабо, что
девочка то и дело спотыкалась ослабевшими ногами о торчащие на земле острые
камни. Пронизавшая ее сознание мысль, что через несколько минут она
останется без света, заставила ее побежать так же быстро, как она бегала
всегда. Как будто в эти несколько минут она могла преодолеть огромное
расстояние, отделявшее ее от выхода в город.
Она бежала всего несколько минут, те несколько минут, что еще слабо
тлел волосок фонаря. Но вот исчезло последнее, едва заметное красноватое
пятнышко на земле. Цзинь Фын остановилась перед плотной стеной темноты.
Нужно было собраться с мыслями. Лабиринт ходов был сложен, они часто
разветвлялись. Время от времени на стенках попадались знаки: круг и стрелка,
это значило, что итти нужно прямо; если стрелка в круге опрокидывалась
острием книзу, значит нужно было повернуть влево; если глядела острием вверх
- поворачивать надо было вправо. Эти знаки были ясно нанесены известью или
углем, в зависимости от характера почвы. Их очень хорошо было видно при
свете электрического фонарика и даже в мерцании простой свечи. Но какой был
в них толк теперь, когда у девочки нет света?
Цзинь Фын крепко закрыла глаза руками, думая, что так приучит зрение к
темноте. Но как она ни напрягала зрение, не могла различить даже собственной
руки, поднесенной к самому лицу.
И все же она не позволила отчаянию овладеть собой - вытянула руки и
пошла. Она уже не думала теперь, куда поворачивать, не хотела об этом
думать, знала, что, пускаясь по подземным ходам в первый раз, партизаны
непременно брали с собою клубки ниток. Они разматывали нитку за собою, чтобы
иметь возможность вернуться к выходу. Только так, шаг за шагом изучали они
лабиринт: делали на поворотах отметки, один за другим осваивали путаные ходы
лабиринта, общая длина которого измерялась десятками ли. И вот теперь Цзинь
Фын предстояло разобраться в этой путанице. Она была маленькая девочка, но,
как всегда, когда предстояло какое-нибудь трудное дело, она подумала: "А как
бы поступил на моем месте взрослый?" И всегда поступала так, как поступил бы
на ее месте настоящий партизан, человек, которого она считала идеалом силы,
смелости и верности долгу.
Такой вопрос Цзинь Фын задала себе и сейчас, когда ее вытянутые руки
наткнулись на шершавую стену подземелья. Она должна была решить: итти ли
прямо, повернуть ли вправо или налево? Загадка, ставившаяся в сказках почти
всех народов перед храбрыми воинами, показалась ей теперь детски простой по
сравнению с тем, что должна была решить она, совсем маленькая девочка с
косичкой, обвязанной красной бумажкой. Ах, если бы кто-нибудь поставил
сейчас перед нею такой простой выбор: смерть и выполнение долга или жизнь!
Но всюду, куда она ни поворачивалась, была одна страшная черная пустота, и
она не знала, где же - прямо, направо или налево - лежит путь к цели,
которой было для нее исполнение боевого приказа.
Она стояла в тяжелом раздумье с вытянутыми руками и кончиками маленьких
пальцев машинально ощупывала шершавую стену подземного хода. И все силы ее
большой и смелой души были направлены на то, чтобы не позволить отчаянию
овладеть сознанием, живущим в ее маленьком теле, таком слабом и таком
ужасно-ужасно усталом...

11

У Вэй отвез в город постояльцев, которым было предложено очистить
комнаты. Вернувшись, он нашел Тан Кэ и Го Лин в глухой аллее парка за
обсуждением полученного задания. Чем больше рассудительная, хотя, может
быть, и чересчур осторожная, Го Лин думала над этим делом, тем менее
вероятным казалось ей, чтобы удалось выполнить такую тяжелую задачу. Их было
три женщины. У Вэй - единственный мужчина на их стороне. А там: один Кароль
стоит их всех, вместе взятых, да еще Биб, да сам Янь Ши-фан, и Мария, и
Стелла, которая приедет с генералом. Не легко было говорить о выполнении
такой задачи.
- Ты забываешь, - возразила Тан Кэ. - К нам прибудет подкрепление.
- Что может изменить один человек?
- Центр отлично знает наши силы, и раз он все же дал нам это задание,
значит все рассчитано. - Смуглые веки Тан Кэ потемнели от прилившей к ним
крови. - Что же, по-твоему, мы не в состоянии исполнить боевой приказ? А
ради чего мы с тобою живем здесь в покое и довольстве, сытно едим и мягко
спим, в то время когда наши товарищи...
В аллее послышались шаги: подошел У Вэй. Ища у него поддержки, Го Лин
поделилась своими сомнениями. Но, к ее удивлению, обычно такой осторожный, У
Вэй на этот раз оказался не на ее стороне.
- Ты забываешь, - сказал он, - что сегодня Янь Ши-фан будет здесь.
Такой случай может не повториться.
- Что я говорю?! - с торжеством воскликнула Тан Кэ. - Штаб лучше знает,
что делать.
- Для меня остается неясным только одно, - сказал У Вэй: - ждать ли нам
прибытия товарища из центра или действовать собственными силами?
- Мы не имеем права и не должны ждать, - горячо сказала Тан Кэ. - При
первом удобном случае мы должны взять Янь Ши-фана.
- Вот за кого я по-настоящему боюсь - это мать, - сказал У Вэй: - она
совсем перестала сдерживаться.
- Я бы не посвящала тетушку Дэ в это дело, - заметила Го Лин. - А то
она может в запальчивости сболтнуть что-нибудь в присутствии Марии.
- Мария не должна ничего почуять даже кончиком носа, - сказала Тан Кэ,
искоса глядя на У Вэя.
- Тсс... - Го Лин приложила палец к губам: - кто-то идет.
Девушки поспешно скрылись в кустах, У Вэй принялся набивать трубку. За
этим занятием его и застала осторожно выглянувшая из-за поворота Ма.
Быстро оглядевшись, она подошла к У Вэю. Крылья ее тонкого носа
раздувались, втягивая воздух, словно она по запаху хотела узнать, кто тут
был. Она опустилась на камень рядом с У Вэем и долго молча сидела, разминая
вырванную из земли травинку. Он тоже молчал, делая вид, будто увлечен
наблюдением за тем, как взвивается над трубкой струйка дыма. Каждый ждал,
пока заговорит другой. Первою не выдержала молчания Ма.
- Есть что-нибудь новое?
- Уполномоченный партизанского штаба должен был спуститься на парашюте.
Глаза Ма загорелись:
- Здесь?
- Наверно, где-нибудь поблизости, потому что он послан сюда.
- К нам?
- Да. Его пароль: "Светлая жизнь вернется. Мы сумеем ее завоевать. Не
правда ли?"
Снова воцарилось молчание. Ма нервно скомкала травинку и отбросила
прочь.
- Зачем?
У Вэй отвел взгляд.
- ...есть задание.
Она выжидательно глядела на У Вэя.
- Это очень серьезно... - сказал он наконец. - Нужно взять Янь Ши-фана.
- А разве нельзя было это сделать без помощи... оттуда?
- Повидимому... Одним девочкам это не под силу.
- А я?
Он удивленно взглянул на нее, сделал последнюю затяжку и выколотил
трубку.
- Ты?.. Ты должна остаться в стороне. Нужно сохранить твою репутацию.
Ма порывисто поднялась, но тут же снова опустилась на скамью.
- Больше не могу! - Тон ее стал жалобным. Она быстро заговорила
шопотом: - Больше не могу. Если бы еще только в глазах посторонних, чтобы
хоть свои знали, что это игра. А то подумай: все, решительно все свои
ненавидят меня. Я больше не могу играть! Позволь мне открыться девушкам.
- Нет, нет! - сказал У Вэй. - Я должен оставаться единственным, кто
знает, что это игра.
- Я тут уже три месяца и не поручусь, что мое лицо еще не раскрыто
полицией.
- Пока ничего угрожающего нет, - постарался успокоить ее У Вэй. - Но
чем меньше знает каждый отдельный человек, тем лучше для него и для дела.
- Я боюсь за тебя больше, чем если бы ты был там, с твоими товарищами.
- Меня тут никто не знает. Никто не может донести, что я офицер, ты, Го
Лин и Тан Кэ - студентки, мать - учительница. Для окружающих мы те, за кого
себя выдаем...
- Когда прибудет этот товарищ из штаба? - перебила его Ма.
- Мне кажется, сегодня.
- Сегодня?! Как странно...
- Что странно?
- Нет, ничего... это я так.
- Ты... побледнела.
- От духоты, - она провела по лицу платком.
Он ласково сжал ее пальцы.
- Чем тяжелей тебе сейчас, тем выше ты поднимешь потом голову...

Цзинь Фын потеряла счет поворотам. Несколько раз ей чудился свет
выхода, и она из последних сил бросалась вперед. Но никакого света впереди
не оказывалось. Только новое разветвление или снова глухая шершавая стена
земли. И все такая же черная тишина подземелья.
Какой смысл метаться без надежды найти выход?.. Один раз ей пришла
такая мысль. Но только один раз. Она прогнала ее, подумав о том, как
поступил бы на ее месте взрослый партизан. Позволил бы он себе потерять
надежду, пока сохранилась хоть капля силы? Сандалии девочки были давно
изорваны, потому что она то и дело натыкалась на острые камни, подошвы
оторвались, - она шла почти босиком. Кожа на руках была стерта до крови
постоянным ощупыванием шершавых стен...
По звуку шагов, делавшемуся все более глухим, она своим опытным ухом
различила, что уже недалеко до стены. И тут ей вдруг почудился звук... Звук
под землей?.. Это было так неожиданно, что она не верила себе. И тем не
менее это было так: кто-то шевелился там, впереди, в черном провале
подземелья.
- Кто здесь? - спросила она, невольно понизив голос до шопота.
Никто не отозвался. Но это не могло ее обмануть.
- Кто тут?
И на этот раз таким же осторожным шопотом ей ответили:
- Мы.
"Мы!" Человек был не один! Значит, отсюда есть выход!
У Цзинь Фын закружилась голова, она схватилась за выступ стены, сделала
еще несколько неверных шагов и, почувствовав рядом с собою тепло
человеческого дыхания, остановилась. Она больше не могла сопротивляться
непреодолимому желанию опуститься на землю. Она села, и ей захотелось
заплакать, хотя она ни разу не плакала с тех пор, как пришла к партизанам.
Даже когда убили Чэн Го... Но сейчас... сейчас ей очень хотелось заплакать.
И все-таки она не заплакала: ведь "Красные кроты" не плакали никогда. А
может быть, она не заплакала и потому, что, опустившись на землю рядом с
кем-то, кого не видела, она тотчас уснула.
Ей показалось, что она едва успела закрыть глаза, как веки ее опять
разомкнулись, но, словно в чудесной сказке, вокруг нее уже не было
промозглой темноты подземелья. Блеск далеких, но ярких звезд над головой
сказал ей о том, что она на поверхности.
Свет звезд был слаб, но привыкшим к темноте глазам Цзинь Фын его было
достаточно, чтобы рассмотреть вокруг себя молчаливые фигуры сидевших на
корточках детей. Они сидели молча, неподвижно. Вглядевшись в склонившееся к
ней лицо мальчика, Цзинь Фын узнала Чунь Си.

Мэй сидела на веранде в кресле-качалке, и в руке ее дымилась почти
догоревшая сигарета, о которой она, видимо, вспомнила лишь тогда, когда жар
коснулся пальцев. Она отбросила окурок, но уже через минуту новая сигарета
дымилась в ее руке, и снова, как прежде, Мэй, забыв о ней, не прикасалась к
ней губами. Сейчас, когда никто за нею не наблюдал, Мэй уже не казалась
молодой и сильной. Горькая складка легла вокруг рта, и в глазах, лучившихся
недавно неистощимой энергией, была только усталость.
Мэй задумчиво смотрела в сад. Но как только на дорожке показалась Ма,
рука Мэй, державшая сигарету, сама потянулась ко рту, складка вокруг рта
исчезла, глаза сощурились в улыбке.
Когда Ма, подходя к веранде, увидела Аду, ее лицо тоже претерпело
превращение: на нем не осталось и следа недавней задумчивости. Но вместо
приветливой улыбки, озарившей лицо Мэй, Ма глядела строго, даже сумрачно.
Она молча опустилась в кресло рядом с Мэй.
Сумеречная полутьма быстро заполняла веранду, и женщинам становилось
уже трудно следить за выражением лиц друг друга.
После долгого томительного молчания Мэй неожиданно спросила:
- Зачем мы ведем эту двойную жизнь?
Отточенные ногти Ма впились в ладони.
- Двойную жизнь? - она это не проговорила, а пролепетала испуганно.
- Я неясно выразилась?
- Извините, я не веду двойной жизни, - при этом Ма заметила, что Мэй
быстро огляделась по сторонам.
Убедившись в том, что никого поблизости нет, Мэй сказала шопотом:
- Перестаньте играть.
Ма почувствовала, как струя колкого холода сбежала в пальцы, как
ослабели колени.
Хотя полумрак скрывал лицо Ма, Мэй по ее испуганному движению разгадала
впечатление, какое произвели ее слова. Не вставая с качалки и подавшись всем
корпусом вперед, Мэй проговорила:
- Это двойное существование не будет вечным... Светлая жизнь вернется.
Мы сумеем ее завоевать. Не правда ли?
Все было так неожиданно, что Ма не могла удержаться от возгласа
удивления. Она могла ждать от этой гостьи чего угодно, только не пароля
уполномоченного партизанского штаба.
- Повторите... пожалуйста, повторите, - растерянно проговорила она.
Мэй отчетливо, слово за словом повторила пароль и спросила:
- Вы мне верите?
- Это так неожиданно.
- Значит, вы знаете, кто я?
- Да.
- И верите мне?..
- Раз вы присланы оттуда, значит вы наш друг.
Мэй поднялась и, решительно шагнув к Ма, протянула руку:
- Мне поручили крепко пожать вам руку.
- Спасибо, о, спасибо! Я так... благодарна. - Не в силах сдержать
охватившее ее волнение, Ма отвернулась, чтобы скрыть выступившие на глазах
слезы. - Простите меня, - прошептала она. - Я так истосковалась по праву
смотреть людям в глаза.
- Дело, порученное вам, серьезно... Вам предстоит взять Янь Ши-фана.
Мэй пристально вглядывалась в лицо Марии, следя за впечатлением, какое
произведет на нее это сообщение. Ма хотела сказать, что она уже знает все,
все обдумала и ко всему готова, но что-то, что она не знала сама, заставило
ее удержаться. Она только сказала:
- Да, это очень трудно.
- Но вы не боитесь?
- Чего?
- Провала.
- Мы все готовы к этому каждый день, каждый час. Но я верю: все будет
хорошо.
- Похищение палача должно удаться?
- Да.
- Только обезвредив Янь Ши-фана, командование НОА может спасти жизнь
тысячам заключенных, которых он держит в тюрьмах Тайюани. Он попытается
уничтожить их и всех лучших людей города, когда войска Пын Дэ-хуая пойдут на
решительный штурм. А время этого штурма приближается. Пын Дэ-хуай может
начать его в любую минуту... - Тут Мэй схватила Ма за руку и огляделась. -
Ни один человек не должен знать, кто я. Слышите?
Ма не успела ничего ответить, - Мэй приложила палец к губам: в комнату
входил Биб. Ма поспешно вышла.
- Вы осмотрели окрестности? - спросила Биба Мэй. - Необходимо помнить:
на нас лежит ответственность за жизнь таких людей, как генералы Баркли и Янь
Ши-фан.
- Как, и Баркли?.. - Бибу очень хотелось разразиться длинной тирадой,
но взгляд Мэй остановил его, и он ограничился тем, что проговорил: - Лишь
только генералы переступят порог миссии, их драгоценные особы будут в
безопасности. Миссия превратится в крепость. - Биб засеменил к двери и,
распахнув ее, крикнул: - Кароль! Эй, Кароль!
С помощью Кароля Биб продемонстрировал Мэй все средства защиты, какими
располагала миссия. Из-под полосатых маркиз, таких мирных на вид, опустились
стальные шторы, пулеметы оказались скрытыми под переворачивающимися
креслами.
- Пусть кто-нибудь сунется сюда! - хвастливо заявил Биб. - Миссионеры
были предусмотрительны.
- Да, миссия - настоящая крепость, - согласилась Мэй.
Она стояла, погруженная в задумчивость.
- Вы никогда не замечали: самые интересные открытия делаются нами
неожиданно, - проговорила она. - И... как бы это сказать... по интуиции.
- О, интуиция для агента все, - согласился Биб. - Мы должны с первого
взгляда определять человека. Вот, например, я сразу разгадал повариху Анну.
- Опасный враг! - сказал Кароль.
Мэй не спеша закурила и, прищурившись, оглядела агентов.
- Больше вы никого не приметили?
- А что? - Биб замер с удивленно открытым ртом.
- Так, ничего... - неопределенно ответила Мэй. - Я приготовила вам
маленький сюрприз.
- Мы сгораем от любопытства.
- Дичь слишком неожиданна и интересна. Я покажу ее вам, когда капкан
захлопнется.
- О, мисс Ада, я легко представляю себе, как это замечательно! Мы уже
знаем, на что вы способны, - улыбнулся Биб.
- Вот как?!
- О да, мы слышали о вашем поединке с красной парашютисткой.
- Скоро я начну действовать, следите за мной, - продолжая неторопливо
пускать дым, сказала Мэй. - Это может оказаться для вас интересным.
- Мы уже видим: высшая школа!
- Сегодня мой капкан не будет пустовать.
- И, судя по охотнику, дичь будет крупной, - угодливо улыбнулся Биб.
- Вот что, - вдруг насупившись, сказала Мэй, - я вас все же попрошу
перед приездом высоких гостей проверить окрестности дачи. Сейчас же, сию же
минуту...
Оба агента нехотя вышли.
Мэй опустилась в кресло и, уперев локти в подлокотники, сцепила пальцы.
Ее подбородок лег на руки. Она глубоко задумалась и долго сидела не
шевелясь. Бесшумно поднялась и, неслышно ступая, вышла в кухню. От яркого
света лампы, отбрасываемого сверкающим кафелем стен, она зажмурилась.
У Дэ с удивлением смотрела на неожиданную гостью.
- Здравствуйте, тетушка У Дэ, - сказала Мэй.
- Говорят, нанялись к нам, - с обычной для нее суровостью буркнула в
ответ У Дэ. - Поздравить вас не могу. Если бы сын не служил здесь, никакая
нужда не загнала бы меня сюда.
- А я думала, вы верующая католичка.
- О, это очень давно прошло.
- Вы очень бледны, наверно устали, - сочувственно проговорила Мэй.
- Голова болит. Временами кажется, будто их у меня две. И сердце...
вот.
У Дэ взяла руку Мэй и приложила к своей груди.
Мэй прислушалась к биению ее сердца.
- У меня есть для вас лекарство, - сказала она.
- Ах, лекарства! - У Дэ отчаянно отмахнулась. - Все перепробовала.
- Я вам кое-что дам. Я сама слишком хорошо знаю, что значит больное
сердце, хоть я и врач.
- В ваши-то годы - сердце?
- Разве жизнь измеряется календарем? - Мэй вздохнула. - На мою долю
выпало достаточно, чтобы износить два сердца... - И вдруг, потянув носом,
как ни в чем не бывало: - На ужин что-то вкусненькое?
У Дэ сочувственно покачала головой. Ее проворные руки освободили угол
кухонного стола; появился прибор.
- Теперь я могу вам признаться, - весело сказала Мэй, - что не ела уже
два дня... Сейчас я принесу вам лекарство...
- Спасибо, но я думаю, что вылечить меня может только...
Мэй вышла. В столовой она застала Ма. Радостное выражение ее лица
поразило Мэй.
- У вас праздничный вид.
- Ваш приезд - большая радость.
- Чувствуете себя бодрей?
- Я чувствую себя такою сильной, что, кажется, способна...
Мэй тихонько рассмеялась:
- А янки так уверены в вас.
- Это очень хорошо.
- Вы храбрая женщина. Не боитесь, что могут дознаться?
Ма пожала плечами.
Лицо Мэй стало серьезным.
- Слушайте внимательно... В ваших рядах опасный человек.
Ма отпрянула.
- Он может провалить всю организацию, - продолжала Мэй и увидала, как
побледнела Ма.
- Назовите мне его, - с трудом проговорила китаянка. - Я найду
средства...
- Анна, У Дэ...
- Нет! - Ма закрыла лицо руками. - Нет, нет, нет... этого не может
быть!..
- По-вашему, я не знаю, что говорю?
- Вы могли ошибиться...
- В данном случае лучше совершить ошибку, которую вы приписываете мне,
нежели ту, которую, быть может, совершаете вы, отстаивая провокатора. А если
провал произойдет? Если из-за вашей слепоты, продиктованной личными
мотивами, - вы же не станете отрицать, что в ваших соображениях больше
личного, чем...
По мере того как Мэй говорила, голова Ма опускалась все ниже. Она
молчала.
- Примите приказ, - сухо закончила Мэй: - убрать ее.
Прошло несколько мгновений, прежде чем взгляд Ма приобрел осмысленное
выражение. Она провела рукой по лицу, и рука бессильно упала. Ма с трудом
выговорила:
- Хорошо...
Но тут Мэй неожиданно сказала:
- Нет... Я сделаю это сама, - и быстро вышла из комнаты.
Ма с трудом дотащилась до выключателя, погасила свет и долго сидела в
темноте. Голова ее кружилась от сбивчивых мыслей. Все было так сложно и
странно... Штаб ошибается?.. Нет, в их деле лучше ошибиться в эту сторону,
чем из жалости пощадить подозреваемого в измене и навлечь гибель на всех
товарищей, на все дело.
Тихонько отворилась дверь, луч света упал поперек комнаты. Ма не
шевельнулась. В комнату вошла Мэй. Она на цыпочках приблизилась к телефону и
после некоторого раздумья, как если бы силилась что-то вспомнить, прикрывая
рот рукой, неуверенно сказала в трубку:
- Дайте коммутатор американской миссии... Дайте сто седьмой... О, это
вы, капитан?!. - проговорила она с видимым облегчением. - А я боялась, что
перепутала все номера... Нет, нет, разумеется, все было мне дано верно. Но
согласитесь, что приключение с парашютисткой могло произвести некоторую
путаницу и не в слабой женской голове... Да, все в порядке... Категорически
прошу: теперь же оцепите миссию. Никто ни под каким предлогом не должен сюда
проникнуть. Отмените все пропуска. Слышите: все пропуска! - Мэй оглянулась
на дверь. - Подождите у аппарата. - Она положила трубку, одним прыжком
оказалась у двери и быстро ее отворила. Там никого не было. То же самое она
проделала и с другой дверью с тем же результатом. Вернулась к телефону. -
Слушаете?.. Нет, нет, это так - маленькая проверка. Нет. Мне никого не
нужно. Довольно Биба и Кароля. Просто удивительно, где вы берете таких
дураков... Да, больше ничего...
Мэй повесила трубку и закурила. Долго стояла у телефона, потом
неторопливо прошла в кухню.
Тетушка У Дэ приветливо улыбнулась ей.
- Вот, - сказала Мэй, - примите, - и протянула кухарке коробочку с
лекарством. - Примите и лягте, вам станет легче.
Кухарка налила в стакан воды и, бросив туда таблетку, выпила, отвязала
фартук и вышла из кухни. За нею последовала и Мэй. Коробочка с лекарством
осталась на столе.

В миссии шли приготовления к приему Янь Ши-фана. Убрав комнаты,
освобожденные постояльцами, Тан Кэ и Го Лин спустились в столовую. Они
знали, с какой придирчивостью. Ма - Мария осмотрит стол, и, чтобы избежать
ее раздраженных замечаний, накрывали его со всей тщательностью, на какую
были способны. Но, повидимому, в данный момент хлопоты горничных не радовали
и даже как будто не касались Ма. Она не входила в дом, предпочитая
оставаться в парке. Когда сквозь деревья мелькал огонь освещенного окна, она
втягивала голову в плечи и, как потерянная, бродила по самым дальним
дорожкам. Иногда, решившись приблизиться к дому, она заглядывала в окна и
видела девушек, хлопочущих у стола, видела Мэй, Биба и Кароля, проверявших
стальные ставни и оружие. Она не видела только старой У Дэ. Кухня была
пуста. Ма слышала, как, обеспокоенные отсутствием кухарки, девушки хотели ее
позвать, но У Вэй посоветовал дать матери возможность полежать после приема
лекарства.
Слыша и видя все это, Ма не решалась переступить порог дома. Но вот она
уловила нечто, что заставило ее подойти вплотную к кухонной двери и,
спрятавшись в тени дома, прислушаться. Она не могла сдержать нервной дрожи и
стиснула зубы, услышав, как Го Лин сказала:
- Пора будить тетю У.
Посмотрев на часы, У Вэй на этот раз ответил:
- Пожалуй.
- Хорошо еще, что Мария, видимо, сидит у себя в комнате, а то бы давно
уже подняла крик, - сказала Тан Кэ.
У Вэй вошел в кухню, и оттуда послышался плеск воды. Потом раздался его
испуганный возглас:
- Смотрите-ка, что с нашим котом? Он околел. Вокруг него рассыпаны
какие-то пилюли.
У Вэй поднял несколько пилюль и стал их рассматривать.
- Мать сказала, что это лекарство, - сказал он вошедшей Го Лин, - а
кошка, поев его, околела.
- Где У Дэ взяла это лекарство?
- Не знаю. - Беспокойство овладело У Вэем. - Она пошла прилечь в свою
каморку.
У Вэй бросился вон из кухни и наткнулся на прислонившуюся к стене Ма.
Он остановился, тяжело дыша, но тут показалась Мэй, - она молча властным
движением взяла Ма за руку и увела в дом.
- Одевайтесь, сейчас приедет Янь Ши-фан, - повелительно сказала она.
Ма, двигаясь, как автомат, и, глядя перед собою пустыми глазами, пошла
к двери.
Кароль и Биб, видевшие в щелку двери все, что происходило в кухне, с
восторгом глядели теперь на Мэй.
- Мы восхищены, - проговорил Биб. - Изумительный тройной удар!
Между тем Ма, сделав несколько шагов по коридору, остановилась в
нерешительности. Мысли вихрем неслись в ее мозгу, когда она услышала голос
Биба:
- Да, да, блестящий удар! Карты подпольщиков спутаны. Я подозревал, что
задача старой китаянки заключалась именно в том, чтобы дать знать
партизанам, когда настанет наиболее благоприятный момент для нападения на
Янь Ши-фана.
У ограды раздался гудок автомобиля.
Агенты переглянулись и с возгласом "Янь Ши-фан!" бросились в сад.
Мэй погасила свет и подошла к окну. Сквозь раздвинутую штору ей было
видно все, что происходит в саду.
Следом за броневым автомобилем в аллею въехал грузовик и остановился
перед домом. Из броневика вместе с круглым, как шар, Янь Ши-фаном вышел
человек в форме американского генерала. Мэй поняла, что это Баркли. Генерал
окинул взглядом постройки миссии и направился к церкви, стоявшей с края
поляны, напротив жилого дома. По приказанию генерала У Вэй отпер церковь.
Мэй видела, как кто-то осветил ее внутренность карманным фонарем, задержав
луч на массивных решетках, которыми были забраны окна. По знаку Баркли
грузовик подъехал к церкви. С него соскочило с десяток малорослых юрких
людей. Мэй не могла ошибиться: это были японцы. Они принялись за разгрузку
автомобиля. По внешнему виду ящиков можно было бы подумать, что в них
упаковано вино. Но Мэй хорошо знала, что скрывается под этой невинной
упаковкой: то была смертоносная продукция Кемп Детрик. Японцы бережно
перенесли ящики в храм, потом замкнули церковную дверь и передали ключ
Баркли. Двое японцев с автоматами на ремнях встали по углам церкви. Все
фонари погасли. Фары грузовика исчезли за воротами миссии. Мэй был теперь
виден освещенный луной белый куб церкви, стройная стрела колокольни и
горящий голубоватым светом крест.
Мэй задвинула штору. В комнату вошли Баркли и Янь Ши-фан с повисшей на
его руке Сяо Фын-ин. За ними, кланяясь на ходу, семенил японец.
Баркли, казалось, ничуть не удивился, увидев Мэй. Он даже
удовлетворенно кивнул головой и, обращаясь к ней, как к старой знакомой,
сказал:
- Японский медицинский персонал, прибывший сюда для организации станции
противоэпидемических прививок, нужно разместить в службах миссии. Начальник
станции будет доктор Морита. Прошу позаботиться об его удобствах.
При этих словах японец еще раз поклонился, но Мэй без всякой
приветливости ответила:
- Здесь хозяйничает экономка мисс Мэри Ма. Я только врач.
- Знаю, - отрезал Баркли. - Но с этого дня за порядок здесь отвечаете
вы. Вы будете представлять нас здесь, в миссии его святейшества папы. - И
подчеркнуто: - Надеюсь, в остальном вы инструктированы?
- Да, сэр.
- Мы с генералом Янь пробудем здесь до утра.
- Да, сэр.
Вошла Ма.
- Я готова показать господам их комнаты.
Янь Ши-фан и Сяо вышли. За ними хотел последовать и японец, но Баркли
велел ему остаться.
- Должен вам сказать, господа, - сказал генерал, - что, быть может, вам
придется начать работу несколько раньше, чем мы предполагали. Не исключена
возможность нашего - моего и генерала Яня - неожиданного отлета в ближайшие
дни. Об этом вам будет дано знать даже в том случае, если прямая связь между
городом и этой миссией будет перерезана красными. Вы откроете свою
"станцию", не ожидая капитуляции Тайюани. Эвакуировать блокированные тут
войска гоминдана все равно не удастся. Так что нет никакой надобности
оберегать их от заражения. Пусть они лучше погибнут, чем перейдут в ряды
красных. - Баркли с усмешкой взглянул на японца: - Не думаю, чтобы у доктора
Морита были возражения.
Японец удовлетворенно втянул воздух.
- А у вас, мисс Ада? - спросил Баркли.
Мэй пожала плечами:
- Спасение войск господина Янь Ши-фана не является моей главной
заботой.
- И прекрасно. Наилучшим решением была бы возможность уничтожения всей
живой силы Чан Кай-ши, которую нельзя перевезти на Формозу. Опыт вашей
станции покажет нам, стоит ли принять такие же меры в отношении войск,
отходящих к западу, в сторону Синцзяня. Сомнительно, чтобы им удалось
пробиться на юг, в Тибет. А если они принесут чуму к границам Советов,
большой беды, с нашей точки зрения, не будет. Одним словом, господа,
действуйте, а мы вас не забудем... - Баркли заставил себя приветливо
улыбнуться японцу: - Теперь вы можете, мистер Морита, осмотреть свою комнату
и отдохнуть с дороги. Надеюсь, что сегодняшний вечер мы проведем вместе и,
вероятно, не так плохо. Как вы думаете, мисс Ада?
- Совершенно уверена: будет о чем вспомнить.
Как только японец ушел, Баркли поспешно сказал Мэй:
- События развиваются совсем не так, как нам хотелось бы. Тишина на
фронте - перед бурей. Пын Дэ-хуай готовит генеральный штурм Тайюани. Ни
минуты не сомневаюсь: это будет последний бой - крепость падет. Мы с Янем
улетаем завтра. Послезавтра вы открываете работу станции и тоже исчезаете,
предоставив действовать японцам.
- Но как же я "исчезну", если тут уже будут господствовать красные или,
в лучшем случае, произойдет ожесточенный бой?
- Я пришлю за вами самолет.
- Сможет ли он сесть и взлететь?
- Все подготовлено.
- Меня трогает ваша заботливость, сэр.
- Все будет хорошо.
- А японцы?
- Какое вам дело до них? Если красные их и повесят, большого горя мы не
испытаем. Лишь бы они успели сделать свое дело. Надеюсь, что вместе с
войсками Янь Ши-фана будут уничтожены и те три японские бригады, которые мы
для него сформировали. Да, так будет лучше всего. Если вы до отлета сумеете
обеспечить их заражение, я позабочусь об отдельном гонораре за это дело.
- Что скажут на это Морита и его люди?
- Они предоставлены Макарчером в мое полное распоряжение и обязаны
выполнить любой приказ. Да они и не станут церемониться с этими бригадами,
коль скоро дело требует их уничтожения.
- Хватит ли препарата?
- Материала, привезенного мною, хватит, чтобы умертвить половину Китая,
нужно только его умело использовать. У японцев есть опыт.
- Разве они уже проводили такие операции?
- И не один раз. Со временем, когда мы разовьем производство до нужных
масштабов, бактериологическое оружие станет основным в войне, какую мы будем
вести.
- С Формозы?
- Найдется достаточно общих границ: Корея, Индия, Вьетнам...
- Вы намерены уничтожать своих собственных покупателей?
- Что делать! - сокрушенно проговорил Баркли. - Если мы не хотим
потерять всю Азию, нужно временно пожертвовать частью. И лучше временно, чем
навсегда. Пройдет время, эпидемия в Китае будет ликвидирована. Подрастут
новые покупатели, которые будут помнить, к чему привела их родителей
строптивость.
Баркли еще некоторое время развивал эту мысль, потом передал Мэй ключ
от церкви:
- Думаю, что теперь вы самая могущественная женщина в мире: в этой руке
жизнь многих миллионов людей.
- Да, - в раздумье произнесла Мэй, - страшная ответственность... Самая
большая, какая когда-либо выпадала на мою долю... Вы не боитесь возложить ее
на меня?
- Лишь бы не боялись вы.
- Я-то в себе уверена.
- Думаю, что еще укреплю эту уверенность, сообщив, что на ваш счет в
Нью-Йорке уже внесено обусловленное вознаграждение.
- О, это далеко не последнее дело, - с усмешкой сказала Мэй и взглянула
на часы. - Пожалуй, пора переодеваться к ужину.

12

Цзинь Фын успела только подойти к окраине, когда раздался сигнал
полицейского часа. После этого сигнала никого из города и в город без
специального пропуска не пускали. Патруль стоял у того места разрушенной
стены, где раньше были ворота, и проверял пропуска. Справа и слева от
пролома в стене поле было огорожено несколькими рядами колючей проволоки.
Девочка в отчаянии остановилась: она опоздала в миссию!
Обдав Цзинь Фын пылью, по направлению к воротам промчался военный
грузовик. В отчаянии она взмахнула рукой и закричала.
Она была уверена, что шофер не слышит. А если случайно и услышал бы, то
ни за что бы не остановился. Но, к ее удивлению, грузовик заскрипел
тормозами. Из кабинки высунулся солдат. Когда Цзинь Фын, запыхавшись,
подбежала к грузовику, шофер сердито крикнул:
- Что случилось?
Цзинь Фын и сама не знала, что умеет так жалобно просить, как она
просила солдата взять ее с собой. Она с трепетом вглядывалась в лицо шофера,
и все ее существо замирало в ожидании того, что он ответит. От нескольких
слов, которые произнесет этот солдат, зависела ее судьба. Нет, не ее, а
судьба товарищей в миссии, судьба порученного ей важного задания. Девочка
видела, как губы шофера растянулись в улыбку и вместо окрика, которого она
ожидала, произнесли:
- Садись. Ты не так велика, чтобы перегрузить мою машину.
Не помня себя от радости, девочка залезла в кузов и в изнеможении
опустилась на наваленную там солому. Несколько придя в себя, она разгребла
солому и зарылась в нее. Ей стало душно, в лицо пахнуло терпкой прелью,
жесткие стебли больно кололи лицо. Но зато теперь-то Цзинь Фын была уверена,
что жандармы у переезда ее не заметят. И едва эта успокоенность коснулась ее
сознания, как сон накатился на нее темной, необозримой стеной.
Она очнулась оттого, что грузовик остановился. Сквозь скрывавшую Цзинь
Фын солому было слышно, как шофер пытался уверить жандармов, что они не
имеют права его задерживать, так как он едет по военной надобности. Он
ссылался на пропуск, выданный комендатурой, и грозил жандармам всякими
карами, ежели они его не пропустят. Но караул наполовину состоял из японцев;
они заявили, что на сегодняшний вечер, именно на этой заставе, отменены все
пропуска. По этому шоссе никого не велено пропускать. А если шофер будет еще
разговаривать, то они его арестуют, и пусть он сам тогда объясняется с
начальством. Цзинь Фын почувствовала, как грузовик повернул и покатил
обратно к городу. Она вылезла из-под соломы и постучала в оконце кабины.
Шофер оглянулся.
- Что тебе?
- Остановитесь, пожалуйста. Я вылезу.
- Что?
- Мне надо туда, - и она махнула в сторону переезда.
- Тебя не пустят.
- Мне надо.
- Живешь там?
- Живу, - солгала девочка.
- Все равно не пустят. Завтра пойдешь. А сейчас положу тебя спать. Не
так уж ты велика, чтобы места нехватило.
- Благодарю вас, но мне очень надо туда, - сказала она, вылезая из
кузова.
Еще несколько мгновений она постояла в нерешительности и пошла на юг.
Но только на этот раз она шла не к разрушенным воротам, где стоял караул, а
в обход, к развалинам стены.
- Проволока там, не перелезешь! - крикнул ей шофер, но она не ответила
и продолжала итти.
- Постой! - шофер нагнал ее и крепко схватил за плечо. Она хотела
вырваться, но он держал ее. - Ты и вправду хочешь туда итти?
Она подумала и сказала:
- У меня мать там.
- Через проволоку не пролезешь. А вот что... - он поколебался. - Тебя
одну они, может быть, и пустят вот с этим, - и он сунул ей в руку деньги. Ее
первым движением было вернуть их. Она не знала, кто этот человек. Раз он
служит у врагов, значит он дурной человек. Попросту говоря, изменник. И
деньги у него, значит, нехорошие. Нельзя их брать. Но тут же подумала, что
эти деньги - единственный шанс миновать заставу, добраться до миссии и
выполнить задание. Она взяла деньги.
- Спасибо...
Душа в ней пела от радости, что задание будет выполнено. Если она еще
не опоздала, товарищи в миссии не попадутся на уловку провокаторши, может
быть даже схватят ее и отомстят ей за убийство парашютистки.
Цзинь Фын забыла об усталости, о голоде. Забыла даже о том, что теперь
уже нет надежды помочь больному доктору Ли. Все заслонила радость
исполненного долга. Она побежала к воротам.
- Эй ты! - крикнул жандарм и толкнул ее прикладом в плечо. - Может
быть, и у тебя тоже есть специальный пропуск?
- Будьте так добры, возьмите его, - уверенно ответила девочка и
протянула ему деньги.
Жандарм схватил бумажки и стал их пересчитывать в свете карманного
фонарика, а девочка успела уже перебежать за насыпь из мешков, когда дверь
караулки внезапно отворилась и упавшая оттуда полоса яркого света залила
жандарма с деньгами в руке и девочку.
В дверях караулки стоял японский офицер. Вероятно, он с первого взгляда
понял, что произошло, так как тут же крикнул солдату:
- Эй-эй, давай-ка сюда!
Оглянувшись, Цзинь Фын еще видела, как солдат взял под козырек и
протянул деньги офицеру. Но она не стала ждать, что будет дальше, и
пустилась во весь дух по дороге прочь от города.
Она уже не видела, как японец одним взглядом сосчитал добычу, как было
уже сунул ее в карман и как при этом взгляд его упал на что-то блеснувшее на
земле. Офицер поспешно нагнулся и поднял фонарик, оброненный девочкой.
- Если эта девчонка не будет задержана, вас всех расстреляют! - крикнул
японец сбежавшимся жандармам.
Тотчас ослепительный свет прожектора лег вдоль дороги. Цзинь Фын
бросилась в канаву и окунулась в воду так, что снаружи осталось только лицо.
Сверкающий белый луч ослепил ее на мгновение и пронесся дальше. Девочка
выпрямилась и села в канаве, так как чувствовала, что еще мгновение - и она
упадет в воду и захлебнется. И вдруг, прежде чем она успела опять окунуться
в воду, луч прожектора ударил ей в лицо. Девочка вскочила и бросилась в
поле. Трава хлестала ее по глазам. Она проваливалась в ямы, в канавы,
поднималась на корточки, ползла, бежала. Снова падала и снова бежала. В ней
жила уверенность, что жандармы за нею не угонятся. Она успеет скрыться вон в
тех кустах, что темным пятном выделяются на бугре. За кустами овраг, а там
снова густой кустарник. Только бы добраться до кустов на бугре! Девочка
бежала на эту темную полосу кустов и не видела ничего, кроме этого
спасительного пятна.
А жандармы и не думали ее преследовать. Справа и слева от девочки землю
взрыли пули. А вот захлопал и автомат японца, отрезая струею свинца путь к
кустарнику.
Цзинь Фын продолжала бежать. Падала, вскакивала и снова бежала. До тех
пор, пока толчок в плечо, такой сильный и жаркий, словно кто-то ударил
раскаленной кувалдой, не швырнул ее головой вперед. По инерции она
перевернулась раз или два и затихла. Несколько пуль цокнули в землю справа и
слева, и стрельба прекратилась. К девочке бежали жандармы. А японский офицер
стоял на шоссе с автоматом наготове.
Цзинь Фын пришла в себя и проползла еще несколько шагов, но силы
оставили ее, и она опять упала головой вперед, ударилась лицом о землю и
больше не шевелилась. Жандармы добежали до нее. Один взял ее за ноги, другой
- подмышки. Японец посветил фонарем. В ярком свете белело ее бескровное лицо
и смешно торчала вбок потемневшая от воды красная бумажка, которой были
обмотаны косички.
Когда Цзинь Фын положили на пол караулки, японец нагнулся к ней и,
увидев, что она открыла глаза, с размаху ударил ее по лицу. Но она не
почувствовала этого удара, другая, более страшная боль растекалась в ней от
раненого плеча. Сквозь багровое пламя, заполнившее ее мозг, она не видела
японца. Вместо японца перед нею стояло лицо ее командира - бледное, суровое
и ласковое. Такое, каким она видела его всегда.

В комнате становилось душно. Прохлада ночи, заполнявшая сад, не
проникала в окна, заслоненные стальными шторами.
Ма, как окаменелая, сидела с застывшим бледным лицом. На ней было
нарядное платье, прическа была сделана с обычной китайской тщательностью,
ногти судорожно сцепленных пальцев безукоризненно отполированы. Ничто в ее
внешности не позволило бы догадаться о сцене, происходившей час тому назад в
кухне.
Стеллы - Сяо Фын-ин - в комнате не было. Приехав, она сразу вызвала У
Вэя, приказала ему отнести ее вещи в комнаты, приготовленные для гостей, и
последовала за ним наверх. С тех пор ее никто не видел.
Скоро в столовой, казалось, уже не осталось кислорода.
- Я думаю, - сказал Баркли, - нам лучше перейти в сад.
Биб смешался. Он не решался сказать, что страх не позволяет агентам
даже на дюйм приподнять стальные шторы, а не то чтобы ночью высунуть нос из
дома. Вместо него ответила Мэй:
- Ответственность за вашу жизнь, сэр, лежит на мне, и ничто, - она
любезно улыбнулась Баркли: - даже ваше приказание, не заставит меня отворить
хотя бы одну дверь раньше завтрашнего утра.
- Но... - Баркли провел пальцем за воротом, - я задыхаюсь...
- Пройдемте в библиотеку, там не так жарко, - сказала Мэй и посмотрела
в сторону окаменевшей Ма: - А наша милая хозяйка тем временем распорядится
приготовлениями к ужину.
Не ожидая согласия Баркли, Мэй направилась к двери. За нею двинулись
все, кроме Ма, даже не поднявшей глаз.
Оставшись одна, она продолжала сохранять неподвижность. Мучительные
мысли раздирали ее мозг: как ловко обманула ее провокаторша Ада! После того,
что Ма слышала у двери, она может с уверенностью сказать: убив Анну, Ада
убила верного товарища. Трудная игра, которую Ма вела столько времени по
заданию штаба, требовавшего самой строгой конспирации и беспрекословного
подчинения, привела ее в ловушку. Виновата ли она в этом? Был ли у нее
другой выход? Ведь если бы она на иоту хуже играла роль предательницы, то ей
не поверили бы враги. Она играла честно, как могла. Ошибка совершена в
последний момент. Но разве Ма могла знать, что враги овладели паролем
уполномоченного партизанского штаба? Или и самое сообщение об этом пароле,
принесенное девочкой, было подстроено полицией? Значит, полиция знала и об
истинной роли Ма? Почему же ее еще не схватили? Чего они ждут?
Ма подняла голову и обвела взглядом двери, окна: ни одной лазейки.
Достаточно ей на один дюйм поднять любую из стальных штор, как тревожные
звонки по всему дому дадут знать агентам об ее попытке. Так что же остается,
что остается?..
Ма стиснула руки так, что хрустнули пальцы. Можно же так распуститься!
Как будто не ясно, что нужно делать. Раз провалилось ее так бережно
хранившееся инкогнито, если нельзя больше рассчитывать пленить палача Янь
Ши-фана, нужно его убить. Его, и Баркли, и Аду. А тогда... тогда пусть
кончают и с нею самой. Ма провела рукой по лицу. Так, именно так она и
поступит!..
Окончательно сбросив оцепенение, Ма нажала кнопку звонка и, не глядя на
вошедшую Тан Кэ, строго сказала:
- Подавайте закуски.
Ма поднялась к себе, вынула из туалета маленький пистолет и положила
его в сумочку. Когда она вернулась в столовую, стол был готов. Она окинула
его привычным взглядом, сделала несколько исправлений в сервировке и
отпустила горничных. Вдруг она услышала в отворенную дверь шаркающие шаги
Баркли. Это было для нее так неожиданно, что когда она действительно увидела
входящего генерала, пальцы ее судорожно сжали сумочку, словно он мог сквозь
замшу увидеть лежавшее там оружие.
- На нашу долю не так часто выпадает удовольствие провести спокойный
вечер... - с этими словами американец без стеснения оглядел китаянку с ног
до головы.
Он говорил что-то пошлое, но сознание Ма не воспринимало его слов. Ее
мозг был целиком занят одним неожиданным открытием: он не знает! Значит, Ада
еще не сказала ему, что Ма - Мария - подпольщица-партизанка! А может быть,
это только новая ловушка? Может быть, этот гнусный американец играет с нею,
как кошка... Впрочем... не все ли равно? Зачем бы он ни явился сюда, он
здесь, перед нею, не ожидающий того, что за спиною она открывает сумочку,
опускает в нее руку, нащупывает прохладную сталь пистолета, охватывает
пальцами его рукоятку, отводит кнопку предохранителя, медленно, осторожно
вынимает оружие из сумочки...
Вдруг крик испуга вырвался у Ма: запястье ее правой руки, держащей
пистолет, было до боли сжато чьими-то сильными пальцами... Любезно улыбаясь,
за спиною Ма стояла Мэй.
- Что случилось? - удивленно спросил ничего не заметивший Баркли.
- Я уже говорила вам, - с усмешкой ответила Мэй: - у нашей милой
хозяйки нервы не в порядке.
- В таком райском уголке, как эта миссия, можно иметь расстроенные
нервы? - Баркли рассмеялся. - Теперь я вижу, мисс Мария, вам нужен отдых. И
могу вас уверить: хотите вы или нет, вам придется им воспользоваться. - Он
обернулся к Мэй: - Поручаю ее вашему попечению. Надеюсь, вы найдете такое
надежное место, где наш верный друг сестра Мария сможет отдохнуть.
- В этом вы можете быть уверены, - сказала Мэй.
"Вот и все, - подумала Ма. - Вот и все".
А Мэй спокойно спросила:
- Пятнадцати минут вам достаточно, сэр, чтобы переодеться к ужину? - Не
ожидая ответа, отворила дверь кухни, жестом пригласив в нее Ма.
Ма послушно вышла и повязалась фартуком. Кушанья стояли в том виде, как
их, уходя к себе, оставила У Дэ. Действуя машинально, словно не сознание, а
какая-то посторонняя сила управляла ее руками, Ма принялась за работу. Она
не слышала, как за ее спиною затворилась дверь, как Мэй и Баркли вышли из
столовой.
Через несколько минут в комнате задребезжал телефонный звонок. Снова и
снова. Ма не слышала его. На звонки в столовую вошел Биб:
- Алло... Да, слушаю... Это я, Биб, сэр.
Краска сбегала с лица Биба по мере того, как он слушал. Потом выражение
растерянности сменилось у него маской испуга, рот полуоткрылся и растерянно
растопырились толстые пальцы свободной руки.
Никто не мог слышать того, что слышал агент:
"...Почему вы молчите, вы, идиот? Повторяю вам: настоящая Ада
перехвачена красной парашютисткой, спустившейся в окрестностях нашего
города. В трупе, найденном в овраге, опознали Аду".
- Но позвольте, сэр, - решился прошептать Биб, - эта особа явилась сюда
от вас...
"Боже мой, какой вы кретин! - кричала мембрана. - Это диверсантка, ее
нужно схватить, немедленно схватить! Что же вы молчите?.. О боже, вы сведете
меня с ума!.. Эй вы, сейчас же арестуйте ее!.. Я выезжаю сам... Не дайте ей
уйти!"
Биб, не дослушав, опрометью бросился к механизму, приводившему в
действие стальные шторы дверей, так как услышал тревожный звонок, говоривший
о том, что кто-то пытается поднять этот щит. И действительно, вбежав в холл,
Биб увидел, как двое скользнули в щель между полом и щитом. Один из них был
У Вэй - это Биб хорошо видел, вторая была женщина. Биб не разобрал, кто она,
только с уверенностью мог сказать: это не "Ада". Все остальное, по сравнению
со страхом упустить диверсантку, казалось ему таким малозначащим, что он не
стал раздумывать над этим случаем и поспешил повернуть рукоять механизма.
Стальные щиты со стуком стали на места.
Дверь порывисто распахнулась, и вошла оживленная, улыбающаяся Мэй:
- Ну, как ужин? - Тут она заметила Биба. Его вид поразил ее. - Вам
нехорошо?..
- ...О, напротив... - попытался он ответить как можно тверже, но это
ему плохо удалось.
- Сегодня вечер сюрпризов, - сказала Мэй. - Сейчас произойдет нечто...
- О да, - перебил он ее. - Сейчас произойдет нечто. Я поднесу вам такой
сюрприз, какого вы не ожидаете.
- Вот как? У вас для меня тоже кое-что есть?
- Кое-что!..
Биб лихорадочно обдумывал, что следует сделать. Без участия Кароля он
не решался приступить к делу. Разве мог он один арестовать эту страшную
женщину?
Агент незаметно пятился. Ему оставалось до двери всего несколько шагов,
когда в комнату вошла Ма.
- Ужин го... - при виде лица Биба слова замерли у нее на губах.
Он встретил ее торопливым вопросом:
- У вас есть оружие?
Это удивило ее не больше, чем если бы он просто предложил ей поднять
руки. Она покорно ответила:
- Нет.
Но то, что произошло дальше, перевернуло все ее представление о
происходящем. Биб шагнул к ней и протянул ей пистолет.
- Вот... Держите ее под дулом пистолета, - он указал на Мэй, - не
спускайте с нее глаз, при первом движении стреляйте. Стреляйте без
колебаний!
Удивление помешало Ма что-нибудь ответить.
- Я сейчас же вернусь, - бросил Биб и исчез за дверью.
Ма понимала одно: под дулом ее пистолета стоит провокатор; Биб, как и
Баркли, еще ничего не знает о ней самой, о Марии - Ма. Если она убьет сейчас
Аду, то никто ничего и не узнает...
Если бы не необычайное спокойствие Мэй и прямой взгляд, устремленный на
Ма, та, наверно, спустила бы курок. Но выдержка Мэй сбила Ма с толку...
В комнату вбежали горничные. Не громко, но так, что все могли отчетливо
слышать, Мэй сказала:
- Светлая жизнь вернется. Мы сумеем ее завоевать. Не правда ли?
Она улыбнулась при виде растерянности, которую не в силах были скрыть
девушки.
- Не верьте ей, она агент врагов! - крикнула Ма.
- Если бы это было так, вы уже были бы в наручниках, - невозмутимо
сказала Мэй.
А Ма истерически кричала:
- Это она убила Анну! Она сказала, что Анна предательница.
- Я в ваших руках, вы всегда успеете меня убить, - все так же спокойно
проговорила Мэй. - А пока я скажу: это был суровый экзамен для товарища Ма
Ню. У нас появилось подозрение, что из маскировки под предательницу ее
деятельность перешла в настоящее предательство. Давая ей задание убить
"провокаторшу", я хотела знать правду: если Ма Ню наш человек, она
согласится убить Анну; если же она не захочет выполнить приказ, значит
она...
- Вы могли! - воскликнула Ма.
- Эта работа требует жестокой проверки.
- И все-таки вы ее убили! - крикнула Ма.
Прежде чем Мэй успела ответить, дверь отворилась - в ней стояла У Дэ. У
нее был заспанный вид. Не понимая, что происходит, она в беспокойстве
спросила:
- Опоздала с ужином? - Заметив Мэй, улыбнулась: - Спасибо за лекарство;
головная боль совсем прошла.
- Оставайтесь здесь! - приказала Мэй девушкам. - С минуту на минуту
должны спуститься эти дураки Биб и Кароль, и, может быть, с ними сойдут
"высокие гости" - наши пленники. Ваша задача - не дать им поднять шум. На
каждую из вас по агенту - это вам по силам. Нам с У Дэ остаются генералы.
"Гости" должны быть взяты живыми, а с теми можете не церемониться.
У Дэ молча готовила веревку.

Между тем в комнате наверху Баркли с недоверием слушал сообщение
запыхавшегося, бледного Биба.
- Давайте сюда второго идиота! - приказал он.
Биб опрометью бросился прочь и через минуту вернулся с Каролем. Тогда
Баркли направился к комнате Янь Ши-фана, без предупреждения толкнул дверь
ногою и тут же убедился, что комната пуста.
- Он, наверно, у этой маленькой китаянки Стеллы, сэр! - крикнул Кароль
и толкнул было дверь в комнату Сяо Фын-ин. Но эта дверь оказалась запертой.
Агенты забарабанили в нее кулаками. За нею царило молчание.
- Вышибайте! - приказал Баркли.
Агенты навалились на дверь и через минуту все трое были в комнате.
Перед ними, развалясь в кресле, сидел Янь Ши-фан. Казалось, шум не нарушил
безмятежного сна китайца: веки его оставались опушенными, руки спокойно
лежали на подлокотниках. Баркли потряс его за плечо, и голова китайца
безжизненно свалилась на плечо.
- Где эта тварь? - в бешенстве заорал Баркли на агентов. - Я вас
спрашиваю: где Стелла?
Отвесив пощечину растерянно мигающему Бибу, Баркли бросился к лестнице
и, прыгая сразу через три ступеньки, сбежал в столовую. Прямо напротив него
спокойно стояла Мэй.
- Взять! - крикнул Баркли.
Биб растерянно топтался. Кароль, широко растопырив руки, двинулся к
Мэй. Мэй не стала ждать, пока он обойдет стол, и крикнула:
- Товарищи, ко мне!
Девушки вбежали с пистолетами наготове и сразу направили их на агентов.
Те покорно подняли руки и замерли там, где были. Баркли же ответил выстрелом
в Мэй. Бросившаяся вперед Го Лин прикрыла ее своим телом и упала, раненная в
грудь. В следующее мгновение метко пущенная рукою Мэй тарелка угодила Баркли
в голову. Он выронил оружие и через минуту лежал связанный. Агенты, стоявшие
теперь под дулами двух пистолетов, наведенных на них одною Тан Кэ, не делали
попыток прийти ему на помощь. Так же безропотно они дали себя связать.

13

Только бы не заплакать, только бы не заплакать! Больше Цзинь Фын не
думала ни о чем. Ни на что другое в сознании уже и не оставалось места.
Когда офицер ударил ее по первому пальцу, все клетки ее маленького существа
настолько переполнились болью, что казалось, ничего страшнее уже не могло
быть. Она закричала, но из-под ее крепко сжатых век не скатилось ни
слезинки. Потом ей разбили второй палец, третий, четвертый... Японец ударял
молотком спокойно, словно делал какое-то повседневное, совсем обыкновенное
дело. И так же спокойно рыжий американец наблюдал за этим делом, приготовив
бумагу, чтобы записать показания девочки. Скоро ее маленькие загорелые руки
стали огромными и синими, как у утопленника. И все же она ничего не ответила
на вопросы переводчика. Американец хотел знать, с какими поручениями
партизан ходила Цзинь Фын. К кому, куда, когда? И еще он хотел знать, где
находятся в городе выходы из подземных галлерей. Но Цзинь Фын словно и не
слышала его вопросов, только думала: не плакать, не плакать. Потом ее били
головой об стол и спиной о стену. Когда Цзинь Фын теряла сознание, ее
поливали водой, втыкали ей иголку шприца с какою-то жидкостью, от которой
девочка приходила в себя, пока опять не теряла сознания. И так продолжалось,
пока комната, где ее пытали, не залилась ярким-ярким светом и в комнату не
ворвались "Красные кроты": и командир с рукой, висящей на перевязи, и
маленький начальник штаба, и высокий рябой начальник разведки, и радист.
Цзинь Фын так ясно видела все морщинки на лице радиста со въевшейся в них
копотью! И все партизаны стреляли в японца и американца, и на всех них были
новые ватники, а поверх ватников - крест-накрест пулеметные ленты. Совсем
как нарисовано на плакате, висевшем над ее местом на кане в подземелье
штаба. Партизаны стреляли, а японец и рыжий американский офицер подняли руки
и упали на колени. А когда командир "кротов" увидел Цзинь Фын, прикрученную
ремнями к широкому деревянному столу, он бросился к ней и одним ударом ножа
пересек путы. И ей стало так хорошо-хорошо, как будто она сделалась
легкой-легкой и понеслась куда-то. Она успела прошептать склонившемуся к ней
командиру, что никого не выдала и ничего не сказала врагам. И что она не
плакала, честное слово, не плакала. Ведь "Красные кроты" не плачут
никогда!..
И Цзинь Фын уснула. Последнее, что она видела: командир опустил на нее
жаркое шелковое полотнище большого-большого красного знамени, закрывшее от
нее весь мир...

Мэй и У Дэ перевязали раненую Го Лин.
Из сада донесся настойчивый гудок автомобиля, еще и еще. Затем
послышался грохот, словно ломали ворота, и через несколько минут удары
посыпались на дверь дома. Звон стекла, треск ломаемого дерева - и стальной
ставень загудел от тарана.
На несколько мгновений наступила тишина, потом удары раздались с новой
силой. Мэй казалась совершенно спокойной. Никто, кроме нее самой, не
замечал, как вздрагивала ее рука с часами, на которые она смотрела, почти не
отрываясь. Вот глухой удар близкого взрыва заглушил даже грохот ударов по
ставням, и Мэй оторвала взгляд от циферблата:
- Всем оставаться на местах!
Несколькими прыжками она взбежала на второй этаж и с жадностью
прильнула к похожему на иллюминатор маленькому оконцу в конце коридора.
Возглас неудержимой радости вырвался у нее из груди: вся окрестность была
освещена ярким пламенем, вырывавшимся из окон церкви.
Так же стремительно Мэй спустилась обратно.
- Если бы на моем месте были вы, - скороговоркой обратилась она к
связанному Баркли, - то через пять минут этот дом был бы подожжен...
- Вместе с вами и с этой компанией? - язвительно спросил Баркли.
- Нет, нас тут не было бы, а вы вместе с этими двумя идиотами были бы
уничтожены огнем, как последние следы задуманного вами отвратительного
преступления, так же, как та мерзость, которую вы спрятали в церкви.
- Такими дешевыми утками меня не проведешь, - презрительно сказал он.
- Хотите доказательств? Сейчас получите. Погасите свет! - приказала
Мэй, под испуганными взглядами женщин подбежала к приводу ставней и
приподняла на дюйм стальную штору одного из окон. Но этого дюйма оказалось
достаточно, чтобы зарево пожара осветило всю комнату.
- К утру ваши головы будут красоваться на кольях у стены Тайюани! - в
бешенстве крикнул Баркли.
Часы в столовой громко пробили двенадцать. Звон последнего удара еще
висел в воздухе, когда послышалось нечто похожее на отдаленные раскаты грозы
и задрожали стены дома. Этот гром все усиливался, нарастал, волнами ударялся
в стальные щиты ставней.
Все удивленно насторожились. Мэй выпрямилась и, пересиливая шум,
крикнула:
- Товарищи! Начался штурм Тайюани, который будет последним. На всем
пространстве Китая, вплоть до южного берега Янцзы, больше не будет ни одного
не разгромленного очага сопротивления врага... Слава свободному Китаю, слава
китайскому народу и его коммунистической партии! Да здравствует вождь
китайского народа председатель Мао Цзе-дун... - Она сделала маленькую паузу,
чтобы набрать воздуху. - А теперь, тетушка У Дэ, возьмите острый нож. Вы,
как повариха, управитесь с ним лучше всех. - Мэй подошла к Баркли. Его
расширенный ужасом взгляд метался от одного лица к другому. - Идите сюда,
тетушка У, - сказала Мэй и перевернула спеленутого веревками генерала лицом
к полу. - Режьте! - И, почувствовав, как в ее руках судорожно забился
Баркли, не удержалась от смеха. - Режьте веревки, тетушка У Дэ! Быстрее,
время дорого!.. Встаньте, Баркли!.. Я к вам обращаюсь, вы... - повторила
она, видя, что Баркли лежит, скованный страхом. - Встаньте, вы мне нужны в
качестве носильщика...
Баркли поднялся и, задыхаясь от бессильного гнева, прохрипел:
- Вы преступница, и судить вас будут американцы...
- Возьмите раненую!.. - оборвала его Мэй. - Осторожней! Идите за мной.
- Она перешла в кухню и три раза стукнула ногою в пол. В углу медленно
поднялся большой квадрат пола, и полоса яркого света ворвалась снизу в
темную кухню. В этом свете появилось строгое лицо Сань Тин.
- Все готово? - спросила Мэй.
Сань Тин с усилием отодвинула кусок пола.
- У Дэ, Тан Кэ, Ма Ню! - командовала Мэй. - Помогите опустить раненую в
подземный ход.
Ма в нерешительности остановилась.
- А У Вэй? - негромко проговорила она.
- Он сделал свое дело вместе с товарищем Сяо Фын-ин - поджег склад
чумных препаратов.
При имени Стеллы, которую подпольщики знали как изменницу, раздались
возгласы удивления.
- Теперь они, надеюсь, уже далеко, - сказала Мэй. - Быстрее, быстрее,
товарищи!..
Через несколько минут люк был поставлен на место и в кухне снова
воцарилась темнота. За стенами дома продолжала грохотать буря все
нарастающей канонады.

Канонада была слышна и в глубоком подвале, где находился "следственный
отдел" объединенной американо-гоминдановской контрразведки.
Сидевший за столом рыжий американец приложил носовой платок к
расковыренному прыщу и, страдальчески сморщившись, поглядел на появившееся
на полотне крошечное пятнышко крови.
- Так вы, доктор, считаете, что девчонка не может говорить? - спросил
он у стоявшего напротив стола японца в форме офицера гоминдановской армии.
- Может быть, через две-три недели... - неуверенно проговорил японец.
- Вы шутник! Через два-три дня на моем стуле будет сидеть какой-нибудь
красный дьявол, если мы не заставим эту маленькую китайскую дрянь открыть
нам, где находятся выходы из катакомб в город.
Японец со свистом втянул в себя воздух и молча поклонился. Американец
ничего не мог прочесть на его лице и со злостью отшвырнул недокуренную
сигарету.
- Вы должны заставить ее говорить!
Японец сжал кулаки у груди и виновато уставился на американца.
- Если бы вы, сэр, не применили к ней такой системы допроса, сэр. Если
бы вы учли, что она еще совсем маленькая и не может выдержать того, что
выдерживает взрослый человек, сэр...
- Не учите меня, - грубо оборвал его рыжий, - я сам знаю, что может
выдержать китайский партизан! Эти дьяволы живучи!
- У нее был очень истощенный организм, сэр, - оправдываясь, пробормотал
японец.
- Какого же чорта вы не предупредили меня!
- Если бы вы спросили меня, я сказал бы вам, сэр, что ей можно
раздробить пальцы, можно даже вывернуть руки, но то, что вы сделали с ее
животом, сэр... Это очень сильное средство, сэр.
- Подумаешь! - с кривой усмешкой проговорил американец. - Другим мы
прикладываем к животу целые горшки углей, а эта не выдержала и одной
пригоршни... Так вы категорически заявляете, что она больше ни на что не
годна?
- Если вы не дадите нам хотя бы неделю на восстановление.
Тут до слуха американца докатились, наконец, раскаты непрерывных
разрывов, грохотавших над городом. Он обеспокоенно поднялся из-за стола.
- Слышите?.. Не кажется ли вам, что в нашем распоряжении остаются часы?
Не время разводить тут лечебницы для партизан... Я доложу генералу, что
из-за вашей непредусмотрительности девчонка не дала нам никаких показаний.
Японец покорно склонил голову и закрыл глаза, чтобы не дать американцу
заметить загоревшейся в них ненависти.
Американец поспешно пристегнул пистолет.
- Я тороплюсь. Передайте от моего имени китайскому комиссару, что
девчонка должна быть повешена. И не утром, когда этот увалень выспится, а
сейчас же, на городском бульваре, чтобы ее было хорошо видно.
Он уже взялся за ручку двери, когда японец остановил его:
- Если вы позволите, сэр, я передам от вашего имени, сэр, чтобы ее
повесили за ноги, сэр.
- Хоть за язык, если доставит вам удовольствие.
- Униженно благодарю вас, сэр. - И японец отвесил спине удаляющегося
американца низкий поклон.
В этот миг над их головами послышался страшный грохот, и яркий свет
ослепил японца. Он уже не видел, как отброшенный взрывом прыщавый американец
раскинул руки и размазался по стене багрово-серым месивом из мяса, костей,
сукна и известки. Это месиво даже не имело формы человека. Японец ничего
этого не видел из-под сотни тонн обрушившегося кирпича, под которым исчезло
его маленькое, так легко сгибавшееся в поклонах тело.

Командир отряда "Красных кротов" не спал всю ночь. Книжка лежала
развернутыми страницами к одеялу. Он брал ее и снова клал, не читая; все
ходил и ходил из угла в угол по тесному подземелью и здоровой левой рукой
нервно тер поверх повязки больную правую.
Так он ходил, когда явился начальник разведки и доложил, что церковь
миссии сгорела дотла, Янь Ши-фан отравился, а в плен взят американец Баркли.
Потом пришел начальник штаба и доложил, что с земли прибыла связь. Командир
велел ввести связного, и в подземелье вошла Сань Тин. Она пошатывалась от
усталости и с благодарностью оперлась о руку командира, усадившего ее на
кан.
Внимательно присмотревшись к командиру, словно мысленно сравнивая его
внешность с полученным описанием, и проверив пароль, Сань Тин сказала:
- Генерал Пын Дэ-хуай не мог доверить этот приказ радио. Это очень
важно. - И, прикрыв глаза, она, как заученный урок, проговорила: - Генерал
Пын Дэ-хуай приказывает вам выйти в город. Там оборону южного вала держат
две японские бригады, вы их, вероятно, знаете: те, что сформированы
американцами для Янь Ши-фана. Это смертники. Поэтому взятие Южных ворот
обойдется нашим войскам во много жизней. Ваша задача: ударить японцам в тыл
и облегчить задачу наших наступающих войск.
Она замолчала. Командир думал, что приказ окончен, и сказал:
- Хорошо.
Но Сань Тин остановила его движением руки и, наморщив лоб, как если бы
старалась возможно точнее передать слова Пын Дэ-хуая, продолжала:
- Между восемью и девятью вечера дивизия Да Чжу-гэ должна достичь
рубежа Голубой пагоды. Это будет его исходной позицией для атаки Южных
ворот. От Голубой пагоды он даст вам сигнал красными ракетами: одна и две. -
Сань Тин открыла глаза и, посмотрев на командира, раздельно повторила: -
Одна и две! Это начало атаки.
- Хорошо, - ответил командир, - одна и две.
Несколько мгновений он, видимо, обдумывал приказ, но, вместо того чтобы
отдать его начальнику штаба, преодолевая заметное смущение, снова обратился
к Сань Тин:
- Ведь вы участвовали в операции против католической миссии?
- Да, - неохотно ответила она.
- Не видели ли вы там мою связную? Ее зовут Цзинь Фын.
- Там было много девушек, - неопределенно ответила Сань Тин.
- Совсем маленькая девочка, - с застенчивой улыбкой пояснил командир, -
у нее в косичке красная бумажка...
Сань Тин нахмурилась:
- Не помню...
- Да, да, конечно, - виновато проговорил командир, - об этом, конечно,
потом...
Он стал отдавать приказания, необходимые для вывода отряда в город, а
когда обернулся к Сань Тин, то увидел, что она спит, привалившись спиной к
холодной стене подземелья. Ему показалось, что лицом она напоминает его
маленькую связную. Только волосы ее не были заплетены в косичку, а коротко
острижены, как у мальчика, и на ногах были такие изорванные сандалии, каких
он никогда не допустил бы у себя в отряде. Собственно говоря, это даже не
были уже сандалии, а одни тесемочки без подошв, перепачканные кровью
израненных ног...
Это было 22 апреля 1949 года. Командир очень хорошо запомнил дату,
потому что в этот день он вывел своих "кротов" на поверхность земли,
освещенную лучами солнца. Ему это солнце казалось вовсе не заходящим, а
поднимающимся над горизонтом. Из-за окружающих гор к небу устремлялись уже
последние потоки света, а ему все чудилось, что это заря великой победы,
восходящая над Китаем. Хотя и находясь под землей, командир вовсе не был
оторван от жизни своей страны и знал о великих подвигах народа на фронтах
освободительной войны; эти подвиги никогда не казались ему такими сверкающе
прекрасными, какою предстала победа сегодняшнего дня, еще не одержанная, но
несомненная. Сегодня "кротам" предстоял открытый бой наравне с регулярными
частями войск Пын Дэ-хуая. И командиру казалось особенной удачей то, что
нужно было драться с ненавистными японцами - наемниками не менее ненавистных
американцев.
Все ликовало в душе командира, когда он шел подземными галлереями во
главе своего отряда. Настроение его было настолько приподнято, что он,
обычно тщательно взвешивавший каждое слово начальника разведки, теперь не
очень внимательно слушал шагавшего рядом с ним высокого худого шаньсийца. А
тот, как нарочно, именно сегодня, впервые за долгое знакомство с командиром,
оказался необычайно разговорчивым. Когда он говорил, даже нечто похожее на
улыбку пробегало по его темному, обычно такому хмурому рябому лицу.
- Ровно десять лет тому назад, - говорил шаньсиец, - неподалеку отсюда,
в моей родной Шаньси, я вот так же шел в полной темноте впереди отряда,
которым командовал товарищ Фу Би-чен. Это было мое первое сражение с
японцами, и оно едва не стало и последним. Тогда я получил пулю в спину от
своих...
Только тут командир вскинул на рассказчика удивленный взгляд и
мимоходом переспросил:
- Извините я не ослышался: от своих?
- Да. Это была моя вина: я побежал вперед, в сторону японцев, раньше
времени, и свои приняли меня за изменника...
- Зачем же вы побежали? - все так же невнимательно спросил командир.
- Должен вам сознаться, что тогда я не меньше, чем о победе, думал о
тех, кто остался на мельнице...
- На мельнице?
Командир споткнулся о камень в подземном ходе и успел уже забыть о
своем вопросе, когда начальник разведки сказал:
- На мельнице остались моя жена и маленький цветок нашей жизни -
дочь... Она умела только лепетать: мяу-мяу.
- Маленький цветок... - повторил за ним командир. - Как вы думаете, что
могло случиться с Цзинь Фын?
- Война есть война, - ответил начальник разведки и, направив свет
фонаря на новое препятствие, предупредил: - Пожалуйста, не споткнитесь.
- Вы заговорили о своей девочке, и я невольно вспомнил нашу маленькую
Цзинь Фын.
- Была отличная связная.
- Я не хочу вашего "была", - несколько раздраженно произнес командир. -
Я надеюсь.
- Война есть война, - повторил начальник разведки.
- Но война не мешает же вам помнить о вашем маленьком цветке.
- О, теперь мой цветок уже совсем не такой маленький - ему одиннадцать
лет.
- Вот видите: вы о нем думаете!
- Да, но только думаю. За десять лет я видел мою дочь всего один раз,
когда мы проходили через Шаньин. Там она живет и учится в школе для детей
воинов... Если бы вы знали, какая она стала большая и ученая! Гораздо более
ученая, чем старый мельник, ее отец. - Он подумал и заключил: - Если война
продлится еще года два, она тоже станет "дьяволенком" и, может быть, будет
связной в таком же отряде, как наш.
- Нет, война на китайской земле не продлится два года, она не продлится
даже один год. Заря великой победы уже поднялась над Китаем. Враги бегут, а
недалек день, когда мы сбросим в море последнего гоминдановского изменника и
последнего янки. И никогда-никогда уже не пустим их обратно.
- Да, у народа мудрые вожди, - согласился начальник разведки, - и
храбрые полководцы: враг будет разбит, даже если нам придется воевать с ним
еще десять раз, по десять лет каждый.
- Война - великое бедствие, ее не должно быть больше, - возразил
командир. - Наша мудрость говорит: "Гнев может опять превратиться в радость,
злоба может опять превратиться в веселье, но разоренное государство не
возродится, мертвые не оживут. Поэтому просвещенный правитель очень
осторожен по отношению к войне, а хороший полководец остерегается ее. На
этом пути сохраняешь государство в мире и армию в целости". Ваш цветок уже
не будет связным в отряде, подобном нашему. Потому что не будет больше
подземной войны, и никакой войны не будет. Ваш цветок будет учиться в
Пекинском университете и станет ученым человеком.
- Девушка? - с недоверием спросил начальник разведки. - Извините меня,
но я этого не думаю.
- Могу вас уверить, - сказал командир. - Женщина Китая уже доказала,
что ни в чем не уступает мужчине. Посмотрите, как она трудилась во время
войны, ведя хозяйство ушедшего на борьбу с врагом мужчины! Посмотрите, как
она с оружием в руках дралась бок о бок с мужчиной! Неужели же вы
сомневаетесь, что она займет свое место рядом с ним и после войны?
- Мужчина - это мужчина, - проговорил бывший мельник. - Я не уверен...
Командир перебил его:
- Спросите себя: чего вы хотите для своего цветка? И вы узнаете, чего
хотят для своих дочерей все китайцы.
- И вы тоже? - спросил шаньсиец.
- У меня нет больше ни жены, ни дочери, ни дома. Но я надеюсь, что
Цзинь Фын заменит мне дочь, как только кончится война.
- И вы хотите, чтобы она тоже училась в Пекинском университете?
- Непременно! - уверенно проговорил командир. Он хотел сказать еще
что-то, но тут в лицо ему потянуло свежим воздухом: выход из-под земли был
близок. Командир остановился и поднял фонарь, чтобы собрать растянувшийся
отряд.

14

В свете фонаря, который нес начальник разведки, своды катакомб казались
еще ниже, чем были на самом деле, они давили на идущих всеми миллионами тонн
земли, лежащей между подземельем и ночью озаренной непрерывными вспышками
орудийных выстрелов и разрывов. Внизу не было ни выстрелов, ни грохота
разрывов. Воздух там был неподвижен, холоден и сыр. Тени идущих,
отбрасываемые неверным мерцанием фонаря, приводили в движение стены ходов и
неровные своды; они ломались и даже как будто извивались, теряя временами
свои подлинные очертания и заставляя идущего впереди начальника разведки
приостанавливаться, чтобы различить знаки, отмечающие повороты.
Начальник разведки двигался медленно. Не столько потому, что он был
ранен в ногу, сколько потому, что шедший за ним приземистый боец не мог итти
быстро. Его лицо лоснилось от пота, из-под закатанных рукавов ватника
виднелись напряженные жгуты мускулов. Ему было тяжело нести Цзинь Фын,
найденную "кротами" в подвале разгромленного ими дома
американо-гоминдановской тайной полиции. Боец нес девочку почти на вытянутых
руках, боясь прижать к себе. Это причинило бы ей страдания. Боец изредка
останавливался, чтобы перевести дыхание.
Иногда во время таких остановок боец присаживался на корточки, чтобы
упереть локти в колени. Его локти дрожали мелкой-мелкой дрожью, и все же он
не решался опустить ношу. Командир приказал вынести ее из города подземными
ходами и доставить в усадьбу католической миссии, где медицинская служба НОА
уже развернула полевой госпиталь. Боец и считал, что только там он сможет
опустить искалеченную Цзинь Фын на стол перед врачами. Наверно, они
поставили там такие же столы, накрытые белыми клеенками, какой был у их
собственного врача Цяо Цяо в подземелье "Красных кротов".
Пока боец отдыхал, начальник разведки строил предположения о том, что
может сейчас делаться наверху. Он был ранен в то время, когда, атакованные
"кротами" с тыла и с фронта, японские бригады смертников прекратили
сопротивление и сдались, открыв проход у Южных ворот Тайюани. Ни начальник
разведки, ни тем более простой боец не имели представления о том, что этот
боевой эпизод вовсе не был началом штурма Тайюани, а одною из последних фаз
падения этой сильной крепости врага, столько времени державшейся в тылу НОА.
Впрочем, не только эти двое не знали истинных размеров победы под Тайюанью,
где было взято в плен около восьмидесяти тысяч гоминдановских солдат, из
числа девятнадцати дивизий, составлявших гарнизон крепости. Остальные,
пытавшиеся остановить победоносное наступление народа, были уничтожены...
Ни начальник разведки, ни простой боец этого еще не знали. Они еще
только гадали о том, что, может быть, скоро Тайюань падет и 1-я полевая
армия Пын Дэ-хуая двинется дальше на запад, чтобы изгнать врага из Нинся,
Ганьсу, Цинхая и Синцзяня.
Оба они не могли еще иметь представления о том, что меньше чем через
месяц после падения Тайюани падет и главная база американских войск и флота
в Китае - Циндао - и солдаты морской пехоты США покинут Китай, чтобы уже
никогда-никогда в него не вернуться. Пройдет не два года и даже не год, а
всего шесть лун, и на весь мир прозвучит клич Мао Цзе-дуна:
"Да здравствует победа народно-освободительной войны и народной
революции!
Да здравствует создание Китайской народной республики!"
И начальник разведки отряда "Красных кротов", бывший мельник из Шаньси,
впервые ставший солдатом в отряде Фу Би-чена, и молодой боец, чьего имени не
сохранила история, который, как драгоценнейшую ношу, держал на руках
маленькую связную Цзинь Фын, услышат этот призыв вождя, если только к ним не
будут относиться скорбные слова председателя Мао, при произнесении которых
склонятся головы миллионов:
"Вечная память народным героям, павшим в народно-освободительной войне
и в народной революции!.."
Но сейчас ни тот, ни другой не знали, что будет через полгода, как не
знали и того, что случится завтра и даже через час.
Сделав несколько затяжек из трубки, раскуренной спутником, молодой боец
поднимался и шел дальше. Так прошли они больше четырех ли и приблизились к
последнему разветвлению: направо галлерея уходила к деревне, лежащей на пути
в миссию, налево, через какую-нибудь сотню шагов, были расположены пещеры,
представлявшиеся им не менее близкими, чем отчий дом, ибо в них они провели
много-много дней среди своих боевых товарищей. Тут старый рябой шаньсиец
остановился.
- До выхода, ведущего к миссии, по крайней мере, два ли, - сказал он
словно про себя. - И кто может знать, свободен ли этот выход и приведут ли
нас ноги в миссию, а здесь, в нашем старом штабе, есть наша верная боевая
подруга, доктор Цяо Цяо, с руками легкими и искусными...
И тут боец, у которого мутилось в глазах от усталости и зубы которого
были стиснуты от усилия не опустить ношу, перебил старого шаньсийца:
- Товарищ начальник разведки, мы, разумеется, пойдем в миссию, как
велел командир отряда. Но как вы справедливо сказали: где порука, что мы
туда пойдем без помехи? А мы должны быть уверены, что наша отважная
маленькая связная Цзинь Фын получит помощь врача. Если с вашей стороны не
последует возражения, повернемте к себе, в родное гнездо "Красных кротов".
Ученый доктор Цяо Цяо, наверно, как всегда, сидит и ждет нашего прихода,
готовая подать помощь тому, кому суждено вернуться, пролив свою кровь.
- Вы сказали то, что я думал, - ответил бывший мельник. Он еще раз
осветил фонарем хорошо знакомый знак на стене и повернул к своему штабу.

Цяо Цяо, как всегда в боевые дни, сидела, насторожившись, в белом
халате и в белой косынке на голове. Эта косынка совсем сливалась с ее седыми
волосами, хотя Цяо Цяо было всего тридцать лет. Но последние два года,
проведенные под землей, были как двадцать лет, и черные волосы молодой
женщины стали серебряными.
Она издали услышала отдававшиеся под сводами шаги и поспешно засветила
два фонаря над столом, покрытым белой клеенкой.
Потревоженный непривычно ярким светом, радист зашевелился за своей
земляной стеной и высунулся из-за приемника, сдвинув с одного уха черную
бляху наушника.
Войдя в пещеру, начальник разведки посторонился. Он уступил дорогу
бойцу и поднял фонарь над головой. Желтый блик упал на бесформенный сверток
одеял, лежавший на дрожащих руках бойца. Руки бойца так затекли, что Цяо Цяо
торопливо приняла сверток и сама осторожно опустила его на скамью. Когда
начальник разведки увидел то, что оказалось под одеялами, откинутыми Цяо
Цяо, он отвернулся, и фонарь закачался в руке этого много видавшего на своем
боевом пути человека. Но шаньсиец сжал губы и снова поднял фонарь, только не
мог заставить себя смотреть туда, где лежала Цзинь Фын. Он стоял,
потупившись, и думал, что это очень странно: почему у него, много раз
смотревшего в глаза смерти и видевшего столько крови, нехватает сил
посмотреть на маленькую связную, которую командир "Красных кротов" хочет
сделать ученым человеком? Бывший мельник не мог понять: почему его горло
совершало такие странные, не зависящие от его воли глотающие движения и
почему от этих движений зависело, потекут или не потекут у него из глаз
слезы?
Стоя спиною к Цяо Цяо, начальник разведки и не заметил, как рядом с нею
очутился худой, изможденный доктор Ли, которого позавчера принесли сюда
бойцы отряда.
Цяо Цяо, напуганная широко открытыми глазами Ли, сделала было
порывистое движение в его сторону:
- Что с вами, уважаемый доктор?
Но Ли молча, слабым движением худой, прозрачной, как у покойника, руки
велел ей вернуться к столу, на который уже переложили раненую.
По мере того как доктор Ли смотрел на то, что прежде было связной Цзинь
Фын, брови его сходились, глаза утрачивали свою обычную ласковую ясность и
лицо принимало страдальческое выражение. Бледный высокий лоб прорезала
глубокая морщина напряженной мысли. Он, пошатываясь, подошел к операционному
столу и негромко, но очень твердым голосом сказал Цяо Цяо:
- Это вам одной не по силам.
И добавил несколько слов, которых не понял никто, кроме Цяо Цяо.
Она несколько растерянно поглядела на него, но Ли так же тихо и строго
сказал:
- Прошу вас, шприц! - И пояснил: - Для меня.
Цяо Цяо послушно приготовила шприц, наполнила его какой-то жидкостью,
укрепила иглу. Тем временем Ли загнул край своего рукава и подставил доктору
руку с тонкой, прозрачной кожей. Цяо Цяо сделала укол. Ли опустился на
скамью и, откинувшись к стене, закрыл глаза. Так сидел он, пока Цяо Цяо
приготовила халат, принесла таз, воду, мыло.
В подземелье царила глубокая тишина.
Было слышно, как перешептываются трепещущие язычки пламени в фонарях у
потолка.
- Уважаемый доктор, - сказала Цяо Цяо и осторожно тронула его за плечо.
Ли открыл глаза и несколько удивленно обвел ими лица начальника
разведки и коренастого бойца, который принес девочку и все еще стоял с
закатанными рукавами ватника, словно готов был снова принять драгоценную
ношу.
И все увидели, что глаза Ли стали прозрачными, ясными и строгими.
Легким движением, почти без усилия, он поднялся с кана и стал тщательно,
привычным движением хирурга, мыть руки над тазом, который держал боец.
Цяо Цяо помогла доктору Ли натянуть перчатки и полила на них раствором
сулемы. Теперь Ли казался еще более худым и очень-очень высоким, как будто
вырос и стал выше всех, кто был в подземелье. Он наклонился над девочкой.

15

27 апреля 1949 года пресс-атташе посольства Соединенных Штатов Америки
при правительстве Чан Кай-ши на специальном самолете прибыл в резиденцию
примаса римско-католической церкви в Китае Фомы Тьена и потребовал свидания
с кардиналом для секретной беседы. В заключение беседы, проходившей без
свидетелей в личном кабинете кардинала, пресс-атташе вручил Тьену
составленный американским посольством проект его, Тьена, кардинальского
послания папе. В проекте среди ложных обвинений Народно-освободительной
армии и коммунистической партии Китая в действиях, направленных против
католической церкви, ее прав и ее имущества в Китае, говорилось следующее:
"...Попирая все законы цивилизации, презирая права и нужды китайского
народа, в богохульственном забвении святости дома христова, разбойники,
именующие себя партизанами, предали огню и поруганию святой храм миссии
блаженного Игнатия в мерзостном устремлении расхитить прекрасные дары
американского народа, заключавшиеся в медикаментах и противоэпидемических
вакцинах, доставленных благородным американским народом его брату -
китайскому народу. Миссионеры-американцы, широко известные своей
приверженностью делу распространения веры христовой и праведностью жизни
братья Биб и Кароль, самозабвенно защищавшие от злодеев доступ в храм, были
предательски схвачены и, покрытые злыми ранами, уведены в плен. Судьба их
неизвестна, как и судьба мужественного и благородного паладина веры и чести
генерала Баркли, который, не щадя сил своих и презирая опасности, лично
доставил в миссию транспорт с указанными прекрасными дарами Америки.
Ежечасно вознося всевышнему молитвы об их спасении, я смиренно испрашиваю
апостольское благословение вашего святейшества этим невинным страдальцам. Да
пребудет ваше пастырское благоволение с ними вечно, и да оградит оно сих
честных мужей от зла и напасти. И еще смиренно испрашиваю вашего указания о
предании проклятию с амвона отверженных разбойников и безбожных
возмутителей, посягнувших на святыню господню: да ниспошлет им судья
праведный кару жесточайшую в жизни земной и муки вечные.
Одновременно смиреннейше доношу, что миссия святого Игнатия разрушена.
Вера христова перестала сиять на этом острове правды и благочестия, как
перестал блистать златой крест на старом храме святого Игнатия. Потемнел в
божественном гневе лик учителя нашего, как почернели стены его поруганного
дома. Испрашиваю вашего соизволения на закрытие указанной миссии и на
открытие новой в иных местах, находящихся под надежной зашитой праведного
меча его высокопревосходительства генералиссимуса Чан Кай-ши и под десницею
великого друга Китая - Соединенных Штатов Америки..."
Все это было совершенной неожиданностью для кардинала Фомы Тьена, но,
ознакомившись с текстом, он заявил:
- Прошу вас, господин атташе, передать мою сердечную признательность
господину послу и его штату за любезную помощь. Послание составлено
прекрасно, и, разумеется, я приму его за основу своего донесения святому
отцу.
При этих словах кардинал выдвинул ящик письменного стола, намереваясь
положить туда проект, но американец остановил его.
- Нет, ваша эминенция, - сказал он, - попрошу вас теперь же подписать
текст и вернуть его мне для отправки по назначению.
Тьен несколько смешался:
- Позвольте... Но я хотел бы продумать некоторые выражения.
- Что ж тут думать, - бесцеремонно заявил американец, - по нашему
мнению, здесь все на месте.
- Но это же должно быть переписано на бумаге с надлежащим заголовком,
мне присвоенным!
- Пустяки ваша эминенция. Не стоит терять времени на такие
формальности. - И настойчиво повторил: - Благоволите подписать.
- Наконец, - воскликнул Тьен, - моя канцелярия должна хотя бы снять
копию.
- Вот она, - и пресс-атташе вынул из портфеля готовую копию. -
Подпишите подлинник, и он будет сегодня же передан в Рим радиостанцией
нашего посольства.
Тьен молча взял перо и подписал бумагу. Он с обиженным видом едва
кивнул головой в ответ на прощальные слова американца и в нарушение всех
правил вежливости даже не дал ему обычного благословения. Кардинал сердился
на то, что ему не дали возможности стилистически отделать послание,
выглядевшее гораздо суше, чем того требовал китайский эпистолярный стиль.

Крест на церкви святого Игнатия действительно перестал сиять своим
золотом, действительно почернели от копоти белоснежные стены, сложенные еще
испанскими монахами, пришедшими в Китай несколько столетий тому назад;
мертвыми глазницами смотрели на мир окна, опутанные переплетами чугунных
решеток. Но как же это случилось?
По плану партизанской операции подпольщице Сяо Фын-ин, игравшей трудную
роль секретарши Янь Ши-фана, после того как она привезет в миссию этого
чанкайшистского сатрапа, следовало тихонько выскользнуть в сад и открыть
ворота "кротам", подошедшим к ограде миссии. Но неожиданный приезд японцев
вынудил У Вэя сопровождать Сяо Фын-ин, когда она под носом Биба ускользнула
под бронированную дверь.
Впущенные в сад партизаны в несколько минут бесшумно сняли японских
часовых у церкви, и У Вэй отомкнул ее запасным ключом. Партизаны принялись
выносить из церкви ящики с американским препаратом чумы и складывали их на
лужайке за церковью, чтобы сжечь. Но японцы, расположившиеся в службах
миссии, услышали шум, обнаружили партизан и бросились к церкви. Завязалась
перестрелка, в которой большая часть японцев была перебита; лишь одному из
них удалось подползти к дверям церкви с очевидным намерением разбить ящики и
тем совершить непоправимое. Однако, увидев, что добраться до ящиков ему не
удастся, японец метнул в них гранату. Она не достигла ящиков, а взорвалась
около бидонов со спиртом. Пламя неудержимым столбом взвилось к потолку
церкви, и через несколько минут трещал в огне престол, лопались доски
ящиков, вспыхивало сухое дерево скамеек. В потоках раскаленного воздуха
кверху взлетали покрывала, занавеси, облачения. Партизаны, бросившиеся было
тушить пожар, разбежались, увидев, как разваливаются ящики со смертоносным
американским грузом. Руководивший действиями партизан командир приказал
поскорее поджечь и ту часть страшного груза, которую успели вынести из
церкви до пожара.
Закончив свое дело, партизаны исчезли. С ними ушла Сяо Фын-ин. В саду
остался один У Вэй. Он продолжал наблюдать за пожаром, пока на ворота не
посыпались удары примчавшихся из города многочисленных гоминдановских солдат
и полиции. Тогда исчез и У Вэй.
Хотя крест на церкви святого Игнатия больше и не горел золотом и сама
церковь вместо белоснежной стояла словно замаскированная темными разводами,
усадьба миссии служила прекрасным ориентиром большому самолету, летевшему
курсом на Тайюань. Сделав круг над миссией, самолет стал снижаться с
очевидным намерением найти посадку на большом поле, простиравшемся между
миссией и ближними подступами к городу.
Персонал госпиталя, оборудованного в доме миссии, в беспокойстве
высыпал на крыльцо: приближение большого самолета американской системы не
сулило ничего хорошего. Вся храбрость отряда "Красных кротов", несшего
охрану района госпиталя, едва ли могла помочь в таком деле, как воздушное
нападение. Но крик общего удивления и радости огласил сад: на крыльях
самолета виднелись опознавательные знаки Народно-освободительной армии. Это
был первый воздушный трофей таких больших размеров, который приходилось
видеть людям НОА. Они смеялись от радости, хлопали в ладоши. Раненые,
державшиеся на ногах, высыпали на крыльцо, во всех окнах появились
любопытные лица. Общее возбуждение достигло предела, когда со стороны
севшего самолета к госпиталю приблизилась группа людей, во главе которой все
узнали генерала Пын Дэ-хуая.
Стоявший на костылях высокий пожилой шаньсиец с рябым лицом и с
выглядывавшей из ворота хулой шеей, похожей на потемневшее от огня полено,
увидев Пын Дэ-хуая, поднял руку и хриплым голосом запел:

Вставай,
Кто рабства больше не хочет.
Великой стеной отваги
Защитим
мы
Китай.
Пробил час тревожный.
Спасем родной край.

Все вокруг него умолкли и слушали с таким вниманием, словно шаньсиец,
начальник разведки "Красных кротов", пел молитву. Но вот Пын Дэ-хуай
остановился и, сняв шапку, подхватил песню:

Пусть кругом нас,
Как гром,
Грохочет
Наш боевой клич.
Вставай,
вставай,
вставай!

И тогда запели все:

Нас много тысяч,
Мы - единое сердце.
Мы полны презрения к смерти.
Вперед,
вперед,
вперед,
В бой!

Когда затихло стихийно начавшееся пение гимна, к Пын Дэ-хуаю подошел
командир отряда "Красных кротов" и отдал рапорт, как полагалось по уставу
Народно-освободительной армии. Только командир не мог отдать генералу
положенного приветствия, так как его правая рука все еще висела на перевязи.
Но Пын Дэ-хуай взял его левую руку и, крепко пожав, сказал:
- Соберите ваш отряд, командир.
- Смею заметить: он расположен в охране этого госпиталя, товарищ
генерал.
- Отбросьте заботы, командир. Можете спокойно собрать солдат: враг
разбит, ничто не угрожает нам больше со стороны Тайюани.
- Хорошо.
И командир пошел исполнять приказание, а к Пын Дэ-хуаю приблизился
адъютант и доложил ему что-то на ухо.
- А, очень хорошо, - сказал генерал и повернулся к каштановой аллее, по
которой двигалась группа женщин, предводительствуемых Мэй. В середине
группы, возвышаясь над нею измятым блином генеральской фуражки, шел Баркли.
- Я очень виновата, - потупясь, сказала Мэй Пын Дэ-хуаю. - Преступник
Янь Ши-фан не может быть вам представлен - он умер.
- Как вы полагаете: отравился или отравлен?
- В том и другом случае виновата я.
- Но ведь у вас, говорят, есть другой пленник.
- Если позволите, я передам вам американского генерала Баркли.
- Это неплохая замена, - весело ответил Пын Дэ-хуай. - Один преступник
вместо другого. Грузите его в самолет.
- Позвольте мне, товарищ генерал, представить вам товарищей Ма Ню, У
Дэ, Го Лин, Тан Кэ, Сяо Фын-ин и У Вэя.
- Народ сохранит память о вашем подвиге, - сказал Пын Дэ-хуай. - А
теперь, товарищи, прошу вас всех в самолет. Вы заслужили отдых, прежде чем
получить новое задание, если в нем встретится надобность. Товарищ Сань Тин
будет вашим проводником в моем штабе.
Мэй задержалась около генерала.
- Командир Лао Кэ, - сказала она, - приказал мне, выполнив специальную
задачу в Тайюани, вернуться в в полк.
- И я благодарю вас за прекрасное выполнение этой трудной задачи. Вы
исполнили то, чего, к сожалению, не могли выполнить эти смелые женщины:
сойти за своих в американской военной миссии. Для этого нужен был такой
человек, как вы, побывавший за океаном. К тому же вы врач - это было очень
важно, имея в виду материал, с которым пришлось иметь дело. Мы благодарим
вас, доктор Мэй Кун, за мужество и находчивость. Вы настоящая дочь Китая.
- Ваши прекрасные слова - высокая награда для меня. Разрешите мне
теперь вернуться в полк?
- Раз таков был приказ Лао Кэ... - ответил Пын Дэ-хуай. - Но я бы
предпочел, чтобы вы отправились со мною: нужно доложить правительству все,
что вы тут узнали о попытке американцев применить средства
бактериологической войны в нашем тылу. Мы вас не задержим - вы скоро
вернетесь в родной полк.
Она улыбнулась:
- Вы очень верно сказали: полк стал мне родным. А что касается
американской диверсии, то я составила о случившемся протокол, подписанный
Баркли...
- О, это хорошо, - удовлетворенно воскликнул Пын Дэ-хуай.
Через несколько минут маленький женский отряд, попрежнему
предводительствуемый Мэй, подошел к самолету.
Джойс только что вылез из-под капота, поднятого над одним из моторов, и
вытирал концами испачканные маслом руки, когда взгляд его упал на
приближающихся женщин. Он узнал Мэй и крикнул летчику:
- Алло, Чэн, смотри, кто идет!
Летчик выглянул из своего фонаря и несколько мгновений растерянно
моргал, словно к нему приближалось привидение. Потом голова его исчезла,
загремели ступеньки дюралевой стремянки, и Чэн побежал навстречу Мэй.
- Скажите же скорее: все хорошо? - не скрывая волнения, спросил он у
нее.
- Хорошо, очень хорошо, - с улыбкой ответила она.
- Я не ошибся в ориентировке?
- Посадка была удивительно точной.
- И мы не опоздали?
Мэй рассмеялась:
- Можно было подумать, что вы с нею сговорились: она подъехала через
несколько минут после того, как я освободилась от парашюта.
- Хорошо! - радостно воскликнул Чэн. - Очень хорошо!

А тем временем оставшийся около госпиталя Пын Дэ-хуай спросил врача:
- Как здоровье маленькой связной Цзинь Фын?
Врач обернулся к стоявшей возле него седой женщине с молодым лицом:
- Как вы думаете, доктор Цяо?
- Я очень хотела бы сказать другое, но должна доложить то, что есть:
если Цзинь Фын не умерла уже несколько дней тому назад, то этим она обязана
только доктору Ли Хай-дэ. Жизнь теплится в ней, как крошечный язычок пламени
в лампе, где давно уже не осталось масла. Огонь высасывает последние капли
влаги из фитиля. - Цяо Цяо грустно покачала головой: - Быть может, там
осталась уже одна единственная капля...
При этих словах две слезинки повисли на ресницах мужественной женщины,
проведшей тяжелую боевую жизнь среди партизан.
Трудно предположить, что генерал Пын Дэ-хуай, человек острого глаза и
пристального внимания, не заметил этих слезинок, но он сделал вид, будто не
видит их.
- Если вы не возражаете, я хотел бы повидать связную Цзинь Фын.
Цяо Цяо, видимо, колебалась.
- Волнение может иссушить ту последнюю каплю, за счет которой еще
теплится жизнь, - сказала она.
Тут неожиданно выступил вернувшийся и прислушивавшийся к разговору
командир полка:
- Если товарищ генерал Пын Дэ-хуай мне позволит...
Пын Дэ-хуай ответил молчаливым кивком головы, и командир продолжал:
- Я надеялся, что скоро Цзин Фын станет мне дочерью и китайский народ
поможет мне воспитать маленькую девочку большим гражданином, а университет в
Пекине сделает ее ученой. Но война - это война. Даже самая справедливая
война требует жертв. Наш отряд понес немало потерь во имя победы народа.
Если Цзинь Фын суждено умереть, пусть она будет его последней жертвой...
- Война еще не окончена, командир... - строго заметил Пын Дэ-хуай.
- Я хочу сказать, товарищ генерал: пусть наша связная товарищ Цзинь Фын
будет последней потерей подземного отряда "Красных кротов". Она прошла с
нами тяжелый путь войны в темноте. По кровавым следам, оставленным ее
маленькими ногами, мы вышли на поверхность, чтобы в дальнейших боях добиться
окончательной победы над всеми врагами, какие стоят на пути к освобождению
нашего великого древнего народа от гнета всех поработителей - своих и
пришлых. Я позволю себе думать, товарищ генерал Пын Дэ-хуай, если связной
Цзинь Фын не дано жить, то пусть она сожжет в фитиле своей жизни последнюю
каплю. Эта вспышка будет такой яркой, такой прекрасной, что послужит славной
наградой воину Цзинь Фын за все ее великие труды на службе народу, за все
тяжкие страдания, принятые от рук подлых врагов. И пусть будет эта
лучезарная вспышка звездой, венчающей путь воина-победителя! Пусть,
родившись счастливой, она счастливой и умрет!
Цяо Цяо молча повернулась и пошла в дом. За нею последовал было и Пын
Дэ-хуай, но командир отряда несмело обратился к нему:
- Если вы позволите, товарищ генерал... нам, которые были ее боевыми
друзьями, хотелось бы еще раз увидеть Цзинь Фын.
- Хорошо, - ответил Пын Дэ-хуай.
При этих его словах дрогнул весь строй стоявшего в прямых шеренгах
полка.
Госпитальный врач в испуге сказал:
- Нет, нет. Несколько человек, не больше!
Взгляд командира пробежал по лицам товарищей. Он назвал имена
начальника штаба, радиста и молодого бойца, который нес Цзинь Фын по
подземному ходу. Ему он сказал:
- Возьмите знамя полка.
Боец наклонил короткое древко знамени, и оно свободно прошло в дверь
дома.
Последним в дом вошел, стуча костылями, бывший шаньсийский мельник,
начальник разведки полка.
Строй полка стоял неподвижно. Солдаты молчали. Минуты были томительно
долги. Всем казалось, что их прошло уже очень много, когда на ступеньках
дома появились носилки. Их высоко держали командир полка, начальник штаба,
радист и молодой боец. С носилок свисали края длинного полотнища знамени.
Когда носилки опустили на землю, все увидели, что мягкие складки
знамени покрывают маленькое тело с головой. Оно было неподвижно. Пын Дэ-хуай
снял шапку.
- Товарищи солдаты и товарищи офицеры, ваш славный отряд становится
частью регулярной армии Китая в исторические дни, когда
Народно-освободительная армия совершила подвиг, беспримерный в нашей
истории. Сломив жестокое сопротивление врага, она с боем форсировала великую
Янцзы и вышла в Южный Китай; гоминдановцы и их гнусные хозяева американцы
навсегда изгнаны из Нанкина, Шанхая, Ханьчжоу, Ханькоу. Армия свободы ломает
все преграды, мешающие ее движению на юг. Сегодня ваш героический полк мог
бы, как все другие части, получить новое красивое знамя, вышитое золотом и
цветными шелками. Но я хотел бы спросить вас: нужно ли вам новое знамя,
хотите ли вы переменить это старое полотнище из простой ткани, окрашенной в
деревенском доме руками бедных патриоток в цвета народной победы?
Солдаты ответили:
- Нет.
- Старое знамя, - продолжал Пын Дэ-хуай, - потемневшее так же, как ваши
лица в тайной подземной войне, будет теперь гордо алеть под солнцем рядом с
самыми боевыми, самыми заслуженными знаменами Народно-освободительной армии
- детища, рожденного единством народа всей нашей страны. Это великое
единство народа всей страны достигнуто на пути к победе, которую мы
завершаем над подлыми гоминдановскими предателями и их пособниками -
американскими империалистами. За три года боев с преступной коалицией,
пытавшейся остановить развитие революции в Китае, наша
Народно-освободительная армия одержала великие победы. Она сокрушила
сопротивление многомиллионной армии реакционного гоминдановского
правительства, получавшего огромную помощь из-за океана, и перешла в
решительное наступление. Нас теперь много миллионов воинов регулярной
Народно-освободительной армии, за спиною которой стоит весь народ Китая.
Наша борьба еще не закончена, народно-освободительная война еще не завершена
- мы должны напрячь наши силы, чтобы добиться окончательной победы. Но уже
сейчас мы говорим с полной уверенностью: наша нация никогда больше не будет
порабощенной. Мы уже расправили спину, мы встали на ноги и никогда не
опустимся на колени.
Тут весь строй, как один человек, ответил коротким "никогда".
Произнесенное почти шопотом каждым солдатом слово, как порыв ветра,
пронеслось над полем. А генерал продолжал:
- Нас поддерживают все прогрессивные люди мира, нас поддерживает
великий советский народ, нам помогает своей мудростью вождь угнетенных всего
мира, учитель и стратег, отец и друг Сталин. Идя по пути, указанному Лениным
и Сталиным, председатель Мао ведет нас к верной и близкой победе. Мы вышли
на мировую арену как нация, обладающая высокой культурой и несокрушимым
могуществом. Путь, оставшийся до окончательной победы, ваш полк пройдет как
регулярная часть Народно-освободительной армии Китая. Я поздравляю вас со
включением в состав Первой полевой народно-освободительной армии, высокая
радость командования которой дана мне народом...
Клики восторга покрыли его слова. Солдаты надевали шапки на штыки
винтовок и размахивали ими.
По безмолвному знаку Пын Дэ-хуая командир выстроил полк, чтобы увести
его с поля. От строя отделился знаменщик с несколькими солдатами. Они
приблизились к носилкам, на которых лежала Цзинь Фын. Знаменщик осторожно
взялся за древко знамени, так что оно стало вертикально, но полотнище
продолжало покрывать тело девочки. Высоко поднятые сильными руками солдат
носилки двинулись вперед. Тело девочки неслось, как бы увлекаемое
облегающими его алыми складками знамени, словно было с ним одним
неразделимым целым.
В медленном, торжественном марше полк двинулся мимо импровизированной
трибуны из патронных ящиков, на которой стоял Пын Дэ-хуай.
Генерал снова снял шапку.
- Кровь Цзинь Фын - кровь нашего народа, - сказал он. - Эта кровь
взывает к справедливому возмездию виновникам вековых страданий народа. Скоро
под это знамя придут другие солдаты, чтобы дать вам возможность отдохнуть,
вернуться к вашим семьям, к мирному труду - созидателю расцвета нашего
отечества. Вы передадите им это знамя, обагренное кровью ваших товарищей,
павших смертью храбрых, и кровью вашей маленькой связной Цзинь Фын...
Солдаты шли мимо генерала, опустив винтовки штыками к земле. Далеко
впереди над головами солдат алым пятном двигалось тело Цзинь Фын.
Генерал говорил:
- Славные сыны народа, герои подземной войны! Отныне присваиваю вам
право именоваться полком "Красных кротов" имени связной Цзинь Фын, которую
мы с полным правом можем проводить словами нашего мудрого председателя Мао,
увековечившими память другой юной героини Китая - Ли Фу-лан, такой же
мужественной, такой же преданной отечеству, как ваш боевой товарищ Цзинь
Фын. Пусть же боевое знамя, под сенью которого она навсегда удаляется от нас
по пути вечной славы, приведет вас к окончательной победе. Это о вас сказал
Мао Чжу-си: "Народ беспощаден, и если сейчас, когда враг нации вторгся в
нашу родную землю, ты пойдешь на борьбу с коммунизмом, то народ вытряхнет из
тебя душу. Всякий, кто намерен бороться с коммунистами, должен быть готов к
тому, что его сотрут в порошок". Враг еще сопротивляется, он не хочет, чтобы
из него вытряхнули душу, но народ ее вытряхнет. Враг не хочет, чтобы его
стерли в порошок, но народ сотрет его в порошок и вихрь народного гнева
развеет этот порошок так, что никто и никогда не сможет его собрать до конца
существования нашей планеты. Когда-то Мао Чжу-си говорил о вершинах мачт
корабля - Нового Китая, показавшихся на горизонте. "Рукоплещите, - говорил
он, - приветствуйте его". Теперь этот корабль уже тут, перед нашими взорами,
- вот он, наш великий гордый корабль Нового Китая, созданный вашими руками,
завоеванный вашей кровью. Солнце победы взошло над Новым Китаем и никогда,
никогда больше не зайдет...
Сойдя с трибуны, Пын Дэ-хуай увидел стоящего у ее подножия высокого
человека на костылях. Его худая жилистая шея, такая черная от загара, что
стала похожа на побывавшее в огне свилеватое полено, была вытянута, и рябое
лицо обращено вслед последним шеренгам солдат, удалявшихся молча, с
опущенными к земле штыками. При взгляде на этого человека Пын Дэ-хуай
участливо спросил:
- Извините, вам тяжело?
- Когда человеку тяжело, он плачет. Но если он не может плакать, потому
что все его слезы давно истрачены, ему тяжело вдвойне, - ответил начальник
разведки и грустно покачал головой: - Еще один прекрасный цветок сбит
огненным ураганом войны, но ветер победы разнесет его семена по всей
цветущей земле великого Китая. Согретые солнцем, семена эти взойдут,
прекрасные, как никогда, озаряющие мир сиянием красоты и радостью жизни,
навечно победившей смерть... Если позволите, так думаю я, простой мельник из
Шаньси. Но я сын Чжун Го, и тысячелетняя мудрость предков вселяет в меня
надежду, что вы не примете эти простые слова как неуместную смелость.
- Чжун Го-жэнь - человек срединного государства, - сказал Пын Дэ-хуай,
- это звучит хорошо, но я хочу выразить вам живущую во мне уверенность, что
недалек день, когда мы будем носить еще более гордое имя сынов Китайской
народной республики - Чжун Хуа Жэнь Минь Гун Хэ Го. Тогда мы еще громче и
увереннее повторим сказанные вами прекрасные слова тысячелетней мудрости
наших предков и светлой надежды детей и детей наших детей на тысячу лет
вперед...
- На тысячу лет?.. - Улыбка, быть может первая за всю жизнь, озарила
суровые черты рябого лица. - Позвольте мне сказать: на тысячу тысяч лет...

* ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ *

Опыт последней войны показал,
что наибольшие жертвы в этой
войне понесли германский и
советский народы, что эти два
народа обладают наибольшими
потенциями в Европе для
совершения больших акций
мирового значения.
Если эти два народа проявят
решимость бороться за мир с
таким же напряжением своих
сил, с каким они вели воину,
то мир в Европе можно считать
обеспеченным.

И.Сталин

1

Фостер Доллас давно уже был сенатором, выступал на нескольких
международных конференциях и являлся постоянным представителем США в
Организации Безопасности. Но он оставался также и тем, кем был многие годы
до того, - адвокатом и ближайшим поверенным Джона Ванденгейма Третьего.
Тщеславие, много лет грызшее душу Фостера, было удовлетворено.
Казалось, он обогнал, наконец, человека, всю жизнь бывшего для него
предметом зависти и тайного поклонения, - он превзошел Дина Ачеса! Рокфеллер
не сделал Дина сенатором! Усы Дина "а ля Вильгельм" становятся уже седыми, а
он все еще только адвокат, тогда как он, Фостер...
То, что Фостер стал крупной государственной фигурой, не мешало ему, как
и прежде, почти открыто обделывать темные дела своей адвокатской конторы,
хотя ему пришлось оставить за собой лишь общее руководство ее делами,
формально передав ее младшему брату Аллену. Даже привыкший ко многому
государственный департамент не мог согласиться на то, чтобы его
представитель на всяких ассамблеях и конференциях был известен миру в
качестве биржевого дельца и руководителя секретной службы Ванденгейма.
Декорум оставался декорумом, хотя в душе и сам государственный секретарь,
вероятно, завидовал такому выгодному совместительству.
Многолетнее сотрудничество между Джоном Третьим и Фостером Долласом
придавало их отношениям характер той своеобразной интимности, которая
возникает между сообщниками. На первых порах они отдавали должное
способностям друг друга и оба считали справедливым установленный принцип
дележа. Но по мере того как росли масштабы операций и каждый видел, какие
огромные суммы уходят в руки сообщника, обоим начинало казаться, что они
переплачивают. Чем дальше, тем меньше оставалось в отношении Ванденгейма к
Долласу чего-либо иного, кроме неприязни к компаньону, который слишком много
знает.
Можно с уверенностью сказать, что если бы Фостер лучше всякого другого
не знал, чего следует опасаться, имея дело с потомком "чикагского пирата",
то давно уже последовал бы за теми, кто его собственными усилиями был
навсегда убран с дороги патрона.
Нередко, высаживаясь на берег уединенного Брайт-Айленда,
сенатор-адвокат должен был убеждать себя в том, что из-за одной боязни
разоблачений Джон не станет менять старшего брата на младшего. Ведь в конце
концов Аллен, при всей его ловкости, не обладает и половиной опыта Фостера.
Но вместе с тем Фостер достаточно хорошо знал и жадность своего "старшего
партнера" и ничем не ограниченную подлость своего младшего брата. С того
самого дня, как Аллен стал формальным главой адвокатской фирмы "Доллас и
Доллас", в длинном черепе Фостера прочно поселился страх. Страх не отпускал
его даже тогда, когда Аллена не было в Америке. Фостер отлично помнил, как
бывало он сам уезжал в Европу перед каким-нибудь рискованным предприятием,
чтобы в случае провала быть вне досягаемости американского закона. Разве не
так было в те дни, когда по его поручению Киллингер начал свою химическую
войну против Рузвельта?
Правда, Киллингер давно пустил себе пулю в лоб, но где уверенность в
том, что какой-нибудь его преемник, о котором Фостер даже не подозревает и
который получает приказы от его младшего брата Аллена, не объявил уже
бактериологической или какой-нибудь другой тайной войны самому Фостеру? Да и
нет около Фостера человека, который был бы ему так предан, как некогда Гоу
был предан покойному президенту. Платный "дегустатор", которого он держит?..
Разве Фостер знает, сколько стоит его верность? Несколько лишних долларов -
и... сам же этот "дегустатор" его отравит. Ведь в конце концов даже у
президента не нашлось второго Гоу.
При воспоминании о покойном президенте Фостер беспокойно заерзал на
диване моторной яхты, перевозившей его на Брайт-Айленд, и исподлобья
посмотрел на противоположный диван, где, так же как он сам, полулежал с
газетой в руках его младший брат. Не будь Фостер уверен в том, что едет к
Ванденгейму с Алленом, он мог бы подумать, что на противоположной переборке
висит большое зеркало и он видит в нем свое собственное отражение. Сходство
братьев было необычайно: тот же длинный череп, те же маленькие, колючие,
непрерывно движущиеся глазки, тот же жидкий рыжий пух на голове.
Можно было задать вопрос: что же мешало Фостеру выкинуть брата из игры?
Ответ был прост: то же самое, что мешало Ванденгейму выкинуть Фостера иначе,
как только навсегда лишив его возможности говорить, то-есть физически
уничтожив. В прошлом Аллен Доллас был для Фостера таким же исполнителем его
планов, каким сам Фостер был для Джона Третьего.
Стоило маленьким глазкам Фостера, несмотря на годы сохранившим не
только суетливую подвижность, но и отличную зоркость, остановиться на лице
Аллена, как ему почудилось в чертах брата что-то такое, что Фостер готов был
истолковать как плохо скрываемое злорадство. Чем это злорадство могло быть
вызвано? Каким-нибудь гнусным подвохом в делах или удачно придуманным
способом отправить его к праотцам?..
Фостер старался подавить страх и держать ненависть в таких пределах,
чтобы не дать заметить ее посторонним.

Патрон принял их в своем "трубочном" павильоне-музее. Уже по одному
этому Фостер понял, что разговор не сулил ничего приятного. Это была манера
"старшего партнера" прятаться за страсть к трубкам, когда он хотел скрыть
свои тревоги.
Сегодня было много причин для гнева Джона Третьего. Первою из них был
вторичный провал в Берлине попытки похитить инженера Эгона Шверера.
- Неужели нельзя обойтись без этого Шверера? - кисло пробормотал
Фостер. - Что вы извлечете из него насильно?
- То же самое, что извлекаем из двух тысяч немецких ученых, которых
приволокли сюда в качестве трофеев.
- Но Шверер давно забросил военно-конструкторскую работу и занимается
какими-то счетными машинами.
- Все равно, - решительно заявил Ванденгейм. - Мы заставим его делать
то, что нам нужно. И вообще довольно болтать об этом. Винер звонил мне из
Мадрида, что ему нужен Шверер, и я ему его дам!
- Может быть, Джон, следовало бы перетащить Винера с его хозяйством в
Штаты? Тут и без Шверера найдется кое-кто, чтобы ему помочь.
- Подите к чорту! - рявкнул Ванденгейм. - Прежде чем мы не добьемся
отмены закона о принудительном отчуждений патентов на производство атомной
энергии, я не позволю перенести сюда ни одной лаборатории из Европы.
Фостер в первый раз рассмеялся:
- Вы никогда не отличались объективностью, Джон. Что бы вы запели, если
бы вдруг конгресс действительно отменил этот закон и кто-нибудь запатентовал
бы локомотив или автомобиль с атомным двигателем? Переезд из Нью-Йорка во
Фриско обходился бы в пятьдесят центов, и нефтяные акции стали бы пригодны
только на то, чтобы делать из них елочные украшения.
На этот раз рассмеялся и Ванденгейм:
- Неужели вы уже настолько одряхлели, Фосс, что воображаете, будто я
стал бы добиваться отмены закона, если бы не был уверен, что такой патент
попадет только в мои руки?
Фостер вздохнул:
- Если бы вы были господом-богом, Джон...
- Кстати, о господе-боге, - перебил хозяин, оборачиваясь к Аллену: - в
военном министерстве говорят, что сочинение этого немецкого генерала... как
его?..
- Тоже Шверер, - подсказал Аллен. - Отец того самого инженера.
- Они говорят, что эта его стряпня...
- "Марш на восток"?
- ...которую отцы-иезуиты купили у него по нашему поручению, оказалась
бредом старого мерина.
- Я говорил, что так оно и будет, - заметил Фостер. - Он оперировал
архаическими данными доатомного века.
- Это не так страшно, хозяин! Мы заплатили за "Марш" сущие пустяки, -
сказал Аллен. - Зато мы дали старому Швереру возможность покончить с этой
рукописью, заняться полезной практической деятельностью. Он работает сейчас
в отделе "дзет" нашего европейского штаба. А уж там ребята подскажут "нашим"
немцам, на какие виды вооружения следует рассчитывать при планировании
войны.
- Это правильный путь, - одобрительно отозвался Ванденгейм. - Нужно
собрать их всех, от Гальдера до последнего командира дивизии, знающего
восточный фронт.
- Не думаю, чтобы их там много осталось, - ядовито заметил Фостер.
- Не дали же им помереть с голоду? - недоуменно спросил Ванденгейм.
- Те, кто воевал на русском фронте, в подавляющем большинстве оказались
в плену. - Фостер присвистнул и махнул в пространство. - Далеко, у русских!
- Те, кто нам нужен, успели перебежать к нам, - возразил Аллен.
- Правильно, - кивнул головою Ванденгейм.
- Вы попрежнему придерживаетесь мнения о нашем пятилетнем атомном
преимуществе перед русскими? - спросил Фостер.
- Боюсь, что мы уже потеряли все преимущества. Знаете, что говорят
французы? "Атомная бомба для Америки то же, чем была для Франции линия
Мажино. Янки будут прятаться за нее до тех пор, пока в один прекрасный день
не увидят, что их давным-давно обошли и что они должны выкинуть свою бомбу
на свалку, если не хотят, чтобы нечто в этом же роде свалилось на их
собственные головы". - Ванденгейм, сердито сжав кулаки, надвинулся на
Фостера. - И это ваша вина, Фосс. Да, да, молчите! Ваша! Не поверю тому,
что, имея в руках абсолютное большинство в Организации Безопасности...
- Формальное, Джон, - заметил Фостер.
- Наплевать! Большинство есть большинство. Вы обязаны были протащить
решения, которые были нам нужны!
- Русские не из тех, кого легко провести, Джон.
- Пусть наложат лапу даже на все, что заготовлено у Манхэттенского
атомного управления. Я не возражаю.
- Лишь бы они не сунули носа в ваши собственные дела? Вы воображаете,
будто русские в случае угрозы для них не смогут дотянуться до Испании?
- Я был бы последним дураком, если бы построил завод Винера на Калле
Алькала! Кроме Европы, существует еще и Африка.
- Дело не только в том, куда вы спрячете производство, а и в том, где
будет жить голова, которая им управляет, - возразил Фостер.
- Уж для себя-то и своих дел я найду местечко, о котором не будете
знать даже вы, мой неоценимый друг! - И Ванденгейм с иронической
фамильярностью похлопал старшего Долласа по плечу.
Фостер быстро взглянул на брата, словно надеясь поймать на его лице
выражение, которое выдало бы ему, знает ли Аллен о планах патрона,
скрываемых даже от него, Фостера, от которого когда-то у Джона не было
секретов.
В ту же минуту Фостер сжался от испуга: что-то темное промелькнуло у
самого его лица и опустилось на плечо Ванденгейма.
Джон расхохотался:
- Нервочки, Фосс!
Он достал из кармана твердый, как камень, американский орех и дал его
спрыгнувшей со шкафа макаке.
- Вот кому можно позавидовать, - сказал Ванденгейм. - Этот маленький
негодяй воображает себя бессмертным. Это дает ему возможность наслаждаться
жизнью так, как мы с вами пользовались ею до появления уверенности в том,
что умирают не только наши дедушки.
- Если бы это было единственным, что отравляет жизнь, - со вздохом
пробормотал Фостер и исподлобья взглянул в сторону брата.
Повидимому, патрон отгадал смятение, царившее в уме его адвоката. Он
тоном примирения сказал:
- Мы с вами уже не в том возрасте, Фосс, чтобы гоняться за всеми
призраками, какие бродят по земному шару. Похороните миф о международном
соглашении по атомной энергии - и я буду считать, что вы заслужили
бессмертие.
Адвокат в сомнении покачал головой:
- Не такая простая задача, Джон.
- Поэтому в Организации Безопасности и нужна еще более хитрая лиса, чем
вы.
Джон нагнулся к самому лицу Фостера, его тяжелый взгляд, казалось,
силился остановить шныряние маленьких глазок адвоката Фостеру хотелось
упереться руками в грудь патрона и оттолкнуть его. Быть может, в былое время
он именно так и поступил бы, но с тех пор как Ванденгейм, подобно
большинству таких же, как он, "хозяев" Америки, напялил генеральский мундир,
у Фостера уже нехватало смелости на прежнюю фамильярность. Как будто с
исчезновением пиджака между ними действительно появилось какое-то различие и
генеральский мундир был как бы реальным символом той власти, которой всегда
обладал Джон, но которая прежде не имела такого ясного внешнего выражения.
Поэтому Фостер, сжавшись от страха, только еще крепче сцепил желтые пальцы
и, стараясь казаться иронически спокойным, выдавил из себя:
- Вы никогда не могли пожаловаться на то, что у меня нет чутья.
- Да, когда-то у вас был отличный нюх, Фосс, - почти ласково проговорил
хозяин.
- Что же, он, по-вашему, пропал? - с оттенком обиды спросил Доллас.
- Пропал, - безапелляционно проговорил Джон и в подтверждение даже
кивнул головой. - Стареете, Фосс!
- Как бы не так!
- А тогда, значит, вы на чем-то обожглись - Джон рассмеялся. - Когда
собаке суют кусок горячей говядины, она теряет чутье.
- Ничего более горячего, чем ваша же атомная бомба, я не нюхал! - все
больше обижаясь, проговорил Доллас. - И, надеюсь, нюхать не буду.
- Подаете в отставку?
- Просто надеюсь, что при помощи этой бомбы мы, наконец, поставим
точку.
- Идиот, совершенный идиот! - внезапно вскипая и больше не пытаясь
сдержать истерический гнев, заорал Ванденгейм. - Мы не на митинге; нечего
бормотать мне тут чепуху: "Атомная бомба, атомный век"! Подите к чорту
вместе с вашим атомным веком!
- Что с вами, Джон? - сразу присмирев, робко пробормотал Фостер.
Но Ванденгейм уже не слушал. Он продолжал кричать:
- За каким чортом вы мне тут втираете очки этой атомной бомбой, как
будто я избиратель, которого нужно уверить, что ему больше никогда не
придется посылать своего сына на войну, что мы поднесем ему победу на
блюдечке, если он проголосует за нас... Вы бы сделали лучше, если бы дали
себе труд подумать: как мы будем вербовать солдат, на какого червяка мы
выудим несколько миллионов дурней, которые полезут в огонь, чтобы таскать
для нас каштаны "Бомба, бомба"! Нам нужны массы, а их бомбой не возьмешь. Вы
бы лучше занялись церковью, если уж не сумели поставить на колени русских и
всю эту... Восточную Европу.
- У них крепкие нервы... - тоном провинившегося ученика пролепетал
Доллас.
- "Нервы, нервы"! - несколько затихая, передразнил Джон.
- Но я думаю, что рано или поздно и их нервы сдадут. Наши четыреста
восемьдесят заморских баз...
Тут гнев Ванденгейма вспыхнул с новой силой:
- Четыреста восемьдесят заморских баз?! Ну, еще четыреста восемьдесят и
еще девятьсот шестьдесят, а толк? Вколачиваешь деньги в какие-то вонючие
островишки без надежды получить хоть цент дивиденда! Знаю я, чем это
кончается. К чорту! Где миллиарды, которые мы вложили в Гитлера?.. Крах!..
Где деньги, вложенные в Муссолини?.. Крах! Где шесть миллиардов, брошенных в
пасть Чан Кай-ши?.. Крах! Мы, деловые люди Америки, никогда не простим Маку
этой отвратительной глупости с Китаем. Проиграть такое дело!
- Быть может, он еще вывернется? - нерешительно проговорил Фостер.
- Не стройте из себя еще большего кретина, чем вы есть! - завопил
Ванденгейм, окончательно выходя из себя при воспоминании о катастрофе в
Китае. - Крыса тоже думает, что прекрасно вывернулась, когда прыгает в море
с тонущего корабля. А куда она может приплыть? На вашу паршивую Формозу? Что
я там получу, на этой Формозе? Запасы алюминия? Не нужен мне ваш алюминий,
не хочу алюминия! У меня самого его больше, чем может сожрать вся Америка,
весь мир! Нефть! Так ее давно уже глотает Рокфеллер. Шиш мы получим от этого
дела, Фосс! Катастрофа в Китае непоправима...
- Вы становитесь пессимистом, Джон.
- С вами можно не только стать пессимистом, а просто повеситься. За
каким чортом я вас посылал в Китай?.. Ну, что вы молчите? Распустили слюни,
растратили еще сотню миллионов без всякой надежды вернуть хоть цент...
- То, что вы так умно задумали теперь с бактериологией...
- Бактериология!.. Да, бактериология - это моя заслуга. Я не дам вам
примазаться к этому делу. Никому не дам. Если опыт в Тайюани пройдет удачно,
чума и прочее станут моей монополией. Болваны из военного министерства
заставили меня летать на край света с опасностью попасть в плен к красным,
чтобы организовать это дело.
- Теперь-то Баркли доведет его до конца.
- Ваш Баркли! Такой же болван, как остальные. Думает о мелочах. Погряз
в своих операциях с опиумом и не видит, что его выпихивают из Китая раз и
навсегда. Если бы я был президентом, то ввел бы закон: генерал, проигравший
войну, должен сидеть на электрическом стуле. Только так можно их заставить
не делать глупостей... Ах, Фосс, если бы вышло это с чумой в Китае!
- Выйдет, Джонни, непременно выйдет.
- Мы раздули бы дело на весь мир. Мы заставили бы всю Европу, да и не
только Европу, брать нашу вакцину и чумных блох в счет помощи по плану
Маршалла. Это было бы шикарно!
- Да, это было бы великолепно, Джонни! Европа покупала бы американских
блох.
- Но ведь даже этих проклятых французов не заставишь купить ни одной
блохи, если мы не покажем, чего она стоит.
- Покажем, Джонни, непременно покажем! Операция в Тайюани будет вторым
Бикини, еще более эффектным, так как вместо десятка коз там подохнет
несколько миллионов китайцев.
- Да, Фосс, если бы наши ребята сумели как следует провести опыт в
Тайюани, я простил бы им проигрыш китайской войны. Конечно, я имею в виду
временный проигрыш, пока мы не подготовим Чан Кай-ши к следующей войне. Чан
Кай-ши и джапов. Эти полезут на материк очертя голову, если им обещать там
немного места за счет России... Да, Фосс, следующая война должна быть
удачной, иначе мы банкроты, полные банкроты.
- Следующая война должна быть удачной, - пробормотал Фостер.
- А что вы сделали, чтобы она окончилась не таким же конфузом, как
прошлая? Я вас спрашиваю: что? Атомная бомба? Бросьте ее в помойку, эту
бомбу, если не сумеете поднять народ на войну против русских!
- Вы не верите в победу, Джон?
- "Победа, победа"! Вы напичканы звонкими словами и суете их кстати и
некстати. "Победа"! Такая же победа, как в тот раз? Еще половина Европы, на
которой можно будет поставить крест, как на партнере? Это победа? Еще двести
миллионов потерянных покупателей? Победа? Да что я говорю - Европа, а три
четверти Азии?.. Ее тоже прикажете списать в убыток? Еще миллиард
покупателей со счетов... "Бомба"! Нет, Фосс, прежде чем удастся пустить ее в
ход против России, мы должны твердо знать: новая война вернет нам не только
все, что мы затратим на ее подготовку, но и все, чего не заработали на
прошлой.
- Не гневите бога, Джон! Вам мало семи десятых золотого запаса мира?
Вам мало...
- Что вы тычете мне эту детскую арифметику! Вроде ваших четырехсот
восьмидесяти баз - какие-то клочки по всему глобусу. А нам нужна четыреста
восемьдесят первая база - Европа! Нам нехватает четыреста восемьдесят второй
базы - Азии! Дайте нам четыреста восемьдесят третью - Африку! Всю Европу,
всю Азию, всю Австралию, всю Африку! Вот тогда мы поговорим о том, что
делать с остальным.
- Но ведь ничего же и не осталось! - недоуменно воскликнул Доллас.
- А Россия?!
- Даст бог, Атлантический пакт... - начал было Доллас.
- Что же, может быть, из этого что-нибудь и выйдет! - морщась, произнес
Ванденгейм. - Но хотел бы я знать, почему "Атлантический"? При чем тут вода?
Нас не интересует вода.
- Увы, не все можно называть своими именами.
- Вот! В этом наша беда, Фосс: мы почти ничего не можем назвать своим
именем, если не хотим, чтобы наши же янки нас линчевали.
- К чему мрачные мысли, Джон?
- Ну да, вы-то вечно, как страус, прячете башку в траву и подставляете
зад всякому, кто захочет дать вам пинка. Мы не можем итти на то, что у нас
снова будет семнадцать миллионов безработных.
- Отличный резерв для набора в армию...
- Или в компартию!.. Смотрите, какой кавардак творится опять в Европе!
Помните, как мы когда-то, едучи с вами в Европу на этом... - он щелкнул
пальцами и потер лоб.
- На "Фридрихе Великом", - подсказал Доллас.
- Вот, вот!.. Тогда мы с вами тоже рассуждали о том, какими мерами
прекратить кавардак в Европе. И вот снова: французы "не желают" плана
Маршалла.
- Найдем таких, которые пожелают...
- Знаю, но это снова деньги, деньги! Опять списывать в убыток то, что
заплатили болтуну Блюму.
- Он кое-как делал свое дело.
- Нужно мне его "кое-как"! Дело, сто процентов дела давайте нам за наши
доллары! А миллионы французов позволяют себе во всю глотку орать: "Не хотим
маршаллизации!" Итальянцы вопят: "Не хотим!" Эти чортовы подонки лейбористы
не могут навести порядок даже у себя на острове, не говоря уже обо всей их
собственной "империи", которая разваливается, как гнилое бревно.
- Вот тут-то и понадобится бомба, Джон!
Несколько мгновений Ванденгейм смотрел на Фостера с недоумением, потом
вдруг расхохотался:
- Бомба или новый Гитлер, а?
Доллас пожал плечами:
- А разве можно отделить их друг от друга?
- В вашем ослином упрямстве есть своя логика! Но боюсь, что эти людишки
в Европе не дадут навязать им второго Гитлера: ни в Германии, ни во Франции,
ни где-либо в ином месте.
- Черчилль, Джон! Вот с кем можно делать игру...
- Нет, крап на этой карте виден уже всем игрокам. Нужен такой же тип,
но еще не расшифровавший себя всему миру... В общем, конечно, дело еще не
потеряно: ищите и обрящете.
Фостер Доллас приободрился, выражение загнанной крысы сбежало с его
острой, покрытой глубокими морщинами, словно изжеванной, физиономии, и она
снова стала похожа на морду хорька. Оживленно жестикулируя и брызжа слюной,
он прокричал:
- Пусть все эти миллионы в Европе и миллиарды в Азии и по всему миру
ждут, что мы ответим на письма и заявления Сталина о том, что СССР хочет
мира, пусть ждут. Мы будем молчать и делать вид, будто помимо нашей воли
просачиваются сообщения о том, что в ответ на каждое из этих заявлений мы
изготовили еще сто бомб, еще тысячу, еще десять тысяч!
От возбуждения весь череп Фостера блестел испариной. Он рассеянно вытер
о брюки руки, липкие от пота. Но все его оживление сразу пропало, когда
Ванденгейм отвернулся от него и, обращаясь к молча сидевшему Аллену Долласу,
проговорил, кивком головы указав на Фостера:
- Этот старый осел перестал понимать что бы то ни было. Вам, Аллен,
придется взять на себя его дела. Контору вернете ему, сами поедете в Европу.
Нужно искать, днем и ночью искать тех, кто может быть нам полезен. Только
прямым ударом сделать ничего нельзя. Мобилизуйте всю команду, на которую
истратили столько денег во время войны.
- Я ни цента не потратил напрасно, - обиженно заявил Аллен. - Каждый,
кто получил от меня деньги хотя бы раз, мой до могилы!
- Вы называли мне десятки имен всяких типов, которые якобы пригодятся
нам, когда пойдет крупная игра против коммунизма. Где они?.. Я вас
спрашиваю: где вся эта шайка хорватов, югославов и прочей публики, которую
вы коллекционировали?
Аллен опасливо покосился в сторону старшего брата и умоляюще произнес:
- Прошу вас, Джон... Не нужно имен...
Ванденгейм свирепо посмотрел на притихшего Фостера и грубо крикнул:
- Посидите здесь!
А сам, сопровождаемый Алленом, вышел в сад.
- Я и в детстве не любил играть в заговорщики... - недовольно
пробормотал он на ходу. - Ну, что у вас? Выкладывайте.
Но Аллен молчал, пока они не отошли от павильона на такое расстояние,
что их не мог слышать Фостер.
- Вы гений, Джон!.. Истинный гений! - сказал он наконец.
- К делу!
- Честное слово, я вовсе не льщу, - продолжал Аллен. - Можно подумать,
что вы читаете чужие мысли; ведь именно о них, об этих балканских людях, я и
хотел вам сказать. Мой человек, Миша Ломпар...
- Можете не называть имен, я их все равно не запоминаю.
- Но я должен вам все же напомнить: Ломпар - тот человек, который
привел ко мне... - Аллен понизил голос до шопота: - Джиласа и Ранковича.
- Джилас и Ранкович? - машинально повторил Ванденгейм.
- Тсс! - зашипел Аллен. - Это страшный секрет, Джон... Пожалуй, самый
большой секрет, какой у нас когда-либо был по этим делам...
Он продолжал шептать, и Джон напрягал слух, чтобы слышать его слова,
заглушаемые шуршанием песка под его собственными тяжелыми шагами.
Младший Доллас называл еще какие-то имена, среди которых Ванденгейм
разобрал несколько знакомых. Это были не то венгерские, не то югославские
или болгарские министры, промышленники или какие-то политические интриганы.
Наконец Джону показалось, что он услышал имя югославского маршала Тито. Джон
думал, что ослышался, и, чтобы шум шагов не мешал ему, приостановился:
- Повторите-ка, - сказал он, - кажется, я что-то спутал: Броз Тито?
- Тсс, - Аллен испуганно схватил его за рукав, - умоляю, Джон!.. Один
лишний звук, и мы провалим самую крупную игру, которую когда-либо вели
против России!
Но Ванденгейм окончательно остановился и, негодующе вырвав свой рукав
из цепких пальцев Аллена, прорычал:
- И вы туда же, за своим братцем?!. И вы хотите меня морочить и
вытягивать из меня деньги вашими идиотскими сказками?!
- Что с вами, Джон?! - Аллен испуганно попятился от рассвирепевшего
патрона. - Какие сказки?
- Я наверняка знаю, что этот ваш Тито давно закуплен англичанами. Вас
морочат, как последнего сосунка!
При этих словах Аллен смешно затоптался на месте, как раскачивающийся в
пляске индеец, и наступившую в саду минутную тишину разрезал скрип его
смеха.
- Вот, вот! - воскликнул он, захлебываясь. - Вот, вот! Прекрасно!
Значит, эти дураки настолько уверены в том, что господин маршал куплен ими,
что уверили в этом даже вас!.. Это отлично, Джон! Хотя я и не ожидал, что
они доверят эту тайну кому бы то ни было. Хвастовство не доведет англичан до
добра. Я бы никогда не стал афишировать такую связь: слишком большая ставка,
Джон! Слишком большая! - И в аллее снова раздался такой звук, словно провели
мокрой пробкой по стеклу. - Хе-хе... Так вот что, дорогой патрон, я вам
скажу, но клянусь небом, если вы проболтаетесь даже на исповеди...
- Ну, ну, за кого вы меня принимаете!.. - уже благодушно и, повидимому,
заинтересованный пробормотал Ванденгейм.
- Я вам скажу, но только вам. До сих пор это было тайной моей и
господина Тито: он наш, наш, с волосами и кишками. Я перехватил его у
англичан из-под самого носа!
- Смотрите, Аллен, не дайте себя надуть!
- Хе-хе, - Аллен быстро потер руки тем же движением, как это проделывал
его старший брат. - Если бы я вам сказал, как дешево нам обошелся этот
маршал, вы бы поверили, что все в порядке... Весь смысл именно в том, что ко
мне в руки попала тайна его сговора с Интеллидженс сервис. Это дало мне
возможность отделаться такими пустяками, что на них этот маршал едва ли
купит себе новый галун на шапку.
- Поверьте мне, гончая только тогда чего-то стоит, когда за нее хорошо
заплачено, - в сомнении проговорил Ванденгейм.
- Или... - Аллен многозначительно поднял костлявый палец. Рыжий пух на
нем светился так же, как на черепе Фостера. - Или... - загадочно повторил
он, как будто рассчитывая, что Джон договорит за него, - ...пес прекрасно
ведет себя, если ему на шею надет парфорс. - И он снова затоптался от
удовольствия. - А я нашел парфорс для Тито и всей его шайки, понимаете:
такие клещи, из которых они не вырвутся, даже если бы пожелали; но не думаю,
чтобы такое желание у них и появилось, им с нами по пути, потому что другого
пути у них уже нет.
- А англичане? Они не могут провалить нам все дело?
- Фью, Джон!.. С каждым днем они все больше понимают, что их песенка
спета.
- Бульдог перед смертью может больно укусить.
- Если он подыхает без намордника, Джон!
- У вас какие-то странные сравнения сегодня... Мне совсем не нравится
ваша веселость. Не рановато ли развеселились, Аллен? - В голосе Ванденгейма
зазвучала несвойственная ему неуверенность. - Игра становится все трудней, с
каждым днем трудней! Я вам говорил: теперь уже прямым ударом против
коммунизма ничего не сделаешь. Ставка на вас, Аллен. На всю эту вашу
банду... И, честное слово, мне делается иногда страшно, когда подумаю, что
наша судьба в руках сволочи, торгующей собою на всех перекрестках.
- Ничего, Джон, на наш век проходимцев хватит.
- Даже если считать, что в такой игре один ловкий негодяй стоит десятка
простаков, приходится задумываться: а что, если все, кого мы покупаем, все,
на кого делаем нашу ставку, ничего не стоят? Если это вовсе не сила, какою
мы ее себе рисуем?!. Что, если вся эта мразь разбежится, стоит русским
топнуть ногой?!. Вам никогда не бывает страшно, Аллен, когда вы думаете об
исходе игры?
Аллен нервно передернул плечами. Ему так ясно представилось то, что
говорил патрон, как даже тот сам не мог себе вообразить. Ведь именно он,
Аллен, имел дело с легионом человеческого отребья, именно он покупал и
перекупал тех, чьему слову можно было верить только тогда, когда уже не
существовало ничего святого. Разве Джон имел представление о том, сколько
агентов перекупили у Долласов другие службы? Разве Джон мог себе представить
всю длинную цепь провалов, которые сначала Фостеру, а теперь Аллену
приходилось скрывать от своего патрона? И если у Джона, даже при том, что
ему никогда ничего не говорили о неудачах, никогда не называли ему имен
агентов, провалившихся во всех странах - от России до Китая, куда их
посылала контора братьев Доллас, - если даже у Джона могло возникнуть
сомнение в надежности этой самой продажной из армий, то каково же должно
было быть настроение у самого Аллена, знавшего все ее слабые стороны, все
поражения, все бесчисленные провалы его агентов!
Не было ничего удивительного в том, что, сам того не замечая, Аллен
отер со лба холодный пот, хотя мысленно твердил себе, что все дело только в
размере затрат, что нет таких душ, которые нельзя было бы привязать к себе
блеском золота. И губы его машинально шептали:
- Дело в деньгах... Побольше денег... Много денег - и все будет в
порядке...
Некоторое время они шли молча.
Джон остановился, подумал и повернул обратно к павильону.
Когда они были уже у дверей, Ванденгейм сказал:
- Если мы проиграем эту партию - крышка! Нужно драться зубами, Аллен!
Слышите? Зубами! Чего бы это ни стоило, но мы должны выиграть схватку,
иначе...
Он не договорил, и Аллену показалось, что на этот раз его патрон провел
рукою по вспотевшему лбу.
- Покупайте всех, кого можете. Всех, всех!.. - С этими словами Джон
перешагнул порог павильона и подошел к столу, не обращая никакого внимания
на застывшего в ожидании Фостера. Кажется, старший Доллас не сделал ни
одного движения с тех пор, как остался тут один.
Вошедший следом за Джоном Аллен машинально повторял:
- Деньги, больше денег!
- На этот раз мы не будем так расточительны, - сказал Ванденгейм. -
Вовсе не обязательно платить всяким Гаспери и Шумахерам нашими долларами. Я
позабочусь о том, чтобы снабдить вас любым количеством франков, лир, марок;
мы наладим у себя и печатание фунтов. Можете швырять их налево и направо.
- Фунты?.. Это лучше... - встрепенувшись, пробормотал Аллен и плотоядно
потер руки. - А то с этими франками и прочим мусором далеко не уедешь. Фунт
еще кое-как живет старым кредитом.
- И дело, Аллен, прежде всего реальное дело! Довольно теоретической
возни. Если философия - то такая, чтобы от нее у людей мутился разум; если
искусство - то такое, чтобы люди не разбирали, где хвост, где голова.
Смешайте все в кучу, Аллен, чтобы французы перестали понимать, где кончается
Франция и начинается Турция, чтобы итальянцы перестали вопить о своем сапоге
как о чем-то, что они обожают больше жизни. Никаких суверенитетов, никакого
национального достоинства - к чорту весь этот вредный хлам!
Тут раздался робкий голос Фостера:
- Позвольте мне, Джон, заняться Соединенными Штатами Европы...
Но Джон только с досадою отмахнулся.
- Сейчас я вам скажу, чем вы будете заниматься, Фосс, а пан-Европа
проживет и без вас. Она будет, чорт меня возьми, или я не Джон Ванденгейм!
Она будет потому, что она нужна. Слышите, Аллен, нужна! В Западной Европе не
должно быть никаких границ. Никаких! Только одна национальность будет иметь
право считать себя суверенной в любой из этих паршивых с гран, - мы, янки!
Вбейте в голову всем от Анкары до Парижа, что за слово "гринго" мы будем
линчевать. И пусть не воображают, что именно мы сами будем марать об них
лапы. Турки будут вешать французов, испанцы - греков. Всюду мы поставим свои
гарнизоны из бывалых эсесовцев. Эти не дадут спуска никому.
Фостер сделал последнюю попытку вмешаться в разговор:
- Вы должны оценить, Джон, то, что мною сделано, чтобы стереть
национальные границы в искусстве, в литературе.
- Опять будете сейчас болтать про вашего ублюдка Сартра! Больше ни
одного цента этому идиоту. Работать нужно чисто. Грош цена агенту, которого
раскрывают, прежде чем началась война. Нет, Фосс, ваша песенка по этой линии
спета.
- Вы пожалеете об этом, Джон... Таких помощников, как я...
- Не беспокойтесь, вы не пойдете ни на покой, ни на свалку. Я вам дам
дело, и дело не маленькое. Хотите быть вторым Майроном?
- В Ватикане нечего делать двоим.
- Вы меня не поняли: Ватикан Ватиканом, это вотчина Моргана, но он
ничего не стоит там, где кончается католицизм. Займитесь остальными:
протестантами, баптистами, евангелистами и всякой там публикой... Соберите
их в кулак так же, как папа собрал своих католиков. Сделайте их таким же
орудием в наших руках, каким Майрон сделал Ватикан. Вот вам дело.
Фостер покачал головой:
- Начинать на чистом месте?
- Не совсем уж на чистом, - с усмешкой сказал Джон. - Переймите связи у
немцев. Кое-где у них была своя агентура и по этой линии. Вспомните, что
произошло в Болгарии, поищите среди финнов, порыскайте в Голландии,
заберитесь в Южную Америку, в Индию, свяжитесь с Макарчером, подберите все,
что можно подобрать после немцев, используйте японскую сеть - она еще жива.
Посмотрите на экуменическое движение - оно влачит жалкое существование,
вдохните в него боевой дух. Берите пример с Майрона: он сумел забросить
своих кардиналов всюду - от Багдада до Нанкина. Не стесняйтесь, тут мы
готовы поступиться даже гордостью белых. Если папа раздает красные шапки
неграм и китайцам, то почему бы нам не навербовать среди них главарей
протестантизма? Пачка долларов заменит красную шапку, а если этим дуракам
нужна мишура, то мы можем нашить сколько угодно мантий и раздать вместо тиар
старые королевские короны. На этом мы еще заработаем. Вон Тэйлор умудряется
делать бизнес даже на простых оловянных крестиках. Нужно быть поворотливым,
Фосс, и не твердить одно и то же с упрямством тупицы: "Бомба, бомба!"
Займитесь церковными делами, и у вас будет шанс сделаться вторым папой,
чем-то вроде вселенского патриарха всех протестантов. А когда у нас в руках
будут и католики и протестанты... - Ванденгейм протяжно свистнул.
Фостер умоляюще сложил руки.
- Джон, избавьте меня от всяких этих протестантов и прочих
"схизматиков" - я добрый католик.
- Боитесь провалить дело?
- Нет, не в этом дело, - Фостер покрутил острой мордой. - Нет, я хочу
предложить другое. Где это сказано, что Ватикан так и должен навсегда
остаться вотчиной Морганов?
- У них там слишком надежный приказчик - Тэйлор, чтобы им стоило
бояться за эту лавочку.
- Хе-хе! - Фосс быстро потер друг о друга мокрые ладони. - А если я
действительно займу местечко рядом с Майроном Тэйлором? Пока какое-нибудь
скромное местечко.
Ванденгейм с нескрываемым интересом посмотрел на Долласа и, почесав за
ухом, задумчиво спросил:
- Вырвать этот кусок из лап Морганов? Далеко смотрите, Фосс...
Приободрившийся Доллас подмигнул Джону:
- А почему бы и нет, а?
- Президент не согласится на второго своего представителя там, - в
сомнении произнес Ванденгейм.
- И не нужно, и не нужно, - поспешно зашептал Доллас. - Вам там вовсе и
не нужен официальный представитель. Что бы вы сказали обо мне в роли
какого-нибудь прелата в Ватикане, а?
- Вы - в сутане? - Ванденгейм расхохотался. - А впрочем... это, может
быть, и не так уже глупо! Ну, а как же с экуменическим движением?
- Поручите его кому-нибудь другому.
- Но вы знаете, что Тэйлор отвернет вам башку, если поймет, зачем вы
явились в Рим.
- Он мне, или я ему...
- Что же, это мне нравится, честное слово, нравится, старина. И уж, во
всяком случае, вам будет обеспечено местечко вблизи святого Петра.
- Не богохульствуйте, Джон: я верующий.
- Это уж от вас зависит - сделать радости рая не менее ощутимыми, чем
земные... - Джон на минуту задумался, вертя в руках одну из трубок своей
коллекции, потом сказал, повернувшись к младшему Долласу: - Кстати о земле,
Аллен: Фосс так и не справился с делом Винера.
- Ага! - с торжеством воскликнул Фостер. - Стоит вам вернуться на почву
реальной политики, и вы сами вспоминаете о бомбах!
- Реактивные снаряды и атомная бомба не одно и то же.
- Два пугала одного сорта. У вас чешутся руки устроить что-нибудь вроде
Бикини с этими реактивными штуками.
- Бикини было блефом! - вырвалось у Ванденгейма.
- Но мы потратили достаточно денег, чтобы уверить мир в неотразимости
этого блефа.
Ванденгейм приставил красный кулак ко рту.
- Фу, чорт!.. В том, что вы говорите, есть доля правды... В глазах мира
мы должны оставаться лидерами этого дела. А тем временем следует сделать все
для реализации винеровского "фау-13".
- Если ему для этого необходим Шверер, поставьте на этом чортовом "фау"
большой крест! - крикнул Фостер.
- Но, но!
- Да! - воскликнул Фостер, но тотчас пожалел о такой категоричности. Он
хотел было загладить дурное впечатление от своего заявления, но Ванденгейм,
посмотрев на него сверху вниз, рассмеялся и неожиданно весело проговорил:
- Сегодня вы способны расстроить ангела. Идемте-ка выпьем. Ваше
настроение мне совсем не нравится. - И обернулся к продолжавшему сидеть в
отдалении Аллену: - Шверер должен быть в Мадриде... Вам хватит месяца?
- Многое будет зависеть от того, удастся ли нам выловить обратно
Мак-Кронина, - сказал Аллен.
- Плюнь на Мак-Кронина. Он отыграл свое! - сказал Фостер брату.
- Но мы не можем оставить его в руках русских!
- Сделай так, чтобы он не достался ни нам, ни им.
- Все обойдется, друзья мои, - примирительно сказал хозяин.
Он взял Фостера под руку и повел к выходу.
Очутившись на воздухе, Фостер почувствовал облегчение: голубое небо над
головой, распускающаяся зелень парка - все это было так далеко от
одолевавших его тяжелых сомнений и животного страха перед патроном и перед
братом! И багровая физиономия Джона уже не казалась ему такой страшной и
глаза Аллена, кажется, не подстерегали на каждом шагу его ошибок. Все,
решительно все представлялось уже не таким непоправимо плохим.
- Сэр! - послышалось вдруг рядом, и перед Джоном вырос секретарь. -
Депеша из Токио.
Джон нехотя остановился и взял листок. По мере того как он читал, лицо
его все больше наливалось кровью. Когда он дочитал, листок телеграммы исчез
в судорожно сжавшемся огромном кулаке. Короткое движение, и тугой комок
бумаги ударил Фостера в лицо. В наступившей тишине было слышно, как скрипит
песок под огромными ступнями быстро удаляющегося Джона.
Он уже почти скрылся в конце аллеи, когда Аллен, наконец, поднял с
земли смятую телеграмму. Фостер испуганно следил за взглядом брата,
скользившим по ее строкам. Дочитав, Аллен рассмеялся.
- Это действительно касается тебя. - И протянул было листок брату, но
Фостер отстранил его:
- Прочти.
- О, с удовольствием: "Операция под Тайюанью потерпела неудачу. Запасы
противочумных материалов сожжены партизанами. Макарчер".
Аллен заботливо вложил листок в пальцы безвольно упавшей руки Фостера
и, улыбаясь, зашагал следом за Джоном.

2

Уже три года Монтегю Грили получал жалованье председателя комиссии по
денацификации, хотя бывал во Франкфурте не чаще, чем того требовали его
личные коммерческие дела. Тот, кому доводилось теперь входить в кабинет с
табличкой на двери: "Председатель комиссии", видел перед собой коренастого
блондина среднего роста, с самоуверенным выражением румяного лица, с
неторопливыми движениями человека, спокойного за свое место под солнцем. На
столике перед камином всегда, летом и зимою, стояли свежие розы; в воздухе
всегда висел аромат цветов, смешанный с терпко-пряным запахом трубочного
табака. Изо рта блондина почти всегда торчала трубка, которую он очень прямо
и, повидимому, очень крепко держал в зубах.
Весь он, с головы до пят, был олицетворением уверенности в себе, в
завтрашнем дне и в своем деле. Такого полного благополучия
оберштурмбаннфюрер СС и инженер Пауль Штризе не чувствовал даже в самые
лучшие времена Третьего рейха.
Основные обязанности Штризе, как, впрочем, и всей его "комиссии", не
отличались сложностью. Процесс возрождения военного производства Западной
Германии и ее передачи прежним монополистам - "капитанам промышленности", за
спиной которых стояли теперь американцы и англичане, благополучно
приближался к своему завершению. Не было необходимости и в каких-либо иных
мерах, кроме полицейского вмешательства, когда рабочие заводов пытались
поднять голос протеста при возвращении старых гитлеровских директоров.
Гораздо обширнее и сложнее были обязанности Штризе, связанные с
учреждением, лаконическое название которого вовсе не значилось на вывеске
комиссии, но которое было известно среди посвященных как "Штаб К". Впрочем,
даже если бы это название было написано на фасаде бюро, далеко не каждый
знал бы, что полностью оно читалось так: "Центральный штаб по координации
деятельности секретных служб трех западных оккупирующих держав и секретной
службы полицейских сил Западно-Германского государства".
Не всякий знал о наличии у этих вооруженных сил разветвленной секретной
службы, являющейся детищем и филиалом британской, французской и главным
образом американской разведок. Но что говорить о немцах, если об этой
стороне деятельности бюро пока еще не имел полного представления и сам
Монти. Отлично зная, что задачи его учреждения не имеют ничего общего с
действительной денацификацией и демилитаризацией бывшей гитлеровской военной
промышленности, он пребывал в уверенности, что его основным делом является
восстановление военного производства в Западно-Германском рейхе. Эту работу
следовало произвести по такой схеме, чтобы не только обеспечить снабжение
военными материалами всех континентальных вассалов англо-американского
блока, но прежде всего и глазным образом обеспечить прибыли своих хозяев -
монополистов Англии и Америки. Уже сама по себе эта задача представлялась
Монти достаточно сложной. На каждом шагу приходилось сталкиваться с ни с чем
не сравнимой алчностью янки. Они норовили вырвать из глотки английского
партнера даже самую маленькую косточку. Иногда можно было прийти в полное
отчаяние от нахальства, с которым действовали не только сами американцы, но
даже их немецкие уполномоченные. Эти немцы, из бывших владельцев, акционеров
и директоров восстанавливаемых предприятий, за одно только право считать на
суконке американское золото готовы были перервать горло кому угодно, не
соблюдая никаких приличий. И чем яснее они чувствовали за собою поддержку
американцев, тем наглее становились, доходя иногда до прямого третирования
"младшего" партнера в англо-американской партии.
Эти сложные обстоятельства грозили при малейшей оплошности оставить в
дураках не только английских партнеров вообще, но и самого Монти в
частности. Он был настолько занят интригами чисто коммерческого свойства,
что несколько запустил вторую сторону деятельности своего бюро - разведку.
Поэтому Аллен Доллас почти без сопротивления со стороны англичан прибрал к
рукам всю негласную работу бюро еще тогда, когда она находилась в зачаточном
состоянии. С прошествием же времени, когда выяснились широкие перспективы
секретной работы бюро, англичане спохватились, но было поздно. Раздувшийся
аппарат немецкой военной разведки возрождаемой западногерманской армии
смотрел уже целиком из американских рук. Дряхлеющей Интеллидженс сервис
оставалось только делать приятную мину в плохой игре, сползая на вторые
роли. Ее резиденты с удивлением увидели, что гитлеровские генералы, вроде
Александера, Гальдера и Гудериана, еще вчера считавшиеся пленными, имели в
делах бюро больший вес, чем чиновники "его величества". Это было неприятно,
но это было так. Единственным, сравнительно небольшим утешением для Монти
было право помыкать немцами ранга Штризе.
Формально роль Штризе в этом секретнейшем из органов оккупационных
администраций в Германии была скромной. Он был всего лишь чем-то вроде
смотрителя конспиративной квартиры, какой являлось для этого штаба бюро
Монти. Поэтому Штризе не только не был в курсе дел штаба, но и не знал в
лицо всех его работников, не говоря уже об агентуре. Однако это не мешало
ему использовать свое положение в интересах немецкого партнера. Каждые
два-три дня он делал генералу Александеру то или иное сообщение, добытое
служителями в комнатах британского, американского или французского отделов.
Иногда ему и самому удавалось кое-что подслушать.
В последние дни Штризе заметил некоторое оживление в штабе. Появлялись
новые люди. Двоих из них он знал - англичанина Уинфреда Роу и немца,
католического священника Августа Гаусса. Двух других видел впервые. Ему
стоило некоторого труда выяснить, что один из них был представителем
французской разведки, генералом Анри, другой - американцем по имени Фрэнк
Паркер. С Паркером приехала сто секретарша - увядающая особа с пушистой
копной ярко-рыжих, явно искусственно окрашенных волос. Профессиональная
любознательность Штризе очень скоро помогла ему открыть, что эта
"американская мисс" была в действительности француженкой и что звали ее
Сюзанн Лаказ.
Через день после приезда Паркера состоялось совместное совещание
представителей всех разведок, на котором неофициальный глава штаба, Аллен
Доллас, поставил вопрос о необходимости скорейшей доставки из советской зоны
оккупации инженера Эгона Шверера. Объяснений своему требованию он не давал и
не намерен был давать. Его приказы были законом для всех четырех служб
штаба, так как добрые три четверти средств, на которые они существовали,
давал он.
Впрочем, был на этом совещании человек, который, в отличие от остальных
присутствующих, чувствовал себя независимо. Это был представитель
ватиканской "информационной курии во имя бога" отец Август Гаусс. Он
держался свободно, уверенный в том, что никто из сидящих в этой комнате,
кроме Роу, не знает об его многолетней платной службе и в британской
разведке.
Участники совещания перебрали с десяток способов похищения Эгона. Все
казались Долласу никуда не годными. Вспомнили Кроне, о котором все, кроме
Долласа и Паркера, знали только то, что он должен был перебросить сюда
инженера Шверера.
Доллас делал вид, будто судьба Кроне его мало интересует. Еще несколько
месяцев тому назад он решил не возбуждать вопроса о Кроне, полагая, что
русские не знают его американского лица, держат его у себя как немецкого
фашиста. Но потом стало известно, что подробные допросы Кроне в советской
комендатуре велись долго и были застенографированы. У Долласа возникло
подозрение, перешедшее постепенно в уверенность, что Кроне провалился
всерьез и выложил русским если не все, что знает, то, во всяком случае,
многое.
К тому времени, когда происходило описываемое совещание штаба, у
Долласа созрело решение пресечь для Кроне возможность разговаривать, то-есть
попросту убить его. Это поручение было передано немецкой службе, заславшей в
советскую зону Берлина диверсионную группу Эрнста Шверера. Группа была
сформирована из бывших гестаповцев. Но и ее усилия пока ничего не дали: ей
не удалось добраться до арестованного советскими властями Кроне.
Аллен Доллас решил передать и это дело в руки Паркера, который
отправлялся в Берлин, чтобы ускорить похищение инженера Эгона Шверера.
Оставалось найти для Паркера надежный опорный пункт внутри советской зоны.
- Было бы хорошо, если бы генерал Александер поискал у себя в памяти
какой-нибудь подходящий пункт, - бросил Доллас в сторону молчаливо сидящего
в углу человека.
Тот качнул вытянутым как по линейке корпусом и поспешно щелкнул
каблуками. Чуть шевельнулась седая, аккуратная щеточка его усов.
- Я сообщу господину Паркеру конспиративный адрес доктора Зеегера.
- Вы ограничили самостоятельность Эрнста Шверера и подчинили его
Зеегеру?
- Оперативно - да, - почтительно ответил Александер. - Зеегер
направляет действия группы. Но я не мог бы пожаловаться и на самого Эрнста
Шверера: его отряд доставляет много хлопот советским властям.
- Таких людей нужно поощрять. Вам даны на это средства! - недовольно
проговорил Доллас. - Эгон Шверер! Он мне нужен. Назначьте особую премию за
его доставку.
- Если бы можно было премировать за доставку его головы, она давно была
бы перед вами, - проговорил Александер.
- К сожалению, нам нужна не его голова, а его патенты! - сказал Доллас
и, выхватив из кармана платок, поспешно отер покрывшийся каплями пота череп.
Даже в этой детали он был похож на своего старшего брата.
Пристально глядя на американца, Александер продолжал держать наготове
карандаш. Вся его фигура была теперь олицетворением готовности служить
новому хозяину. Не осталось и следа от прежнего высокомерия, с которым
начальник разведки некогда разговаривал со своими собственными немецкими
генералами, даже если они бывали выше его чином.
Роу, молча сидевший в стороне, брезгливо морщился, когда взгляд его
падал на влажный череп Долласа. Он с трудом скрывал владевшее им чувство
неприязни, смешанное со страхом перед более сильным партнером. Время от
времени он усиленно тер свои, словно выеденные молью и покрытые неопрятной
серой плесенью, виски и курил, не выпуская изо рта трубки. Его серые,
потускневшие глаза казались усталыми и пустыми. Вокруг них сеть морщин
покрыла дряблую кожу, и предательские синие жилки изукрасили нос. Когда Роу,
закуривая, держал спичку, было заметно, как дрожат его пальцы.
Доллас, закончив совещание, засеменил к двери. Роу подмигнул Паркеру:
- Еще четверть часа - и я треснул бы, как пересушенное бревно! - Он с
облегчением потянулся. - Кто из присутствующих способен составить нам
компанию на несколько рюмок коктейля?
- Вы воображаете, что в этом городе можно получить что-нибудь
приличное? - спросил патер Август.
- Надеюсь, в американской лавке найдутся виски и несколько лимонов.
Остальное я беру на себя. - Роу без церемонии схватил за рукав Августа
Гаусса. - Речь идет о стакане чего-нибудь, что помогает ворочать мозгами.
- Если это не будет минеральная вода... - ответил патер.
- У меня в буфете найдется все, что нужно, чтобы скрасить беседу
мужчин, - заискивающе вставил молча сидевший до того Винер.
- Значит, мы ваши гости, - развязно сказал Роу. - Я позвоню сейчас
Блэкборну, нужно захватить и его.
- Блэкборн?! - с некоторым испугом воскликнул Винер. - Тот самый
Блэкборн?
- Именно "тот самый". Как его у нас кто-то назвал, "главный
расщепленец".
- Весьма почтенная личность, - Винер криво усмехнулся. - Но... зачем он
вам понадобился?
- У меня есть основания не оставлять его одного на целый вечер.
- Как хозяину, мне трудно протестовать, - с кислой миной проговорил
Винер.

3

Несмотря на то, что деньги были теперь последним, на недостаток чего
мог бы жаловаться Винер, его страсть к дешевой покупке редкостей искусства
сохранилась в полной силе. Именно так: не к приобретению произведений
искусства вообще, а только к тому, чтобы купить их за десятую долю
стоимости, вырвать из рук тех, кого судьба приперла к стенке. Он не упускал
тяжелых обстоятельств, в которых находились его соотечественники.
Чтобы рыскать по складам комиссионеров и по частным адресам немногих
уцелевших коллекций, Винер находил время даже среди всех своих
многочисленных дел. Это было удивительным свойством его натуры. Спекулянт
неодолимо просыпался в нем, когда в воздухе пахло возможностью поживы.
Область искусства не составляла исключения. Он, как скупой рыцарь, вел
точный реестр своим приобретениям. Против каждого из них значилась цена, по
которой оно было куплено, и рядом с нею сумма, за которую Винер мог его
продать. Если конъюнктура на рынке картин менялась, он старательно
зачеркивал прежнюю цифру и вписывал новую, не уставая подводить баланс. Это
было душевной болезнью, которую он не мог, а может быть, и не хотел
преодолеть, несмотря на то, что она заставляла его тратить совсем не так
мало времени и сил, нужных ему на гораздо более важные, с точки зрения его
хозяев, дела.
Таких хозяев у него было теперь двое: одним был Джон Ванденгейм Третий,
в полной власти которого находились завод реактивных снарядов и лаборатория
Винера; вторым - своеобразный политический трест, возглавляемый Куртом
Шумахером. Круг деятельности этого, с позволения сказать, "треста"
заключался в поставке политических провокаторов и штрейкбрехеров,
диверсантов и фальсификаторов всех квалификаций, во всех областях жизни. В
организации и гангстеровских приемах работы "трест" Шумахера перенял весь
опыт своего увянувшего и сошедшего за время войны со сцены предшественника,
такого же темного политического предприятия - конторы по поставке шпионов,
диверсантов и убийц, организованной в свое время Троцким. Так же как
"контора" Троцкого, "трест" Шумахера мог прислать простых штрейкбрехеров, но
мог поставить и "философов", которым поручалось разбить основы человеческих
понятий о национальном достоинстве, патриотизме и о чем угодно другом, что
стояло на пути нанимателя, будь то торговая фирма или целое правительство.
Что касается самого Винера, то он был дважды на службе американских
оккупантов - и как ставленник Ванденгейма и как отданный в услужение
американцам член шайки Шумахера.
Винер не был мелкой сошкой. В числе агентов современной
социал-демократии он значился в первых рядах, выше его по
социал-демократической иерархии стояли только главные бонзы, вроде самого
Курта Шумахера и других. Винер был в области техники и прикладных наук тем
же, чем какие-нибудь Отто Зур или Клаус Шульц были в "философии". Он был как
бы полномочным представителем этой шайки агентов американского империализма,
орудовавшей в рабочем движении Западной Германии и имевшей особое задание -
представлять ее, эту шайку, в реактивном деле. Его задачей было следить,
чтобы эта машина убийства работала на американцев так же исправно, как она
прежде работала на Гитлера. И к Винеру как нельзя больше подходило
определение, данное кем-то нынешним главарям немецкой социал-демократии:
"удлиненная рука военной администрации и лейбористской партии". Да, Винер
был одним из пальцев этой очень длинной и очень грязной руки, пытавшейся
залезть в душу и в карман немецкого народа!
Чем хуже жилось простому немецкому человеку в оккупированной западными
державами Тризонии, тем тверже чувствовали себя члены шайки Шумахера, тем
выше котировались ее акции у нанимателей и тем больше становилась личная
доля каждого из них в добыче, которую рвали с немецкого народа
англо-американские оккупанты и свои немецкие монополисты. Чем больше
становились доходы, тем выше задирались носы участников шайки и в их числе
доктора Вольфганга Винера.
В свои шестьдесят лет он заносчиво носил такую же черную, как десять и
пятнадцать лет тому назад, бороду ассирийского царя.
Полной противоположностью Винеру был пришедший с Роу английский физик
Блэкборн, грузный сутуловатый мужчина в мешковатом костюме, ставшем ему
заметно широким. По внешнему виду и по скромности, с которою он уселся в
уголке столовой, в старике было трудно угадать одного из величайших
авторитетов атомной физики, каким еще недавно считала Блэкборна вся Западная
Европа, - до тех пор, пока он в день окончания войны не отказался вести
дальнейшую работу над атомной бомбой. Он заявил себя решительным сторонником
запрещения этого оружия и потребовал использования энергии распада атомного
ядра исключительно для мирных, созидательных целей человечества. И тогда,
как по волшебству, старый ученый из величайшего авторитета быстро
превратился в "старого чудака, выжившего из ума и одержимого фантазиями,
смахивающими на сказки для детей". Так писалось тогда об еще полном сил и
творческой энергии физике, мысли которого не сошлись с планами его хозяев.
Изгнанный из своей лаборатории, вынужденный покинуть Англию, лишенный
материальной поддержки для проведения опытов, старик в смятении скитался по
северной Европе. Он не верил в реальность случившегося и не понимал, что в
мире, управляемом законами наживы и разбоя, не может найтись никого, кто
материально поддержал бы его работы. Он долго странствовал, подавленный и
растерянный, по привычке присаживаясь по утрам к письменному столу в номерах
гостиниц и с досадою отбрасывая перо при воспоминании об утраченной
лаборатории, о недостающих ему исполнительных помощниках и внимательных
учениках, при мысли о том, что он превратился в нищего и бездомного старика,
а все, представлявшееся ему прежде прочной собственностью, оказалось "мифом
в кредит". Но самым страшным для него был чудовищный разлад с миром, еще
оставшимся его миром, со средой, еще бывшей его средой. Неожиданным и
потрясающим было для него открытие, что всю жизнь, оказывается, он работал
не для создания жизненных благ и не для процветания человечества, а ради
разрушения лучшего, что оно создавало веками упорного труда; работал для
ниспровержения элементарных понятий свободы, демократии и человеческого
достоинства, которые кто-то успел опутать ложью и низвести в бездну
унижения.
И все это произошло, пока он, забыв о мире и людях, сидел в своей
лаборатории и занимался "надсоциальной" наукой, ловко подсунутой ему
Черчиллем еще в самом начале войны. Подобно удару грома над головой, вдруг
прозвучала истина, гласившая, что он вовсе и не хозяин своих мыслей, своих
открытий, своих идей, а всего лишь жалкий наемник заморских капиталистов,
незаметно вползших в его творческий мир и незаметно повернувших все его
устремления совсем в другую сторону, чем он когда-то мечтал. Мечты! Они
разлетелись, как хрустальный замок от грубого удара жестоких дикарей, ни
черта не понимающих ни в науке, ни в законах физики, ни в законах развития
жизни и не способных ни на иоту приобщиться к его идеям. Эти дикари
гнездились в пещерах лондонского Сити и нью-йоркской Уолл-стрит. Им не было
дела до мечтаний старого физика. Им нужна была бомба. И вот все полетело к
чорту... Он скитался, как неприкаянный, в поисках успокоения, не зная, где
его искать, и нашел его, наконец, во Франкфуртском университете, в скромной
роли профессора физики. И вовсе не случайно именно тут, во
Франкфурте-на-Майне, где сплелись сейчас самые острые интересы бывших хозяев
Блэкборна, его гидом оказался не кто иной, как агент британской секретной
службы. Блэкборн не догадывался об этом, как не подозревал и того, что на
всем его пути от Лондона до Копенгагена и от Копенгагена сюда, в сердце
Тризонии, все его "случайные" дорожные знакомые были агентами Интеллидженс
сервис, не выпускавшей его из виду ни на один день. Поэтому, когда Роу
пригласил его "провести приятно вечер" с приятелями, старый физик, не
подозревая ничего дурного, согласился.
Пока Блэкборн, не обращая ни на кого внимания, листал какую-то книгу,
сидя в углу столовой, а остальные гости занимались коктейлями, Роу без
стеснения бродил по комнатам франкфуртской квартиры Винера, поворачивая к
себе лицом прислоненные к стенам многочисленные холсты и рассматривая их с
бессмысленным вниманием пьяного.
Изредка он возвращался к общему столу, чтобы отхлебнуть глоток
"Устрицы", приготовленной кем-нибудь из присутствующих. Еще в самом начале
вечера он с удивлением обнаружил, что не только отец Август Гаусс, но и все
остальные гости, кроме Винера, знают способ приготовления этого коктейля,
который он считал своей монополией.
Кажущееся увлечение трофеями Винера не мешало Роу улавливать каждое
слово, произносимое за столом. Он видел, как, твердо и дробно стуча
каблуками, в комнату вошел седой старикашка. Винер представил гостя как
своего старого друга, генерала фон Шверера, которому их друзья американцы
любезно предоставили возможность прибыть сюда из Берлина так, что берлинские
власти об этом и не знают. Роу услышал короткий диалог, произошедший между
генералом и Паркером.
- Не узнаете? - с оттенком насмешки спросил Паркер.
Генерал несколько мгновений пристально рассматривал лицо американца,
потом сделал быстрое отрицательное движение маленькой головой.
- А нашу последнюю встречу в салоне мадам Чан Кай-ши тоже забыли? -
спросил Паркер и, увидев, как обиженно насупился генерал, расхохотался. -
Значит, догадались, кому обязаны своим отъездом из Китая?
Блэкборн услышал фальцет Шверера, как иглою пронзающий жужжание других
голосов. Гости были уже сильно навеселе и касались многого такого, что
представляло интерес. Генерал сразу заговорил о войне. Старый физик, едва
уловив характер разговора, понял, к каким приятелям Роу он попал, и хотел
было уйти, но, подумав, решил остаться.
Шверер говорил, обиженно поджимая губы:
- Вы ставите вопрос на голову. Не ученые заставляли и будут заставлять
нас бросать бомбы, а мы заставляем их выдумывать эти бомбы. Не тактика и
стратегия превратились в орудия науки, а наука превратилась в их помощника.
- Но вы должны признать, дорогой мой Шверер, - фамильярно проговорил
Винер, - что именно открытия и изобретения становятся основными элементами
тактики. Скоро ученые дадут вам возможность уничтожать врага, не видя его.
- Я не сторонник мистера Винера, но на этот раз он прав, - сказал Роу.
- Ученые с их лабораториями оттеснили генералов на второй план.
Генерал заносчиво вскинул было голову, но тут же совладал со своим
раздражением против не в меру развязного победителя и, насколько мог
спокойно, проговорил:
- Мышление господ цивильных профессоров так организовано, что они не
знают, когда следует привести в действие их собственные изобретения.
- Этот момент никогда не определялся и военными, - сказал отец Август.
Он сбросил пиджак, расстегнул манжеты и, закатав рукава, воскликнул: -
Ну-ка, господа, позвольте вместо этой "Устрицы" приготовить вам кое-что по
старому монашескому способу.
Даже Роу крякнул, задохнувшись от крепкой смеси, которую взболтал
патер. Обязанности бармена перешли к Августу. Настроение быстро повышалось.
Запылал даже острый нос Шверера, и на лоснящихся желтых щеках Винера
появился легкий румянец. Он воспользовался первым случаем, чтобы вернуться к
прежней теме.
- Все старые представления о факторах войны и победы, вроде искусства
полководцев и мужества армии, дисциплины и сытной пищи, румяных щек и
крепких икр солдата, - все это отходит на задний план по сравнению с
фактором оружия, стреляющего на тысячи километров.
Роу лукаво подмигнул:
- А вы не преувеличили насчет выстрела на тысячу километров и прочего?
- Мы сможем произвести его не сегодня-завтра, если...
- Если?..
- ...если получим инженера Шверера, - сказал Винер.
- Вы полагаете, - насмешливо спросил Блэкборн, - что один инженер может
заменить миллион солдат?
Винеру хотелось изобразить на своем лице презрение, но вместо того
черты его сделались попросту злыми, и непримиримая зависть прозвучала в его
голосе, когда он сказал:
- Вам не понять!.. Мы говорим о Шверере, об Эгоне Шверере!
При этих словах генерал гордо выпятил грудь, как если бы речь шла не о
сыне, навсегда потерянном для него. Генерал с нескрываемой неприязнью
посмотрел на старого ученого, который, кажется, оспаривал гениальность его
отпрыска Блэкборн действительно сказал:
- Неужели вы полагаете, что, будь этот ваш инженер хотя бы трижды
гением, он сможет заменить народные массы, без участия которых вы не
овладеете даже квадратным сантиметром чьей бы то ни было земли?
- Наши снаряды...
Блэкборн повелительным жестом остановил Винера:
- Даже миллионы снарядов остаются только снарядами. Не они воюют, а
народ. Разве вы в этом еще не убедились на опыте последней войны? Неужели вы
не поняли, что воля народа побеждает любую технику, любые "снаряды".
- Не понимаю, что вы имеете в виду!
- Волю русского народа, поставившего на колени всю немецкую машину
войны.
Винер пожал плечами и с гримасой проговорил:
- Мы говорим о науке и о войне, а вы занимаетесь агитацией.
Тогда, пренебрежительно махнув в сторону Винера рукою, с видом,
говорившим "бесполезно спорить", Блэкборн снова опустил взгляд на закрытую
было книгу.
- Значит, - спросил Роу Винера, - все дело в том, чтобы добыть для вас
этого Эгона Шверера?
- Ну, конечно же! - воскликнул, оживляясь, Винер. - Эгон Шверер увез с
собою свои расчеты, очень важные расчеты! Это звено, которого нам теперь
нехватает. Конечно, мы восстановим его и сами, но сколько времени нам на это
нужно! Да, Шверер нам необходим с тем, что осталось в его голове. Дайте нам
Шверера, и мы очень скоро сможем стрелять на три и на четыре тысячи
километров. Генералы смогут побеждать, не выходя из своих вашингтонских
кабинетов.
- Вот мы и договорились до полной чепухи! - с пьяной откровенностью
воскликнул Роу, крепко стукнув стаканом по столу.
Шверер поморщился. Глаза Августа, критически наблюдавшего, как пьянеет
Роу, сузились.
Винер насмешливо поднял бокал, чтобы чокнуться с Роу.
- Вам не кажется верным, - начал он, - что если ваши союзники поставили
Японию на колени двумя бомбами образца сорок пятого года, то...
- Если вы не знакомы с действительным положением вещей, милейший
доктор, то могу вам сказать, - ответил Роу: - в тот день, когда "Летающие
крепости" еще только начинялись атомной дрянью, Япония, ничего не зная об
этом, уже подогнула ножки. Она уже намеревалась просить пощады. Так что
бомбочки падали уже на ее склоненную шею.
- Совершенно верно! - раздался из угла, где сидел Блэкборн, его
уверенный голос. - К тому времени победа над Японией уже была решена на
материке, где ее армия была разгромлена русскими.
- Ну, это уж слишком! - сердито крикнул Винер. А Август Гаусс, чтобы
перебить физика, протянул ему стакан с коктейлем:
- Попробуйте моего сочинения.
- Не пью, - сказал Блэкборн и книгою, как если бы брезговал
прикоснуться к священнику, отвел его руку и настойчиво продолжал: - Удар
Советской Армии был решающим и там, в победе на востоке. Ни для кого из нас
не было в этом сомнения уже тогда.
- Для кого это "нас"? - поднимаясь из-за стола, визгливо крикнул
Шверер.
- Для огромного большинства людей в Европе и в Америке, для всех, кто
не имел тогда представления об истинном смысле игры, ведшейся за спиною
русских.
- Здесь нехватает только микрофона передатчика какой-нибудь
коммунистической станции! - сказал Август.
Блэкборн усмехнулся:
- Не думаю, чтобы они пожелали транслировать такого старого осла, как
я, но я бы от этого не отказался. Однако продолжаю свою мысль: в значении
удара русских не было сомнений уже тогда, а теперь нет сомнений и в том, что
истинным назначением атомных бомб, сброшенных на головы японцев, было
устрашение русских. Мы уже тогда помышляли о том, чтобы, воздействуя на
нервы русских, помешать им спокойно трудиться по окончании войны. Да, да,
господа, я отдаю себе полный отчет в том, что говорю: мы хотели испугать
русских. - Презрительная усмешка искривила его губы, когда он оглядел
присутствующих. - Мне очень стыдно: бомба, сброшенная на врагов,
предназначалась нашим самым верным, самым бескорыстным союзникам - русским!
- Вранье! - проворчал Паркер, но так громко, что его могли слышать все,
в том числе и сидящий в отдалении Блэкборн. И еще громче повторил: - Вранье!
Но Блэкборн и ему ответил только пренебрежительной усмешкой.
- Выходит, что вы пошли в своих догадках дальше, чем сами русские, -
стараясь попасть в иронический тон ученого, проговорил Август.
- Напрасно вы так думаете. Для всякого, кто следил за советской печатью
и литературой, было ясно, что они разгадали наш замысел: устрашение и еще
раз устрашение! Игра на их нервах. Наша реклама сработала против нас. Правда
оказалась совсем иною, чем мы ее расписывали, и Сталин, на мой взгляд,
совершенно справедливо сказал, что наши атомные бомбы могут устрашить только
тех, чьи слабые нервы не соответствуют нашему суровому веку.
- Однако это не помешало Молотову тут же заявить, что русские сами
намерены завести себе атомные бомбы! - вставил патер.
- Он говорил об атомной энергии, а не о бомбе, и, насколько я помню,
"еще кое о чем". Именно так: "еще кое что", - отпарировал Блэкборн.
- Значит, они не очень-то полагаются на крепость своих нервов! - со
смехом сказал Винер.
- Нет, по-моему, это значит, что они вполне уверены в слабости наших, -
ответил ему Блэкборн.
- Честное слово, - с возмущением воскликнул Винер, - можно подумать,
что вы не верите в действие бомб, которые мы пошлем в тыл противника!
- Мне не нужно ни верить, ни не верить, - спокойно произнес физик, -
потому что я, так же как вы, с точностью знаю ударную силу каждого типа
существующих бомб.
- Ничего вы не знаете! - угрожающе потрясая кулаками, закричал Винер. -
То, что мы создадим без вашей помощи, будет в десятки, в сотни раз сильнее
того, что создано при вас!
С мягкой любезностью, звучавшей более уничтожающе, чем если бы он
обозвал его самыми бранными, самыми позорными словами, старый физик
произнес, обращаясь к Винеру:
- Позвольте узнать, хорошо ли оплачивается ваша работа, сэр?
И, сделав вид, будто внимательно слушает, наклонился в сторону
оторопевшего Винера. Тот, оправившись, сказал:
- Вы сами знаете. Вы тоже занимались этим делом.
Старик сделал несколько неторопливых отрицательных движений головой и
все так же негромко произнес:
- Нет, я никогда не занимался шантажем.
- Послушайте!..
- То, что вы делаете, - не смущаясь, продолжал физик, - шантаж. Правда,
шантаж несколько необычного масштаба, я бы даже сказал: грандиозный шантаж,
но все же только шантаж.
- Вы забываетесь! - попытался крикнуть Винер, угрожающе придвигаясь к
Блэкборну, но ему загородил дорогу Роу. Он покачивался на нетвердых ногах, и
его глаза стали совершенно оловянными. Глупо хихикая, он дохнул в лицо
Винеру винным перегаром и проговорил заплетающимся языком:
- Не трогайте моего старика. Желаю, чтобы он говорил... У м-меня такое
настроение... А главное... - Роу, оглядев всех, остановил взгляд на
Винере... - мне начинает казаться: если старикан говорит, что вы шантажист,
то, может быть, это так и есть, а?
- Вы сошли с ума! - крикнул Винер, поймав на себе ободряющий взгляд
Паркера, которому тоже после нескольких лишних рюмок "Устрицы" начинала
казаться забавной эта перепалка. - Вы совершенно сошли с ума! - повторил
Винер. - То, что мы создадим, - реальность, такая же реальность, как наше
собственное существование.
- Ф-фу, чорт! - Роу провел ладонью по лицу. - Я, кажется, перестаю
что-либо понимать: значит, вы считаете, что мы с вами реальность?
- Перестаньте кривляться, Роу! - крикнул Паркер. - Винер прав.
Роу повел в сторону Паркера налившимися кровью глазами и ничего не
ответил, а Блэкборн рассмеялся было, но резко оборвал свой смех и грустно
проговорил:
- Меня утешает вера в то, что там, где дело дойдет до выражения воли
целых народов - и вашего собственного, немецкого народа, и моего, и
американского, и любого другого, - там здравый смысл, стремление к добру и
здоровые инстинкты жизни возьмут верх над злою волей таких ошметков наций,
как ваши и бывшие мои хозяева, как вы сами, милейший доктор Винер! И мои
седины позволяют предсказать вам: в кладовой народов найдется веревка и на
вас! Моток крепкой веревки, которой хватит на всех, кого не догадались
повесить вместе с кейтелями, заукелями и прочей падалью!
Винер приблизился к ученому и, бледнея от ярости, раздельно проговорил:
- Вы мой гость, но...
- Пожалуйста, не стесняйтесь. Это уже не может иметь для меня никакого
значения, - насмешливо произнес Блэкборн.
- Но я прошу вас... - хотел продолжить Винер. Однако старик перебил
его:
- Можете не беспокоиться: я не собираюсь делать вашу квартиру местом
"красной" агитации. - Он обвел присутствующих широким жестом. - В этом
обществе она не имела бы никакого смысла. Но обещаю вам, что если буду жив,
то поставлю на суд народов свои идеи против ваших. И верю в исход этого
суда!
На этот раз рассмеялся Винер:
- Вас привлекает такая перспектива?.. Нет, это не для меня, и этого не
будет!.. Даже если правда все, что вы тут говорили, пытаясь развенчать
могущество атомного оружия, то вы забыли об одном: об его агитационном
значении.
- Шантаж страхом! - брезгливо проговорил Блэкборн. - История слишком
серьезная штука, чтобы ее можно было делать такими грязными средствами!
- Вы не историк, а физик, профессор, - язвительно проговорил отец
Август.
- Если бы меня убедили в том, что я не прав, я, не выходя отсюда,
пустил бы себе пулю в лоб.
Винер вынул из заднего кармана и с насмешливой улыбкой протянул
Блэкборну маленький пистолет.
- Возьмите, дорогой коллега! Он вам понадобится еще сегодня!
Отец Август подошел с полным стаканом коктейля и тоже протянул его
ученому.
- Тюремный бюджет обычно предусматривает стакан ободряющего
приговоренному к смерти.
Блэкборн без всякой церемонии оттолкнул его руку так, что содержимое
стакана расплескалось, заливая костюм патера, и с достоинством произнес:
- Нет, достопочтенный отец, и вы, - он движением подбородка указал на
Винера, - не выйдет! Я еще поживу. Назло вам поживу. Мне еще в очень многом
нужно разобраться, очень многое понять, мимо чего я прежде проходил. Стыдно,
имея седую голову, признаваться, что только-только начинаешь понимать
кое-что в происходящем вокруг тебя... Очень стыдно... Но нельзя больше быть
малодушным. Рано или поздно надо перестать прятаться от самого себя. Это
ниже человеческого достоинства. Если не хочешь потерять уважение к самому
себе, то нельзя становиться глупее страуса. Нужно вытащить голову из травы и
посмотреть в глаза жизни. - Блэкборн сделал несколько шагов по комнате,
остановился, задыхаясь, и протянул руку к окну, словно ему хотелось
распахнуть его, чтобы впустить в комнату свежего воздуха. Задумчиво
проговорил: - Я теперь понял, почему для меня не оказалось места в моей
стране... Меня терзала мысль: смогу ли я прожить вне Англии, которая столько
значила для меня...
- Как видно... - насмешливо бросил Винер.
- Да, как видно, я смогу прожить вне Англии, так как живу уверенностью,
что вернусь в нее. Это не может не случиться. Я слишком верю в свой народ,
чтобы потерять надежду на то, что он придет в себя и прогонит шайку
авантюристов, которые держат в руках власть над ним.
Роу, прищурившись, посмотрел на старика.
- Не имеете ли вы в виду правительство его величества, сэр? - с пьяной
важностью спросил он.
- Безусловно.
- Я могу предложить вам работу у себя, профессор, - сказал Винер. - Вы
загладите свои ошибки, и Англия примет вас обратно.
- Я не совершал никаких ошибок, - с достоинством сказал старик.
- Если не был ошибкой ваш отказ работать над атомным оружием, значит
ошибка в том, что вы прежде делали его?
- Нет, - Блэкборн сделал гневное движение, - и то и другое было
правильно. Пока я верил, будто это оружие направлено на разгром фашизма, а
следовательно, на благо человечества, я его делал; когда я получил
уверенность, что оно направлено на укрепление нового фашизма, а
следовательно, во вред человечеству, я готов своими руками уничтожить его.
- Это уже нечто большее, чем простое неодобрение того, что мы делаем, -
спокойно сказал Паркер.
- Повидимому, у меня действительно нехватает храбрости на что-то
главное, что я должен был бы сделать в нынешнем положении, - проговорил
Блэкборн. - Что-то, что могло бы стать самым главным в моей жизни... Я это
чувствую, но оно ускользает от меня всякий раз, когда нужно подумать до
конца.
- Может быть, вы подразумеваете заявление о желании стать коммунистом?
- с издевательским смешком спросил Август.
Некоторое время Блэкборн смотрел на него удивленно.
- Нет, - сказал он наконец. - Еще не это. Но неужели вы не понимаете,
что если бы к тому, что они пустили в ход сейчас - этот свой план борьбы с
засухой и обводнения огромных первобытных пустынь, - прибавить мирное
использование атомной энергии, лицо вселенной изменилось бы так, как не
мечтал ни один самый смелый утопист?
- А мы с вами, по вашему собственному уверению, болтались бы на
перекладине? - спросил Винер.
- Вы - разумеется, - ответил старик, - а что касается меня... я еще не
знаю.
- Воображаете, что вы отдали бы то, что еще осталось полезного у вас в
голове, русским?
- Зачем это им? У них есть свои головы, не хуже моей.
- Не улизнете, милейший коллега, - не слушая его, проворил Винер, -
нет! - И, хихикнув, полушопотом добавил: - Разные бывают самоубийства, герр
профессор... Разные...
- Вы такой же гангстер, как остальные, - с презрением сказал Блэкборн.
- Но я не умру ни от своей пули, ни от вашей. Я хочу видеть, как взойдут эти
новые сады там, у русских. И должен сказать, меня чертовски занимает пшеница
Лысенко. Это меня занимает.
- Вот как? Это вас занимает? - злобно воскликнул Винер. - А я за свой
счет поставил бы памятник тому, кто сравнял бы с землею и эти их сады и
вообще все, что русские успеют сделать в этой своей России.
- Вы омерзительны! - с отвращением передергивая плечами, сказал старик.
- И не воображаете же вы в самом деле, что те, кому вы угрожаете, бросят вам
в ответ букет роз?
- Чорта с два, хе-хе, чорта с два... - Роу сделал несколько не очень
твердых шагов, но вернулся к столу и тяжело упал в кресло.
- Кажется, вы не на трусов напали, - проговорил старый физик. - И
вообще, господа, должен вам сказать: когда есть кому ободрить людей, есть
кому открыть им глаза на истинную ценность всех этих жупелов, люди
становятся вовсе уже не такими пугливыми, как бы вам хотелось. Вспомните-ка
хорошенько: о том, что сопротивление невозможно, болтали уже тогда, когда
появился пулемет. А потом пытались запугать противника газами, танками...
Нервы человека выдержали все!
- Давайте-ка попробуем себе представить первый лень атомной свалки, -
сказал Роу. - Пусть-ка генерал нарисует нам эту картину.
Шверер с готовностью поднялся и, клюнув носом воздух в сторону Паркера,
быстро проговорил:
- Я беру на себя смелость подтвердить заявления, сделанные тут
господином доктором фон Винером, о принципиальном отличии будущей войны от
всех предыдущих. Это будет, если мне позволят так выразиться, война нового
типа. Ее точное планирование мы начнем в тот день, когда наука скажет, что
справилась с задачей столь же молниеносной переброски десантных войск, с
какой мы сможем завтра посылать атомные снаряды.
- Какая ерунда! - пробормотал Блэкборн себе под нос, но Шверер услышал
и растерянно умолк, глядя на англичанина. Тот сидел, опустив голову на
сцепленные пальцы и закрыв глаза. Тогда Шверер сердито клюнул воздух в его
сторону и с еще большей убежденностью продолжал:
- Без такой переброски войск не может итти речь об единственно разумной
и, позвольте мне так выразиться, рентабельной войне.
- Как вы сказали? - перебил его Блэкборн. - Рентабельная война?
- Да, именно так я сказал и так хотел сказать. - Шверер быстро сдернул
с носа очки и повернулся к физику.
Тот опустил руки и посмотрел в лицо генералу.
- Рентабельная война... - в раздумье повторил он. - Это вы с точки
зрения затрат, что ли?
Шверер с досадою взмахнул очками, как будто намереваясь бросить ими в
англичанина.
- При чем тут затраты! - крикнул он. - Любая стоимость любой войны
должна быть оплачена побежденными. Но с кого мы будем получать, если
территория побежденного государства будет превращена в пустыню, а его
население истреблено?
- Не это интересует нас, когда речь идет о пространствах, находящихся в
орбите коммунизма, - заметил Паркер.
Шверер снова было раздраженно взмахнул очками, но тут же удержал руку,
сделал почтительный полупоклон в сторону американца и торопливо оседлал нос
очками.
- В последней войне военное счастье оказалось не на нашей стороне, -
проговорил он и поверх очков посмотрел сначала на Роу, потом на Паркера. -
Позвольте мне быть откровенным: нас не устроит тот мир, который вы нам
готовите.
- А вы уже знаете, что мы вам готовим? - иронически спросил Паркер.
- Господь-бог не лишил нас разума! - ответил Шверер. - Мы понимаем, что
значит быть побежденным такими "деловыми людьми", как вы. Именно поэтому мы
и думаем уже сейчас о том, как сделать следующую войну рентабельной.
- Я уже сказал, - перебил его Паркер, - нас это не занимает.
- А нас очень!.. Очень занимает! Мы не желаем превращать в прах всю
собственную добычу! - раздраженно крикнул Шверер.
- Как вы уверены, что она вам достанется, - с прежней насмешливостью
проговорил американец.
- Уверенность, достойная похвалы, - заметил отец Август.
- Война, которую мы будем вести для вас, должна быть оплачена, - сказал
Шверер.
- Разве мы возражаем? - Паркер поднял брови.
- И значит, будущий мир должен быть настолько рентабельным для нас
всех, чтобы окупить и ту, будущую, и эту, прошедшую, войну.
- Что ж, - покровительственно проговорил Паркер, - бухгалтерия
правильная.
С этими словами Паркер поднялся и, отойдя к столику с бутылками, стал
приготовлять себе коктейль. Шверер умолк. Ведь он говорил именно для этого
американца. В нем Шверер видел представителя единственной силы, способной
дать немецким генералам средства на осуществление их новых военных планов, и
не только способной дать, но желающей дать и дающей. Шверера не особенно
интересовало мнение Винера, так как он знал: этот социал-демократический
капиталист только делает вид, будто поднялся до высот, обеспечивающих ему
независимость. Шверер отлично понимал, что теперь Винер находится в такой же
зависимости от американских генералов и капиталистов, в какой когда-то
находился от генералов немецких, и будет так же покорно исполнять все их
приказы, как когда-то выполнял его собственные, Шверера, указания. Нет, не
Винер интересовал его в этом обществе. И уж во всяком случае не отец Август.
Хотя Шверер отлично помнил, что именно этот представитель Ватикана сунул ему
первую лепту святого престола на алтарь бога будущей войны, но он также
хорошо помнил и то, что лепта эта была в долларах. Роу?.. Шверер исподлобья
посмотрел на пьяного англичанина. Нет, эта фигура не внушала Швереру ни
доверия, ни страха. Шверер угадывал, что Роу и сам смотрит на Паркера
глазами неудачливого и обедневшего соперника; этому дряхлеющему
представителю дряхлеющей империи уже никогда не придется полной горстью
разбрасывать соверены от Константинополя до Токио - всякому, кто согласен
стать ее цепным псом. Нет, тут ждать нечего. Паркер, Паркер! Вот в чью
сторону нужно смотреть со всею преданностью, какую способны изобразить глаза
Шверера. Паркер! Вот в чью сторону стоит гнуть неподатливую спину! Паркер!
Вот для кого тут стоит говорить!
И Шверер терпеливо ждал, пока американец взболтает свой коктейль.
Генерал делал вид, будто старательно протирает очки, как будто для того,
чтобы говорить, ему нужны были особенно чистые стекла. А Паркер между тем,
приготовив питье, вернулся к столу и, не обращая внимания на то, что Шверер
уже открыл рот для продолжения прерванной мысли, заговорил сам:
- Мне нравится ваша бухгалтерия, Шверер, да, нравится. Победа должна
окупить для нас обе войны: прошлую и будущую. - Он сделал глоток коктейля. -
Но мне не нравится, что вы смотрите на плоды победы, как на нечто,
принадлежащее вам.
- Мы это заработаем... заработаем кровью... - почтительно пролепетал
генерал.
- За кровь немцев мы заплатим! - важно сказал Паркер. - Но не
воображайте, будто она стоит так уж дорого. Пожалуйста, попробуйте продать
ее кому-нибудь другому... Ага, купцов не видно?! Вот в этом-то и дело:
никто, кроме нас, ее не купит, и никто, кроме нас, не способен заплатить вам
за нее ни цента. Ведь ценою некоторой оттяжки, необходимой на дополнительную
работу, и мы можем подготовить себе солдат по гораздо более дешевой цене,
чем ваши.
- Таких послушных солдат, как наши, вы не получите нигде! - с гордостью
проговорил Шверер.
- А разве мы этого не ценим? Кто еще на нашем месте содержал бы вас
всех - от фельдмаршалов до последнего рядового, - не имея уверенности, что
вы понадобитесь?
- Если наши солдаты не понадобятся вам, мы сами пустим их в дело!
- Но, но, не так прытко! Вон там холодный сифон! - И Паркер насмешливо
ткнул пальцем в сторону пузатой бутылки. - Что вы без нас?!
- Танк без бензина, пушка без пороха... - поддакнул ему отец Август.
- Так я повторяю: мы ценим ваш товар, - продолжал Паркер. - Бывалые,
хорошо тренированные, вымуштрованные головорезы - таких сразу не подготовишь
ни из французов, ни из испанцев, ни даже из цветных, которых мы можем в
любое время получить у любого индийского князька столько, сколько нам будет
нужно...
Теперь Блэкборн был рад, что не ушел сразу же, а остался. Стоило
услышать собственными ушами весь этот откровенный бред преступников. Он
решил, что вытерпит до конца. Такие возможности бывают не часто. Услышав
последние слова Паркера и желая его подзадорить, старый ученый сказал:
- Положим, эти времена прошли...
- Вот уже это мне не нравится, - укоризненно проговорил в его сторону
Роу.
- Оставим это, - сказал Паркер. - Не в этом сейчас дело. Я ведь хотел
только сказать, что вам, Шверер, следует знать: мы поим вас, кормим,
вооружаем вас и дадим вам возможность воевать вовсе не во имя того, чтобы
вернуть все, что потеряли вы, - работать вы будете на нас! Мы тоже хотим
получить плоды, когда дерево будет повалено.
- Боже мой, как это характерно для вас всех! - воскликнул физик. -
Чтобы получить яблоко - срубить яблоню. В этой психологии вся ваша природа.
- Отличная природа, мистер Блэкборн! - самодовольно возразил Паркер. -
Шверер со мною согласится. Но я еще раз должен сказать: мы понимаем это
"яблоко" довольно широко. Поход против Советского Союза - вот наша цель, но
именно потому, что нам нужно все, чем он владеет, чем может владеть, - все
его земли, все недра, все богатства страны. Не воображайте, что мы глупее
вашего Геринга. У нас тоже есть своя "Зеленая папка".
- Святое чувство, законное чувство! - одобрительно проговорил отец
Август.
Считая, что он должен положить конец всяким кривотолкам, Шверер крикнул
Паркеру, пользуясь минутным молчанием:
- Клянусь вам, никто не ненавидит русских так, как мы, и среди нас
никто так, как я!
- Что ж, это хорошо, - одобрительно отозвался американец.
Ободренный Шверер пояснил:
- Вы поймете меня, если вспомните, сколько раз мы испили из-за русских
чашу позора поражения! Сколько раз на протяжении веков нашей вражды со
славянством! Этого нельзя больше выносить, этому должен быть положен конец!
- Голос Шверера перешел в злобный визг: - Россия должна быть уничтожена как
государство.
- Иначе она может снова и снова побить вас? - насмешливо спросил
Блэкборн.
Генерал в гневе швырнул очки на стол.
- Конец! - в бешенстве крикнул он. - Уничтожение! Полное уничтожение! -
И, переведя дыхание, сдержанно Паркеру: - Тогда мы спокойно поделим
наследство славян. - Подумал и веско добавил: - Всех славян.
Паркер рассмеялся.
- Поделим? - Он в сомнении покачал головой. - Вы удивительно не точны
сегодня в терминологии, Шверер.
Шверер пропустил насмешку мимо ушей и, стараясь говорить так, чтобы
каждое его слово доходило именно до сидящего дальше всех Паркера, сказал:
- Именно в силу нашей заинтересованности в трофеях, будь то земли,
капиталы или живые люди, я и настаиваю: такое сильно действующее оружие, о
котором мы тут говорим, должно применяться лишь в том случае, если мы
получим возможность, молниеносно, первыми ударами сломив волю врага к
сопротивлению, столь же молниеносно забросить на его землю свои войска,
чтобы закрепить результат первого удара. Такова наша логика.
- Логика разбойников! - воскликнул Блэкборн.
Роу звонко шлепнул себя по колену и весело крикнул:
- А ведь генерал прав! Честное слово, прав! Целью мясника всегда было
убить вола, чтобы воспользоваться его мясом. А тут ему предлагают испепелить
тушу и вместо бифштексов получить какие-то молекулы, сдобренные соусом
морального удовлетворения. Ни то, ни другое не может утолить даже самого
скромного аппетита!
Шверер взглянул на Роу с благодарностью.
- Именно это, милостивые государи, я и хотел сказать.
Блэкборн движением руки заставил замолчать открывшего было рот Винера.
- Отвратительно и нелепо, даже смешно то, что все вы говорите.
Рассуждаете вы, как люди, лишенные всякого опыта и не думающие ни о самих
себе, ни о тех, кто считает вас стоящими на страже их интересов...
Винер возмущенно пожал плечами; Паркер засмеялся; отец Август вызывающе
скривил губы; Шверер застыл с выражением удивления на лице и с очками,
зажатыми в вытянутой руке. Но тут проговорил Роу:
- Блэкборн прав... Это очень плохо, но он прав.
- Я знаю, что прав, - с достоинством и полной уверенностью сказал
Блэкборн. - Разве может быть не прав человек, говорящий от имени английских
ученых, инженеров, всех лучших людей интеллектуального труда? Вы скажете
мне, что это еще не вся Англия? Конечно, вся Англия - это десятки миллионов
простых людей. Я их недостаточно знаю, чтобы говорить за них, но думаю, что
любой из них тут, на коем месте, доставил бы вам гораздо больше
неприятностей, чем я. Не может быть не прав человек, говорящий от лица
многих простых англичан. А сегодня я говорю от их имени...
- Не знаю, от имени каких англичан говорите вы, - перебил Винер, - но
те англичане, которые уполномочили говорить меня, думают вовсе не так.
- Вас уполномочили говорить англичане? - насмешливо спросил старик. Его
мохнатые брови поднимались все выше.
Винер выпятил бороду и старался говорить как можно внушительней:
- Трижды!.. Я трижды ездил в Лондон по поручению нашей партии.
- Вашей партии? - Блэкборн даже привстал от удивления. - Шайку лакеев
поджигателей войны вы называете партией?
Борода Винера поднялась еще выше.
- Как член руководства социал-демократической партии Германии, я трижды
говорил с лидером лейбористов...
Брови старого физика опустились, и он рассмеялся, а Винер продолжал,
приходя во все большее раздражение:
- Да, да, я встречался и с Бевином! От своего и от их имени я
утверждаю: у нас нет расхождений!.. Ни в чем, ни в чем!..
- В этом я вам верю, - подавляя смех, сказал Блэкборн. - Я еще не все
понимаю в политике...
- Это заметно, - со злостью бросил отец Август, но физик только
досадливо отмахнулся от него, как от назойливой мухи, и продолжал:
- Но кое в чем я уже разбираюсь и могу понять, что лейбористы в Англии
- примерно то же, что Шумахер тут у вас, что наследники Блюма во Франции,
что Сарагат в Италии. Насколько мне помнится, таких господ называют
"социал-империалистами". - Блэкборн засмеялся. - Довольно точное
определение...
- Клевета на лейбористов! - крикнул Винер. - Они - величайшие
альтруисты в международном понимании. Для них не существует даже
национальных интересов Англии...
- Это-то и ужасно! - парировал Блэкборн.
- ...там, где речь идет об интересах всего мира.
- Американского мира?
- При заключении Союза пяти государств Бевин решительно заявил, - не
унимался Винер, - что народы должны пожертвовать национальными интересами в
пользу общего блага.
- Поскольку это благо измеряется доходами шестидесяти семейств Америки,
двухсот семейств Франции и нескольких десятков британских династий
монополистов? Так вы понимаете "всеобщее благо"! А я уже не могу понимать
его так, не могу. Я вырос.
- Сожалею, что вы не добрый католик, - проговорил отец Август, - а то
бы я помог вашему отлучению от церкви.
- Послушайте, старина, - коснеющим языком крикнул Роу физику, - не
забирайтесь в дебри социологии! Мы отвлеклись от темы. Бомба - вот о чем
стоит говорить. Бомба!
- Довольно! - безапелляционно заявил Август. - Надоело.
- Я еще не все сказал, - настойчиво продолжал физик. - Не безумие ли
действительно воображать, будто половина человечества, живущая между Эльбой
и Тихим океаном, ждет ваших бомб и ничего не изобрела для защиты от них?
Начиная такую войну, вы обречете и свою собственную страну на опустошение не
только потому, что русские должны будут ответить двойным ударом на удар... А
силу их контрударов мы с вами уже видели на опыте Германии... Так я говорю:
они будут защищаться не только потому, что сохранят крепкие нервы и
материальные средства для обороны, а и потому, что вы вынудите их наступать.
Роу внимательно слушал физика. Он стоял, ссутулив спину, и хмуро
оглядывал окружающих из-под сдвинутых бровей. У него был вид человека,
припертого к стене, но готового защищаться.
Физик, не обращая на него внимания, продолжал:
- Кто бы из вас - англичане, французы, испанцы - ни предоставил янки
возможность стрелять с их земли, они явятся, так сказать, участниками в деле
и должны быть готовы к тому, что именно их-то в первую очередь и сотрут с
лица земли ответные снаряды. Но зато, думаете вы, не пострадает ваш хозяин
за океаном. До него, мол, трудно дотянуться. Неправда, и он не вылезет из
воды сухим! Доберутся и до него. В общем же вопрос ясен: участь того, кто
нападает, и участь того, с чьей земли произведут нападение, не будет
отличаться от участи жертвы нападения. - Заметив протестующий жест Винера,
Блэкборн повысил голос: - Только последний осел может вообра...
- Вы пророчите пат? - с усмешкой перебил Паркер и покачал головой. -
Пата не будет.
- Пата действительно не будет, - отвечал Блэкборн. - Кое-кто из вас,
может быть, слышал имя Герберта Уэллса. - Заметив удивленные взгляды, он
пояснил: - Был такой писатель у нас, в Англии. Так вот, под конец жизни он
написал трактат под названием "Мысль у предела". В этом трактате он отрицал
свою прежнюю точку зрения, высказанную в нескольких романах, будто, несмотря
на безумие взаимоистребления, человечество сумеет найти дорогу к будущему
более светлому, нежели его настоящее. "Мысль у предела" утверждает, что
результатом атомного побоища будет хаос и вечная тьма. Человечество умрет, и
земной шар порастет бурьяном... если бурьяну удастся пробиться сквозь слой
испепеленной земли и расплавленного камня.
- Мы кончим войну во имя торжества нашего общества, - сказал отец
Август. - Человечество вернется ко времени, когда раб был счастлив тем, что
трудился на своего господина.
Блэкборн пренебрежительно пожал плечами.
- Вы не дали мне досказать. Я вовсе не разделяю мнения Уэллса, никакого
светопреставления, конечно, не произойдет. Усилия ваши приведут к тому, что
война на той стадии, которая кажется вам высшей, окажется отрицанием себя
самой. Она станет бессмыслицей. Вы получите... мат!..
- Ну, это уж слишком! - крикнуло сразу несколько человек.
- Валяйте, старина! - пьяно пробормотал Роу.
- Как это ни смешно, но, на мой взгляд, даже если вам удастся зажечь
атомную войну, во что я не верю, вы получите мат не только от русских, -
сказал Блэкборн, - но и от американцев, от англичан, от французов и
немцев... Да, именно так. Из рабочих кварталов Ист-Энда и Веддинга, из Клиши
и Ист-Сайда придет вам конец. - Он оглядел удивленно молчавших слушателей. -
Можно подумать, что вы меня не поняли.
- К сожалению, - медленно процедил сквозь зубы отец Август, - мы вас
отлично поняли.
Винер, срываясь на злобный визг, крикнул:
- Пусть американцы усеют атомными установками всю Германию, пусть
разрушат всю Европу! Это лучше того, что пророчите вы, Блэкборн...
- И вы думаете тоже спастись по ту сторону океана? - повысив голос,
спросил его Блэкборн. - Не выйдет, доктор! Не выйдет! Вы и есть тот нож,
которым американский Шейлок хочет вырезать кусок нашего мяса. - Он внезапно
умолк и потер лоб. - Впрочем, это частность. Это наши с ними счеты: англичан
с Америкой, - миллионов простых англичан с шестьюдесятью семействами
Уолл-стрита. И дело даже не в этих счетах и... даже не в вас. - При этих
словах в голосе старого ученого зазвучало такое негодование и презрение
такой силы, что слушатели один за другим, помимо своей воли, поднялись из-за
стола и стояли теперь одни с растерянными, другие с сердито сосредоточенными
лицами. - Разумеется, вопрос стоит гораздо шире и гораздо страшней, чем наши
с вами счеты. Вы вооружили Гитлера, на вас кровь миллионов. Вы хотите
повторения? Его не будет! Клянусь жизнью: не будет! Кровь первой же жертвы
заставила бы массы схватить вас, как преступников, и вы подохли бы от
животного страха, прежде чем на вашу шею накинули бы петлю! Я... презираю
вас так, как только в силах презирать человек... Презираю!
Блэкборн круто повернулся и, не оглядываясь, вышел.
Среди настороженной тишины, воцарившейся в комнате, послышались
шаркающие шаги Роу. Пытаясь держаться прямо, он направился к Паркеру. Его
затуманенный спиртом мозг уже отказывался держать волю в обычном
повиновении. Звериная ненависть и бессильная зависть заливали сознание Роу:
некогда хозяин полумира, англичанин был уже почти на побегушках у этого
паршивого фабриканта жевательной резинки, явившегося из-за океана, чтобы
вырвать у него из горла самые жирные куски.
Приблизившись к Паркеру и широко расставив ноги, чтобы придать
устойчивость своему покачивающемуся телу, Роу хрипло крикнул:
- Ж-жаль, очень ж-жаль, что старик смылся, а то бы я ему сказал, кто он
такой... - Роу угрожающе взмахнул рукою вслед удалившемуся Блэкборну, и это
движение едва не стоило ему потери равновесия. - Да, ч-чорт побери, я
отметаю всю эту болтовню - она не для меня. И ч-чорт его дери... и... и вас
всех вместе с ним! - Роу топнул ногой и ударил себя в грудь. - Права или не
права, но это моя страна! И будь я проклят, если обменяю текущий счет в
Английском банке на омлет из яичного порошка!.. Американский Шейлок!.. Он
испортил нам всю лавочку, так пусть убирается к чорту. Без него мы тут
справлялись со своими делами. Англия была Англией, а не посадочной площадкой
для "Летающих крепостей". И у этой чортовой Германии тоже было место под
солнцем. С нею мы кое-как поделили бы и колонии, и все прочее... А
заокеанскому Шейлоку захотелось и Германии, и Англии, и наших колоний... Не
выйдет! Вот с чем господин Шейлок вернется к себе... - Роу выдернул руку из
кармана и показал Паркеру кукиш. - И пусть уходит, пока не поздно. Мы еще не
выплюнули свои зубы за борт, как вам хотелось бы этого. Мы еще не разучились
кусаться... А у бульдога мертвая хватка.
Никто не обратил внимания на замечание, сквозь зубы брошенное
священником в сторону Паркера:
- Пьяный болтает то, что думает трезвый.
Согласно кивнув, Паркер встал и, медленно приближаясь к Роу, вынул руки
из карманов. Только теперь по налившимся кровью мутным глазам американца
можно было видеть, что он тоже пьян.
- Э, бросьте, старина, храбриться! - крикнул ему Роу. - Мы тут, в
Старом Свете, тоже не забыли, что такое сжатые кулаки. - И он, продолжая
опираться о стенку, сделал усилие принять позицию боксера. - Сказать вам
откровенно, джентльмены, все мы очутились в положении охотника, поймавшего
медведя за хвост: держать тошно, а отпустить страшно...
Удар паркеровского кулака угодил Роу в челюсть. Громко ляскнули зубы,
голова глухо стукнулась о стену, и Роу повалился на пол.
- Вполне закономерный конец, - спокойно проговорил отец Август.
Роу неожиданно приподнялся с пола и, с трудом шевеля вспухшими губами,
хихикая, забормотал:
- На этот раз я согласен с вами, святой отец: каждый из нас получит то,
что ему определено. - Он сплюнул скопившуюся во рту кровь. - В одной Европе
их уже по крайней мере пятьсот миллионов, да, вероятно, вдвое больше в
Азии... Полтора миллиарда!.. Полтора миллиарда, господа!.. Каждый из них
только плюнет по разу - и мы захлебнемся в этих плевках!

На следующий день Блэкборн, спустившись к завтраку в ресторан своей
гостиницы, как всегда, в одиночестве выпил кофе. Просматривая немецкую
газету, Блэкборн дошел до полицейской хроники на последней странице. И тут
он едва не пропустил заметку под заголовком: "Утопленник в канализации".
"Сегодня на рассвете в канализационном тоннеле был обнаружен труп
человека, утонувшего в нечистотах. Медицинской экспертизой установлено, что
перед смертью утопленник находился в состоянии сильного опьянения. При нем
найдена визитная карточка на имя журналиста Уинфреда Роу".
Блэкборн с отвращением отбросил газету.

4

Гюнтер Зинн в задумчивости почесывал карандашом голову. Ему казалось,
что тревожные сведения, приходившие от товарищей из Западной Германии,
требовали немедленного и решительного вмешательства всех немцев, - во всяком
случае, всех тех, кому дорого будущее их родины, ее независимость, ее
достоинство и, вероятно, самая жизнь немецкого народа, которую с такою
легкостью ставят на карту англо-американцы и продавшиеся им душою и телом
социал-демократические главари из банды Шумахера и компании. От Трейчке,
который все еще оставался в подполье, и от группировавшихся вокруг него
товарищей поступали неопровержимые данные о том, что хорошо известный
фабрикант "фау" Винер вернулся из-за океана и прочно обосновал свои
предприятия и лаборатории в Испании. Мало того, Винер достиг соглашения с
оккупационными властями Тризонии о том, что людвигсгафенские заводы "ИГ",
расположенные во французской зоне оккупации, будут изготовлять взрывчатое
вещество огромной силы, предназначенное для наполнения проектируемого
заводом Винера "фау-13". По мнению товарищей, поддерживающих связь с
революционным подпольем Испании, работы у Винера подвигались там вперед,
несмотря на то, что недоставало части проекта, оставшейся в руках его
бывшего конструктора Эгона Шверера. Отсутствие Эгона Винер старался
возместить другими инженерами, на оплату которых не жалел денег, щедро
отпускаемых ему американцами. Шайка Ванденгейма, являвшегося фактическим
хозяином Винера, торопила его с исследованиями и расчетами.
Наряду с безудержной похвальбой, с помощью которой новоявленные
заатлантические Геббельсы старались поддерживать в мире страх перед
воображаемым могуществом тайного оружия, якобы в неограниченном количестве
имеющегося в американских арсеналах, американцы тщательно оберегали секреты
того, что готовили в действительности руками своих собственных американских
и захваченных немецких ученых.
Данные о тайных работах Винера добывались ценой самоотверженного,
связанного с риском для жизни, стремления честных немцев помочь разрушению
темных планов немецкого милитаризма, возрождавшегося под англо-американским
крылышком. Информация Трейчке поневоле была отрывочной, разрозненной.
Полную картину действительного положения вещей Зинн получил только
после того, как по его просьбе Эгон Шверер свел для него все эти данные
воедино.
- Каково же ваше собственное мнение, доктор? - спросил Зинн,
ознакомившись с материалами, представленными ему Эгоном.
- Главное для меня в том, что я здесь ни при чем, - ответил Эгон.
- Понимаю ваше удовлетворение, - с усмешкой сказал Зинн. - Но меня
интересует и кое-что другое: смогут ли они осуществить этот "фау-13" без
вашего участия? Без того, что осталось у вас в голове?
- Вы же знаете: в наши дни не может существовать непреодолимых секретов
на участках, уже пройденных наукой.
- Ваше отсутствие Винеру не помешает?
- Разумеется, оно задержит отыскание окончательного решения... Задержит
до тех пор, пока другой инженер или несколько других инженеров не придут к
тем же выводам, к которым пришел в свое время я.
- А в том виде, в каком Винер имеет изобретение в руках сейчас, это
оружие готово?
Эгон усмехнулся:
- Они думают, что готово... Они не замечают одной ошибки, которая и мне
доставила когда-то много неприятностей.
На этом их разговор тогда и окончился. Но скоро Зинн понял, что дело,
конечно, не в ошибке, о которой говорил Эгон, и не в том, закончит ли Винер
свой проект завтра или послезавтра, а дело в том, что на земле немецкого
народа, его собственными руками, ценою каторжного труда немецких рабочих, за
счет голодания немецких женщин и истощения немецких детей снова куется ярмо
для Германии, для всей Европы, для всего мира. Вот в чем было дело. Вот о
чем думал сейчас ответственный партийный функционер Гюнтер Зинн.
Он раздраженно отбросил карандаш и его взгляд в нетерпении остановился
на стрелке стенных часов: Рупрехт Вирт опаздывал на несколько минут Зинн уже
потянулся было к телефонной трубке, когда дверь без стука отворилась и на
пороге появился Вирт.
- Слушай, Рупп, - без всякого вступления сказал Зинн, - ты не хуже меня
знаешь, как трудно бороться с фашистской сволочью, которая снова поднимает
голову...
Рупп недоуменно поднял плечи: его спрашивали о том, что знал каждый
немец, не говоря уже о членах партии.
- Я, видишь ли, заговорил об этом потому, что должен посоветоваться с
тобою кое о чем, что пришло мне в голову, - продолжал Зинн. - Шумахеровцы
настолько спелись с разведками американцев, англичан и французов, что любыми
средствами борются не только с проявлениями антифашизма, но и против
интересов всех немцев за Эльбой, против интересов всей Германии.
- Что здесь такое? - недовольно спросил Рупп. - Политшкола?
Зинн дружески положил ему руку на плечо:
- Не сердись, старина, это просто дружеская беседа. Уж очень накипело в
душе. Иногда хочется выговориться... Если эти скоты хотят сделать Германию
площадкой для американских реактивно-атомных установок, если они намерены
превратить ее в поле битвы между своим выдуманным "западом" и Советским
Союзом, - обязаны же мы помешать этому?
- Странный вопрос, - Рупп пожал плечами. - У нас тут достаточно хорошо
понимают, куда ведет Германию триумвират Шумахер - Тиссен - Шмитц. "Немцы за
Эльбой" не хотят быть рабами ни янки, ни их отечественной челяди.
Теперь Зинн, в свою очередь, с улыбкой спросил:
- Я хотел бы знать, что ты думаешь насчет Шверера?
- На моем горизонте трое Швереров... Кстати, об Эрнсте Шверере. Я
стараюсь не упускать его из виду, но при всякой угрозе провала этот молодчик
ныряет в лазейку, которую ему открывают из той зоны, и исчезает под крылышко
американцев.
- Я не о нем, меня интересует Эгон.
Вирт сказал, понизив голос:
- Кажется, я знаю, чего ты от него хочешь... Он не станет заниматься
военными проектами.
- Дело не в этом... Я хотел сказать: не совсем в этом.
- Я так и знал! - с усмешкою сказал Рупп.
- Что ты знал?! - внезапно раздражаясь, сказал Зинн. - Ничего ты не
знаешь и не можешь знать! - Но тут же, беря себя в руки, спокойно
проговорил: - Ты слышал о Винере?
- Имею представление.
- Над чем он работает, знаешь?
- Да.
- Нужно, чтобы Эгон Шверер еще раз вплотную занялся этими проектами
ракет.
- Я же тебе сказал: я знаю, чего ты хочешь от Эгона. Но повторяю: он на
это не пойдет.
Зинн ударил ладонью по столу.
- Подожди с твоим заключением. Эгон настолько хорошо все знает, что
лучше всякого другого может разоблачить эти затеи перед всем миром.
- Ты хочешь, чтобы он выступил?
- Да, с разоблачением, которое разорвалось бы на глазах всех народов с
эффектом, в десять раз большим, чем самая страшная атомная бомба.
Несколько мгновений Рупп молча стоял перед Зинном, потом воскликнул:
- Я лопаюсь от зависти, что такая идея пришла не мне! Честное слово,
вот бомба, которую надо сбросить как можно скорей, - правда!
- Не ожидая войны, - со смехом сказал Зинн и тут же увидел, как стало
серьезным лицо молодого человека.
- А ты понимаешь, чего это может стоить доктору Швереру? - спросил
Рупп.
- Я ничего не собираюсь от него скрывать.
Рупп задумался. Зинну пришлось переспросить:
- Что же ты думаешь?
И Рупп ответил так, словно предложение было сделано ему самому:
- Дело должно быть сделано.
- Может быть, ты с ним и переговоришь? - предложил Зинн.
- Мы с ним слишком большие друзья. А уж одного того, что ты пригласил
бы его сюда, было бы достаточно, чтобы он поверил в серьезность дела. Он
должен знать, что это нужно для блага Германии, "нам, немцам", как бывало
говорил Лемке...
- Ты забыл о том, что сказал сам: в наши дни автор такого разоблачения
рискует жизнью.
- А разве ты не рискнул бы?
- Ну, мы с тобой... Мы - члены партии.
- Почему ты думаешь, что мужество - наша монополия?
- Этот Шверер в прошлом...
- Я знаю, он заблуждался.
- И очень сильно!
- И все же Лемке доверял ему, - сказал Рупп. - И, на мой взгляд, Эгон,
наконец, понял все до конца и хочет оставаться честным перед самим собой и
перед своим народом.
- Этого достаточно, - решительно проговорил Зинн. - Приведи его. И как
можно скорей.
- Я тебе говорю: он совсем неплохой человек. Только постарайся
насчет... его безопасности... - Рупп посмотрел на часы. - Ты не забыл об
открытии гимназии?
- Мне пора, - согласно кивнул Зинн. - Кажется, ведь небольшое дело -
открытие гимназии, в которую может послать своих детей самый бедный немец.
- Сколько их тебе еще предстоит открыть!
Рупп был уже в коридоре, когда за ним вдруг порывисто распахнулась
дверь и Зинн крикнул:
- Эй, Рупп, погоди-ка! Я забыл показать тебе.
И, сияя радостью, он протянул телеграмму. Рупп прочел:
"Ура! У нас - сын. Здоровье Ренни отлично. Рудольф".
Рупп рассмеялся:
- Готов вместе с ним крикнуть "ура".
- Уж этот-то новый Цихауэр узнает, что такое счастье в Германии! -
уверенно проговорил Зинн.
- Пошли им привет и от меня! - крикнул Рупп, сбегая с лестницы.
- Через несколько дней поздравишь их сам тут, - прокричал вслед ему
Зинн. - Руди уже выехал в Берлин.
- Тем лучше, тем лучше! А своего малыша они привезут, вероятно, в той
самой огромной корзине, которую Ренни когда-то носила на спине?
Зинн рассмеялся:
- Это была, действительно, огромная корзина. Я как сейчас вижу Ренни
Шенек, сгибающуюся под тяжестью ноши... И эти похороны в горах у
Визенталя...
Шаги Руппа замерли далеко внизу.
Поток воспоминаний нахлынул на Зинна. Он стоял, опершись на перила, и
глядел в глубокий провал лестничной клетки, как в пропасть, где перед его
взором проходила длинная череда лиц и событий прошлого - такого близкого и
вместе с тем уже такого безвозвратно далекого. К счастью, именно
безвозвратно, навсегда ушедшего в прошлое, как в туман над ущельем
Визенталя...

Когда через час Рупп подходил к подъезду Эгона Шверера, ему бросился в
глаза автомобиль, на стекле которого виднелся пропуск, какой выдается для
въезда из западных зон в советскую. Первой мыслью Руппа было: "Эрнст!" Он с
беспокойством вошел в дом и сразу заметил, что там царит некоторый
переполох. Раскрасневшаяся Эльза водила утюгом по тугому, как броня,
пластрону крахмальной мужской сорочки.
- Доктор Шверер собирается куда-нибудь ехать? - спросил Рупп, стараясь
сообразить, куда может ехать Эгон на американской машине. И вздохнул с
облегчением, когда Эльза сказала:
- Он ведет Лили в гимназию, которая сегодня открывается.
- А этот автомобиль?
Эльза приложила палец к губам и глазами показала на неплотно
притворенную дверь, за которой слышались голоса.
- Приехала из Франкфурта бабушка Эмма, - прошептала Эльза.
Из-за двери был отчетливо слышен голос генеральши Шверер:
- Отцу кто-то сказал такую глупость, будто ты намерен отдать нашу Лили
в эту новую гимназию.
- Кто-то позаботился о том, чтоб сказать сущую правду, - ответил
спокойный голос Эгона.
- В бесплатную школу?! Словно дочь нищего?
- Теперь тут все учатся бесплатно, мама, - все так же спокойно
проговорил Эгон.
- Но отец этим очень обеспокоен, Эги, - взволнованно проговорила
старуха. - Он очень обеспокоен. Ты видишь, я ехала всю ночь, чтобы...
В голосе Эгона зазвучала насмешка:
- Это очень трогательно, что американцы не пожалели несколько галлонов
бензина ради такого маленького человечка, как моя Лили. Но вы истратили их
бензин напрасно.
- Я тебя не понимаю.
- Лили поступает сегодня в школу, именно в эту школу.
- Там, наверно, царят здешние идеи, Эгон! - воскликнула фрау Эмма.
- Безусловно. - ответил Эгон. - Я и отдаю мою дочь туда потому, что не
хочу, чтобы с нею произошло то, что случилось с ее отцом: только став седым,
я понял, что значит быть немцем.
- Я тебя все еще не понимаю.
- И не поймете.
- Ты, что же, думаешь, что я не способна?..
- Я сам тоже когда-то не понимал многого и, вероятно, так и не понял
бы, если бы не решился тогда... бежать.
- Боже мой!.. Не вспоминай об этом позоре!
- Только тогда, скрываясь в чужой стране и глядя оттуда на все, что
происходило тут...
- Не смей, не смей! - крикнула старуха. - Это было позором. Для тебя,
для нас всех... Я никогда не решалась сказать тебе, как назвал тебя отец,
узнав о твоем бегстве из Германии!
Эгон рассмеялся:
- Наверно, дезертиром?
- Он сказал, что ты... изменник! В те тяжкие для отчизны дни...
- Не для отчизны, а для гитлеризма. Это не одно и то же.
- Когда твой отец и твои братья дрались уже на самых границах Германии,
чтобы спасти ее от русских...
- Они спасали не Германию, а Гитлера и самих себя.
- Ты говоришь, как настоящий... большевик. Я не хочу, не хочу тебя
слушать, ты марксист!
- К сожалению, еще далеко нет.
- Ты издеваешься надо мною! - По голосу старухи можно было подумать,
что ей сейчас будет плохо. Несколько мгновений из комнаты доносилось только
ее частое, взволнованное дыхание. Потом она прерывающимся голосом, негромко
сказала:
- Что же я должна передать ее дедушке?
- Единственно правильным было бы сказать ему правду.
- О, конечно, правду, только святую правду! - напыщенно воскликнула
она.
- Тогда скажите ему, что у него нет больше внучки.
- Эгон!
- Да, род Швереров, тех Швереров, которые из поколения в поколение
служили в 6-м кавалерийском его величества короля прусского полку, кончился.
- Эгон!
- Он кончился на Отто и Эрнсте. Я всегда был не в счет.
- Ты не смеешь так говорить об Отто! - Она поднесла носовой платок к
глазам. - Мы даже не знаем, где его могила там в России... Я всегда
заступалась за тебя перед отцом, но теперь я вижу, ты и вправду не в счет.
- На сцену выходит новое поколение немцев, обыкновенных маленьких
немцев, которые войдут сегодня в эту новую бесплатную школу. Среди них будет
и моя дочь, моя Лили.
- Я не хочу, не хочу тебя слушать! - прокричала старуха.
Но Эгон продолжал:
- И я от всей души хочу, чтобы учителя вложили в их маленькие головы
правдивое представление о грядущем уделе Германии, который будет уделом
свободы и труда, счастием равных среди равных, а не глиняным величием
воинственных бредней.
- Я не могу сказать все это ему! - в отчаянии произнесла фрау Эмма.
- Напрасно. Он должен это знать, - твердо проговорил Эгон, - если
хотите, я напишу ему.
- Упаси тебя бог! Может быть, я не должна говорить тебе, но... я не
могу молчать: он боится за вас всех, за тебя, за нашу маленькую Лили и даже
за твою жену. - Она говорила торопливо, не давая перебить себя. - Ведь когда
начнется война, все, кто находится здесь, по эту сторону, обречены на
смерть, на истребление.
- Это слово вы слышали от него? - с неподдельным интересом спросил
Эгон.
- Да, да, пойми же: поголовное истребление! - с жаром воскликнула она.
Тут Рупп и Эльза услышали громкий смех Эгона, и он сказал:
- Так скажите же ему, мама, что это чепуха!
- Эгон, Эгон!
- Бредни выживших из ума двуногих зверей, тех, чье поколение быстро
шагает к могиле, чтобы навсегда исчезнуть с лица Германии. Это вы тоже
можете сказать: простые немцы, шестьдесят миллионов немцев, постараются
помешать обезумевшим банкротам затеять новую бойню.
- Эгон! - Старуха всплеснула руками. - Ты говоришь об отце!
- Нет, - Эгон покачал головой. - Так же как у генерала Шверера нет
больше сына Эгона, так у меня нет больше отца.
Неподдельный ужас старухи дошел до предела, она в страхе повторяла
только:
- Нет... нет... нет!..
Эгон чувствовал, что именно сейчас окончательно закрепляется тот
поворот в его жизни, на который он столько лет копил решимость и который
совершил после такой борьбы со своим прошлым. Этот поворот представлялся ему
не только победой над тяготевшим над ним грузом прошлого, но и началом новой
жизни, пусть более короткой, чем та, которую он прожил, но бесконечно более
полной и неизмеримо более нужной ему самому и его народу. Еще одно последнее
усилие - преодолеть жалость к этой женщине, такой чужой и даже враждебной,
несмотря на то, что она была его матерью. Покончить со всем этим!.. Он
заставил себя твердо повторить:
- Именно это и передайте: у него нет больше сына, а у меня отца... Вот
и все...
- Нет, нет... Этого не может быть! - Старуха поднялась и, театрально
раскрыв объятия, шагнула к Эгону.
Эгон попятился и, заложив руки за спину, сделал отрицательное движение
головой. Выражение растерянности сбежало с лица старухи. Морщины, с которых
осыпался густой слой скрывавшей их пудры, сложились в гримасу, и старуха,
задыхаясь от бешенства, крикнула:
- Я проклинаю тебя!.. Проклинаю вас обоих!.. Но знай: мы ни за что не
оставим нашу внучку в твоих руках, в ваших руках, в руках марксистов.
Слышишь: мы позаботимся о том, чтобы она не пошла по твоему пути!
Старуха хотела еще добавить, что об этом позаботится Эрнст, который со
своими сообщниками ждет за углом ее появления с Лили, чтобы схватить ребенка
и увезти на запад. Но она во-время вспомнила, что ей было строго-настрого
приказано молчать о том, что она приехала сюда вместе с Эрнстом, что цель ее
поездки - похищение девочки, которая должна послужить приманкой для захвата
самого Эгона. Старуха даже схватилась рукою за рот, будто ловя едва не
вырвавшееся неосторожное признание. Она круто повернулась и пошла к двери.
Уже с порога плаксиво бросила Эгону:
- Проводи же меня.
Но он не изменил позы и только снова молча отрицательно качнул головой.
Когда мать исчезла за порогом, он подошел к оставшейся распахнутой
двери и медленно, плотно ее затворил. Он навсегда и накрепко захлопывал
дверь своего прошлого.

Эгон хмуро поздоровался с Руппом.
- Когда-то я думал, что два враждебных лагеря - это я и Эрнст, но я
никогда не допускал мысли о возможности такого... Отцы против детей, деды
против внуков. И где их разум, где совесть и честь?
- Для них вопрос стоит просто: честь или кошелек, совесть или жизнь...
Я к вам по делу, доктор. С поручением от Зинна.
И Рупп рассказал ему о плане разоблачения махинаций Винера и
американцев.
- Бросить счетный аппарат? - в испуге спросил Эгон.
- Может быть.
- Когда он почти готов?
- Вспомните, что вы говорили пять минут назад.
- Вы правы, вы правы... Я подумаю, я, конечно, подумаю над вашим
предложением. - Он остановился и, нахмурившись, смотрел на сверкающую
крахмальной белизной рубашку, которую держала перед ним Эльза. Потом прошел
в кабинет, снял с полки книжку, вернулся к Руппу и, отыскав интересовавшее
его место, прочел:
- "Выиграть войну с Германией значит осуществить великое историческое
дело. Но выиграть войну еще не значит обеспечить народам прочный мир и
надежную безопасность в будущем. Задача состоит не только в том, чтобы
выиграть войну, но и в том, чтобы сделать невозможным возникновение новой
агрессии и новой войны, если не навсегда, то по крайней мере в течение
длительного периода времени".
Заметив устремленный на него удивленный взгляд Руппа, Эгон сказал:
- Видите, я уже и сам знаю, где искать правду! - И продолжал читать
вслух: - "После поражения Германии она, конечно, будет разоружена как в
экономическом, так и в военно-политическом отношении. Было бы, однако,
наивно думать, что она не попытается возродить свою мощь и развернуть новую
агрессию. Всем известно, что немецкие заправилы уже теперь готовятся к новой
войне. История показывает, что достаточно короткого периода времени в 20-30
лет, чтобы Германия оправилась от поражения и восстановила свою мощь. Какие
имеются средства для того, чтобы предотвратить новую агрессию со стороны
Германии, а если война все же возникнет, - задушить ее в самом начале и не
дать ей развернуться в большую войну?"
Эгон посмотрел на Руппа блестящими глазами.
- Это замечательно! - воскликнул он. - Ведь это написано четыре года
назад. Четыре года тому назад он предвидел то, что мы с трудом и недоверием
постигаем сегодня. И не является ли то, что предлагает мне Зинн, одним из
тех средств, направленных к предотвращению войны, о которых говорил Сталин?
- Я думаю, что это именно так!
- Дорогой друг, - загораясь все больше, сказал Эгон, - не примите это
за самомнение, я вовсе не хочу себе приписывать больше, чем заслужил, но все
мое существо наполняется гордостью при мысли, что и я, маленький человек,
немец, жестоко заблуждавшийся и принесший так много вреда народу, могу
сделать что-то, о чем говорит Сталин...
Некоторое время он стоял, положив руки на грудь, и горящими глазами
смотрел на Руппа.
- Эльза! - крикнул он. - Скорее мою рубашку! Мы не должны опоздать в
школу. - И снова повернулся к Руппу: - Это смешно, но я волнуюсь так, как
будто в гимназию поступаю я сам, будто я сам иду в первый класс, чтобы
приобщиться к какой-то новой, еще совершенно незнакомой мне, прекрасной
жизни моего народа.

Они сидели рядом на торжестве открытия школы, и Руппу передавалось
волнение, все еще владевшее Эгоном.
Когда собрание уже подходило к концу, когда были сказаны речи
представителей магистрата и гостей, когда новые маленькие школьники прочли
приветственные стихи и советский комендант пожелал успеха новой школе, когда
ее директор собирался поблагодарить присутствующих и закрыть собрание, Эгон
внезапно поднялся и, к удивлению Руппа, дрожащим от возбуждения голосом
попросил слова. Он заговорил о волнении, которое вызвало в нем сегодняшнее
событие и вид маленьких немцев, пришедших сюда, чтобы научиться смотреть на
мир новыми глазами. Он говорил торопливо, непоследовательно, перебивая
самого себя. Зинн и Рупп следили за ним с удивлением: они еще никогда не
видели таким этого всегда сдержанного, подобранного инженера.
Эгон говорил:
- Нашим детям не суждено будет стать честными, мирными тружениками,
если мы с вами не вырвем оружия из рук тех, кто снова готовит его к войне,
если мы не обезвредим ослепленную жадностью и властолюбием реакцию и мировой
милитаризм, уже подсчитывающие барыши от кровавой бойни, в которую они
намерены снова ввергнуть мир и нашу несчастную отчизну. Друзья мои, никогда
до этих минут я так остро не чувствовал своих обязанностей в отношении
будущего. Сегодня, когда я увидел наших детей, пришедших в этот дом, где они
должны сформироваться как граждане свободной, трудолюбивой Германии,
процветающей в мире и сотрудничестве со всеми народами, сегодня я до конца
понял... - Эгон нетерпеливо дотронулся до стягивающего его шею тугого
воротничка и повторил: - Да, я до конца понял... - И снова потянул
воротничок, словно он душил его.
Зинн пододвинул ему стакан с водой, но Эгон отстранил его.
- Я должен участвовать в смертельной борьбе с врагами мира, с
носителями агрессии. Я буду разоблачать, я буду драться, я раскрою всю
грязную кухню, которую господа винеры и их заокеанские хозяева скрывают за
завесою так называемых мирных усилий. Я напишу не статью, а целую книгу, из
которой мир узнает, что такое "фау" и как их снова тайно готовят руками
наших братьев-немцев в западных зонах...
- Этого не может быть! - послышалось из зала.
- Не может быть... Это было бы ужасно.
- Именно то и ужасно, что это так! - крикнул Эгон. - Я докажу это с
фактами в руках! Я докажу!
Это было сказано с такою железной твердостью, что Зинн с удивлением
посмотрел на оратора: куда девалась былая неуверенность этого интеллигента,
где мягкость его формулировок, где его колебания?
И тут в напряженную тишину, повисшую над залом, упал спокойный, твердый
голос Зинна:
- Но вы должны знать, доктор Шверер: большая борьба связана с большим
риском.
- Знаю!
На одно мгновение Эгон потупился, и краска сбежала с его лица.
- Знаю! - твердо повторил он. - Знаю и клянусь, что ничто не остановит
меня на пути к правде, которую должен знать мир. Я хотел бы жить во имя
счастья наших детей. Стремясь к миру, мы должны объявить войну всему, что
может породить нового преступника, способного опять послать на смерть
миллионы людей. Война войне и ее поджигателям - вот долг каждого, кто хочет,
чтобы их уделом, - Эгон широким жестом обвел стоящих в зале детей, - были
мир и счастье равных среди равных! - Его голос звучал ясно, голова была
поднята, и глаза сияли радостью.
Ни сам Эгон, ни кто-либо из его слушателей не заметил, как из двери за
спиною президиума появился человек и, подойдя к Зинну, положил перед ним
листок.
Зинн поднял руку, требуя внимания, но тишина и без того была такой
острой, что слышно было, как звякает о стекло обручальное кольцо Эгона на
руке, которою он машинально касался стакана.
Зинн встал.
- Дорогие сограждане... на заводах "ИГ Фарбениндустри" в Людвигсгафене,
расположенном, как известно, в западных зонах оккупации нашей страны,
сегодня произошел новый взрыв огромной силы. Взрыв разрушил корпуса, где,
как выяснилось, готовилось взрывчатое вещество для реактивных снарядов
"фау". Под обломками разрушенных зданий погибло несколько сотен немцев,
тысячи ранены.
Эгон на минуту закрыл глаза рукой. Потом спустился с кафедры и уверенно
пошел навстречу Зинну.

Несколькими днями позже Зинн не спеша, как терпеливый учитель, отвечал
на вопросы Эгона. Сначала Эгон задавал вопросы смущенно, несколько стыдясь
того, что вот он, уже такой немолодой и, казалось бы, образованный человек,
и вдруг должен сознаваться, что не может разобраться в вещах, которые,
вероятно, ясны каждому рядовому члену коммунистической партии. Но Зинн с
первых же слов разбил это смущение.
- Не думайте, пожалуйста, что каждый член партии - философ или хотя бы
непременно вполне зрелый марксист, до конца усвоивший всю глубину ее
программы. Ленин совершенно ясно указывал, что членом партии считается тот,
кто признает программу и устав партии, платит членские взносы и работает в
одной из ее организаций. Это очень четкая формулировка, и когда кое-кто стал
толковать ее так, будто коммунист тот, кто усвоил программу, Сталин, великий
продолжатель дела Ленина, еще раз разъяснил, что если бы наша партия встала
на эту неверную позицию, то в ней пришлось бы оставить только теоретически
подготовленных марксистов, ученых людей, интеллигентов.
Эгон вздохнул с облегчением:
- А мне было стыдно признаться, что я кое-чего не усвоил.
- Кое-чего?.. - Зинн добродушно рассмеялся. - А не думается ли вам,
товарищ Шверер, что вы еще очень многого не усвоили?
- Может быть...
- Но это исправимая беда. Вы преодолеете ее, если хорошенько
поработаете над литературой и посидите в одном из наших кружков.
Эгон не заметил, как пролетело время. То, что говорил Зинн, было не
только просто и понятно, но и увлекательно, интересно. Эгон все больше
убеждался, что отнюдь не поздно и в его годы сделать тот поворот, который он
сделал. Да, сегодня он мог сказать с полной уверенностью: путь от признания
к усвоению он пройдет. И на этом пути он обретет окончательную уверенность в
правоте, которой не мог почерпнуть в своих прежних блужданиях.
На прощанье он сказал:
- Самое важное для меня теперь - успеть сделать для окончательной
победы то, что я еще могу сделать.
- Исход нашей битвы с капитализмом предрешен историей, - ответил Зинн.
- Вопрос во времени, когда будет повалено это сгнившее дерево.
- А сколько вреда еще могут принести его гнилые ростки! Когда я думаю
хотя бы о нашей немецкой военщине или об американцах, с такой цинической
откровенностью повторяющих ее азбуку...
- Скажите лучше: "ее ошибки"!
- Пусть так, но и ошибки милитаристов пахнут кровью. Я почти с ужасом
думаю о том, что делает сейчас генерал Шверер и другие. Что, если им все же
удастся еще раз затеять то, что они затевали уже дважды?!
- Во-первых, это им не удастся, - со спокойной уверенностью произнес
Зинн, - а во-вторых, если вы проследите исторический путь германского
империализма, то поймете, на что обречен его новейший выученик,
последователь и кредитор - империализм американский. Современный германский
империализм начал свою "блестящую карьеру" звонкими, но довольно легкими
победами над прогнившей двуединой монархией Габсбургов и над шатавшейся
империей бесталанного тезки Наполеона. Седан - начало этого пути. Карликовая
Австрия Дольфуса, взорванная изнутри Чехословакия Гахи, разложившаяся
бековская Польша и снова Франция, на этот раз Франция откровенных предателей
- Петэна, Вейгана, Лаваля, и, наконец, дешево доставшиеся "победителю"
Дюнкерк и развалины Ковентри - вот конец пути. Таков порочный круг. За его
пределами, при столкновении германского империализма и его "военной
доктрины" с подлинно научным, единственно научным пониманием проблем войны -
с марксистским пониманием, какое дал Сталин, - колосс германской военной
машины превратился в кучу железного лома. Он рухнул вместе со всеми теориями
всяких "кригов", со всею кровавой идеологией, восходящей к Клаузевицу и
всосанной немцами вместе с философией Ницше, со всем этим вредным,
античеловеческим, антинародным хламом, который германский милитаризм нес на
своих знаменах. Он рухнул и не поднимется, кто бы и как бы ни пытался его
возродить...
- Хорошо бы!
- Можете быть уверены: ему не встать.
- А Америка? - нерешительно проговорил Эгон.
- Какая Америка? Те сто сорок миллионов простых американских
тружеников, которые так же хотят войны, как мы с вами? А ведь в них - ее
сила.
- А материальные ресурсы правящих групп Америки?..
- Чего стоят материальные ресурсы, если им противостоят люди!
Вспомните: в лапах Гитлера были ресурсы всей Западной Европы, в его активе
было скрытое потворство так называемых "союзников", на него работал
картелированный капитал половины мира - и что же?
- Американские биржевики и генералы, наверно, учтут уроки последней
войны.
Зинн отрицательно покачал головой:
- Самая их природа, природа их класса и всего капитализма на
достигнутой им фазе развития, делает их неспособными понять основное: их
судьба определена всем ходом истории, и сопротивление - только оттяжка их
гибели. Почему же вы хотите, чтобы они, чьи "лучшие" умы, так сказать,
философы и идеологи, не понимают этого, сами поняли вдруг, что их политика
так же авантюристична, как авантюристична была и политика германского
империализма? Вы о них более высокого мнения, чем они заслуживают.
Поджигатели новой войны слепы там, где речь идет об уроках последней войны.
Ведь и англо-американцы, как некогда германские империалисты, рассматривают
захватническую войну в качестве основного способа достижения своих
политических целей. Ведь они поставили своею целью утверждение господства
монополистического капитала во всем мире и во веки веков. Уже одно это
говорит: они слепы и глухи к урокам истории и в том числе к кровавым урокам
недавней мировой войны.
- Но они дьявольски коварны! - в волнении воскликнул Эгон. - Они не
остановятся ни перед чем. Генерал Шверер не раз повторял мне заученный им
наизусть, как заповедь, и хорошо запомнившийся мне кусок из Клаузевица:
"Война - это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу
волю. Тот, кто этим насилием пользуется, ничем не стесняясь и не щадя крови,
приобретает огромный перевес над противником, который этого не делает.
Введение принципа ограничения и умеренности в философию войны представляет
собою абсурд..." Я боюсь людей с такой философией.
- Одну минуту, - проговорил Зинн и, сняв с полки книжку, открыл ее. -
Вот, товарищ Сталин не так давно писал одному русскому военному: "Мы обязаны
с точки зрения интересов нашего дела и военной науки нашего времени
раскритиковать не только Клаузевица, но и Мольтке, Шлифена, Людендорфа,
Кейтеля и других носителей военной идеологии в Германии. За последние
тридцать лет Германия дважды навязала миру кровопролитнейшую войну, и оба
раза она оказалась битой. Случайно ли это? Конечно, нет. Не означает ли это,
что не только Германия в целом, но и ее военная идеология не выдержали
испытания? Безусловно, означает". Если мы с вами разовьем эту мысль в
применении к обстановке сегодняшнего дня, то напрашивается вывод: поскольку
идеология современного нам американского империализма - родная сестра
идеологии германского империализма, вполне логично предположить, что и
судьба, которая постигнет американский империализм, будет родной сестрой
судьбы германского империализма.
- Для меня это большие и очень важные вопросы, - задумчиво сказал Эгон.
- Не думаете ли вы, что эти вопросы меньше значат для меня? - с
усмешкою спросил Зинн. - Ведь это же судьба нашей отчизны, судьба моего
народа, судьба всего трудящегося человечества!
- Вы правы, вы правы... - повторял Эгон.
- Когда я вспоминаю, что на протяжении нескольких веков своей истории
германский милитаризм, от псов-рыцарей до "великого" в делах международного
разбоя Фридриха и от его "лучшего из лучших" Зейдлица до Кейтеля, тоже
"лучшего из лучших" другого мастера разбоя Гитлера, был бит не кем иным, как
русским солдатом, я благословляю этого солдата... Именно потому, что я немец
с головы до пят, именно потому, что я немецкий патриот! - воскликнул Зинн с
жаром, какого Эгон не мог подозревать в этом всегда спокойном,
уравновешенном человеке. - Именно потому, что я немец и коммунист, я вам
говорю; если бы, вопреки всему, поджигателям новой войны удалось развязать
ее, то в этой последней для них войне я стоял бы плечом к плечу с русским
солдатом, с советским солдатом. - Зинн шагнул к Эгону с протянутой для
пожатия рукой: - И уверен, что в этом строю мы будем вместе.
Эгон принял протянутую руку и крепко пожал.
- Это было бы очень большой честью для меня... Честью и счастьем.

Вперед
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Рейтинг:
Категория: