Жизнь Кости Жмуркина, или Гений злонравной любви

Читать
Отзывы

ГЛАВА 6. ЛЮБОВЬ

Страница - 3 из 4



После той памятной встречи в "Тупике" Костя видел Рабиновича только один
раз - и то по телевизору, когда тот в программе "Политические диалоги"
расхваливал какого-то малоизвестного политического деятеля, рвавшегося в
народные избранники. Похоже, что бывший ответственный секретарь "Вымпела"
учредил не частное издательство, а фирму по проталкиванию депутатов.
Выглядел он все так же - дорогой, но неприметный серый костюм, серая
водолазка, короткая стрижка, легкая щетина на лице. Добавилась только золотая
цепочка поверх водолазки. Впоследствии Костя понял, что именно такой облик
должны иметь новые герои - уже не соц-, а каптруда.
Как ни странно, но все, о чем говорил Рабинович, - сбылось. Спустя две
недели Костя получил официальное письмо на бланке ТОРФа, в котором сообщалось,
что он принят кандидатом в члены творческого союза и приглашается на Семинар в
один из южных городов страны. Все расходы по проезду, проживанию и питанию ТОРФ
великодушно брал на себя. Письмо было подписано неким Верещалкиным, и.о.
директора объединения. Косте, перечитавшему кучу фантастических книг, эта
фамилия абсолютно ничего не говорила.
Краткая вспышка радости (не так уж часто сбываются наши надежды) очень
скоро сменилась унынием. Проблемы не решались, а только множились. Во что
одеться? Ведь у Кости до сих пор не было мало-мальски приличных брюк, не говоря
уже о пиджаке. На какие средства добираться на семинар? ТОРФ, конечно, обещал
погасить все расходы, но когда это еще будет... Нужны деньги, и немедленно.
Сдачей стеклотары столько не заработаешь. Родители Кости к тому времени
уже скончались, оставив ему в наследство свои медали и кота Тихона. Зажиточных
знакомых, кроме генерала в отставке Быкодерова, не было. Рабинович мог бы,
наверное, помочь, но только где его искать... Послать на панель Кильку? Да кто
за нее даст больше рубля и то в базарный день. Тут волей-неволей позавидуешь
современникам доктора Фауста, имевшим возможность по сходной цене продать свою
бессмертную душу силам зла. Счастливые были времена!
Спасение, как это нередко бывает, пришло совсем не с той стороны, откуда
его ожидаешь. Слоняясь по городу, Костя случайно обратил внимание на следующее
объявление: "Народный целитель Ермолай Сероштанов. Лечение бесплодия,
импотенции, энуреза, заикания, алкоголизма, табакокурения, бессонницы, артрита,
гипертонии, болезней опорно-двигательного аппарата. Прием ежедневно, кроме
воскресенья, с 10.00 до 18.00".
Редкое имя Ермолай сразу напомнило Косте его случайного соседа по камере,
тоже, кстати говоря, сторонника нетрадиционной медицины. Неужели это одно и то
же лицо? Жаль, что фамилия выветрилась из памяти... Может, все-таки навестить
этого Ермолая? Говорят, что все эти целители, знахари, ясновидцы и
предсказатели зашибают сейчас бешеные деньги. Авось и поможет... Воровато
оглянувшись по сторонам, Костя сорвал объявление со столба.
Народный целитель принимал пациентов почему-то не в больнице, а в здании
музыкальной школы, где ему было отведено сразу несколько комнат на первом
этаже. Как видно, народу сейчас было не до гамм и сольфеджио, хотя где-то
наверху и пиликала одинокая скрипочка - словно гвоздем царапали по стеклу.
В приемной, на дверях которой имелась вывеска, по содержанию аналогичная
объявлению, но выполненная методом чернения по меди, не было ни одной живой
души, однако из кабинета доносились глухие звуки, невольно вызывающие вполне
определенные ассоциации - секс, порнуха, садомазохизм, зоофилия, свальный
грех...
Заглянув в щель неплотно прикрытой двери, Костя разглядел человека в белом
халате, стоявшего спиной к нему. В настоящий момент он массировал немолодую
дебелую даму. Кулаки его погружались в пышную плоть, как в квашню с тестом.
Дама при этом издавала долгие сладострастные стоны. Если учесть, что оба - и
пациентка и целитель - тяжело и часто дышали, то звуковое сопровождение
получалось весьма забавное.
Всякий раз, как человек в халате прерывал сеанс массажа, смазывая ладони
вазелином, дама делала попытку перевернуться на спину, и тогда ее отвислые,
хоботообразные груди разваливались на стороны, создавая иллюзию еще одной пары
рук.
Целитель по этому поводу лениво говорил:
- Мадам, фасад не обрабатываем. Только тыл, только тыл...
Его лицо Костя видеть не мог, однако в голосе звучали нотки, свойственные
только приснопамятному Ермолаю, невинно пострадавшему через Костину симпатию.
Не хватало только сакраментального обращения "брат".
После того как пациентка оделась, расплатилась и договорилась о следующем
визите, целитель заглянул в приемную.
- Есть тут еще кто-нибудь? - спросил он, утираясь вафельным полотенцем.
Мадам все же вогнала его в пот.
Они узнали друг друга одновременно, и лицо Ермолая сразу посуровело.
- Где же твоя знаменитая шляпа? - даже не поздоровавшись, спросил Костя.
- Нету шляпы, - ответил Ермолай. - Ни шляпы, ни дома, ни хозяйства. Все
пропало. Крепко ты мне тогда помог.
- Я тебя предупреждал. - Костя не ожидал, что с первых минут встречи ему
придется держать оборону.
- Ответь, кто из людей хоть когда-нибудь внимал предупреждениям! Припомни!
Начни с Кассандры. С пророка Иеремии! С вещего Олега! И таким примерам нет
числа! - Ермолай замахнулся на Костю полотенцем, словно бы тот был вредоносным
насекомым типа малярийного комара или мухи цеце.
- Ты говоришь так, как будто бы я в чем-то виноват! - огрызнулся Костя.
- Я говорю так, чтобы ты больше не воспылал ко мне добрыми чувствами!
- Ответь, а люди хозяева своих чувств? - в тон ему произнес Костя. -
Припомни! Начни с Елены Прекрасной! С Самсона! С Ромео и Джульетты! И таким
примерам нет числа.
- Зачем ты ко мне пришел? - Ермолай первым понял всю бесперспективность
этой перепалки.
- Денег одолжить, - ответил Костя прямо.
- На пропой?
- Нет, на дело.
- Иных источников дохода, стало быть, нет? Так с тех пор и бомжуешь?
- Обижаешь! Я в ментовке пятнадцать лет протрубил.
- Сам туда пошел или заставили?
- Вынудили, так скажем. Давили из меня ненависть во славу и процветание
органов.
- То-то, как я посмотрю, вас на каждом перекрестке по трое стоит! И у
каждого рожа лоснится! А почему дальше не служил?
- Обстоятельства изменились. - Костя не собирался вдаваться в лишние
подробности. - Дашь ты мне денег или нет? Я не так прошу, а в долг.
- По-твоему, я деньги печатаю? Сам видишь, сколько у меня клиентов.
Раз-два и обчелся. Наша советская бабка лучше будет полдня дожидаться приема у
терапевта-недоучки, чем мне свой кровный червонец принесет.
- Ладно, извини, что побеспокоил, - Костя поддался к выходу.
- Подожди, - остановил его Ермолай. - Дай подумать... Если я тебе сейчас
денег не дам, ты обидишься, но ненадолго. А если дам, ты мне их, конечно, не
вернешь и потому крепко невзлюбишь. Психология человеческая мне, слава богу,
знакома.
- Если сказал, что отдам, значит, отдам! - Костя повысил голос.
- А как собираешься заработать?
- Придумаю что-нибудь.
- Иди ко мне ассистентом. Внедрим новый вид услуг. Пока я вот такую корову
отмассирую, будешь ей пятки чесать. По пятерке за пару. Тебе сколько денег
надо?
- Рублей сто пятьдесят, - ответил Костя автоматически.
- Ну вот, всего тридцать пар? За месяц управишься. Согласен?
- Не успею. - Костя так и не понял, шутит Ермолай или говорит серьезно. -
Мне уезжать скоро.
- Далеко?
- К Черному морю.
- Ого! И собираешься в полторы сотни уложиться?
- Мне только на билет. Харчи и крыша дармовые.
- А выпивка, а девочки?
- Обойдусь.
- Так и быть. - Ермолай полез в карман своего белого халата. - Сто
пятьдесят я тебе, конечно, не дам. Жирно будет. С твоими потребностями и сотни
много. И учти, деньги я даю под проценты. Ты ведь мне не друг и не родственник.
Ставка стандартная: один день - один процент. Отдашь через месяц - тридцать
процентов. Через год - триста шестьдесят пять.
- А ты книжку про старуху-процентщицу читал? - Костя нетерпеливо протянул
руку.
- Кино видел. Только учти, меня топор не берет. Я от железа заговоренный.
- Слюнявя пальцы, он отсчитал нужную сумму, тщательно выбирая самые мелкие и
засаленные купюры.
- Придумаем что-нибудь другое, - пообещав Костя.
- Деньги пошлешь в город Воркуту. Главпочтамт, до востребования. Я здесь
долго задерживаться не собираюсь. Настригу бабок и двинусь дальше. Меня искать
не надо. Я тебя сам найду, если только придумаю, как можно с выгодой
использовать твой талант.
Уже оказавшись на улице. Костя оценил поведение Ермолая. Действовал тот
психологически точно - и денег дал, и симпатии к себе не вызвал... Хитрая лиса,
ничего не скажешь...

ГЛАВА 4. БРОСОК НА ЮГ

Заблаговременно заказав билет. Костя на оставшиеся деньги приобрел дешевые
отечественные джинсы, хлопчатобумажный свитер и сборник фантастики, изданный
торфом (переплатив за него на книжном рынке чуть ли не втрое). Кем бы ни стали
для него в будущем члены этого литобъединения - друзьями или врагами, - а с их
творчеством нужно было познакомиться заранее.
Название сборника - "Компас" - прозрачно намекало на то, что все другие
отечественные фантасты бредут наобум, не различая сторон света.
Его действительно открывала пространная статья Самозванцева, впрочем, к
содержанию сборника никакого отношения не имевшая. Была она написана никак не
меньше двадцати лет назад и представляла собой злобный пасквиль на
англо-американскую фантастику, названную "плодом ненависти и безысходности,
которая не в силах подняться до светлой и смелой мечты".
Некоторые наиболее идиотские фразы глубоко запали в Костину память.
Например: "Известно, что фантазия в Америке служит также и реакции". Или еще
круче: "Через фантазию американцев можно понять их действительность,
почувствовать тупик "американского образа жизни", в котором бьется, как в
клетке, мечта".
Кроме того, автор бессовестно переврал все упоминавшиеся в статье фамилии,
кроме Уэллса и Ленина. Олафа Стэплдана он назвал Аллафом Стеббельдогом! Хола
Клемента - Хэллом Клеменсом! Даже знаменитый Хьюго Гернсбек почему-то
превратился в Гуго! Ученый-философ и теолог Клайв Льюис, с творчеством которого
Костя ознакомился через "самиздат", был охарактеризован как "некий мистер Люис,
церковник и ханжа".
Попутно были пролиты крокодиловы слезы о кризисе в американской
фантастике, где только за несколько последних лет закрылось около тридцати
специализированных журналов. В этом смысле положение в советской фантастике
было куда как благополучнее. Не закрылся ни один журнал, поскольку таковых не
существовало вообще.
Далее под высокопарной рубрикой "Слова мастера" помещалась статья
небезызвестного Топтыгина об основных этапах жизненного и творческого пути
Самозванцева. Как выяснилось, он был не только великим писателем, но, кроме
того, еще и археологом, путешественником, изобретателем, военачальником,
шахматистом, геологом, радиотехником и т.д. и т.п.
Список великих людей, с которыми водил дружбу или просто встречался
Самозванцев, занимал полстраницы. Правда, кое-где Топтыгин погрешил против
истины, упомянув среди собеседников своего кумира Пьера Ферма, Эвариста Галуа,
Дмитрия Менделеева и Вильгельма Стейница, но то, что непозволительно серьезному
биографу, вполне простительно для писателя-фантаста.
Книги Самозванцева, как оказалось, вдохновляли космонавтов, осознавших
величие поставленной перед ними задачи; академиков, в корне изменивших свое
представление о значимости тех или иных научных проблем; якутских
градостроителей, решивших вместо дефицитного бетона использовать дармовой лед
(к которому автор почему-то испытывал особую теплоту); кинематографистов,
экранизировавших несколько его книг; своих же коллег-писателей, широко
использовавших художественные находки и технические идеи старшего товарища;
летчиков-полярников, проложивших в высоких широтах новые маршруты, и советскую
молодежь, воспитанную в духе оптимизма, патриотизма, гуманизма и трудолюбия.
Поскольку Костя не принадлежал ни к одной из вышеуказанных категорий наших
граждан, то и возразить ему было нечего.
Художественные произведения членов литературного объединения начинались
примерно с сороковой страницы. Это было то, что редакторы называют "Братской
могилой", - бессистемная и случайная подборка стихов, рассказов, обзоров,
гипотез, путевых заметок и юморесок.
Среди всего прочего обнаружилось и произведение того самого Верещалкина,
чей размашистый автограф красовался на письме, вселившем в Костю столько
надежд. Речь в нем шла о том, как автор в бытность свою корреспондентом
какой-то молодежной газеты оказался на Таймыре, где присутствовал при массовом
отеле северных оленей. Какое отношение это событие имело к фантастике, так и
осталось неизвестным.
В общем и целом оценка разных произведений сборника колебалась от
"маразма" до "очень плохо".
Приятное исключение составлял лишь цикл рассказов некоего Вершкова, почти
безупречных в смысле языка (сам Самозванцев вместо "шаманка" писал - "шаманша")
и весьма смелых по содержанию. Среди его персонажей была не только средняя
партийная номенклатура, под воздействием перестройки и гласности превратившаяся
в мелкую нежить - кикимор, леших, водяных и барабашек, но и грозные демоны
минувших дней - упырь Лаврентий, оборотень Никита, горе-злосчастье Лазарь.
Книжку, конечно, можно было прихватить с собой на предмет получения
автографов, но рачительный Жмуркин не поленился снова сходить на рынок и там
продать ее за ту же цену, что и купил. Как ни крути, а фантастика, даже такая,
пользовалась у читателей спросом, хотя в глубине души Костя опасался, что его
чрезмерное внимание поставит этот литературный жанр в один ряд с таким замшелым
хламом, как жития святых, сказы, оды, рыцарские романы и орфические гимны.
Как человек, кое-что в этой жизни смыслящий, Костя понимал, что появиться
среди незнакомых людей (а тем более измученных борьбой за трезвость
интеллектуалов) с пустыми руками будет крайне неудобно. Пусть вся центральная и
местная пресса дружно обхаивают спиртное, оно способствует сближению и
облегчает понимание. Особенно на первых порах.
Поскольку водка в свободной продаже по-прежнему не появлялась, да и денег
оставалось в обрез, Костя пошел по пути, уже протоптанному легионами его
соотечественников.
Похитив из семейных запасов полпуда сахара и килограммовую пачку дрожжей,
он втайне от Кильки поставил брагу, которая впоследствии была использована для
приготовления высококачественного самогона.
Никакого специального оборудования для этого не потребовалось, а только
жестяной бачок для полоскания белья, таз с холодной водой и другой таз,
поменьше, для сбора конденсата. Ну и, конечно, газовая плита.
Вонь, правда, при этом стояла такая, что мухи околели. А что поделаешь!
Воняет, говорят, даже на фабрике по обогащению золотой руды.
Щепотка марганцовки, брошенная в еще горячий самогон, бурыми хлопьями
осела на дно, связав сивушные масла. Активированный уголь, вата и бытовой
фильтр "Родничок" превратили мутноватую бурду в кристально чистый напиток. Дело
довершили вкусовые добавки - чай, дубовая кора, ванилин, трава зверобой и
растворимый кофе.
Полученный продукт ни крепостью, ни качеством не уступал фирменным
настойкам, давно исчезнувшим из продажи.
Теперь можно было со спокойной душой отправляться в путь. Весь Костин
багаж состоял из двух трехлитровых банок самогона, бритвенного прибора, пачки
дорогих его сердцу журналов "Вымпел" - единственного доказательства
причастности к писательскому цеху - и пары штопаных носков.
Килька не снабдила мужа в дорогу даже ломтем хлеба. Зато ругани и упреков
хватило...
Поезд был транзитный, и Косте досталась верхняя полка в купе, уже обжитом
двумя пассажирами, мужчиной и женщиной, судя по говору и повадкам - москвичами.
Скоро стало ясно, что это не супруги, а сослуживцы, ехавшие в совместную
командировку. В их разговорах частенько проскальзывали специальные термины -
"корректура", "верстка", "кегль", "гарнитура".
Если женщина ничего примечательного собой не представляла - хрупкая тихая
старушка, то мужчина внушал невольное уважение кряжистой фигурой, а главное,
лицом - незамысловатым и крепким, как кулак циклопа.
Когда за окном стемнело и проводницы стали разносить чай, соседи Кости по
купе устроили ужин, хоть и сытный, но довольно скромный, как это бывает почти
всегда, если москвичи едят за свой счет, а не на халяву.
Костя, уже успевший проголодаться, этого момента опасался больше всего.
Зная, что ничто так не портит аппетит, как присутствие голодного человека, он
засунул голову под подушку и уж если сглатывал слюну, то старался делать это
потише.
Снизу тихонько позвякивала чайная ложечка и стучал нож, которым резали
колбасу. Старушка питалась неторопливо и вдумчиво, а ее спутник явно чем-то
мучился. Компании ему не хватало, что ли?
Опытный в таких делах Костя как бы между прочим предложил:
- Не желаете ли за знакомство по несколько капель?
Мужчина желал, но для приличия поинтересовался у соседки, не будет ли та
возражать. Та не возражала, однако свои запасы со стола убрала.
Банка с самогоном поначалу не произвела на мужчину особого впечатления.
Выпивка у него была своя - бутылка экзотической вьетнамской водки, на поверку
оказавшаяся редкой дрянью.
Постепенно они разговорились, Костю смущало только одно обстоятельство -
мужчина пил и не пьянел, что могло косвенно указывать на его принадлежность к
спецслужбам. (Если верить слухам, зачет по этому предмету курсанты КГБ сдавали
в лучших московских ресторанах.)
Да и беседа у них получалась какая-то странная. Мужчина старательно
избегал всех тем, которые могли указать на род его занятий, национальность,
место жительства и политические пристрастия (а в соседнем купе новоявленные
демократы уже едва не дрались с конформистами старой закалки).
Лишь однажды он произнес весьма загадочную и многозначительную фразу:
- Я кроманьонец.
- А я тогда кто? - удивился Костя.
- Ты? - мужчина окинул собеседника критическим взглядом. - Неандерталец.
Вернее, их потомок.
- А какая разница?
- Огромная. Мы другая раса. Атланты. Люди моря. Строители и маги. Носители
знаний и культуры. А вы бездомные бродяги. Перекати-поле. Мы дали вам колесо,
огонь, речь, ремесла. Зря, конечно, дали, но что уж тут попишешь... Тебе
сколько лет? - Сосед в упор уставился на Костю довольно маленькими, но
пронзительными глазками.
- Под сорок, - признался Костя.
- А мне за пятьдесят, - сообщил мужчина. - Но я умнее и сильнее тебя. Не
веришь? Давай попробуем! - Он поставил на столик локоть своей правой руки.
Костя всякие силовые единоборства терпеть не мог, особенно по пьяной
лавочке, однако сейчас игнорировать вызов было просто невозможно. Надо ведь
было кому-то вступиться за честь и достоинство облыжно оклеветанных
неандертальцев.
Рука соседа оказалась крепкой, как у кузнеца, хотя физическим трудом он
явно пренебрегал. Схватка длилась недолго, и уже спустя пять секунд Костин
кулак впечатался в очищенное от скорлупы крутое яйцо.
- Левой хочешь- немедленно предложил сосед.
- Нет, - ответил Костя, слизывая с кулака яичный желток.
- Тогда давай посоревнуемся выносливости. Кто кого перебегает.
- Прямо здесь, в вагоне?
- Скоро Харьков. Стоянка сорок минут. За это время можно двадцать раз
вокруг вокзала обежать.
- Уж лучше я воздержусь, - малодушно отказался Костя. - Боюсь от поезда
отстать. Особенно в Харькове...
- Вот то-то! - Похоже, сосед был абсолютно уверен в своем полном
физическом превосходстве. - Чтобы одолеть одного кроманьонца, нужно не меньше
десятка неандертальцев. Аксиома.
- Ну, скажем, я не лучший представитель... неандертальцев, - возразил
Костя. - Спортом уже лет двадцать не занимаюсь. Но вот относительно умственных
способностей хотелось бы поспорить...
- Сколько угодно, - кивнул сосед. - Какую тему выберем для диспута?
Астрологию, каббалу, историю Земли до потопа, герметическое учение, севилловы
книги, тайны подводного мира, язык зверей, поэзию ацтеков, географию Гондваны,
генеалогию Ромула и Рема, иудейские войны, технологию бальзамирования фараонов,
апокрифические евангелия, метемпсихоз, методы зомбирования, применяемые жрецами
вуду, проблему добра и зла, вероятность белковой жизни во Вселенной?
- Лучше что-нибудь из новой истории, - произнес Костя не очень уверенно.
- Отлично! На каком языке желаете говорить? Английском, китайском, фарси,
аккадском, арамейском, древнегреческом или этрусском? - Вполне искренняя,
несокрушимая уверенность в собственной правоте, сквозившая в каждом слове и
жесте соседа, просто завораживала.
- Вы и этрусский знаете? - удивился Костя. - А я слышал, его до сих пор не
расшифровали.
- Чепуха, - сосед презрительно скривился. - Бред недоучек, мнящих себя
учеными-лингвистами. Этрусский язык живее всех живых. После гибели великой
атлантической цивилизации он употреблялся повсеместно. Как ты считаешь, на
каком языке мы сейчас разговариваем?
- На этрусском! - наобум выпалил Костя.
- Почти, - подтвердил сосед. - Этруски - это, фигурально говоря, листок,
оторвавшийся от могучего славянского дуба.
- Значит, русские и этруски - близнецы-братья? - Костя стал смутно
припоминать, что уже где-то читал подобную белиберду.
- Несомненно. Серьезные ученые этот факт даже не оспаривают... Но мы
отвлеклись, молодой человек. Какое оружие, то есть язык, ты выбираешь для
нашего словесного поединка?
- Лучше я сдамся на милость победителя, - сказал Костя. - Как поступают
кроманьонцы с неандертальцами, молящими о пощаде?
- Раньше съедали. Или приносили в жертву истинным богам. Но сейчас,
конечно, нравы смягчились, - с легким оттенком грусти произнес сосед.
Вьетнамская водка, которой только иностранных агрессоров травить, тем
временем закончилась, и они приступили к дегустации самогона.
- Напиток богов! - похвалил Костя свое собственное изделие, а потом, чтобы
польстить соседу, добавил: - Винокурение, наверное, тоже кроманьонцы изобрели?
- Исключено, - отрезал тот. - Все дурные привычки, призванные тешить
плоть, идут от неандертальцев. Пьянство, наркотики, табак, обжорство,
рукоблудие. Тут ты упомянул напиток богов... В разные времена он назывался
по-разному. Сомой, нектаром, медом жизни, живой водой. Его тайна известна
только немногим посвященным. Во многом благодаря живой воде мы способны так
долго поддерживать свои физические и духовные силы. В ней кроется секрет
бессмертия. Рецепт живой воды - величайшая из тайн, когда-либо существовавшая
на земле. Но если хочешь, я тебе ее открою...
- Очень хочу! - как дурачек обрадовался Костя.
- В ее состав входят многие органические и неорганические вещества. -
Сосед стал загибать пальцы: - Барий, теллур, мышьяк, ртуть, сурьма, цианиды,
мускарин, сулема.
- Так ведь это же все яды!
- Вопрос в дозе. Нужно знать точное количество каждого ингредиента. В чем
причина старения и смерти?
- В грехах наших тяжких! - ответил Костя, не задумываясь.
- Нет, нас губят процессы окисления! А живая вода консервирует клетки
тела, не позволяя кислороду сжигать их. Организму необходимо вещество,
блокирующее окисление, но позволяющее дышать. Ты понимаешь меня?
- Так точно! - браво отрапортовал Костя.
- Я регулярно принимаю живую воду, - сообщил сосед таким тоном, словно
речь шла всего лишь о валериановых каплях. - И благодаря этому собираюсь
прожить еще лет двести-триста.
- Зачем столько? - удивился Костя. - Мне и в сорок все осточертело!
- Не забывай о высокой миссии кроманьонцев. Мы - пастыри человеческие. Мы
- соль земли. Мы - указующий перст.
Кожа его была гладкой, как на хорошей заднице. На твердых скулах играл
здоровый румянец. Ни единая серебряная прядь не пятнала шевелюру. Зубы
блестели, словно фарфор. И все же было в облике соседа что-то искусственное,
неживое, даже пугающее. В тусклом свете ночника он казался существом не от мира
сего - ожившей мумией, бессмертным магом, вампиром с философским складом ума.
Старушка, надев огромные очки, читала какую-то книжку. На мрачные и
величественные речи своего спутника она никак не реагировала. Страшно было
подумать, кем она могла быть на самом деле. Кроманьонкой? Вряд ли! Уж скорее
синантропом. Или это лишенный души гомонкулус, прислуживающий своему
могущественному хозяину на побегушках? Зомби, возвращенный к жизни тайным
искусством древней атлантической расы? Ох, темна вода в облацех! Ох, велик
зверинец господний!
Многое, случившееся в дальнейшем, выпало из памяти Кости. Сначала он на
куске газеты записывал рецепт живой воды и основные слова этрусского лексикона,
а потом зачем-то стал врать о службе в десантных войсках, о своих
несуществующих подвигах, о тяжелых ранах и многочисленных государственных
наградах.
То, что разговор получился долгий и плодотворный, наутро
засвидетельствовала пустая банка из-под самогона. Если считать вместе с
вьетнамской отравой, на двоих они усидели почти семь бутылок - рекорд даже для
Кости. Крепки были кроманьонцы, спору нет, но и отдельные неандертальцы кое в
чем не уступали им.
- Не мешало бы познакомиться, - сказал сосед, несмотря на бурно
проведенную ночь, свежий как огурчик. - Чирьяков!
- Чирьяков? - поразился Костя, пожимая его руку, на этот раз
расслабленную. - Тот самый?
- Тот самый, - кивнул сосед. - Польщен, что мое скромное имя известно
широким массам.
- Я к широким массам не отношусь, -ответил Костя. - Я, если хотите знать,
тоже писатель-фантаст. Еду на семинар.
- Крестьянкина, - поверх очков дружелюбно улыбнулась старушка. - А мы,
между прочим, почетные гости семинара. Как ваша фамилия?
- Кронштейн, - представился ошарашенный Костя. - Нет, вернее, Жмуркин.
- Так Кронштейн или Жмуркин? - Старушка уставилась в какой-то список,
вложенный в ее книгу. - Кронштейн среди участников семинара значится, а вот
Жмуркин - нет.
- Я в том смысле Кронштейн, в каком Гинзбург - Лагин, а Клементов -
Платонов. - Упоминая людей, близких к фантастике, Костя надеялся, что его лучше
поймут.
- Мир тесен, - задумчиво произнес Чирьяков. - Случалось мне встречать
коллег-фантастов и в колонии строгого режима, и во Французском иностранном
легионе, и в буддийском монастыре.
Вот, оказывается, в какую замечательную компанию попал Костя по дороге на
семинар.
Чирьяков, известный мистификатор, черносотенец и литературный функционер,
стоял у крана, по которому из загадочных высших сфер в ТОРФ стекали денежки.
Крестьянкина была птицей еще более высокого полета. В Госкомиздате она
возглавляла целый отдел. Таких, как Чирьяков, под ней ходило человек десять.
Несмотря на свою солидную должность (а может, именно поэтому), она вела себя
тихо. Костя видел ее впоследствии всего пару раз. Зато с Чирьяковым, деятельным
и вездесущим, как и положено истинному кроманьонцу, ему пришлось столкнуться
неоднократно.

ГЛАВА 5. БЕСЕДЫ ПРИ ЯСНОЙ ЛУНЕ

Знакомство - пусть и случайное - со столь влиятельными личностями имело ту
положительную сторону, что к Дому литераторов, в котором должен был проходить
семинар, Костю доставили на казенном транспорте.
Впрочем, уже в машине между Костей и Чирьяковым возникло легкое
отчуждение, как это бывает всегда, когда угар любви или пьянства уже прошел и в
общей постели или в общей канаве просыпаются два человека, один из которых
находится в непосредственной зависимости от другого.
Хотя в данный момент такие досадные мелочи Костю не волновали. Впервые в
жизни он увидел настоящее море - не мутную балтийскую лужу, по которой хоть
километр шагай, и все будет по колено, а могучую стихию, штурмующую гранитные
набережные с такой бешеной энергией, что курортники с визгом отбегали дальше от
берега.
Еще Костю очень поразили местные пляжи, покрытые крупной темной галькой.
На таком пляже солнечные ванны можно было принимать, только лежа на топчане или
надувном матрасе (а в идеальном случае - на женщине подходящих габаритов).
В воздухе стоял свежий, ни с чем не сравнимый запах водорослей и морской
соли, который не могли одолеть даже аппетитные ароматы, исходившие из
многочисленных шашлычных.
При том что Костя никогда не любил лазить по деревьям, его просто тянуло к
низеньким, приземистым пальмам, выстроившимся вдоль набережной в шеренгу.
Опять, очевидно, сказывалась генетическая память, однажды уже заставившая его
взобраться верхом на коня, но на сей раз эта память соотносилась уже не со
степными кочевниками, а с еще более далекими предками - обезьянолюдьми,
обитавшими на опушке тропического леса.
Дом литераторов внешне почти ничем не отличался от остальных здешних
здравниц, где от трудов праведных отдыхали шахтеры, артисты, ткачихи,
военнослужащие и партийные работники - огромный бетонный клин, тупым концом
вонзившийся в склон горы. (Позже Костя узнал, что комфортабельность номеров
возрастала по мере сужения этого клина - сначала шли обычные номера на
три-четыре человека, потом полулюксы, люксы и, наконец, сверхроскошные
апартаменты, впоследствии получившие название "президентских".)
Объявление, вывешенное в просторном холле, гласило, что семинар
Творческого объединения российских фантастов состоится именно здесь и его
торжественное открытие назначено на завтра.
В глаза бросался транспарант, выполненный белой гуашью на кумачовом
полотнище: "Высокая идейность, высокая художественность, преданность идеалам
коммунизма - вот три непременных условия создания достойных
научно-фантастических произведений".
Двое солидных товарищей, проходивших мимо (судя по всему, не участники
семинара, которых здесь полушутливо-полупрезрительно называли "допризывниками",
а настоящие писатели-профессионалы), заинтересовались транспарантом.
- Каково? - произнес один из них.
- Сильно сказано, - похвалил другой. - И главное, в самую точку. Если бы
старик Уэллс знал эти золотые правила, то, надо думать, писал бы значительно
лучше.
- Но тогда бы он создал не "Войну миров", а "Дружбу народов", - с ухмылкой
возразил первый. - И не "Пищу богов", а "Паек коммунаров".
Засмеявшись, они направились в сторону лифта, возле которого уже скопилась
небольшая очередь.
"Да, - подумал Костя. - Времена изменились. Попробовал бы кто-нибудь
открыто ляпнуть такое даже пару лет назад".
Прибывших на семинар регистрировали у отдельной стойки. С некоторым
облегчением Костя заметил, что все прибывшие одеты почти на его манер -
потрепанные джинсы, засаленные свитера, грубые башмаки. Люди в костюмах и
галстуках выглядели в этой толпе чужеродным элементом. Правда, было много
очков, бород и нечесаных патл, чем Костя похвастаться не мог.
- Кронштейн? - Волоокая девица, сидевшая за стойкой, заглянула в какой-то
список, прикрытый от посторонних глаз газетой. - Есть такой... Будете жить
вместе с Мендельсоном и Лившицем. Питаться тоже за одним столом.
- Скажите, а Шолом-Алейхема среди участников семинара нет? -
поинтересовался Костя, весьма заинтригованный столь странным подбором
сожителей.
- Мы селим людей по регионам, - безапелляционно заявила девица. -
Абдуллаева вместе с Хаджиакбаровым. Захаренко вместе с Петриченко. Понятно? Или
вы хотите жить вместе с Османом Гусейн-оглы Нусраиловым?
- Мне все понятно, - ответил Костя, исподтишка любуясь накладными
ресницами девицы. - Только по паспорту я - Жмуркин. Кронштейн - это мой
псевдоним.
- Так бы сразу и сказали. - Девица мельком глянула на него и, видимо,
осталась довольна результатами осмотра. - Тогда будете жить с Бубенцовым и
Вершковым. С чем вас и поздравляю.
В это время публика, околачивавшаяся в вестибюле, поспешно расступилась, и
Костя увидел, что прямо на него ползет некто в маске Кинг-Конга и с детским
водяным пистолетом в руке. Не вставая с четверенек, он обстреливал
присутствующих, выбирая, впрочем, вполне конкретные мишени. Крестьянкину,
стоявшую у противоположной стойки, неизвестный злоумышленник не тронул, а вот
Чирьякова окатил с ног до головы.
- Кто это? - воскликнул Костя, шокированный этой сценой, достойной скорее
бардака, чем Дома литераторов.
- Вершков, - хладнокровно ответила девица. - Ваш сосед по комнате. Не
желаете вернуться к Мендельсону с Лившицем?
- Нет... Мне рассказы Вершкова нравятся.
- Мне тоже, - сообщила девица. - И почему это все хорошие писатели такие
безобразники!
- Ну не все, - возразил Костя. - А Короленко?
- У всех вас одна отговорка - Короленко. А разве он был хорошим писателем?
- Честно?
- Честно, - девица поджала губки.
- Не знаю. Я кроме "Детей подземелья" ничего не читал.
- А вы сами плохой или хороший?
- Вы имеете в виду как писатель?
- Нет, как человек.
- Дерьмо! - чистосердечно признался Костя.
- Значит, будете иметь здесь литературный успех.
- А как насчет того, чтобы встретиться вечерком? - При всей своей
скромности Костя не мог не произнести этих слов. Уж очень хороша была девица -
этакая юная телка с нежнейшей, атласной кожей, сонными глазами и пухлым
порочным ртом.
- Разве я против... - Она опять приподняла газету, прикрывавшую ее
секретный список. - На семинар прибыло семьдесят девять человек. Из них мужчин
- шестьдесят пять. Предложение о встрече поступило от сорока двух. Вы там между
собой сначала распределитесь. По возрасту или еще как... А пока не мешайте мне
работать.
Действительно, в затылок Косте уже дышал человек восточного типа с
огромной дыней под мышкой не - то Абдуллаев, не то Хаджиакбаров...
Номер, в котором поселили Костю, располагался на самом непрестижном втором
этаже. Две койки выглядели так, словно кентавры насиловали на них амазонок.
Третья, явно предназначенная для Кости, была аккуратно застелена.
После изучения пустых бутылок, валявшихся повсюду, Костя пришел к выводу,
что один постоялец прибыл из Сибири, о чем свидетельствовала крепчайшая
настойка "Тархун", а второй с Кубани (соответственно, водка "Краснодарская").
Пора было вливаться в коллектив творческого объединения, тем более что
рекомендация у Кости имелась весомая - трехлитровая банка самогонки, чудом
сохранившаяся после знакомства с кроманьонцем Чирьяковым.
Общество он отыскал по шуму, доносившемуся из соседнего номера. В
девятиметровую комнату набилось человек двадцать. Дым стоял коромыслом, а от
пустых бутылок на столе не было места даже для пепельницы - сигаретный пепел
стряхивали прямо в горлышки тех самых бутылок.
Костя появился как нельзя кстати, поскольку компания уже испытывала
недостаток в горячительном.
Быстро познакомились. Народ тут собрался самый разный, от
охотника-промысловика до кандидата исторических наук. Все в основном были
Костины ровесники, годами выделялся только старик Разломов, уже успевший
написать (а главное, издать) несколько книг, которые официальная критика
разнесла в пух и прах.
После того как содержимое банки уменьшилось наполовину, кандидат
исторических наук Балахонов, в рубашке которого прямо напротив сердца зияла
дыра, оставленная не то крупнокалиберной пулей, не то горящей сигаретой, сделал
следующее заявление:
- Предлагаю учредить новую единицу измерения алкоголя. Так сказать,
универсальную и всеобъемлющую. Твоя фамилия, кажется, Жмуркин? - обратился он к
Косте.
- Ага, - осоловело кивнул тот.
- Таким образом, доза отменного самогона объемом в три литра и крепостью
примерно в пятьдесят градусов отныне будет называться один "жмурик". Возражений
нет?
Все дружно одобрили это предложение, а кто-то добавил:
- Тогда единица очарования - одна "Кишко".
Оказывается, фамилию Кишко носила та самая очаровательная девица, которая
регистрировала участников семинара.
- Когда я вместе с академиком Туполевым сидел на Лубянке, он предложил
измерять качество атмосферы в "бздиках", - басом произнес старик Разломов,
большую и лучшую часть своей жизни проведший за решеткой. - Один "бздик" - это
когда одновременно пернут все сорок заключенных, нажравшихся гнилого гороха.
Разговор сам собой перешел на сталинские репрессии, и Костя имел
неосторожность похвалить писателя Рыбакова, чей последний роман произвел
недавно такой ажиотаж в обществе.
- Толян напишет... - презрительно скривился Разломов. - Получил два года
поселухи по копеечному делу, а шуму поднял на весь свет. Меня, между прочим,
посадили в тридцать четвертом, а выпустили в пятьдесят пятом. Побывал бы он
там, где мне довелось побывать. Хотя бы на лесоповале в Севураллаге или на
шахтах Карлага. Про штрафной изолятор и камеру смертников я уже и не говорю.
- Почему бы вам об этом не написать? - сказал кто-то.
- Каждому свое... А если честно, не хочу вспоминать прошлое. Сердце не то,
боюсь, что не выдержит. С фантастикой проще. Я ее начал сочинять еще в Тайшете,
когда сидел полгода в одиночке по новому следствию. В уме сочинял и наизусть
помнил. А иначе, наверное, рехнулся бы.
На пару секунд установилась тяжкая пауза, которую, к общему облегчению,
нарушил Вершков, ползком проникший в комнату. Свою странную маску, а равно и
водяной пистолет он уже потерял, но с четверенек не поднимался принципиально.
Как выяснилось, таким способом он выражал протест против секуляризации
церковных ценностей, в свое время осуществленной большевиками. На следующий
день после обеда он собирался начать голодовку в знак солидарности с узниками
совести, по его сведениям, еще томившимися в мордовских лагерях.
Из кармана Вершкова торчала бутылка "Тархуна", запасы которого были
неисчерпаемы (как казалось в этот день, но что к утру следующего было
опровергнуто).
Оглядев честную компанию сумасшедшим взором, Вершков почему-то остановил
свое внимание на Косте.
- Мент? - грозно спросил он.
- Бывший, - вынужден был признать Костя, носивший на себе хоть и
невидимое, но хорошо различимое для знатоков тавро этой малоуважаемой
профессии.
- Если бывший, то ничего, - смягчился Вершков и даже улыбнулся щербатым
ртом. - Здесь, кстати, менты очень даже приличные. Я как приехал, сразу залез
на пальму и развернул плакат "Долой власть коммунистов-кровопийц!". Так они
меня полчаса слезть уговаривали. И все так культурно, без мата, на "вы".
Попробовал бы я такую шутку у нас в Сибири отмочить. Ребра бы сапогами
переломали.
- А вы, простите, по убеждениям кто будете? - поинтересовался Разломов.
- Презираю людей с устоявшимися убеждениями, - ответил Вершков. -
Постоянно нахожусь в процессе духовного поиска. В настоящее время с позиций
умеренного монархиста дрейфую в сторону национал-социалистической идеи.
- Это к фашизму, что ли?
- Только не надо ярлыков! С каких это пор всех истинных патриотов стали
записывать в фашисты? Вера, самодержавие, отечество! Ура! Прошу налить! Все,
кроме меня, встают!
Надо сказать, что духовные искания Вершкова спустя несколько лет привели
его в лоно коммунистической партии, с которой он до этого боролся всю свою
сознательную жизнь. Мало того, он стал членом подпольного ревкома какой-то
весьма радикальной фракции, от которой воротили нос даже самые твердолобые
марксисты-ленинцы.
Костя, относившийся к Вершкову с большой теплотой, посвятил этому событию
короткую эпиграмму:

Вершков и партия едины.
Нашли друг друга две блядины.

Веселье между тем продолжалось, и число гостей множилось. Появился щуплый
литовец с труднопроизносимой фамилией, начинавшейся не то на "Бур...", не то
на "Бар...". Его, конечно, тут же окрестили Бармалеем. С собой запасливый
прибалт принес штоф ликера и круг тминного сыра.
Затем приперся сосед Кости по номеру - краснодарец Бубенцов. Себя он
считал казаком, причем белым (кубанское казачество вновь разделилось на белое и
красное), состоящим, кроме всего прочего, в чине сотника. В доказательство он
демонстрировал фотокарточку, на которой был изображен в казачьей форме, с
шашкой и даже при крестах, происхождение которых внятно объяснить не мог. Его
так и прозвали "сотник-заочник".
С собой Бубенцов привел японца, к семинару никакого отношения не имеющего
и плохо говорящего по-русски.
- Напою косоглазого до отключки! - кричал самозваный сотник. - Возьму
реванш за тысяча девятьсот пятый год!
Спустя час он уже лежал под столом почти без признаков жизни, а японец
продолжал хладнокровно хлестать дармовую выпивку.
- В девятьсот пятом оскандалились, и нынче то же самое, - вздохнул
Разломов.
Уже стало смеркаться. Кто-то сбегал в столовую и принес две тарелки - одну
с винегретом, другую с котлетами. Японец отлучился на пару минут и явился с
аккуратной белой канистрочкой, содержавшей рисовую водку - саке. Все о ней
слышали, но пробовать никому не приходилось. Общий приговор был таков - ничего,
пить можно, хотя градусов маловато. Дамский напиток.
Разговор как-то сам собой перешел на женщин, чему в немалой степени
способствовал лунный свет, вливавшийся в окно, и романтическая атмосфера,
присущая любому курортному городку, а тем более стоящему у моря.
Тема эта была неисчерпаемой, но на сей раз почему-то обсуждался не самый
возвышенный ее аспект. Говорили главным образом о женских задницах. Тон задавал
кандидат исторических наук Балахонов, защищавший диссертацию о временах
императрицы Екатерины, известной своими легкими нравами.
- Тут нужно понять человеческую психологию, - говорил он. - Не только
мужскую, но и сословную. К тому же с поправкой на эпоху. Ведь самодержица
являлась столпом российской государственности, так сказать, ее символом. И вот
ты, дворянин и патриот, присягавший императрице на верность и боготворящий ее,
видишь перед собой этот символ в несколько своеобразном виде, а именно в виде
огромной голой задницы, или, как галантно выражались в то время, в виде
афедрона. - Балахонов развел руки примерно на метр, подумал и добавил еще
сантиметров двадцать. - И тебе нужно этот афедрон без всякого почтения
атаковать. Этого ждет не только сама его обладательница, но и статс-дама,
находящаяся в смежной комнате.
- Хм, - произнес Разломов. - А почему бы императрице не принять более
приличную позу?
- Дело в том, что во второй половине своего царствования матушка сильно
раздобрела, и живот мешал ей осуществлять соитие в других, якобы более
пристойных, положениях. То есть эта поза...
- Рачком-с! - брякнул невоспитанный Вершков.
- Буквой "гэ", - добавил из-под стола на мгновение очнувшийся Бубенцов.
- Как вам будет угодно, господа литераторы... Таким образом, эта поза,
кстати говоря, наиболее употребимая среди примитивных племен и животных, стала
любимой позой матушки в ее любовных забавах. Само собой, что на эту тему в
свете ходило немало похабных слухов, часть из которых, надо думать, имела под
собой почву.
- Любопытно было бы послушать, - сказал Разломов.
- Если верить апокрифическим мемуарам, приписываемым князю Зубову, одному
из последних любовников матушки, на первых порах он весьма смущался возложенных
на него обязанностей. Князь был молод и по-мужски крепок, но в отличие от
Потемкина или братьев Орловых - весьма застенчив. Сношаться с императрицей для
него было примерно то же самое, что... - Балахонов на мгновение задумался,
подыскивая подходящее сравнение. - Что почистить ботфорты государственным
штандартом или подтереться страничкой из Святого Писания. Тем не менее он
усердно старался удовлетворить все прихоти матушки, а это, уж поверьте мне как
историку, было непросто. Поначалу дело у них не заладилось. Вслух свои
претензии матушка не высказывала, но, судя по тому, что князя, не в пример его
предшественникам, обходили наградами и чинами, можно было сделать
соответствующие выводы. Князь, от природы человек наблюдательный, стал
замечать, что матушка позволяет себе такие вольности, какие не всякая служанка
позволит. И вот он решил однажды - или пан, или пропал. Посоветоваться ему было
не с кем. Князя при дворе недолюбливали, считая выскочкой. Прежние фавориты
почти все были в опале, а лейб-медик такую тему обсуждать не стал бы. Зубов
вознамерился действовать на свой страх и риск. Во время очередного
совокупления, когда дело подошло к своему естественному завершению, он изменил
направление атаки и направил свой детородный орган матушке в анус, проще говоря
- в задний проход.
- Так сразу и направил! - засомневался Вершков, в подобных вопросах,
похоже, разбиравшийся. - Даже без вазелина? Не верится что-то.
- Я же сказал, что дело подошло к своему естественному завершению.
Последовало бурное извержение семени, которое и заменило собой смазочное
вещество. Такие люди, как Зубов, могли без всякого gерерыва совершить два-три
полноценных половых акта.
- Вот жеребец! - похвалил князя Вершков. - И что же дальше? Как
отреагировала на эту вольность самодержица всероссийская?
- Сначала никак. То есть позволила князю завершить начатое. Зато на
следующий день ему была пожалована деревенька в Козловском уезде, а к ней
семьсот душ крестьян.
- Ублажил, значит...
- В дальнейшем забавы такого рода стали у матушки регулярными. По
неподтвержденным источникам, она доверительно сообщила своей статс-даме, что
полностью избавилась от запоров, мучивших ее в последнее время. Чины и ордена
посыпались на юного князя дождем. К сожалению, матушка протянула недолго и,
сидя на горшке, скончалась от сердечного приступа.
- Вы поведали нам весьма поучительную историю, - сказал Разломов, - а
заодно описали весьма радикальный способ борьбы с запорами. К сожалению, он не
для всех приемлем.
- Это проблема скорее моральная, чем медицинская, - пожал плечами
Балахонов.
Сразу вслед за ним слово взял литовец Бармалей. Ему тоже не терпелось
поведать собравшимся историю о женской заднице. А поскольку эта задница
принадлежала непосредственно ответственному работнику Госкомпечати
Крестьянкиной, все приготовились внимательно слушать.
Дело происходило примерно год назад на Рижском взморье, где проводился
предыдущий семинар ТОРФа.
Восточный человек Хаджиакбаров, написавший монументальный роман о том, как
его смелые и предприимчивые земляки, добравшись до Марса, стали разводить там
хлопок и морковку, решил подольститься к всесильной Крестьянкиной, которая
могла издать его опус хоть стотысячным, хоть миллионным тиражом.
Ради этого он оказывал ей всякие мелкие услуги - дарил дешевенькие букеты,
подавал в гардеробе шубу (дело происходило поздней осенью), сопровождал в
прогулках по прибрежным дюнам.
А надо сказать, что балтийские дюны имеют весьма коварный характер. Это,
конечно, не зыбучие пески Берега Скелетов, но сюрприз могут преподнести еще
какой. Вода и ветер создают в дюнах пустоты, незаметные на глаз.
На одну из таких естественных ловушек и нарвалась Крестьянкина во время
своей очередной вечерней прогулки. Провалившись по колено в песок, она не
удержала равновесия и приняла ту самую позу, которую сотник-заочник Бубенцов
охарактеризовал как букву "г".
Несколько приотставший Хаджиакбаров смело бросился на выручку спутнице, но
тоже провалился в песок и в аналогичной позе оказался у нее за спиной.
Все это происходило прямо напротив тамошнего Дома литераторов, на балконах
которого, несмотря на холод и сгущающиеся сумерки, находилось немало зевак. Все
они с интересом наблюдали за странным поведением Крестьянкиной и Хаджиакбарова.
И их можно было понять! Представьте себе такую сцену. Посреди пустого
пляжа стоит на четвереньках пожилая женщина в норковой шубе и пуховом платке, а
сзади к ней пристроился цветущего вида брюнет в дубленке. При этом оба они
практически в такт друг другу производят лихорадочные движения вперед-назад.
Как еще можно прокомментировать это происшествие с расстояния, мешающего
разглядеть детали? И циничные комментарии последовали незамедлительно: "Вот как
приспичило!", "Горячая старушка!", "Такой джигит кого хочешь зажжет!"
Прошло не меньше пяти минут, прежде чем наиболее трезвые наблюдатели
разобрались в сути происходящего и послали на пляж спасательную экспедицию.
В быстро наступившей темноте один сапог Крестьянкиной разыскать так и не
удалось. Хаджиакбаров доставил ее в Дом литераторов на руках, но важная
чиновница впоследствии почему-то стала избегать его, и роман о марсианских
хлопкоробах так и не увидел свет.
- Коллеги, а сколько голых женских задниц пришлось видеть вам... ну,
скажем, на расстоянии вытянутой руки? - лукаво прищурился Разломов.
- На расстоянии вытянутой руки... - задумался Вершков. - Порнухи, конечно,
не считаются?
- Конечно.
- Тогда не больше дюжины.
Все принялись вспоминать, загибая пальцы и едва слышно шепча: "Таня,
Наташа, Оля, Марина, Сара..." Рекордную цифру - сорок шесть - назвал еще
сравнительно молодой губастый украинец Захаренко.
- Поставим вопрос иначе, - продолжал Разломов, - сколько очаровательных
девичьих попок вам приходилось видеть с того же расстояния?
- Мы не педофилы. - Вершков плотоядно облизнулся.
Тут большинству из присутствующих похвастаться было нечем. Исключение
составлял лишь литовец Бармалей, начавший половую жизнь в детсадовском
возрасте. Но и он назвал смешное число - три.
- А я, признаюсь, имел удовольствие лицезреть эти прелести сотнями, если
не тысячами, - со значением произнес Разломов.
- Вы, случайно, не сантехником в женской бане работали? - Такое
предположение высказал Балахонов.
- Нет. И не гинекологом в больнице. И даже не оператором газовой камеры в
фашистском концлагере. Я работал инструктором по плаванию в пионерском лагере
"Артек".
- Неужели и в "Артеке" зэки сидели? - ужаснулся Костя.
- Что вы! Это было в самом начале тридцатых годов, еще до моего первого
срока. Незадолго до этого я победил на первенстве республики по плаванию.
Возглавлял комсомольскую ячейку на одном оборонном заводе. Кому еще можно было
доверить воспитание подрастающего поколения? Нравы тогда были еще не столь
пуританскими, как в последующие годы. Насаждался культ здорового тела. На слуху
были идеи Айседоры Дункан и Семашко. Нагота не считалась чем-то
предосудительным. Даже лозунг такой существовал - "Не трусь - снимай трусы".
Водные и воздушные процедуры подростки принимали исключительно голышом. Хотя
пионеры и пионерки раздельно. На инструкторов и пионервожатых эти ограничения
не распространялись. Мы считались существами как бы бесполыми. Вот и
представьте себе - на пляже лежит попками кверху вся старшая девичья группа,
это человек сто пятьдесят - двести. А я с мегафоном и секундомером в руках
расхаживаю по бережку, наблюдая за продолжительностью процедур и общим
порядком. Ну и, безусловно, засматриваюсь на попки. А они разные. Одни смуглые,
как персик, другие - белые, как молоко. Есть попки плоские, почти мальчишеские,
а есть такие, что похожи на два сложенных вместе футбольных мяча. В конце
концов такое изобилие начинает приедаться. Обращаешь внимание на что-нибудь
особенное. На шрам от собачьих зубов. Или на родимое пятно в форме сердечка.
Проходит двадцать минут, и я через мегафон отдаю команду перевернуться. Все сто
пятьдесят пионерок дружно переворачиваются животиками кверху. А я знай себе
хожу...
- Вид со стороны животика вам нравился меньше? - уточнил Балахонов.
- В общем - да. Груди наливаются чуть позже, чем задница. У тринадцати-
четырнадцатилетних девочек их еще и не было. За редким исключением, конечно...
Ну а вульва как таковая зрелище малопривлекательное.
- Тем не менее я бы сейчас не отказался на нее глянуть, - задумчиво
произнес Вершков.
- Не перебивай, - толкнул его Костя, весьма заинтригованный рассказом
старика. - А вы рассказывайте, рассказывайте...
- Что тут рассказывать... Спустя двадцать минут все бросались в воду, а
выкупавшись, покидали пляж. На смену приходила другая группа. Или мальчики, или
девочки. Но мне почему-то чаще приходилось дежурить при девочках.
- И вы их даже пальцем не трогали?
- Бывало... Когда кто-нибудь начинал тонуть. Я ведь душ пять спас. Даже
Почетную грамоту за это имел. Ее потом изъяли при аресте.
- В зоне вам эти попки не снились? - осведомился Балахонов.
- Нет. В зоне если что и снится, так только кусок хлеба. В крайнем случае
- миска борща... Но картинки те я запомнил на всю жизнь. Солнце, пляж, море, и
девчонки попками кверху... Досталось, наверное, потом этим попкам...
Японец, все это время старавшийся понять, о чем идет речь, внезапно
спросил что-то по-английски.
- Наш новый друг интересуется, здесь ли происходит заседание комиссии по
инвестициям в рыболовный промысел, - перевел его слова Балахонов. - Что ему
сказать в ответ?
- Скажите ему горькую правду, - посоветовал Разломов, самый трезвый во
всей компании. - Это не заседание комиссии по инвестициям. Заседание
происходило в конференц-зале и закончилось как минимум два часа назад.
Японец внимательно выслушал ответ Балахонова, вежливо произнес "сорри" и,
шатаясь, направился к выходу. Бубенцов попытался ухватить его за ногу, но не
успел.
- Зря мы его упустили, - сказал Вершков, когда дверь за иностранным гостем
закрылась. - Пусть бы сделал инвестиции в нашу творческую организацию. Хотя бы
в виде саке... Так на чем мы остановились?
- На женских задницах, если можно так выразиться, - подсказал Костя.
- И на пикантных позах, - подсказал Балахонов.
- Любил я когда-то одну особу женского пола, - заплетающимся языком
произнес Бубенцов. - Очень пикантную саму по себе. Между нами говоря, горбунью.
Так ее как только ни положишь, а все раком стоит...
- Пойду поближе познакомлюсь с Кишко. - Костя попытался встать и чуть не
перевернул стол. - Кстати, как ее зовут?
- Элеонора, - ответил всезнающий Вершков, но ты о ней даже думать не смей.
Она пассия самого Топтыгина. Вылетишь отсюда пробкой.
Огромная тропическая луна светила в окно, как прожектор...

ГЛАВА 6. ХМУРОЕ УТРО

Пробуждение было столь печальным и тяжким, словно для них, как некогда для
мятежных московских стрельцов, наступило последнее утро жизни.
Мало того, что в номере не нашлось ни капли спиртного, отсутствовала даже
вода в кране. Оказывается, сюда ее подавали только несколько раз в сутки строго
по расписанию. Время завтрака уже прошло, а буфет Дома литераторов был закрыт
каким-то ретивым начальником еще в первые годы всенародной борьбы за трезвость.
- Компоту бы! - простонал Костя, бледный, как тургеневская девушка.
- Никаких полумер! - заявил Вершков, безуспешно пытаясь попасть ногой в
штанину. - Здесь поблизости есть продовольственный магазинчик. Я в окно видел.
В крайнем случае на базаре что-нибудь найдем.
- А как же торжественное открытие семинара? - напомнил Костя, хотя и
понимал, что сам до этого исторического момента вряд ли доживет.
- Да ты что! - фыркнул Вершков. - Здесь работают по сталинскому методу.
Все важные мероприятия начинаются под вечер, а кончаются за полночь. Солнечный
свет этим вурдалакам не в кайф. Так что успеем и напиться, и протрезветь, и
опять напиться.
- А не попрут нас отсюда за пьянку? - засомневался Костя, привыкший в
милиции к кое-какой дисциплине, пусть и бессмысленной.
- Нас? - возмутился Вершков. - Не посмеют! Мы кто? Мы - писатели! Свои
произведения мы уже создали. Где после этого наше место? В буфете! Пусть теперь
трудятся издатели и критики. Ты здесь никого не бойся. Кто такие Топтыгин,
Чирьяков, Савлов и Верещалкин, всем известно, без нас они - пустое место.
Призраки! Условные единицы.
- Ладно. Пошли, - согласился Костя. - Сотника будить будем?
- Будем, - внятно произнес Бубенцов. - Только сначала потрите мне уши.
Иначе не очухаюсь.
Пока Костя на правах профессионала занимался этим палаческим делом.
Вершков проверил содержимое своего бумажника.
- На пару пузырей хватит, - сообщил он удовлетворенно. - А завтра напишем
заявление на материальную помощь. В связи с, так сказать, осложнившимися
жизненными обстоятельствами.
- И нам ее дадут? - Последнее время Костя только и делал, что удивлялся.
- Дадут, никуда не денутся. Часть, правда, себе оторвут. Под каким-нибудь
благовидным предлогом. Только ведь дареному коню в зубы не смотрят, сам знаешь.
Вниз они двинулись плечом к плечу, словно три богатыря, обессилевшие в
борьбе с горем-злосчастием и сейчас стремящиеся прильнуть к источнику живой
воды.
По мере дальнейшего продвижения этой троицы к выходу к ней присоединялись
и другие писатели-фантасты, изнемогавшие от мук похмелья. Однако Вершков
принимал в свою компанию только тех, кто имел за душой хотя бы червонец.
Исключение было сделано лишь для новеллиста Гофмана, свою вполне
литературную фамилию скрывавшего под маловыразительным псевдонимом Разумов. Тот
сразу заявил, что пить не будет, а Дом литераторов покидает исключительно ради
ознакомления с местными достопримечательностями.
Кстати говоря, даже на фоне разнузданной писательской братии
Гофман-Разумов выглядел весьма колоритно. Мало того, что он имел не по годам
огромную лысину и окладистую бороду, так еще и ходить предпочитал босиком.
Вершков, весьма ревнивый к чужим чудачествам, это обстоятельство заметил
сразу.
- Иди обуйся, - велел он. - Иначе я штаны сниму.
Угроза возымела действие, и Гофман-Разумов вынужден был сунуть свои
широкие ступни в домашние тапочки без задников.
- Тебе бы еще чалму, и будешь вылитый старик Хоттабыч, - сказал Бубенцов,
в своих произведениях много места уделявший арабской экзотике.
До магазина, накануне запримеченного Вершковым, было шагов пятьсот, не
больше, но даже эта короткая дистанция многим далась нелегко. Писателей мутило
так, что облегчения не приносил даже дувший с моря свежий ветерок.
Объект, на который Вершков и его собратья по перу возлагали такие надежды,
при ближайшем рассмотрении оказался даже не магазином, а ветхим дощатым
ларьком, из каковых в родных краях Кости торговали разве что овощными семенами.
За прилавком восседала усатая местная женщина в несвежем халате. На
приближающуюся толпу писателей она смотрела так, как посетители зоопарка
смотрят на ораву озорных и шкодливых мартышек.
- Что у вас есть выпить? - напрямую спросил Вершков.
- Все, что пожелаешь, дорогой. - Продавщица чуть отстранилась, давая
возможность осмотреть товар, выставленный в ее торговой точке. - Уксус, кефир,
ситро, коньяк, вино, водка.
Действительно, все перечисленное ею добро было представлено в самом
широком ассортименте.
У Кости, измученного последствиями антиалкогольного указа, при виде такого
великолепия даже перехватило дух. Коньяк был трех сортов, от двенадцати до
двадцати рублей за бутылку. Вино имелось как белое, так и красное. А от бутылок
с водкой, которая здесь явно не пользовалась спросом, под воздействием южного
солнца даже отклеились этикетки.
- Уксус нам не нужен, - вытаскивая деньги, сказал Вершков. - Коньяк не по
карману. Для водки рановато. А вот вина мы, пожалуй, отведаем.
- Но только сначала посмотри на свои часы, - ехидно ухмыльнулась
продавщица. - Забыл разве, что спиртным торгуют только с двух часов дня?
- Я из Сибири приехал, понимаете! - произнес Вершков проникновенным
голосом. - У нас там уже пять часов вечера.
- Тогда совсем другое дело! - Столь убедительный, а главное, нетривиальный
довод сразил продавщицу, как говорится, наповал. - Сколько тебе бутылок?
- Бутылок десять, - ответил Вершков, на глазок оценив потребности своей
оравы.
- С тебя двадцать четыре рубля. Пейте на здоровье!
Бутылки разместили в карманах. От ощущения их прохладной тяжести сразу
полегчало - если не в организме, то хотя бы на душе.
Поблизости, как на заказ, оказалась небольшая шашлычная. Вместо столиков в
землю были врыты огромные деревянные чурбаки, способные служить плахой даже для
великанов.
Шашлыки тут тоже оказались необыкновенными - каждый кусок был величиной с
кулак. На порцию выходило не меньше полкило мяса плюс гора зелени и отдельная
миска с острым соусом.
- Нечего облизываться, - сказал Вершков своим спутникам. - Вы сюда не
жрать пришли. Пары порций вполне хватит. Хлеба попросим побольше.
Когда начали разливать первую бутылку, сразу подобревший Бубенцов
предложил Гофману-Разумову выпить за компанию. Однако тот наотрез отказался,
заявив:
- Я, в отличие от некоторых, веду здоровый образ жизни. А вот шашлыка, с
вашего позволения, отведаю. Хотелось бы знать, из чего он приготовлен.
Последняя фраза прозвучала несколько некстати, потому что к шашлычной со
всех сторон уже сбегались собаки самых разных пород и размеров. Остановившись
на безопасном расстоянии, они просительно уставились на людей, не то моля их о
подачке, не то увещевая не есть мясо своих собратьев.
Впоследствии Костя убедился, что стаи бездомных собак - обязательная
принадлежность любого южного города, но в этот момент кусок шашлыка (тем более
изготовленного явно не из привычной свинины) застрял у него в горле.
Ситуация разрядилась благодаря шашлычнику, разогнавшему собак кусками
тлеющего угля.
После третьего стакана Косте захорошело. Вино, пусть и недорогое, ничем не
напоминало ту дрянь, которую в других регионах страны принято было называть
портвейном или вермутом.
Воспользовавшись тем, что большинство публики было занято смакованием
вина, Гофман-Разумов в одиночку сожрал почти весь шашлык, попрощался и
отправился в сторону порта, где как раз в это время швартовался белоснежный
иностранный лайнер.
- Приятно иногда полюбоваться на человека ведущего здоровый образ жизни, -
сказал Бубенцов, глядя ему вслед. - Может, он еще и не курит.
- Не курит, не пьет, зато жрет, как кабан, - неодобрительно произнес
Вершков. - Братва, трясите карманы. Нужны деньги. У меня - пас.
Продавщица милостиво приняла назад пустую тару и выдала очередные десять
бутылок. На шашлык денег уже не хватило. Пришлось довольствоваться буханкой
хлеба и вполне съедобной травой, которую кто-то нарвал на ближайшей клумбе.
Благословенна земля, где эстрагон и кинза произрастают прямо посреди города!
Имея позади себя светло-серую громаду Дома литераторов, а впереди - синюю
бухту, заполненную лодками, яхтами, катерами и пароходами, Костя ощутил приступ
счастья, состояния для него столь же редкого, как оргазм - для древнего старца.
- Мне хорошо! - сказал он вслух. - Мне хорошо! Мне на самом деле хорошо! -
И тут же, совсем другим голосом, добавил: - Но добром это все не кончится...
- Эх, гулять так гулять! - возопил вдруг Бубенцов, срывая с правой ноги
ботинок. - Один раз живем! На самый крайний случай заначку хранил!
Заначка представляла собой зеленоватую пятидесятку - купюру по тем
временам редкую, - спрятанную под стелькой.
- Молодец! Вот это по-нашему! - Вершков чмокнул его в лоб. - По такому
случаю произвожу тебя из сотников прямо в войсковые старшины.
Денег хватило не только на вино и мясо, но и на портрет ныне правящего
генсека, заключенный в шикарную багетовую рамку. Вершков давно присматривал его
в витрине ближайшего книжного магазина.
Несмотря на противодействие некоторых патриотически настроенных
семинаристов, портрет подожгли на углях мангала. Размахивая им, Вершков
выкрикивал бессвязные, противоречивые лозунги:
- Долой тиранию! Долой тоталитаризм! Вся власть кухаркам! Свободу узникам
совдепии! Да здравствует монархизм, православие и национал-социализм! Позор
братьям по классу! Вернуть Царство Польское в состав России! Москва - третий
Рим! Клязьма - второй Нил!
В конце концов к шашлычной прибыл патрульный "газик", но местная милиция
действительно оказалась на диво либеральной. Дело ограничилось тем, что
пылающие остатки портрета погасили в чаше бездействующего фонтана. Ни Вершков,
ни вступившийся за него Бубенцов даже по шее не схлопотали.
- Писатели, - с искренним сочувствием произнес один из сержантов. - Их
лечить надо по месту жительства, а не на курорты возить...

ГЛАВА 6. ПРОЗАСЕДАВШИЕСЯ

Первая половина дня, безусловно, удалась. Даже на обед уже не тянуло.
Вернувшись в номер, вся троица завалилась спать, дабы набраться сил перед
торжественным открытием семинара.
Впрочем, их отсутствие на этом мероприятии вряд ли бы кто заметил. Публики
- и своей, и посторонней - в конференц-зал набилось битком. В большинстве своем
это были профессиональные халявщики, рассчитывающие (а зря!) поживиться во
время банкета. Пришли сюда и портовые проститутки, выискивающие состоятельных
клиентов.
На глазах у Кости, пристроившегося вместе с Вершковым и Бубенцовым во
втором ряду партера, одна малолетняя шалава прицепилась к Чирьякову,
направлявшемуся мимо нее в президиум. На игривое предложение развлечься
наследник кроманьонцев ответил словами библейского пророка: "Изыди,
греховодница!" - однако визитку с адресом почему-то взял.
Для членов президиума, который, кстати говоря, никто не избирал, на сцене
был установлен длинный стол, крытый зеленым сукном, и три ряда стульев. На
столе сверкали батареи бутылок с прохладительными напитками, и, наверное,
впервые в жизни Костя пожалел, что не является официальным лицом.
Сбоку к ним подсел совершенно трезвый Балахонов и прокурорским тоном
поинтересовался:
- Разумов утром с вами в город шлялся?
- Да, а что такое?
- Тяжелейшее отравление. Неудержимый понос и все такое. Чем вы его там
накормили?
- Шашлыком. Да только жрал он сам, в рот ему не пихали.
- Ну а вы как себя чувствуете?
- Нормально. Мы шашлык вином запивали. Произвели, так сказать,
дезинфекцию. А он не пьет. Ведет здоровый образ жизни. Вот пусть и страдает.
Когда почти все места за столом президиума заполнились, Вершков стал
объяснять Косте - кто здесь кто. В первую очередь он указал на Топтыгина,
Савлова и Верещалкина.
Все трое, как на подбор, были высокими, светлой масти и на кроманьонцев
походили даже больше, чем сам Чирьяков. У Топтыгина лицо было елейным, словно у
дьякона перед литургией. Савлов, наоборот, своей гримасой демонстрировал
мировую скорбь. Верещалкин имел все приметы настоящего писателя - и очки, и
бороду, и всклокоченную шевелюру. Были в его гардеробе, наверное, и потертые
джинсы, но ради такого торжественного случая он облачился в строгий костюм.
Галерею признанных кумиров отечественной фантастики украшали собой и
несколько женщин. Кроме Кишко и Крестьянкиной, уже знакомых Косте, во втором
ряду президиума восседала блондинка такой невероятной красоты, что все другие
представительницы прекрасного пола, присутствующие в зале, даже
ягодки-проститутки, казались по сравнению с ней дурнушками.
- Кто это? - Костя едва не онемел от восхищения.
- Катька, - ответил Вершков самым обыденным тоном, - наш финансовый
директор. Кстати говоря, невенчаная жена Верещалкина. Власти и влияния у нее
здесь побольше, чем у Топтыгина и Савлова, вместе взятых. Завтра пойдем к ней
на поклон.
- В каком смысле? - Костя уже успел забыть все утренние разговоры.
- В смысле материальной помощи.
В прежние времена перед началом такого мероприятия сыграли бы, наверное,
государственный гимн, а сейчас на сцену из какой-то боковой дверцы вышел
струнный квартет в черных фраках и крахмальных манишках.
Пиликали они энергично и дружно, по публика, привыкшая к более
демократичному искусству, сразу заскучала. У Кости от звуков альтов и скрипок
внезапно началась икота.
- И почему менты так не любят Брамса? - покосился на Костю Балахонов.
- Менты любят Глюка, - не растерявшись, ответил тот.
- Да, это им как-то ближе, - с пониманием кивнул Вершков.
Едва только квартет закончил свою рапсодию (а может, фугу) и под жиденькие
аплодисменты убрался со сцены, как слово взяла Крестьянкина.
Правда, она не стала растекаться мыслью по древу, а почти сразу уступила
место Чирьякову, представленному как почетный гость семинара.
Чувствовалось, что говорить на темы, не касающиеся кроманьонцев, секрета
живой воды и славянской праистории, Чирьякову нелегко, но на сей раз он, как
видно, решил наступить на горло собственной песне.
Сердечно поздравив присутствующих с новой важной вехой на пути становления
истинной фантастики, основополагающими принципами которой являются (быстрый
взгляд в сторону транспаранта, ради такого случая перенесенного из вестибюля в
конференц-зал) гуманизм, высокая идейность, социальный оптимизм,
художественность и марксистски-ленинский подход к законам общественного
развития, Чирьяков попросил, а скорее даже - потребовал, отдать должное
великому писателю современности Самозванцеву, чьи энергия и авторитет сделали
данный семинар возможным в принципе.
Попутно лягнув литературных отщепенцев, которые сложности, встречающиеся
на творческом пути, склонны приписывать не собственной бездарности и лени, а
проискам ими же самими придуманных врагов, Чирьяков поименно назвал наиболее
талантливых участников семинара, по его выражению - "самых достойных учеников
Самозванцева".
Среди таковых была упомянута и фамилия Вершкова.
- Господи, с какими людьми свела меня судьба! - воскликнул Костя, пожимая
соседу руку.
- Против правды не попрешь, - самодовольно произнес Вершков. - Хотя на
всяких там Самозванцевых я ложил с прибором.
Следующим речь держал Топтыгин, еще один почетный гость и покровитель
семинара. Начал он незамысловато и трогательно: "Братья и сестры!" Убедительно
доказав, что вопреки мнению некоторых лжеспециалистов колыбелью фантастики
является именно наша родина, в которой с незапамятных времен сильны традиции
устного народного творчества, своими корнями уходящего в еще доклассовые,
дообщинные отношения, Топтыгин пообещал в самое ближайшее время издать
сорокатомную антологию русской фантастики, включающую в себя все заговоры,
заклинания, поверья, легенды, жития святых, апокрифы, "потаенные книги", были,
сказы, бывальщины, колядки, прибаутки, подблюдные песни, погребальные
причитания, частушки и духовные гимны.
- Вот гад ползучий! - пробормотал кто-то сзади. - Да ведь он все
полиграфические фонды на пять лет вперед выберет!
- Заодно и старость свою обеспечит, - добавил кто-то другой. - В этой
антологии на каждый том - полтома его бездарных комментариев.
- Рано ему о старости думать, - возразил третий аноним. - Если с Элеонорой
живет, значит, есть еще порох в пороховницах.
Чтобы заглушить шумок, поднявшийся в зале, Топтыгину пришлось повысить
голос. Полностью разделяя восторг истинных любителей фантастики, он поделился
своими дальнейшими планами, среди которых было издание таких малоизвестных
шедевров древней литературы, как "Поскудец", "Семирыл", "Воронье слово" и даже
"Влесова книга".
- Что еще за "Влесова книга"? - поинтересовался Костя.
- Бред сивой кобылы. Грубая литературная мистификация, - ответил историк
Балахонов.
- Вот тут позволь с тобой не согласиться, - возмутился Вершков. - Так
можно и все наше великое духовное наследство назвать мистификацией!
- Наше духовное наследство - косность, лень и самодурство. С таким
наследством бороться надо, как Петр боролся с бородами и кафтанами. Назови мне
хоть одну истинную духовную ценность, созданную до начала девятнадцатого века?
- А "Слово о полку Игореве"? Чем не ценность?
- Ценность. Если ставить ее в один ряд с балладами Оссиана и "Песнями
западных славян". Только Мусин-Пушкин послабее будет, чем Макферсон и Мериме.
Ляпов много допустил.
- На святое замахиваешься! - Вершков затрясся, как припадочный.
Запахло скандалом, но, к счастью, Топтыгин закончил, и всеобщее внимание
обратилось на Савлова, автора эпохальных романов "Утопленники" и "Лунный
чердак", сравнительно недавно экранизированных бойким отпрыском одного
высокопоставленного чиновника.
Естественно, что Савлов также оказался почетным гостем семинара со всеми
вытекающими отсюда последствиями.
Понимая, какая огромная пропасть разделяет его творчество с графоманскими
забавами рядовых членов семинара, Савлов даже не попытался стереть с лица
гримасу брезгливости. Говорил он еле-еле, как и подобает гению, мудрые слова
которого не требуют никаких ораторских ухищрений.
Понять смысл его выступления до конца Костя так и не сумел. Видно, умишком
слаб оказался.
Речь шла о необходимости уточнения каких-то узкоспециальных терминов, о
том, что фантастика обязана нести в себе заряд научной информации, а юмор и
сатира к этому благородному делу никакого отношения иметь не могут, что
религиозный дурман и мировоззренческий хаос могут завести молодых писателей в
такие дебри, выход из которых лежит в совершенно иной, не литературной,
плоскости, что не стоит попусту увлекаться авангардизмом, формализмом и ложно
трактуемым психологизмом, когда существуют общепризнанные образцы,
представленные произведениями Жюля Верна, Самозванцева, Топтыгина и некоторых
других авторов (о себе Савлов скромно умолчал, но всем было понятно, кого он
имеет в виду под "другими авторами").
Точку в выступлении корифея поставил пронзительный свист, раздавшийся в
задних рядах. Скорее всего это была работа какого-то сутенера, призывающего
греховодное воинство покинуть пустопорожнюю говорильню и поспешить в порт, на
траверзе которого уже показались огни греческого сухогруза. Однако обидчивый
Савлов принял свист на свой счет, скривился еще больше и опустился на стул с
таким видом, словно больше не собирался с него вставать.
Дабы сгладить этот неприятный инцидент, со своего места вскочил
Верещалкин. За бородой и темными очками рассмотреть выражение его лица было
просто невозможно. Демонстрируя талант дипломата и задатки опытного
администратора, он с проблем метафизических сразу перешел к вопросам чисто
практическим.
Из сообщения директора ТОРФа следовало, что на время проведения семинара
его участники имеют право пользоваться теми же льготами, что и члены Союза
писателей. В свою очередь семинаристы обязаны активно участвовать во всех
запланированных мероприятиях, соблюдать сознательную дисциплину и беречь
имущество Дома литераторов, поскольку негативные примеры в прошлом уже имелись
- кто-то проломил головой восьмисекционную батарею центрального отопления,
кто-то другой вывел из строя лифт, а небезызвестный Вершков однажды вообще
отбил нос у гипсового Ильича, украшавшего столовую, правда, это случилось
совсем в другом городе.
- Не гипсового, а бронзового, - возразил со своего места Вершков. - Стал
бы я возиться с гипсовым... И потом, это оказался вовсе не Ильич, а Ян Райнис.
Померещилось поутрянке...
На него зашикали со всех сторон, и поделом, поскольку Верещалкин перешел к
самой животрепещущей - гонорарной - теме.
До сих пор порядка в этом вопросе не было, самокритично признался он.
Царила уравниловка, кумовство, благодушие, гнилой либерализм. Пора такую
порочную практику прекратить. Отныне устанавливаются три гонорарные ставки.
Первая - восемьсот рублей за печатный лист - для авторов, чьи произведения
увидели свет в сборниках ТОРФа. Вторая - тысяча рублей за печатный лист - для
авторов, произведения которых будут признаны высокохудожественными. И, наконец,
тысяча двести рублей за печатный лист - для авторов, создающих
высокохудожественные произведения, а кроме того, доказавших на деле свою
преданность идеалам и задачам нашей творческой организации.
Поскольку прежняя ставка была одинаковой для всех - тысяча рублей за лист,
- сие заявление означало, что у рядовых авторов отнимут по две сотни и накинут
их подхалимам, которых возле Верещалкина крутилось немало.
Публика стала топотом и свистом выражать свое недовольство, однако на
сцене вновь появился струнный квартет. Музыканты заиграли что-то из
классического репертуара, но опять не Глюка, потому что у Кости появился
нервный тик.
Занавес опустился, скрыв от народа стол президиума, однако Элеонора Кишко
звонким голосом успела объявить, что все присутствующие, кроме тех, кто получил
именные пригласительные билеты на банкет, могут быть свободны.
Костя пригласительный билет не получил по причине своего неопределенного
статуса. Вершков - благодаря скандальной известности, Бубенцов - в силу своих
сомнительных политических взглядов (ну как ты посадишь белоказака за один стол
с ветеранами войны и труда?).
До глубокой ночи из банкетного зала, расположенного на десятом этаже,
раздавались патриотические песни и доносился звон посуды.
Костя, измученный вынужденной трезвостью и бессонницей, ощущал в себе
недобрые чувства, направленные, естественно, против руководства ТОРФа. Для
Верещалкина со компанией это была добрая примета, гарантирующая их детищу удачу
и процветание.

ГЛАВА 8. СНЕЖНАЯ КОРОЛЕВА

Вечно длятся только пытки адовы, а пытки земные рано или поздно
заканчиваются...
Закончился и банкет, так взбесивший всех, пролетевших мимо. Последним
умолк голос Верещалкина, лихо распевавшего любимую песню Костиного детства -
"Артиллеристы, Сталин дал приказ...".
В Доме литераторов наступило относительное затишье, а сон все не шел к
Жмуркину. То же самое происходило и с Вершковым. Он несколько раз вставал,
уходил куда-то, но всякий раз возвращался в еще более мрачном расположении
духа.
Спал (хоть и тяжело, с мученическим храпом) один только Бубенцов. Негоже
было сотнику, пусть и сомнительному, страдать барской болезнью - бессонницей.
- Чем бы заняться? - ломал голову Вершков. - Поддачи до утра мы не найдем,
это ясно. Как убить время? Нагадить Топтыгину или Верещалкину под дверь? Не
поймут... Азия-с... Да еще не дай бог Катька в дерьмо вступит. Не видать нам
тогда помощи...
Вершков стал машинально перебирать газеты, кучей лежащие на столе, и
внезапно какая-то идея озарила его забубенную головушку.
- Давай устроим ночь голой правды! - воскликнул он. - По типу "ночи
длинных ножей", но только без крови. Кратко охарактеризуем каждого из этих
козлов, мнящих себя писателями, а характеристики вывесим на дверях номеров.
Завтра весь семинар обхохочется.
- Попробуй, - пожал плечами Костя. - Только боюсь, что я тебе не помощник.
Тут с умом надо действовать. Чтобы получилось едко, оригинально и кратко. А у
меня нынче голова не варит.
- Голова тут как раз и не нужна, - горячо возразил Вершков. - Обойдемся
ножницами и мылом вместо клея... Чем всегда славилась наша пресса, так это
содержательными заголовками. Они на любой случай жизни годятся. Вот послушай. -
Он развернул первую попавшуюся газету. - Начнем с политических событий...
"Очередные происки сионистов". Для Мендельсона и Лившица подойдет идеально.
"Мрачная тень Гиндукуша" - это для Хаджиакбарова и Абдуллаева.
Идея Вершкова неожиданно заинтересовала Костю. Он тоже взял газету и стал
бегло просматривать заголовки. Удача поджидала его уже на первой странице.
- "Кто запустил руку в народный карман?" - вслух прочел он. - По-моему,
это подойдет нашему финансовому директору.
- Я для Катьки уже другой девиз подобрал? - "Деньги мафии". Она, конечно,
обидится, ну да ладно. Еще нужно доказать, чьи это шуточки.
Работа закипела. Вершков орудовал маникюрными ножницами, а Костя
перочинным ножом. Скоро весь пол номера покрылся обрезками газет.
Затем, сверяясь с записной книжкой Вершкова, в которую он
предусмотрительно занес координаты всех участников семинара, друзья обошли Дом
литераторов, поднимаясь с этажа на этаж. Мыло действительно с успехом заменяло
клей, а главное - не могло попортить полировку дверей.
Часам к пяти утра операцию можно было считать законченной. На дверях
каждого номера красовалась полоска бумаги - где размером побольше, где размером
поменьше. Не все, конечно, удалось так, как хотелось бы. Некоторые заголовки
били точно в цель, другие можно было назвать удачными только наполовину.
Верещалкин удостоился девиза - "Палач талантов". (Критическая заметка о
директоре средней школы, развалившем внеклассную работу.)
Элеонора Кишко - "Ударница секс-труда". (Фельетон о столичных путанах.)
Чирьяков - "Человек ли он?" (Колонка уголовной хроники, повествующая о
задержании убийцы-маньяка.)
Савлов - "Ты чужой здесь". (Нравоучительный рассказ об отце, четверть века
назад бросившем семью и на старости лет попытавшемся вернуться назад.)
Гофман-Разумов - "Каплун, фаршированный потрохами". (Кулинарный рецепт.)
Балахонов - "Нужна ли ученому совесть?" (Материалы дискуссии среди
выпускников вузов.)
Литовец Бармалей - "Типичный представитель болотной фауны" (Очерк о жизни
тритонов.)
Украинцы Захаренко и Петриченко - "Последние потомки гетмана Мазепы".
(Статья исследователя-краеведа.)
Одна космополитка с внешностью вампирессы, задатками бисексуалки и
взглядами феминистки - "Стрелец и Дева дружат Раком". (Астрологический прогноз.
Честно признаться, здесь Вершков и Жмуркин немного слукавили, удалив предлог
"с", имевшийся перед последним словом.)
Плодовитый романист, весьма популярный у нетребовательной публики, рано
облысевший любитель клубнички - "Плешивый щеголь". (Воспоминания современников
об Александре Первом.)
Две восточные женщины, Зейнаб и Салимат, при первом же взгляде на которых
невольно возникала мысль о позитивной роли такой национальной одежды, как чадра
- "Верните их домой". (Надпись под фотоснимком, изображающим английских
"томми", патрулирующих улицы Ольстера.)
Дама с ангельским ликом и мятущейся душой несостоявшейся валькирии,
покровительница всех молодых авторов, Маргарита без Мастера, Гала без Дали,
Жозефина без Наполеона - "Помни о семейных узах". (Напутствие заведующей ЗАГСом
молодоженам.)
Досталось на орехи и более мелкой сошке.
Дабы не вызвать подозрения разобиженных семинаристов, Вершков налепил
дразнилку и на свою дверь - "Осел, козел и косолапый мишка..." Такое название
носил спортивный репортаж о крайне неудачной игре нашей хоккейной сборной.
В постель оба они легли с чувством выполненного долга и сразу уснули как
младенцы.
Разбудила их брань Бубенцова, раздававшаяся из-за полуоткрытой двери.
- Какая это тварь постаралась? Узнаю - прибью!
- Ты их шашечкой, шашечкой, - невинным голосом посоветовал Вершков. - А
что, кстати говоря, случилось?
- Поклеп на нас навели! Обозвали самыми распоследними словами!
- Интересно бы послушать.
- Нате, сами читайте, - вернувшись в комнату, Бубенцов швырнул Вершкову
смятую полоску газетной бумаги. - Осел, козел и косолапый мишка... Прямо как у
Крылова. Ну, положим, мишку я принимаю на свой счет, - он критически глянул на
свои ноги, имевшие ярко выраженную кавалерийскую конфигурацию. - А уж осла и
козла - извините! Делите между собой.
- Ты кем хочешь быть? - поинтересовался Вершков у Жмуркина.
- Гомо сапиенсом, как и прежде, - ответил тот. - Плевал я на всякие
клеветнические измышления. Завтра, к примеру, на дверях напишут, что я кашалот.
Что же мне тогда - в море за кальмарам" нырять?
- Чем мне нравятся менты, так это устойчивостью своей психики, - похвалил
Костю Вершков. - Кто за первые пять лет службы не рехнулся, тот со временем
может стать вторым Спинозой или Гегелем... Кстати, ты не забыл, какая у нас
сегодня основная задача?
- Помню. Посещение заколдованной пещеры на дверях которой написано "Деньги
мафии".
- Вот-вот... Морду сполосни, причешись и побрейся.
- Бриться-то зачем? - удивился Костя, уже успевший проникнуться духом
творческой вольницы.?
- Катька - девка привередливая. С собою привезла два чемодана вечерних
платьев. Дай ей волю, она всех нас во фраки и бальные туфли обрядит. Голубая
кровь, ничего не попишешь.
- Так она еще и аристократка! - Костя потрогал колючую щетину, которая
росла на его лице не сплошь, а островками.
- Знающие люди говорят, что ее папаша не то бывший курляндский барон, не
то польский шляхтич.
- Аристократка, а связалась с таким чучелом, как Верещалкин, - посетовал
Костя.
- Ты на себя лучше глянь... Верещалкин не так прост, как кажется. А потом
- деньги. Она его за драхмы полюбила...
Большинство язвительных девизов было уже сорвано, только возле некоторых
номеров, обитатели которых еще изволили почивать, околачивались гогочущие
зеваки.
- Последние потомки гетмана Мазепы! В точку! Интересно, чьих это рук дело?
- переговаривались они.
- Ребята, я вам скажу, но только под большим секретом. - Вершков приложил
палец к губам. - Просыпаюсь я ночью от какого-то шороха под дверью. Думаю, а
вдруг это Элеонора решила наконец мне отдаться. Вскакиваю, распахиваю дверь. А
за ней бабушка Крестьянкина. В одной руке пачка каких-то бумажек. В другой -
мокрое мыло. Как увидела меня, сразу смешалась и бежать, словно уличная
воровка. А на двери нашлепка осталась. Дескать, здесь живут осел, козел и
косолапый мишка.
Никто Вершкову не верил, но все смеялись. И чего бы им не смеяться, плотно
позавтракавшим, опохмелившимся, талантливым.
На восьмом этаже, где проживала всесильная Катька, ковровые дорожки были
побогаче, фикусы посвежее, а двери номеров отстояли друг от друга не на четыре
метра, а на все десять.
Прежде чем войти, Вершков вежливо постучал, что на него было совсем не
похоже.
- Говорить буду я, - шепнул он Косте. - Катька меня кое-как терпит. А ты
лучше помалкивай да прикидывайся казанской сиротой.
- Войдите, - за дверями, на которых еще сохранилось пятно от мыла,
раздался спокойный серебристый голос. В представлении Кости именно так должны
были разговаривать феи.
Сразу за порогом оказалась небольшая прихожая, а дальше открывалась целая
анфилада роскошно обставленных комнат, в первой из которых, изящно
разместившись в мягком кресле, пребывала Катька, одетая и причесанная, как на
великосветском рауте. Слева и справа от нее высились груды рукописей.
- Здравствуйте, Катерина Карловна, - жизнерадостно поздоровался Вершков. -
Как ваше драгоценное здоровьице? Головка после вечеринки не болит?
- Ты же знаешь, я не пью, - ответила фея, глядя на гостей огромными
прозрачными глазами.
- Я знаю, что вы со мной не пьете. - Вершков продолжал усиленно строить из
себя дурачка.- Так ведь есть люди и подостойнее. Какой-нибудь принц
Ольденбургский, к примеру.
- Нет здесь принцев. Да и некогда мне пить. Кто же тогда будет читать ваши
творения? - носком узенькой туфельки она тронула ближайшую папку, на которой
было крупно выведено - "Галактика всмятку. Роман-эпопея".
- Мы к вам, собственно говоря, по делу, - сказал Вершков, продолжая
ухмыляться во весь рот.
- Догадываюсь, - милостиво кивнула она.
- Прокольчик вчера вышел. Пока белые люди на банкете гудели, я с дружком
прогуляться вышел. Подышать свежим воздухом и полюбоваться ночным светилом.
Встретились нам девочки...
- Ваши жеребячьи подвиги меня не интересуют, - едва заметно нахмурилась
Катька.
- Не было никаких подвигов, Катерина Карловна! Клянусь! - Для вящей
убедительности Вершков ударил себя кулаком в грудь. - Только девочки оказались
нехорошими - стибрили наши бумажники, и поминай как звали.
- Где же ваши бумажники лежали?
- Как и положено, в брюках, - смиренно ответил Вершков.
- Каким же образом эти ваши... девочки... овладели ими?
- Ну вы прямо как следователь, Катерина Карловна, - потупился Вершков. -
Стыдно признаться... Ведь мы брюки-то к тому времени уже сняли.
- А я здесь при чем? - и взгляд Катьки, и речь по-прежнему оставались
совершенно спокойными. Или она была такой всегда, или берегла свою страсть для
каких-то особых случаев.
- Выручайте. Окажите материальную помощь. В уставе творческого объединения
про это записано.
- На прошлом семинаре мы уже оказывали тебе материальную помощь. В размере
ста рублей. Тогда, кажется, ты выронил бумажник, катаясь на фуникулере?
- Нет, Катерина Карловна. У меня его слониха из рук выхватила, а потом
сожрала. Голодная, видно, была. Это когда мы зоопарк посещали. Кстати, ваша
была идея.
- Невезучий ты. Вершков.
- Какой уж есть! Таким уродился, - он исподтишка подмигнул Косте.
- Ладно, пишите заявления... Кстати, твой друг член семинара?
- Чего? - Вершков изобразил на лице глубочайшее удивление. - Про какой
член вы говорите, Катерина Карловна? Даже у такого матерого зверя, как наш
семинар, может быть только один член! И мне кажется, что он находится где-то
неподалеку.
- Не хами, Вершков, - в обычной своей невозмутимой манере произнесла
Катька. - Заявления оставьте здесь. Результат будет зависеть от того, какую
резолюцию наложит директор.
- А где он сейчас? - Вершков оглянулся по сторонам с таким видом, словно
искал какую-то свою вещь, забытую здесь накануне.
- Отдыхает, наверное, - ледяным тоном ответила Катька.
- Вы перед ним словечко за нас замолвите, Катерина Карловна. Ладно?
В это время в соседней комнате раздался какой-то загадочный звук (Костя
мог поклясться, что это заскрипела кровать), а затем оттуда показался
долговязый человек в просторных сатиновых трусах.
Физиономия у Верещалкина опухла так, что узнать его можно было только по
бороде. Тело директора ТОРФа покрывали подозрительные отметины похожие на
трупные пятна.
- Привет, мудаки, - бодро просипел он и поздоровался за руки со всеми,
включая Катьку. - Выпить не принесли?
- Сами маемся, - с достоинством разорившегося аристократа ответил Вершков.
- Вот пришли за материальной помощью.
- Есть у нас деньги в кассе? - Верещалкин обратился к Катьке, несколько
смущенной таким поворотом событий.
- Найдутся, если надо, - уклончиво ответила она.
- Ну? - Верещалкин перевел свой мутный взор на просителей. - Сколько?
- Рублей по двести, - быстро ответил Вершков, явно готовый к торгу.
- Вот и хорошо, - еще быстрее согласился Верещалкин. - Я вам выпишу по
четыреста. Только, чур, половину вернете назад. Одному влиятельному человеку из
Главлита нужно сделать подарок ко дню рождения, а все фонды израсходованы.
- Мы понимаем. - Вершков изобразил на лице скорбь. - Все-то вы о нас
печетесь, все хотите как лучше сделать...
- Ты мне мозги не компостируй. - Верещалкин болезненно скривился. - Я тебе
не Элеонора. На фуфло меня не купишь, брехун.
- А вот это не надо! - Вершков принял позицию, из которой фехтовальщики
производят первый выпад. - Я не брехун! Я фантаст. Я не вру, а преувеличиваю.
Это мое призвание!
- Ладно, ладно, - замахал на него руками Верещалкин. - Нет у меня сейчас
времени с тобой дискутировать.
Едва только на слезные заявления Жмуркина и Вершкова легла размашистая
резолюция директора, как Катька без проволочек оформила расходные ордера.
Четыре лишних сотни Верещалкин тут же утащил в спальню.
- Не ты ли, Вершков, налепил на мою дверь эту похабщину? - спросила
Катька, нежно дыша на штамп "Оплачено".
- Какую похабщину? - вытаращился Вершков.
- Насчет денег мафии...
- Побойтесь бога, Катерина Карловна! Да какое мне дело до ваших денег!
Пусть они хоть самому Аль Капоне принадлежат, хоть Тринадцатому главному
управлению Кэгэбэ!
- Ох Вершков, Вершков, - вздохнула она. - Спасение твое только в том, что
я ценю твой талант. А иначе давно шагал бы домой по шпалам.
- Я свой талант и сам ценю. - Поскольку деньги уже лежали в кармане,
Вершков мог себе позволить гораздо больше, чем прежде. - Такая уж мне выпала
планида. Талант ведь как болезнь. Это давно доказано. А в моем родном городе
все жители сплошь больные. Индустриальный гигант первых пятилеток! Город-сад! У
нас в год на каждый гектар десять тонн токсичных отходов приходится? Мы хлором
дышим! В отстойниках с цианидами купаемся! Один мой брат с культями вместо рук
родился, второй с лишним яйцом в мошонке, а я с литературным талантом. Вот так
и живем. Можно идти?
- Иди. Только сильно не напивайся. После ужина приступаем к обсуждению
рукописей.
- Этих? - Вершков покосился на груду разноцветных папок.
- Этих.
- Разве их на трезвую голову можно обсуждать? Галактика всмятку, вот те
раз! Сапоги бывают всмятку! А Галактике начхать на весь род человеческий. Она
есть и будет!
Нет, это не фея, подумал Костя, когда они оказались в коридоре. Это
Снежная королева, для которой люди такие же игрушки, как метель и айсберги.

ГЛАВА 9. КАРТА СТРАНЫ ФАНТАЗИИ

Наличие такой прорвы шальных денег предполагало времяпрепровождение куда
более достойное, чем поедание сомнительных шашлыков, пусть даже и сдобренных
дешевым вином.
Все злачные места города-курорта находились на набережной. До нее от Дома
литераторов было всего метров восемьсот, но зато каких метров! Такая крутизна
была по нраву только горным козлам, снежным барсам да всяким там Хаджи-Муратам.
Существовала, конечно, и безопасная дорога, но она выписывала столько
пологих петель и плавных спиралей, что ею пользовались только инвалиды да люди
старше шестидесяти лет.
Не удивительно, что Вершков и Жмуркин, окрыленные удачей, выбрали совсем
иной маршрут - опасный, как северо-восточный склон Джомолунгмы.
- Сильно пьет Верещалкин, - говорил Костя, скользя вниз по каменистому
обрыву. - Не знает меры.
- Ему по чину положено, - возразил Вершков, имевший свою собственную точку
зрения на все вопросы мироздания. - Пойми, он комсомольский работник. Это
совсем другие люди. Особая каста. Попомни мои слова, когда-нибудь комсомольские
работники будут править миром. А уж этой страной - обязательно. Когда
разразится Армагеддон, воинство Сынов Тьмы на воинство Сынов Света поведут
бывшие комсомольские работники. Более того, Сыны Света будут разделены на
сектора, отделы и подотделы, каждый из которых возглавит выпускник Высшей
комсомольской школы... Есть в Москве при Цека такое богоугодное заведение.
За последние десять минут Вершков разительно преобразился. Обладание
крупной суммой денег превратило его вполне простительные амбиции в чудовищно
гипертрофированный апломб. Он никому не уступал дорогу, покрикивал на
проезжающих через перекрестки водителей, плевал под ноги милиции, а на рядовых
граждан смотрел как на пустое место.
Первое, что он сделал, спустившись на набережную, - купил у спекулянта
пачку дорогих американских сигарет, хотя раньше, кроме "Беломора", ничего не
употреблял.
Здесь, прямо напротив Дома литераторов, прогуливалось у моря немало
участников, семинара. Вершков прокомментировал это обстоятельство так:
- Писателей развелось - камню негде упасть.
Вскоре за нашими героями увязался Гофман-Разумов, у которого на плече
висела спортивная сумка.
- Пойдемте на пляж, - предложил он. - Искупаемся.
- Разве дристунам позволено купаться? - холодно осведомился Вершков. -
Вдруг у тебя дизентерия? Есть же, в конце концов, какие-то санитарные нормы.
- У меня все прошло, - заверил его Гофман-Разумов. - Пищеварение
наладилось. И стул нормальный.
- Если стул нормальный, тогда совсем другое дело. Можешь даже выпить с
нами. Я угощаю.
- Тьфу-тьфу-тьфу! - Гофман-Разумов даже в сторону отшатнулся. - И не
предлагай даже! Нельзя нарушать режим! Я же самому себе поклялся вести здоровый
образ жизни!
- Ну и веди его! - отрезал Вершков. - Только подальше от нас.
В том месте, где набережная расширялась, принимая в себя спускавшуюся с
гор улицу (ту самую, которую из чувства самосохранения должны были выбрать
Вершков и Жмуркин), под руку с Элеонорой Кишко прогуливался Топтыгин,
облаченный в украшенную газырями лохматую хламиду и круглую войлочную шапочку.
Аналогичные псевдонациональные костюмы продавали тут же, прямо с рук.
- Самый глупый из вас купит полный доспех бухарского еврея, - внятно
процитировал Вершков.
Некоторое время они следовали за этой парочкой, сосредоточив внимание на
изящной корме Элеоноры.
- Она тоже сочиняет? - поинтересовался Костя.
- А ты думал!
- Ну и каково?
- Я бы за такое расстреливал. С предварительным изнасилованием, конечно...
Сопли, слезы, сантименты и целый воз социального оптимизма. А стиль! Куда там
мадам Чарской или графу Салиасу. Сразу видно, что ей руку Топтыгин ставил.
Между прочим, она свои опусы ему посвящает.
В голове Жмуркина, ясной уже без малого два часа, мигом родился
стихотворный экспромт:

С морды девка хоть куда.
Задом тоже вышла.
Жаль, что держишь ты в руках
Не перо, а дышло.

- "Тройка с минусом", - поморщился Вершков. - Хотя суть дела выражает...
Ах, оторва, ведь специально задницей крутит! Возбуждает в мужчинах самые
низменные страсти! Ничего, я ей сейчас настроение подпорчу...
- А стоит ли? - засомневался Костя, у которого зазывная походка Элеоноры
вызывала чувства скорее возвышенные, чем низменные.
- Ты ее не жалей. Она тебя на обсуждении не пожалеет. Та еще штучка...
Элеонора Дмитриевна! - сладким голосом пропел Вершков. - Вас Катерина Карловна
просила зайти. Безотлагательно. У нее там, похоже, инвентаризация начинается.
Кишко ничего не ответила, а только ускорила шаг, увлекая за собой
Топтыгина, послушного в ее руках, как дрессированный медведь, у которого в нос
вдето стальное кольцо. Слова Вершкова, похоже, действительно уязвили ее.
- Обиделась... В чем соль, объясни, - попросил Костя.
- Жуткая история, - понизил голос Вершков. - Из серии "Рабы двадцатого
века".
Оказалось, что в свое время Элеонора Кишко умудрилась за счет ТОРФа
вставить себе новые зубы. Влетела эта затея в копеечку, однако пассии самого
Топтыгина Верещалкин отказать не посмел.
И все было бы ничего, если бы мстительная Катька, Элеонору люто
презиравшая (когда это две медведицы могли ужиться в одной берлоге?), не
подставила ее новые зубы на учет в графу "основные средства", где числились
пишущие машинки, телефонные аппараты, настольные лампы и другое более мелкое
имущество.
Так и было записано в амбарной книге:
"123. Звонок электрический - 6 шт.
124. Зеркало настенное - 2 шт.
125. Зубы искусственные - 1 комп.".
Отныне во время любой инвентаризации, как, плановой, так и внезапной,
Элеонора обязана была демонстрировать счетной комиссии свой жевательный
аппарат. Само собой, что это весьма ущемляло ее самолюбие.
Более того, Элеонора попала в поистине рабскую зависимость от ТОРФа. Выйти
из объединения она могла только при условии сдачи зубов на склад или возмещения
их полной стоимости, весьма и весьма немалой. В случае ликвидации ТОРФа,
согласно уставу, ее зубы вместе с другим имуществом выставлялись на аукцион,
где их мог купить кто угодно.
Мало людей на свете знают свою истинную цену. Элеонора знала это хотя бы
частично.
Уже на подходе к рынку, считавшемуся центром города, им встретился молодой
многообещающий автор, прибывший на семинар откуда-то из болот Васюганья.
Фамилия у него, как помнилось Косте, была какая-то опереточная - Завитков.
Поскольку Вершков относил к своим землякам всех граждан страны,
проживающих за Уральским хребтом, Завитков получил предложение влиться в их
компанию.
- Мужики, а сколько вам лет? - спросил Завитков, с непонятной тревогой
всматриваясь в лица старших товарищей.
- Под сорок, - ответили ему.
- Мне двадцать пять. А ведь рожи у нас одинаковые.
Говоря так, Завитков имел в виду вовсе не горящие взоры, романтическую
бледность и некоторую отрешенность, свойственные творческим личностям, а
наоборот - отечность мягких тканей, нездорово-серый цвет кожных покровов и
тусклые глаза - что свидетельствовало о вполне определенных склонностях.
- Так что же? - подбоченился Вершков. - Чем ты недоволен? Не все пьяницы -
писатели, но все писатели - пьяницы. Я, конечно, говорю о настоящих писателях.
Можем с тобой поспорить.
Слегка ошалевший от такого заявления Завитков стал перечислять фамилии
писателей, по его мнению, достойных называться настоящими.
По мере поступления новых кандидатур Вершков загибал пальцы на руке и
авторитетным тоном сообщал: "Умер от белой горячки... Застрелился на почве
депрессии... Замерз под забором... Скончался в трактире... Утопился... Хлестал
до последнего дня жизни... Бросил пить на восьмом десятке лет, ударившись в
богоискательство... Повесился... Страдал тяжелейшими запоями... Мало того, что
пил, да вдобавок еще баловался морфием... Цирроз печени... Убит сожительницей
во время совместной попойки... Постоянно пил втихаря, запираясь в кабинете..."
- Значит, у меня все еще впереди, - сказал Завитков, выслушав этот
длиннейший мартиролог. - Успею и застрелиться, и повеситься, и заработать
цирроз печени.
- Так чего же мы ждем! - воскликнул Вершков. - Не уроним славных традиций
старшего поколения!
Все окрестные рестораны были уже переполнены под завязку. Столик им
удалось найти только в каком-то полуподвале, расположенном на задворках рынка,
вблизи от рыбных рядов, о чем постоянно напоминал весьма специфический запах.
Еще до того, как был сделан заказ. Вершков обратился к Косте с довольно
странной просьбой:
- Ты вот что... Деньги свои спрячь подальше. Еще пригодятся. И не давай их
мне ни под каким предлогом. Пусть даже я упаду на колени или приставлю нож к
твоему горлу. Договорились?
- Договорились, - легкомысленно кивнул Костя.
- Клянешься?
- Клянусь! Под салютом всех вождей! - Костя небрежно вскинул руку,
изображая пионерское приветствие.
Они заказали вдоволь выпивки, котлеты по-киевски, салат, ассорти из даров
моря, где всего было вдоволь - и рыбы разных сортов, и мидий, и икры, - а сверх
того еще и три порции креветок, которых Костя не пробовал уже лет десять, а
Завитков вообще видел в первый раз.
- В наших краях только оленей много. И гнуса. А креветок нет, - говорил
он. - Хоть научите, как их правильно есть.
Подлый Вершков стал втолковывать ему, что у креветок съедобно все, кроме
хвоста, но тут уж Костя не выдержал и внес в этот вопрос ясность.
Водки хватало. Закуска оказалась вкусной. Цены - вполне приемлемыми.
Официант - вежливым. Кажется, чего еще надо? Сиди себе, пей, ешь и радуйся! Но
Костя прекрасно понимал, какая мина замедленного действия тикает рядом с ним.
Вершков между тем втолковывал Завиткову:
- Читал я твои творения. Писатель из тебя, прямо скажем, никакой. Чукчам
это, может, и нравится, но для европейской части страны не годится.
- У нас нет чукчей, - перебил его Завитков. - Чукчи на Чукотке живут.
- Не важно... Для меня и Савлов - чукча. Творчество твое разбирать не
будем. Боюсь аппетит испортить. Рассмотрим проблему шире. Представь, что этот
стол - карта страны фантазий. Что мы на ней видим? Во-первых - империю
Вершкова, - он рубящим жестом отделил по крайней мере две трети стола. - Это
настолько бесспорно, что даже не подлежит обсуждению... А что кроме? Даже
своему другу Бубенцову я не могу дать здесь места.
- Почему? - возмутился Завитков. - Я читал "Синдбад возвращается в
Багдад". Очень даже неплохо!
- Мальчик, ты ничего не смыслишь в высоком искусстве, - махнул рукой
Вершков, но тут же передумал и, словно подачку, положил на край стола ломоть
хлеба. - Черт с вами, пусть на окраине страны фантазий существует крошечное
государство-лимитроф, созданное Бубенцовым... Сюда же определяю и нашего общего
знакомого Балахонова. Умеет он иногда что-нибудь забавное тискануть. Правда,
все реже и реже...
- Но ведь по его последней повести поставили пьесу! - опять возмутился
Завитков.
- Ну и что! Публика разбежалась после первого акта. Знаешь, что они
кричали? Дескать, такие пьесы нужно показывать психам в дурдоме.
- А Гофман? - не сдавался Завитков.
- Это который Разумов? Поклонник здорового образа жизни... Ладно, пусть
существует карликовое герцогство его имени. Пишет он скучно, зато обстоятельно.
- К двум ломтям хлеба, изображавшим владения Бубенцова и Балахонова, он добавил
еще и обломок спички, которым только что ковырял в зубах.
- Неужели мне здесь даже маленькой кочки не достанется? - На левом глазу
Завиткова навернулась пьяная слеза.
- Кочки - ни в коем случае. Все литературные высоты уже захвачены другими.
А вот ямку - пожалуйста... Даже четыре...
Вершков попытался вонзить в столешницу вилку, но та скользнула по прочному
пластику, не оставляя даже царапин.
- Сам видишь, не получается, - после серии неудачных попыток злорадно
заявил он. - Не суждено тебе оставить след на карте страны фантазий...
- А вот видел! - Завитков поднес к носу Вершкова увесистый кукиш, а потом,
не меняя положения пальцев, так стукнул кулаком по столу, что последняя
уцелевшая креветка подпрыгнула в воздух, а стеклянная посуда жалобно запела. -
На такой карте я и не собираюсь следы оставлять! Картограф стебанутый! Меркатор
доморощенный! Много на себя берешь! Издал единственную книжку в сто страничек,
а мнишь себя гением! Император страны фантазий! Да я тебя сейчас...
Столь диаметрально разные литературные позиции не могли привести их
сторонников ни к чему хорошему - это Костя понял сразу. Ему-то самому было
хорошо - не существовал он еще ни на карте страны фантазий, ни в перспективных
планах ТОРФа. А значит, и петушиться зря не имело смысла.
Конфликт между тем разгорался. Конечно, сравнительно молодой и хорошо
упитанный Завитков легко уложил бы тщедушного Вершкова одним пальцем, но разве
это могло служить аргументом в их споре? Короче, оба писателя рассорились до
такой степени, что в горячке сожрали и выпили все припасы, находившиеся как в
границах империи Вершкова, так и на сопредельных территориях.
И тогда перед собутыльниками встал один из основных вопросов бытия - "куда
и где?".
Куда исчезла водка, которой еще совсем недавно было так много? Где
изыскать средства, чтобы радость жизни, заключенная в сверкающих бутылках,
снова вернулась на пиршественный стол?
Вершков, сразу утративший интерес к филологическим дискуссиям, вывернул
карманы. Обнаруженных там денег могло хватить разве что на покупку самых
дешевых сигарет. Хорошо хоть, что счет уже был оплачен.
- Гони деньги, - глядя в стол, негромко сказал Вершков.
- Какие деньги? - делано удивился Жмуркин, надеясь, что память Вершкова
ослабла от обильных возлияний.
- Сам знаешь... Которые ты благодаря мне получил у Катьки.
- Не дам. Ты сам попросил меня их спрятать. И даже клятву взял, чтобы я
берег их от тебя.
- Я пошутил, - голос Вершкова поднялся на целую октаву. Чувствовалось -
еще чуть-чуть, и он сорвется.
- Не дам, - повторил Жмуркин и на всякий случай отодвинулся вместе с
креслом подальше.
- Дай! - Пронзительно взвизгнув, Вершков рухнул на колени. - Христом-богом
заклинаю! Ты человек или нет?
- Человек. Потому и не дам. Хватит на сегодня.
- Дракон ты, а не человек! Гад легавый! - Он схватил со стола тупой
столовый нож, но Завитков безо всякого труда пресек эту вооруженную вылазку. -
Все! - закрыв лицо руками, простонал Вершков. - Император страны фантазий
низложен! Делайте теперь что хотите! Делите мое наследство! Рвите на части! Где
место изгнания, предназначенное мне? Хочу тишины и покоя! Не нужен мне берег
турецкий! И Африка мне не нужна! Только полюс! Только Северный полюс! Хочу к
белым медведям! Лишь они одни могут оценить мою печаль!
Тем не менее Косте пришлось раскошелиться. Деньги потребовались на такси.
Доставить Вершкова в Дом литераторов иным способом не представлялось возможным.
Идти-то он мог, но не хотел - при первой же возможности кулем валился на землю,
а когда его пытались поднять, поджимал ноги.
Изрядно намучившись, Вершкова запихнули на заднее сиденье машины, и
водитель, сразу оценивший состояние пассажиров, потребовал деньги вперед. Такса
до Дома литераторов, находившегося от них на таком расстоянии, что можно было
узнать людей, загоравших на балконах, составляла пять рублей. За эти деньги
Костя мог бы объехать свой родной город по периметру. Что поделаешь - на
курорте свои законы и свои цены!
Правда, по пути они сделали еще одно благое дело - подобрали адепта
здорового образа жизни Гофмана-Разумова. Он весь был залеплен свежим пластырем
и разрисован зеленкой.
Как оказалось, плавая в зоне прибоя, Гофман-Разумов имел неосторожность
приблизиться к молу, прикрывавшему акваторию порта от разгула морской стихии.
Здесь сильная волна швырнула его на ребристые бетонные плиты.
К счастью, спасатели подоспели вовремя и не только откачали незадачливого
пловца, но и оказали ему первую медицинскую помощь.
Выслушав печальную историю, случившуюся с обладателем пусть и крохотного,
но законного места на карте страны фантазий. Костя пожелал ему и в дальнейшем
строго придерживаться принципов здорового образа жизни.

ГЛАВА 10. НА ДЫБЕ

Едва только началось первое рабочее заседание семинара, как сразу
выяснилось, что его ряды понесли ощутимые потери. И дело было не только в
Вершкове, спавшем непробудным сном, и не в Гофмане-Разумове, стеснявшемся
показаться на людях.
Украинец Захаренко, безосновательно причисленный к потомкам гетмана
Мазепы, влюбился столь молниеносно и страстно, что, махнув рукой на
писательское ремесло, с головой ушел в предсвадебные хлопоты.
Мендельсона накануне избили и ограбили на пляже. (Непонятно только было,
что он делал там ночью - не загорал же!)
Еще трое человек слегли с болезнью, имевшей разные симптомы, но
проистекавшей из того же источника, что и недуг Вершкова.
Восвояси отправился крупный армянский писатель, чью фамилию, начинавшуюся
на сплошные согласные - то ли "Мкн...", то ли "Мнк..." - никто не мог толком
выговорить и которого для удобства переименовали в "Манкурта". На семинар он
явился за собственный счет, в сопровождении переводчика, секретаря и референта,
однако, не встретив к себе должного уважения, смертельно обиделся.
Оставшиеся в строю семинаристы вновь собрались в конференц-зале. На этот
раз здесь царила вполне непринужденная обстановка. Среди рядовых членов ТОРФа в
вольных позах разместились руководители. Отсутствовали только Савлов (по
неизвестной причине) и Катька, недолюбливавшая любые массовые мероприятия.
Поскольку на предварительное ознакомление с произведениями,
представленными на семинар, требовалось какое-то время, решено было для
затравки обсудить авторов, работавших в жанре малой формы. Свои рассказики они
могли зачитать и сами.
Таковых оказалось немного (в их число входил и некто Кронштейн, в миру -
Костя Жмуркин). Основная масса начинающих фантастов почему-то отдавала
предпочтение масштабным вещам - романам, пьесам, трилогиям.
Рекорд в этом смысле поставил майор-пограничник, прибывший откуда-то с
восточных рубежей нашей родины. Рукопись своей эпопеи он привез в двух
объемистых чемоданах, и, хотя ее страницы не были пронумерованы, по прикидкам
дотошного Балахонова, это составляло не меньше шестисот печатных листов, то
есть больше, чем написали за свою жизнь Гоголь и Булгаков, вместе взятые.
Первой жертвой литературного садизма суждено было оказаться Бармалею.
Предупредив, что это авторский перевод с литовского, он хорошо
поставленным голосом и почти без акцента прочитал короткий рассказ,
называвшийся "Случай вблизи моста через реку Нямунас".
Речь там шла о молодой литовской паре, решившей провести очередной уик-энд
в уединенном месте у реки. Дело происходило в наши дни, хотя некоторые реалии
пикника (например, давно снятый с производства транзистор "Селга") выглядели
анахронизмом.
Когда стемнело, небо осветили зарницы и раздался гул, который герои
рассказа сначала приняли за отзвуки далекой грозы. Внезапно из мрака появился
окровавленный человек в красноармейской форме, с автоматом "ППШ" на груди.
Вежливо поздоровавшись, он назвался полковым разведчиком, которому
необходимо срочно найти переправу через полноводный Нямунас, поскольку
единственный в этих краях мост взорвали отступающие фашисты. Выглядел разведчик
вполне естественно, хотя звезды и просвечивали сквозь его тело. Молодожены,
конечно же, поняли всю важность момента и указали призрачному разведчику хорошо
им известный брод.
Поблагодарив их, пришелец из прошлого сгинул. Сразу погасли зарницы и стих
далекий тревожный гул.
Парень и девушка сочли это происшествие чем-то вроде сна или бреда. Но,
проснувшись наутро, обнаружили возле своего костра помятую солдатскую фляжку и
букет полевых цветов, явно не соответствующих сезону.
На вкус Кости, рассказ был так себе - обычный литературный ширпотреб,
предназначенный не для читателей, а для редактора и цензора. Об этом он
откровенно сказал Бармалею, сидевшему на один ряд впереди. (Вот только можно ли
считать откровенными слова, сказанные на ухо?) Тот лукаво улыбнулся и кивнул.
Топтыгин, сидевший лицом к залу, а следовательно, имевший здесь особые
права, предложил приступить к обсуждению.
Однако семинаристы почему-то помалкивали, сдержанно перешептываясь между
собой.. В конце концов кто-то неуверенно произнес:
- Мне это напоминает Амброуза Бирса. Есть у него похожий рассказик.
- Ты имеешь в виду "Случай на мосту через Совиный ручей"? - сразу оживился
всезнайка Балахонов. - Нет, тут другое... Вот у Борхеса сходные мотивы
встречаются.
Опять воцарилась неловкая тишина, которую, жизнерадостно улыбаясь, нарушил
Топтыгин:
- Коллеги! Волшебники и волшебницы! Мы собрались здесь не для того, чтобы
отыскивать сомнительные аналогии. Такова уж природа литературы, что настоящее
не может существовать в отрыве от прошлого. В конце концов даже великий Шекспир
использовал чужие сюжеты. Аналогии, параллели, вечные образы и сознательные
заимствования при желании можно обнаружить в любом произведении, даже столь
популярном, как роман Самозванцева "Арктическая мечта". Дело не в этом. Сейчас
мы должны оценить язык, стиль, фабулу произведения. Способность автора строить
сюжет, выписывать характеры и развивать интригу. В этом плане просто неуместно
упоминание реакционного писателя Борхеса, скомпрометировавшего себя связями с
олигархами и сионистами... Итак, кто желает высказаться?
Опять все молчали, пряча глаза, и тут словно какой-то бес потянул Костю за
язык.
- Я, между прочим, живу поблизости от описываемых в рассказе мест. Река
эта течет и у нас, хотя называется немного иначе. Как встречали Красную армию
литовцы и как они помогали ей бить фашистов, я знаю. Да и все это знают.
Поэтому считаю идею рассказа лживой, притянутой за уши.
- Вы имеете что-то против дружбы советских народов? - болезненно удивился
Топтыгин (можно было подумать, что Костя покушается на нечто незыблемое, типа
гелиоцентрической системы мира или необходимости прививать оспу).
- Ничего подобного! Мы с автором как раз дружим. - Костя похлопал Бармалея
по плечу. - Но только зачем искажать историческую правду? Думаю, в душе он со
мной согласен.
- Правда общечеловеческая не всегда соответствует правде сиюминутной,
узкоисторической, - всплеснул руками Топтыгин ("Ну вы и загнули!" -
прокомментировал это высказывание Балахонов). - Князь Игорь исторический и
князь Игорь опоэтизированный - это совсем разные люди. Задача литературы не
объяснять, а звать. Хочу, чтобы все присутствующие усвоили это... А рассказ
нужный, особенно сейчас, когда кое-где опять зашевелились буржуазные
националисты. Лично я рекомендую его к печати.
- Минутку внимания! - старик Разломов, сидевший чуть на отшибе, жестом
показал, что просит слова. - Помнится мне, я этот рассказ уже где-то читал.
Правда, под другим названием. Но, кстати, на русском языке. Было это лет эдак
двадцать пять тому назад. Как бишь именовался тот журнал...
- "Стандартизация и метрология", - охотно подсказал Бармалей. - Январь
шестидесятого года. - Сейчас я вам все объясню.
Оказывается, Бармалей очутился здесь потому, что, кроме него, фантастикой
не баловался больше ни один литовский автор, а соответствующая разнарядка в
местный Союз писателей поступила. Сам он ничего подобного давно не пишет, свой
ранний рассказ считает откровенно слабым и публиковать его не собирается. И
вообще он уже давно является полноправным членом Союза писателей, в
доказательство чего было предъявлено соответствующее удостоверение, очень
заинтересовавшее присутствующих. Многие из них хотели бы иметь такую книжечку.
Довольно щекотливый вопрос разрешился сам собой. Бармалею простили его
маленькую мистификацию и обещали в будущем назначить директором
Северо-Западного отделения ТОРФа, если необходимость в создании такового
возникнет.
Следующий автор был сравнительно молод годами, лицо имел честное и
целеустремленное, в пьяных оргиях замечен не был, зато обо всем судил прямо и
откровенно. От него можно было ожидать , чего-то свеженького, смелого, яркого.
Свой рассказ он читал стоя, возможно, из чувства уважения к аудитории. Уже
после первого абзаца Костя насторожился. Точно так же повели себя и многие
другие участники семинара. Они недоуменно переглядывались, пожимали плечами и
даже вертели пальцами возле виска.
Причина эта состояла в том, что доселе автором представленного рассказа
считался один довольно известный американский писатель-фантаст. Текст совпадал
слово в слово, только англоязычные имена и были заменены на славянские. Едва
только чтение закончилось, как ничего не подозревающий Топтыгин попросил автора
немного рассказать о себе.
Биография его была безупречной - комсомолец, производственник, заочник
Литературного института. Вырос на книгах Горького, Кочетова, Самозванцева,
Савлова.
Топтыгин расцвел. Со своего места вскочил Чирьяков, видимо, признавший в
молодом авторе. своего соплеменника-кроманьонца.
- Я всегда говорил, что литературную смену нужно искать на фабриках, в
колхозах, в геологических партиях, на рыбачьих сейнерах! Пора избавиться от
гнилого снобизма! Я сам начинал весовщиком в райпотребсоюзе! Знание жизни,
помноженное на талант, способно рождать такие шедевры... такие... - он
запнулся, подыскивая подходящее словцо.
- Что-то вроде "Горшка стихий", - брякнул кто-то из задних рядов.
- А хотя бы! - Чирьяков сделал энергичный жест правой рукой, словно нанося
нокаутирующий удар. - Мой роман переведен на восемнадцать языков! Им
восхищались такие... такие люди! Впрочем, не будем отвлекаться... Спасибо
автору за его прекрасный рассказ! Какая идея, какая образность, какой язык!
Немедленно готовить к печати!
- Язык действительно неплохой, - загадочно улыбнулся Балахонов. - Шекли
писать умеет. Да и переводчик постарался. Честно сказать, я с удовольствием
послушал любимый рассказ моей юности.
- Что вы хотите сказать? - насторожился Топтыгин.
- Я хочу сказать, что это плагиат. Причем плагиат наглый. Содрано все
подряд, от первой фразы до последней. Не знаю, на что надеялся автор, выдавая
чужое произведение за свое.
- А вы не ошибаетесь? - Топтыгин явно не знал, что делать дальше.
- Нисколько. В этом легко убедиться. В библиотеке Дома литераторов,
безусловно, есть произведения вышеназванного Шекли. Сравните тексты.
Зал разразился злорадным хохотом, свистом и улюлюканьем. Даже Верещалкин,
лицо которого было опять скрыто черными очками, улыбался в бороду.
- Надеюсь, вы разъясните нам этот парадокс? - Топтыгин обратился к
освистанному автору, все это время соблюдавшему завидное хладнокровие.
- Конечно, - тот обвел зал ясными, очень честными глазами. - Кто-нибудь из
присутствующих имеет понятие о современном литературном процессе? Вижу, что
никто... Придется разъяснить.
- Ну и наглец! - покачал головой Разломов.
Между тем автор, фамилия которого, кстати говоря, была Желтобрюхов, ничуть
не тушуясь, стал излагать теорию современного литературного процесса
применительно к научной фантастике. Очень ловко доказав, что благодаря развитию
средств связи и росту культурного обмена литература во многом утратила свои
национальные черты и приняла усредненный, космополитический характер, он от
обобщений перешел к частностям.
Сближение идей и чаяний, переосмысление жизненных ценностей и даже
сходство подсознательных реакций вполне могли привести к тому, что у разных
писателей в разных полушариях планеты могли появиться сходные произведения.
Теория вероятностей, кстати, это не отрицает. И вообще, кто такой этот Шекли?
Никакого Шекли я не знаю! Рассказ написан десять лет назад, чему есть надежные
свидетельства. Нужно еще разобраться, кто его у кого украл. Желтобрюхов у Шекли
или Шекли у Желтобрюхова.
Ответом ему были едкие реплики и иронические аплодисменты. Чтобы замять
неловкость, Топтыгин быстренько перешел к третьему номеру, а конкретно - к
рассказу Кронштейна "Из записок космического разведчика".
Косте передали его собственную рукопись, покрытую красными карандашными
пометками, словно тело сифилитика - язвами. За пять минут, которые ушли на
чтение, он натерпелся страху больше, чем за самую опасную милицейскую операцию.
Голоса своего Костя не слышал, а текст различал с трудом. Закончив
последнюю фразу, он некоторое время не мог заставить себя глянуть в зал.
В чувство его вернули только слова Топтыгина: "У вас все?"
Бубенцов показывал Косте большой палец. Балахонов кривился, но не так, как
на помои, а скорее как на недобродивший квас. Слово для обсуждения просили
сразу несколько человек - Бармалей, Разломов, Лифшиц и даже Хаджиакбаров.
Однако Топтыгин, опростоволосившийся два раза подряд, решил сейчас взять
реванш.
- Подождите! - сказано это было так, словно у Топтыгина вдруг прихватило
сердце. - Прежде чем приступить к разбору чисто литературных качеств этого
произведения, не мешало бы определиться с его концепцией. Гласность гласностью,
плюрализм - плюрализмом, но протаскивать откровенно злопыхательские, откровенно
чуждые нашему строю идеи нам никто не позволит, в первую очередь - собственная
совесть... Вот вы критикуете колхозный строй, издеваетесь над тружениками села,
ерничаете по поводу объективных трудностей, все еще имеющихся в животноводстве.
Смеяться можно над чем угодно, но только не над народом! Тем более
народом-кормильцем. Этого не позволяли себе даже такие известные сатирики, как
Демьян Бедный и Сергей Михалков. Нельзя обобщать отдельные недостатки! Нельзя
огульно очернять то, что создавалось трудами нескольких поколений! Нельзя, в
конце концов, танцевать на гробах!
- Где это видно, что я танцую на гробах? - попробовал защищаться Костя. -
Покажите мне хоть одну строчку, где я огульно очерняю труд нескольких
поколений? Это рассказ про одну отдельную корову, про одну отдельную доярку и
одного отдельного заведующего фермой.
- Молодой человек, - произнес Топтыгин с укоризной. - Литература - это
сила! А любая сила может быть как разрушительной, так и созидательной. На
основании нескольких примеров, пусть даже типичных, вы представляете колхозный
строй в негативном свете. Нет, я сам прекрасно знаю все его недостатки. Но с
другой стороны, я вижу глубинные истоки такого образа жизни. Колхоз отнюдь не
является изобретением большевиков. Это возвращение к исконным народным
традициям, в свое время грубо поруганным так называемыми западниками. Издревле
наши предки жили миром, общиной, говоря по-нынешнему - коллективом.
Индивидуализм и себялюбие никогда не поощрялись. Так давайте же, дорогой
товарищ Кронштейн...
- Я Жмуркин! - огрызнулся Костя.
- Тем более! Так давайте же, дорогой товарищ Жмуркин, уважать прошлое. Вы,
например, можете как угодно относиться к своим родителям. Это ваше личное дело.
Но публично хаять их в печати непозволительно! Давайте соблюдать хотя бы
элементарную порядочность. Я, конечно, не могу навязывать свое мнение
участникам семинара, но против публикации этого рассказа возражаю и буду
возражать.
- Зря вы так, - сказал Балахонов. - Рассказ, может, и сырой, но никакого
криминала в нем я не вижу.
- Пусть тема и не новая, зато есть свой собственный взгляд на вещи, особое
видение мира, - поддержал его Лифшиц. - Если мы будем резать все спорные вещи
подряд, то в печать пойдет одна макулатура.
- Хороший рассказ. Я за него двумя руками! - Бубенцов и в самом деле
вскинул вверх обе свои передние конечности.
Слегка воспрянувший духом Костя с надеждой глянул в сторону Чирьякова
(ведь как-никак целую ночь пили вместе), однако тот, сделав вид, что все
происходящее к нему никакого отношения не имеет, мило беседовал с
Крестьянкиной.
- Кстати о колхозах, - обращаясь к Топтыгину, сказал Завитков, очевидно,
завидовавший скандальной славе своего земляка Вершкова. - Вы же собираетесь
включить в антологию русской фантастики и частушки. Вот вам свежий
матерьяльчик!
И неожиданно для всех он запел высоким, почти женским голосом:

Колхозный сторож Иван Кузьмин
В защиту мира Пропил "Москвич".
Доярка Маша
Дает рекорд.
Четыре года -
Восьмой аборт.
Там председатель,
Забравшись в рожь,
Арканом ловит
Ha жопе вошь...

Закончить ему не дали, почти силой заткнув рот. Окончательную ясность внес
Верещалкин - формально самая представительная здесь особа. (Ведь все бугры,
включая Крестьянкину, считались всего лишь гостями семинара.)
- Безусловно, мы имеем дело с интересным автором. Очень хотелось бы
сохранить его в наших рядах. Надеюсь, прозвучавшую здесь справедливую критику
он воспримет как должное. Семинар - это такое место, где мы учимся сами и
одновременно учим других... У меня есть к автору одно замечание общего, так
сказать, характера. Дело в том, что наше творческое объединение имеет свою
специфику. Мы не просто фантасты. Мы наследники великих традиций Самозванцева и
некоторых его сподвижников. А это ко многому обязывает. Мистикой, смехачеством
и бездумным очернительством пусть занимаются другие. Тем более что таких не
помнящих родства Иванов достаточно. Держать кукиш в кармане не в наших
правилах... Я уверен, что у автора найдутся и другие произведения. Надеюсь, что
завтра он представит их на обсуждение. Что бы хотелось пожелать автору... Пусть
в его рассказах будет оригинальная научная или техническая идея, сторонником
которой приходится преодолевать косность окружающей среды. Желательно, чтобы
события происходили на самобытном, возможно, даже историческом фоне. Неплохо,
если все это будет изложено ярким языком да еще и в своеобразной форме.
На этом первое рабочее заседание семинара закончилось. Костя, оплеванный с
ног до головы, подумал, что уж лучше бы он последовал примеру Вершкова и
валялся сейчас пьяным на кровати...

ГЛАВА 11. НЕ БЫЛО НИ ГРОША, ДА ВДРУГ АЛТЫН

В эту ночь Костя опять не спал, хотя уже совсем по другой причине, чем в
прошлую.
Такого позора он, честно сказать, не ожидал. Даже с плагиатором
Желтобрюховым и откровенным балластом Бармалеем и то обошлись мягче.
Заключительные слова Верещалкина Костя воспринял всего лишь как жест
милосердия, долженствующий подсластить горькую пилюлю.
Конечно, ему давали шанс. Но ведь на самом деле у Кости за душой ничего не
было, кроме тощей стопки журналов "Вымпел", где из номера в номер отчаянные
допризывники сражались с марсианскими агрессорами, спасали природу от
экологических бедствий, на самодельной машине времени путешествовали в прошлое
и с помощью друзей-инопланетян били все спортивные рекорды.
Жутко было даже представить, что могли сказать по поводу таких шедевров
Балахонов или Вершков.
Что же делать? Можно ли до завтрашнего дня написать рассказ, в котором на
самобытном историческом фоне оригинальная техническая идея преодолевает
косность окружающей среды? Причем изложить все это нужно ярким языком да еще и
в своеобразной манере. Почти как в сказке - пойди туда, не знаю куда...
Может, плюнуть на все и первым же поездом уехать домой? Но ведь не
хочется! В кои-то веки он еще выберется на юг? Да и с новыми знакомыми жаль
расставаться. Один Разломов чего стоит...
Был такой момент, когда Костя хотел разбудить Вершкова и попросить того о
помощи. Но это уже было бы откровенным малодушием. Какой же ты писатель, если
не можешь обойтись собственными силами? Ведь это то же самое, что жениху в
первую брачную ночь брать с собой в постель консультантов.
"Нет, - твердо решил Костя. - Разобьюсь в лепешку, но справлюсь сам. А не
справлюсь, так не стоит больше браться за перо!"
По части оригинальных технических идей у Кости всегда было слабо. Но если
действие рассказа происходит на историческом фоне, то пусть и техническая идея
будет оригинальной только для того времени. Когда-то фурор произвели и колесо,
и порох, и даже обыкновенная столовая вилка. Тут Верещалкин подал неплохую
мыслишку.
А как насчет яркого языка и своеобразной манеры? Не вытекает ли одно из
другого? Спросить бы об этом у студента Литинститута Желтобрюхова. Он-то должен
знать. Недаром ведь украл рассказ у Шекли, а не у Хаджиакбарова.
У сказки свой язык, у саги свой, у официального документа свой... Уж если
Костя и умеет что-то писать, так это только официальные документы. За
пятнадцать лет набил руку. Иногда там такие перлы встречаются, что и Кафка
позавидовал бы... А что, если в этой манере и попробовать?
Несмотря на поздний час, Дом литераторов гудел. Творческая дискуссия
перешла в неформальное русло. Судя по всему, в ней принимали участие не только
семинаристы, но и участники конференции по инвестициям в рыболовный промысел,
снимавшие дюжину лучших номеров, а также тюменские нефтяники, откупившие целый
этаж.
Бубенцов где-то болтался. Вершков продолжал спать мертвецким сном, а Костя
все писал и писал, бракуя один вариант рассказа за другим.
Лишь под утро стало что-то вытанцовываться. В десятом часу, когда
обитатели Дома литераторов уже потащились на завтрак, Костя поставил последнюю
точку.
Рассказ был написан в форме стилизации под древний документ и назывался
следующим образом - "Рукопись, чудом уцелевшая после пожара в Александрийской
библиотеке".
"Весьма срочно. Переслать с самым быстрым гонцом. За разглашение -
немедленная смерть без бальзамирования.
О велики А, наделенный божественной мудростью, повелитель обоих миров,
лучезарный владыка наш.
Сообщаю, что известное тебе изобретение "Способ передвижения речных и
морских судов посредством использования энергии ветра" тщательно рассмотрено
комиссией из представителей всех заинтересованных ведомств.
Проведенные в Финикийском море состязания между опытным экземпляром судна,
снабженного ветряным двигателем (условное название - "парус"), и гребным
кораблем того же размера доказали полное преимущество последнего. Стоило только
благотворному дыханию бога Шу замереть или изменить направление, как гребной
корабль легко обгонял соперника. Кроме того, весла продемонстрировали
повышенную надежность при маневрах, имитирующих таранный удар.
Комиссия пришла к заключению, что вышеупомянутое изобретение не может быть
внедрено по следующим причинам:
1. Принадлежащий нашему владыке флот, самый многочисленный и быстроходный
в мире, и без того справляется со своими задачами. Надо ли тратить средства на
модернизацию того, что отвечает своему назначению как ныне, так и в обозримом
будущем?
2. На производство ветряных двигателей потребуется огромное количество
козьих шкур и льна лучших сортов, что повлечет за собой уменьшение посевных
площадей под ячмень и фиги. Это грозит государству экономическими и, возможно,
политическими трудностями. Гребцы же достаются нам даром, а на пропитание им
идет рыба, которую они сами и добывают.
3. Внушая необоснованные надежды на силы природы, подвластные одним только
богам, "парус" подрывает сложившиеся этические и правовые нормы.
4. "Парус" демаскирует военные корабли, а к торговым привлекает
нежелательное внимание морских разбойников.
5. "Парус" вредно влияет на окружающую среду, поскольку отнимает у ветра
энергию, предназначенную богами для иных нужд.
6. Совершенно неясно, как следует поступать с гребцами после
широкомасштабного внедрения "паруса". Кардинальное решение этой проблемы
потребует, надо полагать, увеличения штата Департамента палачей, и без того уже
раздутого. Учитывая изложенное, комиссия считает, что опытный экземпляр судна,
двигающегося при помощи энергии ветра, необходимо без промедления сжечь, а
изобретателя, да не оскорбит его недостойное имя твоего божественного слуха,
надлежит определить навечно гребцом в штрафной экипаж. Дабы он и в загробном
мире не смущал нас своими безумными идеями, телесную оболочку после отделения
души не бальзамировать. Живи вечно, о великий.
Начальник Департамента изобретений Старший жрец Инуфер, сын Снефу.
Исполнил: раб Тети.
Переписано в двух экземплярах.
Первый: в канцелярию фараона.
Второй: в дело.
Черновики и переписчики уничтожены. Ответственный: избавитель от земных
забот второй категории Хухфор".
После завтрака Костя одолжил у Балахонова портативную пишущую машинку,
перепечатал рассказ начисто и с чувством выполненного долга завалился спать.
Вершкову, еще не проснувшемуся, но уже начавшему подавать признаки жизни, он
оставил десять рублей денег и записку "Не будить!".
Очередное заседание семинара было целиком посвящено обсуждению второй
книги романа сотника-заочника Бубенцова "Синдбад возвращается в Багдад".
Поскольку Костя, поглощенный личными проблемами, своевременно ознакомиться с
этим эпохальным произведением не успел, то и сидел тихо, как мышонок. Лишь
иногда машинально перелистывал старые номера "Вымпела", которые неизвестно
зачем захватил с собой.
Из высказываний семинаристов - чаще всего доброжелательных - можно было
понять, что действие романа разворачивается на широком историческом фоне, не
ограниченном какими-либо временными рамками (иногда герои, гоняясь друг за
другом, заскакивали в эпохи, предшествующие зарождению Вселенной, а иногда,
наоборот, оказывались за чертой конца света).
Место действия тоже впечатляло - вся наша планета плюс пять или шесть
соседних галактик вкупе с дюжиной параллельных миров.
Число действующих лиц не поддавалось подсчету... Все они - как
положительные, так и отрицательные - имели свои имена, но этим индивидуальные
различия исчерпывались. Положительные герои были сплошь смелыми, умными,
добрыми, милосердными, образованными (а женщины еще и красивыми). Злодеев тоже
нельзя было назвать слабаками или трусами, но все остальные душевные качества у
них имелись со знаком "минус" - тупость, злоба, жестокость, малограмотность.
Красоту, которой не были обделены и злодейки, автор характеризовал как
"демоническую".
Наряду с вымышленными персонажами в романе действовали и реальные
исторические лица - цари, полководцы, генсеки, министры и ученые.
Интрига романа была столь же сложна, как пресловутый гордиев узел, а
постоянные перемещения героев из одного тела в другое окончательно запутывали
ситуацию. Например, герой по имени Игорь, для чего-то поменявшийся телесной
оболочкой со своей возлюбленной по имени Татьяна, после целой череды
умопомрачительных приключений, заставивших его превратиться в амебообразного
инопланетянина, в следующий раз находил подругу уже в образе боевого слона царя
Пора.
- Роман хорош еще и тем, что его можно с одинаковым интересом читать с
любого места, - сказал Разломов. - И даже от конца к началу. Такая литература
незаменима в дальней дороге.
- Мне все ясно! - категорически заявил Хаджиакбаров. - Не ясно только, при
чем здесь Синдбад! Не нашел я там никакого Синдбада!
- Вай, а мы так ничего и не поняли, - честно признались обе восточные
женщины, Зейнаб и Салимат. - Какой умный этот Бубенцов! Не человек, а прямо шах
Сулейман!
- Не без этого! - многозначительно произнес Вершков, уже начавший входить
в форму.
- Не мешало бы убрать некоторые чересчур откровенные сцены, - посоветовал
Топтыгин. - Особенно в главе сто девяносто девятой, когда Иван, принявший образ
маршала Ворошилова, совершает половой акт с Марией, вселившейся в тело генерала
Гудериана. Очень уж лобовая метафора.
- Я, наоборот, считаю, что интимных эпизодов маловато, - возразила
Элеонора Кишко. - Или у автора комплекс стыдливости, или он в этом вопросе
недостаточно подкован. - При этом она искоси глянула на Топтыгина, опустившего
очи долу.
- Пусть автор поделится творческими планами, - попросил Бармалей. - Когда
мы ознакомимся с третьей книгой романа?
- Хоть сегодня, - скромно ответил Бубенцов. - В настоящее время я работаю
над четвертой и пятой книгами.
Зейнаб и Салимат дружно издали печальный вздох, а Хаджиакбаров воскликнул:
- А там будет про Синдбада?
- Будет, - пообещал Бубенцов, слегка поморщившись.
- Плодовитый ты, братец! Небось у тебя вся станица в соавторах? -
грубовато пошутил Чирьяков, которого концепция романа (первым человеком,
оказывается был не Адам, а Иван, ну и так далее) вполне устраивала.
- А то! - ответил за Бубенцова Вершков. - Мне, например, сразу ясно, какую
именно главу написал табунщик Анисим, какую счетовод Онуфрий, а какую бабка
Глафира. Артельный подряд.
- Все бы хорошо... - глядя в потолок, сказал доморощенный эстет Балахонов.
- Безусловно, такая литература тоже имеет право на существование. Но вот с
философией, которой напичкан твой роман, не все обстоит гладко... И дело даже
не в том, что всю эту философию ты украл у одного очень достойного человека.
Алексей Толстой крал налево и направо. Что у Блаватской, что у Берроуза... Но
он-то умел сплавить чужое со своим. А философия твоего романа похожа на
кавалерийское седло, которое надели на корову. Причем на корову, саму по себе
довольно удоистую. Я хочу сказать, что эта корова вполне могла бы обойтись и
без седла.
- Я протестую! - пришел на выручку Бубенцову Чирьяков. - Я не знаю, что вы
там имеете в виду, но если философские идеи изъять из романа, он сильно
потеряет.
- В весе! - ехидно добавил Вершков.
Поскольку других серьезных возражений не поступило, роман был рекомендован
к печати. В заключительном слове сам Верещалкин похвалил Бу бенцова и сказал,
что "Синдбад" скорее всего будет представлен к литературной премии имени
Самозванцева.
- Слушай, друг, а куда ты собираешься деньги тратить? - поинтересовался
наивный Завитков. - Сорок печатных листов по тысяче рублей каждый... Это же
получается две машины "Волга"!
- Куплю "бэтээр" для родной станицы, - признался Бубенцов.- Со строевыми
лошадьми у нас туговато.
- Разве "бэтээры" продаются?
- На Кавказе все продается.
Поняв, что заседание закончилось и ничего интересного сегодня уже не
случится, семинаристы толпой поперли к выходу.
Костя с ужасом понял, что про него просто забыли. Неужели все труды
бессонной ночи пошли насмарку!
Расталкивая уходящих, он бросился к сцене, возле которой мэтры, оживленно
переговариваясь между собой, ожидали, когда публика рассосется.
- Я рассказ принес! - обращаясь к Верещалкину, выпалил он. - Вы же
сказали... Вы же обещали...
К чести директора ТОРФа, он обладал хорошей зрительной памятью, да и от
слов своих отказываться не собирался.
- А-а, Жмуркин... - сказал он, переглядываясь с соратниками. - Так и быть,
послушаем вас. Надеюсь, это не отнимет много времени.
Костя оказался один против Топтыгина, Чирьякова, Верещалкина, Кишко и
Крестьянкиной - голый среди волков. Хорошо хоть, что Савлов вновь
проигнорировал заседание семинара.
Чтение рассказа происходило в гробовой тишине, лишь изредка нарушаемой
урчанием, доносившимся из желудка Чирьякова. Возможно, это давала о себе знать
живая вода, недавно принятая почетным кроманьонцем. Никто ни разу не перебил
Костю и никаким образом не выразил свои впечатления.
- Похоже, вы мои советы восприняли буквально, - сказал Верещалкин, когда
Костя умолк. - Все есть. И техническая идея, и борьба за ее внедрение, и
исторический фон, и оригинальная форма. Только рассказа нет. Это даже не
юмореска. Это какая-то шуточка на уровне студенческого капустника.
- И смею заметить, шуточка весьма злая, - добавил Топтыгин. - Что вы имели
в виду под политическими трудностями, которые могут возникнуть в результате
сокращения посевных площадей под ячмень и эти самые... как их... фиги?
- Ничего не имел, - честно признался Костя.
- Так ли уж? - произнес Топтыгин с непонятной иронией. - А под
Департаментом палачей, у которого раздуты штаты?
- Клянусь - ничего! Дело ведь происходит в Древнем Египте.
- Нам-то зачем голову дурить! Знаем мы эти Египты, в которых правят
набальзамированные трупы. Намеки весьма прозрачные, - сказал Верещалкин. - Я
про кукиш в кармане вчера упомянул, а вы в рассказ фигу вставили... Ловко! Вот
ты, Элеонора, скажи, может подобный рассказ пройти через Главлит?
- С утра не может, - зевнула Элеонора. - А после обеда, когда они уже
водочки откушают, вполне возможно.
- Следовательно, ты рекомендуешь его к печати?
- Не-е, - покрутила головой Элеонора. - Хватит с нас и одного Вершкова. Да
и не люблю я рассказы, где нет ни слова про любовь.
Мало того, что Косте загоняли под лопатку нож! Так этот нож еще продолжали
дергать и поворачивать в ране, причиняя все новые и новые страдания.
- А что это у вас такое? - Крестьянкина неожиданно потянулась к стопке
"Вымпелов", которую Костя продолжал сжимать под мышкой.
- Так, ерунда... - пробормотал он.- Журнальчик один... Я в нем когда-то
печатался.
- Посмотреть можно?
- Пожалуйста. - Он хотел сказать "подавитесь", но сдержался. Лично
Крестьянкина ему ничего плохого пока не сделала.
Она тем временем бегло полистала журнал, передала его Чирьякову, а сама
потянулась за новым. Скоро все углубились в чтение, тем более что "Вымпелов"
хватало. Смелые допризывники, рожденные фантазией Кронштейна, оккупировали
страницы восьми номеров подряд.
- Нормально! - захохотал вдруг Чирьяков. - Отменно сказано!
- А ведь и в самом деле ничего... - томно протянула Элеонора. - Забавно.
- Что же вы раньше молчали! - Топтыгин в сердцах даже хлопнул Костю
журналом по голове. - Да это же не рассказы, а бриллианты! Школа Самозванцева
чистейшей воды! Вот обрадуется старик! Живы наши традиции, живы!
- Поздравляю! - Верещалкин даже снял очки" чтобы получше рассмотреть
Костю. - Талант! Сколько здесь рассказов?
- Восемь, - проронил Костя, все еще ощущая под сердцем холод стального
лезвия.
- Опубликуем всем циклом! В ближайшем же сборнике...

ГЛАВА 12. ГЕНИЙ

Вскоре весть о том, что в навозной (или, если хотите, торфяной) куче
семинара обнаружен бриллиант чистой воды, облетел Дом литераторов, вернее, те
его этажи, где квартировали члены творческого объединения.
К Косте, почти официально названному наследником Самозванцева, потянулись
с поздравлениями многочисленные ходоки, очевидно, рассчитывавшие на дармовое
угощение. Однако Вершков впускал в номер только избранных. Так был отвергнут
экспансивный Хаджиакбаров, заведомо безденежный Лифшиц и всем уже порядочно
поднадоевший мученик здорового образа жизни Гофман-Разумов.
- Такую удачу надо отметить! - Вершков вел себя так, словно банкет был
необходим лично Косте, а не кому другому. - Так и быть, гони монеты. Сбегаю,
пока магазины не закрылись. А ты, наследничек, тем временем готовь тронную
речь. Корону мы тебе потом из газеты соорудим.
Костя был до такой степени потрясен свалившимся на него признанием, что
безропотно отдал Вершкову все оставшиеся деньги. Едва тот скрылся, как в дверь
вновь постучал Гофман-Разумов.
- Тебе чего? - грубо поинтересовался Бубенцов, в отсутствие Вершкова
принявший на себя обязанности привратника.
- Вы на ужин пойдете?
- А что дают?
- Шницель с макаронами.
- Нет. - Больше всего на свете сотник-заочник любил маринованную селедку и
надеялся, что Вершков не забудет купить ее в качестве закуски.
- Тогда я за ваш стол сяду! - обрадовался Гофман-Разумов.
- Садись, - разрешил Бубенчов. - Только хлеб потом принесешь сюда.
- Сколько кусков?
- Все! - вышел из себя Бубенцов.
Обиженно засопев, Гофман-Разумов ушел в столовую, где собирался
расправиться сразу с четырьмя порциями.
Впрочем, очень скоро выяснилось, что шницеля с макаронами ему подарили
зря. Вершков, кроме водки, купил только красное бархатное знамя со златотканым
портретом вождя и девизом "Победителю соцсоревнования". Такую несущественную
мелочь, как закуска, он попросту проигнорировал.
- Флаг-то тебе зачем? - возмутился Бубенцов, хотя и считавшийся белым
казаком, однако ко всем символам власти питавший врожденное почтение. -
Надеюсь, ты им стол накрывать не собираешься?
- Это уже мое дело, - загадочно ответил Вершков. - Ты тише говори. А то
покоя не дадут. Многие видели, как я водку брал...
Действительно, в дверь еще долго стучали разные люди (один раз даже
женщина, так и оставшаяся неизвестной). В конце концов незваные гости
угомонились, только Хаджиакбаров продолжал расхаживать по коридору, нервно
восклицая:
- Какой такой Синдбад! Весь роман прочитал, а Синдбада не нашел! Бластеры
- есть! Глайдеры - есть! Лазеры - есть! А Синдбада нет!
- Допек ты человека, - прошептал Вершков, бесшумно разливая водку. - Как
бы он не свихнулся. Новая форма маниакально-депрессивного психоза. Синдром
Синдбада...
Сначала выпили за новоявленного наследника. Потом за самого Самозванцева.
Потом за Синдбада из Багдада. Потом за Верещалкина, на деньги которого, если
честно говорить, они сейчас и гуляли. Потом за Элеонору Кишко - отдельно за
задок, отдельно за передок. А уж потом пили за все, что угодно...
Попойка происходила в таком головокружительном темпе, что Костя вскоре
стал терять ощущение реальности. Сказывалась, конечно, и бессонная ночь, и
треволнения последних дней, и почти полное отсутствие закуски.
Один вопрос, правда, засел в его сознании не менее крепко, чем
гвоздь-костыль в железнодорожной шпале. Соответствующую фразу пришлось строить
очень долго, но в конце концов Костя выдавил из себя:
- Сколько... же я... заработаю?
Вершков быстренько подсчитал совокупный объем всех его рассказов и сообщил
итог:
- Тысяч пять или около того. А если пару раз лизнешь задницу Верещалкину и
получишь высшую гонорарную категорию, то и все шесть.
- Верещалкину... никогда! - тщательно выговаривая каждое слово, произнес
Костя. - А вот Катьку бы... с удовольствием...
- Если в этом бардаке, именуемом творческим объединением, и есть что-то
святое, так это именно и Катькина задница, - строго произнес Вершков. - Не смей
касаться ее своим лживым языком, а тем более грязными лапами.
Это высокопарное заявление окончательно добило Костю. Голова его поникла
словно у бойца, сраженного вражеской пулей. Друзья освободили Костю от обуви и
без всяких церемоний забросили на самую дальнюю от стола койку. Попытка
Бубенцова накрыть тело Жмуркина красным стягом была решительно пресечена
Вершковым, в голове которого уже зрели свои, как всегда, парадоксальные планы.
Все дальнейшее было для Кости феерическим сном. В исключительном по
красоте и абсурдности мире, в небе которого сияло не солнце, а пышная женская
задница (возможно, даже Катькина), смелые допризывники гонялись за неуловимым
Синдбадом...
Стоило только Вершкову выпить лишнего, как им овладевала мания величия. В
этом состоянии он иногда становился заносчив, а иногда, наоборот, благодушен.
Сначала Вершков снизошел к Бубенцову, вдруг пригорюнившемуся по какому-то
своему, ему одному известному поводу.
- Не плачь, - сказал он, поглаживая приятеля по голове. - Ну не получился
из тебя писатель. С кем не бывает... Это ведь еще не повод для трагедии.
Вернешься домой - найди себе работу по душе. Конюхом там... или ветеринаром...
Затем Вершков переключился на всех присутствующих, так сказать, вкупе.
- Ребята, я так рад за вас! - приложил он руку к сердцу. - Ведь кто бы я
был без вашего содействия? Никто! Вы тот самый навоз, на котором вырос
ослепительный цветок моего таланта! Даже через тысячи лет литературоведы будут
вспоминать вас в связи с моим именем.
Самое странное, что на Вершкова никто не обиделся. Спиртное, конечно,
обнажает темные стороны души, но чрезмерные его дозы способны убить любые
чувства, начиная от стыда и кончая элементарной осторожностью.
Вершков, все это время косившийся на знамя, как кот на полудохлого
мышонка, наконец-то овладел им. Намечалось какое-то представление. Не зря же за
эту красную тряпку были заплачены такие деньги!
- Выходи строиться! - скомандовал он. - Трубачей и барабанщиков вперед!
- А что с водкой делать? - поинтересовался Бубенцов. - Еще две бутылки
осталось.
- Спрячем их наследничку под матрас. Сейчас там самое надежное место.
- А не сбежит он вместе с водкой?
- Мы его на всякий случай запрем...
Так и сделали. Спустя пару минут небольшая колонна писателей-фантастов уже
печатала шаг по коридорам Дома литераторов. Впереди всех, размахивая знаменем,
шествовал Вершков. Бубенцов за неимением барабана бил в пустое ведро. Завитков
гудел в свои собственные кулаки, сложенные трубой. Остальные дружно распевали
песню, широко известную в кулуарах ТОРФа, но до этого исполнявшуюся только
вполголоса.

Всем известный Чирьяков
Из породы мудаков,
Перепив живой водицы,
Дурит всяких простаков.
Савлов очень знаменит.
Только это не вредит
Нам считать его засранцем,
От которого смердит.
А Топтыгина у нас
Называют просто "мразь",
Тех, кого он не задушит,
Тех Кишко затопчет в грязь.
Больше, братцы, не базарь!
В этой банде есть главарь -
Комсомолец Верещалкин,
Всем известный плут и враль.

Истинные цели этого марша, надо полагать, были не ясны даже самому
Вершкову, большому любителю политических и всяких иных провокаций. Скорее
всего, вдоволь наоравшись, писатели отправились бы допивать водку. Однако ход
событий внезапно принял совсем другой характер.
Дверь одного из номеров с треском распахнулась, и на пороге предстал
бледный от возмущения Савлов. Пламенным оратором он не был и в отличие, скажем,
от Вершкова опыта уличных беспорядков не имел. Голос Савлова был слаб, а доводы
малоубедительными - дескать, не мешайте работать людям, создающим истинные
духовные ценности. Кроме того, он имел неосторожность назвать себя рыцарем
культуры, к которому завистливая чернь испытывает вполне понятные чувства.
- Это ты рыцарь? - изумился Вершков. - Сейчас проверим! Росинант, ко мне!
Догадливый Бубенцов припал на четвереньки. Вершков мигом оседлал его и, на
манер копья выставив вперед знамя, помчался прямо на Савлова
Тот побледнел еще больше, но в последний момент успел юркнуть в номер.
Навершие знамени от удара в дверь согнулось пополам.
- Эх, мне бы казацкую пику! - с горечью воскликнул Вершков. - Да скакуна
порезвее! Показал бы я тогда некоторым, кто здесь настоящий рыцарь.
К чести Савлова надо сказать, что этот некрасивый случай он афишировать не
стал, а просто собрал свои вещички и, ни с кем не попрощавшись, покинул Дом
литераторов. Впоследствии в контактах с рядовыми писателями-фантастами он
замечен не был.

ГЛАВА 13. ВЕСЕЛЫЙ ГОСТЬ

Костя проснулся гораздо раньше, чем рассчитывали его друзья. Уже наступила
ночь, и яркие южные звезды заглядывали в окно, заинтригованные, очевидно, таким
количеством пустых бутылок.
Удостоверившись в своем полном одиночестве, Костя уже собрался было
возобновить прерванное занятие (то есть сон), но тут ощутил под боком какие-то
посторонние предметы.
Вид двух нераскупоренных пузырей мигом вернул Костю к активному образу
жизни. С таким весомым взносом его могли принять в любую компанию.
Однако дверь оказалась заперта, а отыскать в номере ключ не удалось.
Кого-то другого, возможно, это обстоятельство и остановило бы, но Костя уже
завелся.
Засунув бутылки в карманы брюк, он вышел на балкон, представлявший собой
одну общую конструкцию, по которой можно было передвигаться не только
влево-вправо, но, при определенной ловкости, еще и снизу вверх.
Косте этой ловкости как раз недоставало, но зато и критическое отношение к
собственным возможностям отсутствовало напрочь. Сейчас он не побоялся бы
залезть даже на Эйфелеву башню.
Перебираясь через легкие решетчатые заграждения, отделявшие один балкон от
другого, он обследовал почти весь свой этаж. Свет не горел ни в одном из
номеров, а попытка открыть первую попавшуюся дверь вызвала внутри дикий женский
визг.
Тогда Костя решился на поступок вообще самоубийственный - стал карабкаться
с этажа на этаж. Поднимаясь все выше и выше, он по пути сшибал цветочные вазоны
и обрывал веревки, на которых сушились всякие купальные принадлежности.
Первое освещенное окно он обнаружил только на пятом или шестом этаже,
когда под воздействием свежего воздуха немного протрезвел и начал осознавать
всю опасность своих альпинистских упражнений.
Окно изнутри было прикрыто розовой шторой, но сквозь нее смутно
угадывались силуэты двух людей, сидевших за столом друг напротив друга. Их
негромкий разговор сопровождался звоном стеклянной посуды. Похоже, что Костя
попал по назначению.
Руки его устали до такой степени, что в оконное стекло пришлось стучать
головой. Дверь немедленно открылась, и Костю безо всяких китайских церемоний
впустили внутрь. Возможно, обитатели номера полагали, что это из-за дальних
морей к ним прилетела синяя птица счастья
- Здравствуйте, - глупо улыбаясь, сказал Костя.
- Виделись уже. - Элеонора Кишко была слегка шокирована столь поздним
визитом, однако вида старалась не подавать.
Весь ее наряд состоял из бигудей и умопомрачительного пеньюара, почти
столь же прозрачного, как и оконная штора.
Зато Топтыгин нежданному гостю очень обрадовался. Возможно, он и в самом
деле поверил в высокое предназначение Костиного таланта, а возможно, просто был
рад оттянуть момент физического сближения с любвеобильной Элеонорой.
- Вот решил нанести визит вежливости... - Ничего глупее этих слов Костя,
конечно, придумать не мог.
- Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены, - съязвила Элеонора,
несмотря на свою эффектную внешность, закончившая полный курс филологического
института. - Прошу присаживаться.
На столе уже имелась легкая закуска и полупустая бутылка какого-то
изысканного вина, рядом с которой Костя торжественно водрузил два своих
плебейских пузыря.
Выпили. Вернее, по-настоящему выпил только Костя. Топтыгин пригубил, а
Элеонора только помочила в водке свои сочные губы.
Чтобы как-то сгладить неловкость. Костя разразился потоком комплиментов,
причем Топтыгина он хвалил за исключительные душевные качества, а Элеонору - за
телесную красоту.
Что интересно - Костины хвалебные речи благосклонно воспринимались только
их непосредственными адресатами. Зато упоминания о творческих успехах Топтыгина
вызывали у Элеоноры ироническую усмешку. Он, в свою очередь, откровенно
хмурился, когда речь заходила о женских прелестях Элеоноры. Похоже, в
отношениях этой парочки не все было так однозначно и гладко, как это казалось
большинству семинаристов.
Впрочем, вскоре разговор приобрел более широкую, так сказать,
общественно-политическую окраску.
Идеальным государственным устройством Топтыгин мнил допетровскую Русь, где
царю якобы принадлежали власть и закон, народу - свобода жизни и духа, а все
это было сцементировано взаимной любовью правителей и подданных. При этом он
наизусть цитировал "Домострой", "Судебник" Ивана III и труды
историков-славянофилов.
В этом идеальном обществе нашлось бы место и для коммунистов. Члены ЦК
заседали бы в Боярской думе, а партийцы рангом пониже возглавляли приказы и
съезжие избы.
Касаясь своих разысканий в области древнерусской фантастики, Топтыгин
утверждал, что поскольку настоящее не может существовать в отрыве от прошлого,
то приступать к чтению современной литературы можно только после тщательного
ознакомления с письменным наследством девяти веков, которое он собирается
издать в самое ближайшее время.
Костя хотя и был порядочно пьян, но понимал, что спорить с Топтыгиным
бесполезно. Фанатизм в нем был поистине русский, достойный патриарха Никона и
протопопа Аввакума. Впрочем, тяжкое впечатление от слов Топтыгина вполне
искупалось созерцанием роскошных форм Элеоноры, каковые она скрывать от
посторонних и не собиралась, тем более что ночь была душная.
Потом разговор почему-то перешел на Костину родословную. По-видимому,
Топтыгину желательно было убедиться, что новоявленный адепт школы Самозванцева
не имеет в своем генеалогическом древе никаких огрехов.
Костя честно признался, что о происхождении своего отца ничего не знает,
но тот точно не иудей и не мусульманин, а вот предки его мамаши, по слухам,
владели землей и недвижимостью в бывшем Вятском уезде.
- Не исключено, что впоследствии вам вернут эти земли, - после некоторого
раздумья веско произнес Топтыгин.
- Кто вернет? - не понял Костя.
- Те здоровые общественные силы, которые в ближайшее время, несомненно,
придут к власти.
- Одни только земли? - не унимался Костя. - А крепостных?
- Этот вопрос будет отдельно рассмотрен на земском соборе, - сообщил
Топтыгин.
-Но надеяться можно?
- Я думаю, что да.
- Вот спасибо! - поблагодарил его Костя. - Уж и вашу доброту не забуду!
Надо заметить, что Топтыгин говорил вполне серьезно, без тени иронии. В
собственной концепции будущего мироустройства он был столь же уверен, как
Чирьяков - в целебной силе живой воды и в своем кроманьонском происхождении.
Учитывая популярность Савлова и многочисленные таланты Самозванцева, можно
было сказать, что у колыбели ТОРФа стояли необыкновеннейшие люди.
Вот только Верещалкину они доверились зря. То был пенек из совсем другого
леса! По глазам Верещалкина (не зря же он прятал их под черными очками) сразу
было видно, что ради собственной выгоды он предаст и память кроманьонцев, и
наследие праславян, и культурные достижения девяти веков, и домостроевскую
Русь, не говоря уже о марксистско-ленинском учении. А о его правой руке
(вернее, правом полушарии мозга) - Катьке даже вспоминать было жутковато.
Снежная королева, она и есть Снежная королева. Такой только дай власть!
В свой номер Костя возвращался, окрыленный не только щедрыми посулами
Топтыгина, но и воспоминаниями о приятно проведенном вечере (дело, в общем-то,
происходило глубокой ночью, но понятие "ночь" подразумевает нечто совсем иное).
На сей раз дверь его временного пристанища была распахнута настежь. Ярко
горел свет, но внутри никого не было. На столе, среди батареи пустых бутылок,
стояли Костины ботинки (в рейд по балконам Дома литераторов он отправился
босиком).
Слегка удивленный этими обстоятельствами, он вышел на балкон, тоже пустой.
Где-то внизу раздавались озабоченные голоса.
Глянув в том направлении. Костя увидел, что все его недавние собутыльники
во главе с Вершковым тщательно прочесывают заросли декоративного кустарника,
вплотную подступающего к стенам здания.
Решив, что они затеяли там какую-то очередную дурацкую игру, он стал
прислушиваться к разговорам.
- Если бы упал, так и лежал бы здесь, - сказал кто-то, скорее всего
Бубенцов.
- Всякое бывает, - возразил Вершков. - Коли сразу не убился, то мог и
уползти. Я раз в шоке четыре километра прополз. От своего дома до вокзала. А
потом, не приходя в сознание, уехал в Москву. Пока память не вернулась, две
недели провел в изоляторе на Казанском вокзале.
- Может, в милицию заявить робко предложил Завитков.
- Даже не заикайся! - прикрикнул Вершков. - Еще подумают, что мы его из
зависти сбросили.. Вечный конфликт Сальери и Моцарта.
В конце концов до Кости стало доходить, чем же именно занимаются его
друзья.
- Вы, случайно, не меня ищете? - поинтересовался он сверху.
На земле наступила тишина, а потом голос Вершкова с угрозой произнес:
- Вообще-то мы ищем пропавшую водку. И ты нам за нее, гад, сейчас
ответишь!

ГЛАВА 14. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Нельзя сказать, чтобы все вокруг сразу изменилось волшебным образом, как
это бывает в сказках Перро или утопиях Самозванцева. Однако, видя, как Костя за
руку здоровается с Топтыгиным, запросто болтает с Чирьяковым и подставляет щеку
под поцелуй Элеоноры, многие семинаристы его зауважали, особенно Хаджиакбаров.
Дабы подольститься к Косте, он даже пообещал перевести его рассказы на
свой родной язык и опубликовать в республиканском журнале "Борьба с саранчой".
Теперь при обсуждении очередного произведения Костя смело высказывался как
по поводу его художественных качеств, так и по концептуальным вопросам.
Особенно досталось от него Вершкову.
В повести последнего речь шла о том, как некая инопланетная тварь, ну
прямо Годзилла какая-то, случайно попав на Землю, стала наводить там свои
порядки, а именно: пугать беременных женщин, жрать упряжных лошадей (дело
происходило в прошлом веке), крушить православные храмы и хлестать водку в
питейных заведениях, однако совместными усилиями казачьего урядника (в чьем
образе смутно угадывался Бубенцов) и анархиста-бомбиста (прототипом которого
явно послужил сам Вершков) подверглась уничтожению.
И все было бы ничего - Вершков писать действительно умел, - но вторым
отрицательным персонажем наряду с Годзиллой был выведен местный трактирщик, до
последней черточки списанный с Лифшица да еще носивший соответствующую фамилию.
Национальность трактирщика прямо указана не была, но то, что он носил пейсы, в
постные дни ел курятину и постоянно цитировал Тору, говорило само за себя.
Сначала этот подлый Лифшиц только сочувствовал инопланетной твари,
оказавшейся в чужой среде, а потом открыто принял ее сторону.
- Нет, это просто шовинизм какой-то! - возмущался Костя. - Разжигание
национальной розни, говорю это как бывший сотрудник правоохранительных органов!
И вообще, пусть автор честно признается, какой еврей перешел ему дорогу.
Выяснилось, что знакомых евреев, за исключением того же Лифшица, у
Вершкова вообще нет. До конца пятидесятых годов они в его родных краях еще
водились, но потом стали избегать тамошнего сурового климата. А стойкие
антипатии к этой нации у Вершкова возникли после знакомства с пресловутыми
"Протоколами сионских мудрецов".
- Даже царская охранка признала их фальшивкой! - не унимался Костя. -
Требую, чтобы в текст повести были внесены изменения.
- Так и быть, - хмуро пообещал Вершков. - Уговорили... Трактирщик у меня
будет зваться не Лифшицем, а Кронштейном...
После этого они демонстративно не общались между собой часа два, вплоть до
начала следующей попойки, организованной Бубенцовым, также получившим от ТОРФа
материальную помощь. По настоянию Кости на это мероприятие был приглашен и
Лифшиц, кстати говоря, к Вершкову никаких претензий не имевший. Свою позицию он
объяснил следующим образом:
- Можно обижаться на Навуходоносора, на Нерона, на Тита, на Гитлера. А
обижаться на пустобреха Вершкова нельзя. Не та фигура.
- Подожди! - чокаясь с Лифшицем, пообещал Вершков. - Дорвусь я еще до
власти! Вот тогда наплачетесь! Тит и Гитлер против меня ягнятами покажутся.
- Надеюсь, лично для меня будет сделано исключение. - Лифшиц исподтишка
подмигнул всем собравшихся. - Ведь Тит приблизил к себе Иосифа Флавия, а Гитлер
закрывал глаза на происхождение Эйхмана.
- Хм... - задумался Вершков. - Что-то в этом есть. Но только тебе сначала
придется доказать свою верность. Как ты собираешься это сделать?
- Напишу книгу. "Вершков - конечная стадия реинкарнации Тита и Гитлера".
- Нет, слишком пышно. "Вершков - дрессировщик Лифшицев", так будет лучше.
Две недели семинара пролетели так быстро, словно писатели-фантасты могли
воздействовать своей духовной энергией на ход времени.
Почти полсотни произведений было рекомендовано к печати, а вдвое большее
количество - отвергнуто. Случалось, что в последнюю категорию попадали вещи
вполне достойные. Трудно было угодить сразу и Чирьякову, и Топтыгину, и
Верещалкину, и Элеоноре Кишко.
Впрочем, как утверждали знающие люди, шанс оставался у любого из
писателей-неудачников. Чтобы реализовать его, нужно было сначала добиться
аудиенции у Катьки, а потом привести в свою пользу какие-нибудь аргументы -
либо чрезвычайно убедительные, либо, наоборот, совершенно абсурдные. И тогда по
воле Снежной королевы твоя рукопись из категории отвергнутых могла
незамедлительно перекочевать в категорию одобренных. Реальная издательская
политика формировалась не на бурных заседаниях семинара, а в тишине Катькиного
номера люкс.
Впрочем, члены творческого объединения не только упорно трудились, но и
культурно отдыхали. Было совершено несколько в высшей мере поучительных
экскурсий - в погреба местного винодельческого завода, где Бубенцов заблудился
на целые сутки; в зоопарк, где Вершков сильно повздорил с мартышками; в
дендрарий, где Хаджиакбаров сломал уникальное африканское растение вельвечию,
по ошибке приняв его за верблюжью колючку; в исправительно-трудовую колонию
строгого режима, где силами семинаристов был дан концерт (Элеонора исполняла
латиноамериканские танцы, Гофман-Разумов изображал нанайскую борьбу, Бармалей и
Лифшиц пели дуэтом, а Салимат играла на зурне).
Кутежи становились все более массовыми и все более демократичными. Косте
Жмуркину, например, сподобилось не только выпить с Верещалкиным на брудершафт,
но и подергать директора за бороду - такую густую и жесткую, что хоть ржавчину
с железа отскребай.
Разъезд затянулся на несколько суток. Кто-то отправлялся домой самолетом,
кто-то поездом, кто-то предпочел морской транспорт. Нашлись и такие, кто нанял
междугороднее такси.
В последнюю ночь перед Домом литераторов постоянно дежурили милицейский
наряд и машина "Скорой помощи".
Костя отбывал одним из последних, когда на всех этажах уже шла генеральная
уборка, а воспрянувший духом обслуживающий персонал расставлял в вестибюле
горшки с экзотическими растениями, фарфоровые вазы и мраморные скульптуры,
которым отныне ничто не угрожало.
Горничные при этом оживленно переговаривались.
- Запретил наш директор этих чудиков сюда пускать, - сообщила одна. -
Сказал, чтобы в следующий раз на диком пляже селились. Вместе с этими...
нудистами и педеристами.
- Может, с педерастами? - переспросила другая.
- Во-во! С ними, родимыми...
- А мне жалко... Хорошие были люди. Я после них только пустых бутылок на
сто рублей сдала. Один вообще штаны забыл. Вполне еще приличные. Моему зятю как
раз впору пришлись...
Уже в поезде, лежа на верхней полке (нижнюю он уступил старику Разломову,
с которым оказался попутчиком), Костя мысленно подвел итог своей поездки.
Сам он получил от семинара "чувство глубокого и полного удовлетворения",
как принято было говорить в приснопамятные времена. А как же еще - и денежек
подзаработал, и погулял на халяву, да еще и с интересными людьми познакомился!
Вот только каким боком все это вылезет его новым знакомым?
Как Костя ни прикидывал, как только ни анализировал свои чувства, а
выходило, что на сей раз никакого зла он причинить не мог.
Ведь, честно говоря, при всем желании нельзя было воспылать любовью ни к
шуту гороховому Вершкову; ни к самозваному сотнику Бубенцову, который,
подвыпив, мог зарубить кого угодно, хоть красного, хоть белого, хоть японца,
хоть русского; ни к Лифшицу, тихому только на вид, а на самом деле мнящему о
себе столько, что унижения доставляли ему одно удовольствие; ни к Верещалкину,
чьи убеждения представляли собой дичайшую смесь между комсомольским кретинизмом
и базарным практицизмом; ни к слишком холодной Катьке; ни к чересчур горячей
Элеоноре; ни к другим мелким и крупным деятелям ТОРФа.
Пускай и дальше выпускают свои никчемные сборники, делят шальные деньги,
славят школу Самозванцева и враждуют с поборниками "Девятого вала".
Бог им судья! Бог да еще время, которое само распределит всех по
соответствующим полочкам, а кого и по пунктам приема макулатуры...

* ЧАСТЬ III *

ГЛАВА 1. ЖИВЫЕ ДЕНЬГИ
Вот так жизнь Кости Жмуркина приобрела новый смысл. Мало того, что дело,
которым он занимался сейчас, давало средствах существованию, оно еще и
нравилось ему.
На свете есть много удовольствий, и одно из них, доступное, правда, не
всем, - создавать свои собственные миры, пусть даже на бумаге.
Нельзя сказать, чтобы Костя научился писать (некоторые маститые авторы так
и не сумели освоить это ремесло до конца жизни). Но он по крайней мере знал,
как писать не надо. Критиканство, пессимизм, умничанье и тяга к мистике в ТОРФе
не поощрялись. Нельзя было подвергать сомнению исторические факты, вернее, их
общепринятую интерпретацию.
Не рекомендовалось также как-либо задевать иностранные государства, кроме
разве что чилийской хунты и южноафриканских расистов. Международная обстановка
менялась с пугающей непредсказуемостью. Бывший враг, на которого проливались
ушаты грязи, мог внезапно стать лучшим другом и наоборот.
Однажды Костя имел неосторожность упомянуть Кубу, и хотя действие рассказа
происходило в далеком прошлом, остров Свободы пришлось спешно менять на мало
кому известный Пинос.
Денежки от ТОРФа поступали довольно исправно - Катька свое дело знала.
Костя купил себе хорошую пишущую машинку, сыну, уже заканчивавшему школу, -
часы, а Кильке - новую мясорубку.
Кстати сказать, эта стерва вела себя довольно странно. С одной стороны,
Костины заработки ее устраивали. Но то, что он пишет и даже печатается,
вызывало у Кильки глухое раздражение. Каждый успех мужа был для нее равносилен
пощечине. В припадках истерики она несколько раз пыталась разбить машинку и
уничтожить рукописи.
Раз в год, а то и чаще, Костя выезжал на очередные семинары, места для
которых Верещалкин всегда выбирал с умом - где-нибудь у моря, в благословенных
винодельческих краях.
Атмосфера в творческом объединении постепенно менялась. Чирьяков и
Топтыгин появлялись на семинарах крайне редко, и в рот им уже никто не
заглядывал. Катька, пользуясь тем обстоятельством, что Верещалкин стал страдать
провалами памяти, забирала себе все больше власти. Утихли и панегирики в адрес
Самозванцева.
Такая жизнь Костю в принципе устраивала. У власти появилось столько своих
проблем, что ей уже некогда было заглядывать в душу каждого отдельного
гражданина. Антиалкогольная кампания выдохлась сама собой. В свободной продаже
появились книги, только за чтение которых раньше давали срок. Умолкли глушилки.
В магазинах, правда, было хоть шаром покати, зато вдруг ожил рынок.
Возможно, впервые за последние двадцать лет Костя жил в согласии с самим
собой и окружающим миром. Иногда ему даже казалось, что перестройка была
задумана не зря, а социализм и в самом деле может иметь человеческое лицо (вот
только как представить себе эдакого "нового Минотавра"?)
Былое отчуждение и неприятие окончательно еще не переросло в симпатию,
однако столь резкая перемена полярности Костиных чувств привела к тому, что
гигантский ковчег под названием Эсэсэсэр, до того следовавший, как казалось,
незыблемым курсом, начал рыскать из стороны в сторону, натыкаясь на прежде
малозаметные рифы.
Приближалась осень, и гибельный айсберг прятался где-то в августовском
тумане.
Однажды в понедельник утром, проснувшись с большого бодуна, Костя услыхал
злорадные слова Кильки:
- Пиши, пиши, урод! Скоро всех писак вроде тебя пересажают! Настоящая
власть вернулась!
Целых два дня страна жила под аккомпанемент гениальной музыки П. И.
Чайковского, которая для одних звучала бравурным маршем, а для других -
реквиемом.
Почти все это тревожное время Костя провел в соседней забегаловке, деля
свое внимание между кружкой с жиденьким "ершом" и транзисторным приемником,
настроенным на волну радио "Свобода". Как и прежде, это был единственный
источник, из которого можно было узнать правду.
Где-то люди строили баррикады и ложились под танки, а в родном Костином
городе ни одна сука не вступилась за демократию. Обидно, знаете ли...
В среду, когда обстановка более или менее прояснилась, знакомый милиционер
по секрету рассказал Косте, что генерал, приехавший из центра принимать клятву
на верность "чрезвычайщикам", публично разорвал партбилет и отрекся от своего
министра-самоубийцы.
Как было не выпить за такое!
Так уж совпало, что буквально через неделю Косте нужно было ехать на
очередной семинар. На этот раз путь лежал через столицу, и ему довелось воочию
лицезреть и цветы на отмытом от крови асфальте, и остовы сгоревших
троллейбусов, и опустевшие гранитные постаменты, на одном из которых белой
краской было намалевано: "Здесь будет установлен памятник поэту Осеневу".
Тот семинар запомнился Косте обилием дармовых арбузов, катаниями на
пароходике по маршрутам Стеньки Разина и еще тем, что в течение первых пяти
дней при каждой новой встрече с ним Верещалкин раскрывал объятия и патетически
восклицал:
- Жмуркин, ну наконец-то ты приехал! А мы тебя так ждем!
После этого кто-нибудь из активистов ТОРФа, повсюду сопровождавших своего
невменяемого директора, наливал Косте стакан водки. Свою порцию, естественно,
получал и Верещалкин, которого тут же уводили под руки. А завтра все
повторялось сначала...
Примерно к тем же временам следует отнести и новую встречу с Рабиновичем.
Продолжая подвизаться на местном политическом рынке в виде менеджера средней
руки, он тем не менее осуществил свою заветную мечту - открыл частное
издательство "Эпсилон".
Памятуя о неоднозначных итогах их последней встречи, которая хотя и
определила дальнейшую судьбу Кости на годы вперед, однако прошла всухую, он
прихватил с собой бутылку водки.
Рабинович принял его в просторном кабинете, где компьютеров (тварей по тем
временам редких) было больше, чем унитазов в привокзальном туалете, а от
ядовитого запаха новенькой офисной мебели слезились глаза.
От водки Рабинович отказался, сообщив, что пьет только коньяк, да и то
исключительно армянского разлива.
- А спишь ты исключительно с королевами красоты, - буркнул Костя,
покосившись на миловидную секретаршу, губы которой были намазаны чем-то черным,
как вакса.
- Она пока еще только вице-королева... - уточнил Рабинович.
Когда Костя прозрачно намекнул, что хотел бы выпустить в "Эпсилоне" свою
книжонку, новоявленный издатель ответил, что всякой мелочовкой не занимается. В
настоящее время его фирма была занята по горло - гнала миллионными тиражами
сочинения небезызвестного Руби Роида, у нас почему-то считавшегося королем
западного детектива.
(Вообще надо сказать, что это была довольно загадочная личность. Писал
Руби Роид исключительно об Америке, а сам ни разу не покидал Британские
острова. Кровь в его произведениях лилась рекой, хотя автор никогда не держал в
руках оружия более опасного, чем столовый нож или самописка. Все нужные для
себя сведения Руби Роид черпал из телефонных книг, туристических справочников и
рекламных брошюр фирмы "Кольт".)
За свою сравнительно недолгую жизнь он накатал столько романов, что
"Эпсилону" их должно было хватить лет на пять-шесть. Первые плоды столь
гениально задуманной операции (конкурентов на книжном рынке Рабинович пока не
имел, а платить гонорары наследникам Руби Роида никто не собирался) можно было
оценить уже сейчас - золотой антикварный перстень на пальце издателя, роскошный
интерьер кабинета, импортную компьютерную технику и уже упоминавшуюся здесь
секретаршу, которая сама по себе являлась предметом роскоши.
Похоронив Костины надежды на авторский сборник, великодушный Рабинович
сделал ему встречное предложение:
- Займись переводами с английского. Дело выгодное. Решишь все финансовые
проблемы.
- Я по-английски, кроме "гуд-бай", ничего не знаю, - признался Костя.
- Так оно даже и лучше. Не будешь повторять устоявшихся штампов. Тем более
что все более или менее достойное чтиво уже переведено. Лично я против
англоязычной литературы ничего не имею. На Киплинге и Конраде вырос. Старика
Хема почитывал. Одно время даже Фолкнером увлекался. Достойные авторы, ничего
не скажешь. Но такие типы, как этот Руби Роид, пишут на уровне наших
пятиклассников. Если их слово в слово переводить, никто читать не станет.
В качестве примера Рабинович предложил Косте три книги, содержавшие разные
переводы одного и того же романа.
В первом начальная фраза звучала так: "Зазвонил телефон". Во втором:
"Раздался телефонный звонок". В третьем: "Телефонная трель нарушила тишину".
- А что? - пожал плечами Костя. - Мне нравится. Это посильнее, чем "Все
смешалось в доме Облонских".
- Телефон там звонит через каждые две страницы. На каждой странице
открываются и закрываются двери. Герой постоянно закуривает сигару, не забывая
аккуратно срезать ее кончик специальным ножиком. Героиня постоянно пудрится. Ну
и так далее... От таких литературных изысков изжога может появиться. Попросту
говоря, ты должен не перевести Руби Роида, а переписать его творение по-новому.
Внести в его суконный текст некую теплоту, самоиронию, даже фривольность.
Понимаешь?
- Более или менее... Но знание английского все равно не помешало бы.
- Английский пусть знают другие. Тебе нужно знать русский. Из трех
банальных фраз про зазвонивший телефон ты должен сделать четвертую, свою
собственную.
- Не банальную? - уточнил Костя.
- Естественно.
- Хм... - Он задумался. - "Некстати раздавшийся телефонный звонок...". Кто
там главный герой?
- Адвокат Ливер.
- "Некстати раздавшийся телефонный звонок заставил адвоката Ливера
вытащить руку из-под юбки секретарши". Надеюсь, секретарша у него есть?
- В Штатах у каждого адвоката есть секретарша. Более того, секретарша -
непременный атрибут любого детективного романа.
- Приму к сведению. А как ты оцениваешь мою фразу?
- Так себе. Хотя фривольность, безусловно, присутствует. Теплота -
угадывается. Недостает самоиронии, но это, я думаю, дело наживное. Берись за
работу, - он сложил все три книги стопкой и протянул их Косте.
- А сроки? - немедленно поинтересовался Костя.
- Как только ты получишь первый гонорар, ты перестанешь задавать подобные
вопросы.
После этого Рабинович закурил сигару, не забыв аккуратно срезать ее кончик
специальным ножичком. Костя попрощался и вышел, сначала открыв, а потом закрыв
за собой дверь. Секретарша, старательно пудрившая свой носик, не обратила на
это никакого внимания.

ГЛАВА 2. ИМИТАТОР

Заполучив новую работу, Костя решил не ударить в грязь лицом. Роман надо
было переделывать самым коренным образом, и первым делом он сменил название.
Было - "Дама не очень строгих правил". Стало - "Потаскуха".
Вот так выглядело теперь его начало, старательно сдобренное фривольностью,
теплотой и самоиронией:
"Телефонный звонок застал адвоката Ливера в самый неподходящий момент.
- К дьяволу! - прорычал он, продолжая" энтузиазмом заниматься прежним
делом
- Ox! - простонала его нынешняя партнерша по этим забавам, кстати говоря,
весьма аппетитная блондинка. - Как жаль, что это не может продолжаться вечно!
Дорогой, ты не мог бы немного потерпеть?
- Я вообще ничего не могу! Я занимаюсь подобным безобразием впервые в
жизни!
- Тогда откуда у тебя такая удивительная техника? - томно проворковала
блондинка.
Проклятый телефон затрезвонил снова.
- Ответь, дорогой, - попросила она. - Звонки не дают мне сосредоточиться.
- Не обращай внимания, - ответил адвокат Ливер. - Надеюсь, тому, кто
звонит, это надоест раньше, чем нам.
- Тогда я отвечу сама!
Блондинка ловко выбралась из-под адвоката, встала одним коленом ему на
живот, а другим - на горло и сняла трубку. Внимательно выслушав того, кто
находился на другом конце провода, она скатилась на свободную сторону кровати и
сказала:
- Это тебя, дорогой.
- Меня нет! - прохрипел адвокат. - Здесь только мое бренное тело! Душа уже
воспарила к облакам!"
И так далее и в том же духе на протяжении трехсот страниц.
Роман, хоть и с незначительными оговорками, Рабинович принял, а гонорар
заплатил безо всякой бухгалтерской волокиты, прямо из собственного кармана.
Даже расписаться нигде не заставил. Очевидно, настало время какой-то совсем
другой экономики, пока еще недоступной пониманию Кости.
Следующий заказ он выполнил в два раза быстрее. Изначально роман назывался
"Любящая женщина". Костя переделал его в "Коварную красотку".
Впрочем, довольно скоро выяснилось, что Рабинович, как всегда, лукавил.
Перелопачивание бездарных текстов Руби Роида было, конечно, делом выгодным,
однако не настолько, чтобы решить все финансовые проблемы Кости, тем более что
его сынок, кое-как закончив школу и попутно сломав не только свои часы, но и
отцовскую пишущую машинку, задумал вдруг жениться.
Никакие уговоры на него не действовали. Всуе остались даже доводы Кильки о
том, что лучше бы сначала отслужить срочную, а потом уже строгать детей. Свою
будущую сноху Костя видел только однажды, когда та, на пару с суженым,
вываливалась из широко распахнутых дверей ресторана. Кто из них двоих был более
трезвым, Костя определить так и не сумел.
Поскольку карманных денег, которые получал сынок, могло хватить максимум
на кружку пива, у папаши зародились смутные подозрения, полностью
подтвердившиеся в ходе тайной инвентаризации, проведенной в доме. Наряду с
некоторыми ценными вещами пропала и основная заначка Жмуркина, хранившаяся в
тайнике, оборудованном под обложкой первого тома собрания сочинений
предпоследнего генсека. (В свое время весь комплект достался Косте даром после
очередной чистки библиотеки управления.)
Да, сынок взрослел, и с этим приходилось считаться!
Все доходы от Руби Роида ухнули на свадьбу, а деньги, подаренные
молодоженам гостями и предназначенные на обзаведение, сгорели на костре новой
беды - внезапно вспыхнувшей инфляции. (Раньше о подобном чуде Костя знал только
из романа Ремарка "Черный обелиск". Помнится, он до слез смеялся над
злоключениями героев, постоянно попадавших впросак из-за стремительно
менявшегося курса марки.)
Оставалась еще надежда на ТОРФ, но на сей раз надо было сделать что-то
более масштабное, чем пятистраничные рассказики о приключениях отчаянных
допризывников, благодаря усилиям Костиного воображения добравшихся уже до
соседней галактики.
Кстати говоря, нынешняя расстановка сил в ТОРФе свободе творчества весьма
благоприятствовала. Самозванцев большую литературу забросил и занялся
сочинением басен, эпиграмм и пасквилей, обличающих застрельщиков перестройки.
Топтыгин и Чирьяков канули в неизвестность. В их отсутствие семинары сразу
утратили былую остроту и прелесть. Савлов, правда, продолжал втихаря кропать
какие-то опусы, сильно уступающие даже пресловутым "Утопленникам", но на фоне
океана зарубежных и отечественных новинок, внезапно затопивших книжный рынок,
они выглядели если не пеной, то уж мусором - точно.
Вершков порвал с ТОРФом и смело пустился в одиночное плавание по бурным
водам российской словесности. Теперь он уже не ограничивался фантастикой, а
выдавал на-гора все, что угодно, - детективы, мистику, ужасы, женское чтиво и
даже псевдоисторические сочинения в духе известного гашековского персонажа,
отрицавшего существование антиподов.
Вершиной творчества Вершкова было обширное исследование, в котором он, как
дважды два четыре, доказывал, что от сотворения мира действительно прошло всего
лишь чуть больше шести тысяч лет, что никакой античной истории не существовало
и всех этих Гомеров, Аристотелей и Македонских шутки ради придумали пьяные
монахи-переписчики Чудова монастыря, что так называемый феодализм длился от
силы полтора-два века, что Иван Грозный и Петр Великий - одно и то же лицо, что
Чингисхан - это всего лишь прозвище Малюты Скуратова, а следы деятельности
антихриста, впоследствии принявшего имя Ульянов-Ленин, прослеживаются с
допотопных времен.
Самое интересное, что в эту откровенную мистификацию поверили множество
людей, в том числе и достаточно образованных. Причем поверили не под страхом
усечения головы или под угрозой лишения пайка, что было бы еще простительно, а
вполне искренне. Ох, неизмеримы бездны, таящиеся в загадочной славянской душе!
Штаб-квартира ТОРФа к тому времени уже окончательно переместилась на юг,
поближе к морю и виноградникам, так любимым Верещалкиным. Сам он прежней
идеологической прыти уже не проявлял, хотя при каждом удобном случае продолжал
доказывать, что до тысяча девятьсот восемьдесят пятого года наша страна по
уровню жизни стояла на четвертом месте в мире, сразу после Швейцарии, Швеции и
Багамских островов. Все практические вопросы Катька решала теперь единолично. А
той было абсолютно все равно, что печатать - лишь бы доход имелся.
Вот как раз с доходами у ТОРФа не все обстояло благополучно, особенно в
последнее время. Издательства, подобные "Эпсилону", множились, как грибы в
дождливую погоду, и оттягивали на себя все большую и большую часть читающей
публики (а соответственно - и их денежки).
Прогуливаясь по книжным базарам и поражаясь количеством новых изданий, за
многие из которых он раньше продал бы душу дьяволу. Костя нередко думал, что
добром все это не кончится. Изголодавшегося за долгие годы человека нельзя
сразу закармливать сомнительными деликатесами. От этого он может и заворот
кишок получить, и несварение желудка, а уж аппетит и вкус потеряет обязательно.
Хорошо, если лишь на время, а не на всю жизнь...
Впоследствии так оно и случилось, но сейчас пир шел горой - люди
расхватывали все подряд, в том числе и пресловутого Руби Роида, на отдельных
сочинениях которого скромно значилось: "Перевод с английского К. Бессмертного".
Таков был еще один псевдоним, появившийся у Кости Жмуркина.
Сам же он, уже в личине Б. Кронштейна, строчил для ТОРФа оригинальное
сочинение, условно называвшееся "Инспектор и ночь". У кого именно он его спер
(не сочинение, а только название), Костя уже и сам не помнил...

ГЛАВА 3. ИНСПЕКТОР И НОЧЬ

Инспектор, как всегда, нагрянул без предупреждения. Сбылись мои кошмарные
сновидения! Во всех деталях сбылись! Не знаю почему, но эту сцену я всегда
представлял именно так: в промозглом ноябрьском мраке мотаются за окном голые
ветки, тусклая электролампочка бросает по всей комнате неясные тревожные тени,
что-то таинственное шуршит в углу... И вдруг - протяжный пугающий скрип двери,
той самой двери, которую я (точно помню) совсем недавно запер на два поворота
ключа. Затем раздаются шаги, странные, шаркающие и неуверенные шаги существа,
привыкшего перемещаться в пространстве совсем другим, неизвестным еще на этой
планете способом. Могу поспорить, что во всей вселенной, реальной и ирреальной,
такие шаги могут принадлежать только двум созданиям - весьма мрачной и
костлявой даме, никогда не расстающейся с простенькими, но впечатляющими
атрибутами своего ремесла: песочными часами, косой и саваном, да еще инспектору
по особым поручениям Отдела поощрений и экзекуций Управления по делам
слаборазвитых цивилизаций Департамента распространения Великой Мечты, в штате
которого до последнего времени имел честь состоять и я.
Мы не поздоровались и не подали друг другу руки - у нас это не принято.
Как я и предполагал, одет инспектор был несколько экстравагантно, особенно для
этой поры года, для этого века и для этого города: розовый, расшитый
серебряными позументами камзол, белые, измазанные зеленью панталоны, мокрые
чулки до колен, широкополая шляпа с плюмажем, густо усыпанным сосновыми
иголками. Левое плечо инспектора заметно отягощал внушительных размеров мешок,
набитый, судя по запаху, смесью дуста, махорки и сухих птичьих экскрементов.
В этот самый момент, как на беду, в раскрытую дверь заглянула моя соседка
по этажу, особа, чье гипертрофированное любопытство из разряда увлечений уже
давно перешло в серьезный профессионализм. Бормоча что-то невразумительное про
дядю из провинции, большого шутника и оригинала, я поспешил ей наперерез. При
этом то ли от волнения, то ли от спешки на секунду утратил контроль над своими
действиями (а для нас каждый шаг здесь - глубоко продуманный, тщательно
выверенный и весьма непростой акт) и врезался головой в дверной косяк, отчего у
меня едва не отклеилась вся левая скула вместе с частью щеки и мочкой уха.
Соседка, к счастью, ничего этого заметить не успела. Один-единственный раз
глянув на моего гостя, она переменилась лицом, тонко пискнула и исчезла столь
стремительно, как будто была вовсе и не человеком, а игральной картой в руках
фокусника. Прекрасно понимая всю незавидность своего собственного положения, я
тем не менее не мог не посочувствовать ей. Любой инспектор, особенно в первые
дни пребывания на незнакомой планете, да еще вблизи - зрелище не для
слабонервных. Давно замечено, что чиновники этой категории, в отличие от нас,
агентов, уделяют своей внешности весьма мало внимания, безо всякого на то
основания полагая, что она (точно так же, как их моральный облик) находится вне
всякой критики. Полюбовался бы лучше на себя в зеркало, болван спесивый! Руки,
ноги, гузно, бюст - еще куда ни шло. Бывают уроды и позаковыристей. Но вот что
касается хари (никакого другого слова тут просто не подберешь) - завал
полнейший!
Представьте себе огромный нос, больше всего похожий на пораженную
нематодой картофелину, мутные поросячьи глазки разного цвета и размера,
фиолетовые вурдалачьи губы, щеки, голые и розовые, как обезьяний зад, добавьте
сюда обрамление из неумело завитой в букли, невычесанной пакли, долженствующей
изображать волосы, посадите все это на кадыкастую кривоватую шею, и, возможно,
тогда вы поймете чувство простой неискушенной земной женщины. Тут не только
она, заматерелый мужик струхнул бы.
Инспектор между тем уселся на свой мешок, вперил в меня гляделки (которые
на самом деле были искусно изготовленными контактными линзами), широко растянул
губы (которые на самом деле были лишь куском высокопрочного и эластичного
пластика) и, приспосабливая свои голосовые связки к плотной земной атмосфере,
наполовину проперхал, наполовину прогундосил:
- Имею полномочия проверить вашу деятельность здесь, как служебную, так и
финансовую. Сколько времени нужно вам, чтобы предоставить необходимую
документацию?
- Нисколько, - я уже почти овладел собой, - можете приступать хоть сейчас.
- Отлично! Ценю добросовестных и аккуратных работников, - не без доли
ехидства произнес он, устанавливая на кухонный стол портативное печатающее
устройство. - Начнем по порядку. Прибыли вы сюда, значит, с обычным заданием:
внедриться, законспирироваться, осмотреться, после чего с помощью некоторых
хорошо вам известных методов приобрести неограниченное влияние в высших сферах
общества, создав тем самым предпосылки для приобщения аборигенов к Великой
Мечте. Правильно я говорю?
- Правильно, - подтвердил я, начиная догадываться, куда он клонит.
- Предварительное исследование планеты с помощью оптических и
радиотехнических средств позволило собрать исчерпывающий справочный материал.
Компетентные ведомства провели большую подготовительную работу по копированию
внешнего облика местных жителей, описанию их обычаев, изучению языка и
письменности. Специально для этого случая было синтезировано некое вещество под
названием "перец", имевшее, по заключению экспертов, огромную покупательную
способность в наиболее развитых регионах планеты. - Инспектор похлопал по
мешку. - В момент отбытия на задание вы имели при себе тысячу двести горстей и
восемьдесят одну щепоть этого самого перца. Прошу отчитаться в его
использовании.
Все инспектора, как я заметил, делятся на две категории. Одни сразу
начинают говорить о долге, клятве, Верном Пути и Великой Мечте. Другие первым
делом снимают остатки наличности в кассе. Этот был из вторых.
- Восемьдесят одна щепоть истрачена на подкуп четырех монархов, пяти
канцлеров, двух фаворитов, шести премьер-министров, десяти начальников тайных
полиций, семи редакторов влиятельных газет и пятнадцати лидеров ведущих партий,
как правящих, так и оппозиционных. Все остальное я использовал на борьбу с
тараканами, - отчеканил я как по писаному.
Юмор - величайшее изобретение землян, но освоить его не менее трудно, чем
научиться застегивать пуговицы на брюках.
- Кто такие тараканы? - вполне серьезно поинтересовался инспектор.
Можно было, конечно, продолжая в том же духе, развести бодягу про то, что
тараканы не кто иные, как члены могущественного ордена местных ксенофобов,
имеющего целью беспощадное искоренение любого инопланетного влияния. Однако
стоит ли осквернять ложью и ерничанием последние часы жизни?
- Это такие насекомые, - подчеркнуто равнодушным тоном пояснил я. - Весьма
противные. Вон, кстати, один ползет по стене.
Инспектор не поленился изловить рыжего наглеца, долго рассматривал его и
даже поднес к своей единственной, криво продавленной ноздре. Затем он вернул
таракана на прежнее место, снова уселся на драгоценный мешок и неторопливо
вставил в печатающее устройство чистый бланк акта.
- Как я понял, по первому вопросу вы отчитаться не можете. - В голосе
инспектора слышалось тщательно скрываемое ликование.
Ну как же! Я допустил нарушение! А он его выявил!
- Дело в том, что вся предварительная информация к моменту моего появления
здесь безнадежно устарела. Двести пятьдесят лет свет шел отсюда туда, и еще
столько же лет я со скоростью света летел оттуда сюда. Пятьсот лет прошло,
понимаете? Пять веков!
- При чем здесь пять веков? Вы мне голову не морочьте. Где перец?
Безусловно, инспектор слышал и о скорости света, и о замедлении течения
времени при межзвездных перелетах, и о независимом годе. Слышать-то слышал, но
верил в эту метафизику слабо. Такие личности доверяют только тому, что можно
пощупать, взвесить, взять на учет и заактировать. Тем более что на нашу родную
планету хоть через пятьсот лет вернись, хоть через тысячу, никаких перемен не
заметишь.
- За эти пять веков здесь все изменилось! Полностью! Перцу вашему сейчас
грош цена! Да и с настоящим перцем эта дрянь ничего общего не имеет!
- Подождите! - Слова мои, похоже, ничуть не интересовали инспектора. - Вы
получили вещество, отмеченное в транспортной накладной как особо ценное?
- Получил.
- Расписались за него?
- Расписался.
- Отчитаться в использовании можете.
- Не могу.
- Так и запишем. Допущена растрата материальных ценностей в особо крупных
размерах.
- Пишите, - только махнул я рукой.
Далее взгляд инспектора зашарил по моей скудно обставленной комнате.
- Перед отлетом вы также получили снаряжение, в состав которого, кроме
всего прочего, входили образцы наиболее распространенных типов одежды. Что-то я
их здесь не вижу.
- И не увидите! Что я, шут гороховый! Такую одежду сейчас только на
маскарадах носят. И вам советую гардеробчик сменить.
- Следовательно, имеет место разбазаривание казенного имущества?
- Следовательно, имеет.
- Теперь о главном. - Голос инспектора приобрел металлическое звучание. -
Аборигены восприняли Великую Мечту? Готовы идти вслед за нами Верным Путем?
- Нет.
- Как вы сказали? - Человеческой мимикой инспектор еще не владел, но о
выражении его настоящего лица можно было без труда догадаться.
- Я сказал - нет!
- И вы отдаете себе отчет, чем это грозит вам лично?
Конечно же, такой отчет я себе отдавал. Кроме того, я знал, что все
инспектора наделены весьма широкими полномочиями, в том числе судебными и даже
карательными. Но только сейчас, услышав зловещий шепот этого чудовища, я
окончательно понял, что нынешний вечер может быть в моей жизни последним. Вот
тут-то я испугался по-настоящему. А испугавшись, залепетал:
- Есть объективные обстоятельства. Прошу выслушать...
- Выслушаю непременно. Но сначала отмечу в акте: особо важное задание
сорвано по причине преступной халатности агента.
- Отмечайте! - вдруг прорвало меня. - Отмечайте! Да что вы во всем этом
понимаете? Я тут бьюсь как рыба об лед! Из кожи вон лезу!
- Что?! - взревел инспектор, вскакивая. - Что?!
Вот тут я действительно дал маху! Необходимо пояснить, что обитатели нашей
планеты, в отличие от землян, способны увеличивать свои размеры, а
следовательно, и вес, на протяжении всей жизни. Поэтому в целях экономии на
каждого индивида, достигшего зрелости, надевается так называемая "кожа" - нечто
среднее между рыцарскими доспехами и космическим скафандром. Указанное
устройство не позволяет плоти разбухать сверх положенного размера, что весьма
способствует ограничению аппетита и, кроме того, содействует поддержанию
социальной справедливости. "Вылезти вон из кожи" - считается у нас тягчайшим
преступлением.
- Я совсем не в том смысле... - Однако мои жалкие объяснения уже ничего не
значили для инспектора. Отныне в его глазах я был не только растратчиком и
бездельником, но еще и злонамеренным элементом.
- Быстро же вы забыли все, что свято и дорого для нас! - От голоса
инспектора задрожали стекла в оконной раме. - Бдительность утратили! Зажрались!
Что это? - Он ухватил за хвост сомнительного вида селедку, которой я как раз
собирался поужинать.
- Пища, - подавленно сообщил я. - Ням-ням.
- Я понимаю, что пища, а не дерьмо! - Сарказм инспектора, казалось, был
безграничен. - А сколько она стоит? У нас ничего такого даже ветераны Освоения
Центра Галактики не едят.
Тут мне в голову пришла одна интересная мысль.
- Вы, наверное, проголодались с дороги? - искательно спросил я. -
Перекусите...
- Перекусите, перекусите... - проворчал инспектор. Жадность боролась в нем
с чванством, и некоторое время исход этой борьбы был для меня неясен. -
Перекусить-то можно, - сдался он наконец. - Только не надейтесь этим облегчить
свою участь.
Селедку инспектор сжевал целиком, не оставив ни хвоста, ни жабер.
Плавленый сырок умял вместе с оберткой. Полбуханки черного хлеба запил бутылкой
подсолнечного масла. Соль из солонки просто вытряхнул в свою пасть. Совершив
этот гастрономический подвиг, он расстегнул верхнюю пуговицу камзола и
глубокомысленно констатировал:
- Неплохо живете. Богатая, видно, планета... Ну ладно, рассказывайте все
как было. Только без лишних подробностей.
- Про полет говорить не буду. Горя натерпелся всякого. Главное, жив
остался. Когда становилось совсем невмоготу, пел марш Верного Пути. Приземлился
благополучно. Транспортное средство, согласно инструкции, отправил обратно. А
вот дальше пошли сплошные неудачи. Даже вспоминать не хочется. Хорош же я был,
когда в костюме испанского гранда вышел к ближайшей железнодорожной станции, на
академической латыни заговорил с дежурным, а потом попытался подкупить его
горстью перца. Очень скоро я понял, что все здесь изменилось. Причем изменилось
кардинально. Не было радио - есть, не было электричества - имеется, не было
атомной энергии - вот-вот появится. Языки, которые я изучал, безнадежно
устарели. Нравы изменились. И даже не это самое страшное! На планете больше
сотни государств, десятки религий, политическая ситуация меняется с
молниеносной - по нашим понятиям - быстротой. Что ни год, то войны, мятежи,
заговоры, реформы, эпидемии, биржевые крахи. Голова кругом идет! Я честно
старался выполнить свой долг, клянусь. Но ничего не получалось. Перепробовал
все методы, которые мы обычно применяли на таких планетах, - безрезультатно! По
части интриг мы по сравнению с землянами дети. Самое большее, чего я смог
добиться с помощью лести, была должность кладбищенского сторожа. Подкуп отпал
сам собой, за это благодарите ваших экспертов, чтоб им этот перец всю жизнь
нюхать! Я стал искать новые методы. Проповедовал Великую Мечту на площадях и
базарах. Писал прокламации, манифесты и подметные письма. Создавал религиозные
секты и подпольные организации. Обратился к миссионерству, масонству и
мессианству. В какие только переплеты из-за этого не попадал. Меня принимали то
за психа, то за проходимца, то за шпиона сопредельной державы. Не было,
наверное, на всей Земле такой тюрьмы, каторги и сумасшедшего дома, где бы я не
побывал. Много раз меня расстреливали, сажали на электрический стул, побивали
камнями, вешали и гильотинировали. Все это, конечно, не смертельно, но крайне
неприятно. Тут даже марш Верного Пути не помогал...
На секунду я замолчал, обдумывая заключительную часть моей исповеди. Почти
все, что я рассказал, было чистейшей правдой. Но кое в чем, каюсь, пришлось
покривить душой. Были у меня не только провалы, были и удачи. Срабатывали
иногда наши методы. Да я и сам в конце концов кое-чему научился. И в высшие
сферы поднимался, и бразды власти в руках держал. Была у меня возможность, да
не одна, приобщить к Великой Мечте если не все человечество, то хотя бы его
часть. Но в самый последний момент что-то во мне не срабатывало. Слишком долго
к тому времени я прожил среди людей, слишком любил их, подлецов. И друзья у
меня были, и ученики, и жены. Жаль, конечно, что их жизнь в сто раз короче
моей. В общем, не знаю даже, как такое получилось, но я стал чувствовать себя
землянином. Вот это все дело и подкосило. Не мог я себе представить, как мои
братья и сестры, сплошь наголо стриженные и одетые в униформу, разработанную
Департаментом быта, вскинув на плечи шанцевый инструмент, разработанный
Департаментом труда, стройными рядами шагают по Верному Пути прямо навстречу
Великой Мечте. От этой мысли у меня даже сердце начинало щемить.
- Ну-ну, продолжайте, - подбодрил меня инспектор, демонстративно собирая
со скатерти крошки хлеба и крупинки соли.
Как же быть? Накормить его я, положим, накормлю. А что дальше? Этим его
вряд ли разжалобишь. Ненавижу фанатиков! Сам таким был. Отца родного прикончит,
не пожалеет. И хоть бы было за что! За паршивый параграф какой-нибудь паршивой
инструкции. У-у, брюхо наел на дармовщинку. Чтоб ты лопнул! Стоп, а это идея.
Пусть пожрет до отвала. Если и не лопнет, то прыть на время потеряет. "Кожу"-то
свою мы перед отлетом дома оставляем. Я и сам, помню, в первые дни чуть заворот
кишок не заработал. Пусть жрет, а там посмотрим.
Постепенно все содержимое холодильника перекочевало на стол.
Дальнейший мой рассказ сопровождался смачным чавканьем, бульканьем и
хрустом. Инспектор полнел на глазах, сюртук его уже лопнул под мышками, щеки
легли на плечи. В мыслях я клял себя за то, что накануне спустил в мусоропровод
полмешка дряблой прошлогодней картошки. Как бы она сейчас пригодилась! Тем
временем моя грустная повесть подходила к завершению.
- В конце концов я не выдержал. Как здесь говорят, сошел с круга.
Поселился в тихом городке, нашел непыльную работенку. Платят, правда, не много,
но мне хватает. Все свободное время посвящаю составлению докладной записки,
которую при вашем содействии намереваюсь передать своему непосредственному
начальству.
- И что же в ней?
- История моих заблуждений, анализ ошибок, изложение принципов, согласно
которым мы должны строить свои отношения с инопланетянами в дальнейшем.
- Занятно. А если поконкретнее?
- Главная мысль примерно такая: давайте смотреть на вещи здраво. Нет
никакой беды в том, что кто-то не в состоянии воспринять Великую Мечту или не
хочет идти Верным Путем. Пусть живут как хотят. Будем друг к другу в гости
ездить, торговать, спорить. Если им что-то у нас понравится, пусть пользуются.
В свою очередь и мы у них можем кое-что перенять.
- Мы у землян? Вы что - серьезно?
- Конечно, на первый взгляд такое заявление кажется диким. Но только на
первый. Постараюсь свою мысль аргументировать. Взять, к примеру, такие качества
землян, как мобильность, гибкость и любознательность. Приятно глянуть, как
любят они всякие перемены. Носили длинное, стали носить короткое. Верили в
одного бога - и поколения не прошло, - верят в другого или вообще ни во что не
верят. Надоел этот тиран - давай полную свободу или другого тирана, еще
похлеще. Все им надо узнать, все попробовать.
- Значит, гибкость, любознательность и мобильность, - задумчиво сказал
инспектор, откладывая в сторону недоеденную пачку маргарина.
- Совершенно верно! - Меня уже понесло. Слова, столько лет копившиеся
понапрасну, сыпалась теперь, как горох из дырявого куля. Я испытывал
истерический восторг еретика, даже на эшафоте продолжающего смущать своих
палачей кощунственными речами. - Правда, иногда эти качества заводят некоторую
часть землян в гиблые места, зато их печальная судьба служит хорошим уроком для
остальных. Возможно, именно благодаря этому все человечество, взятое в целом,
движется в более-менее правильном направлении. Здесь уместна аналогия с
парусным кораблем: как правило, первым к цели приходит не тот, кто прет
напролом, а тот, кто движется зигзагами, прилаживаясь к ветру. У нас же все
почему-то наоборот. Варианты отсутствуют. Всюду однозначность и
непререкаемость. Возможен только один-единственный, раз и навсегда определенный
путь.
- Верный Путь, не забывайте.
- Не в названии дело. Назвать можно как угодно. Не спорю, на каком-то
одном определенном этапе этот путь действительно казался верным и
многообещающим. Он вел вперед, к маячившим на горизонте вершинам. Нам хотелось
идти быстрее, и мы все разгонялись, разгонялись. Но ведь никто точно не знает,
что там, за этими вершинами. Может - крутой вираж, может - тупик или еще хуже
того - пропасть! Остановиться мы не сможем - инерция помешает. Свернуть не
позволят высшие соображения, да и разучились мы уже сворачивать. Выходит,
деваться некуда - рухнем всем скопом в тартарары!
- Странные какие-то у вас разговорчики. Весьма странные.
- Это не разговорчики! Это плод мучительных и длительных размышлений!
- Не лезьте в чужие дела! Размышлениями у нас занимается совсем другое
ведомство! - С неожиданной яростью инспектор смахнул со стола остатки трапезы.
- Верный Путь его, видите ли, не устраивает! Может, и Великая Мечта вам не по
нраву?
- Мечта, она и есть мечта. Ею сыт не будешь.
- Ну знаете ли! - инспектор даже поперхнулся. - По-вашему, и Центр
Галактики не надо было осваивать?
- Про Центр Галактики вы бросьте. Слыхали! Ничего там нет, кроме огромной
черной дыры. Сколько народу зря угробили.
- Значит - все зря? Значит, и путь не тот, и мечта не такая! У землян надо
учиться! Что вы еще намерены сказать? Попробуете вербовать меня? Тайны станете
выпытывать? К измене склонять? Шантажировать? Ну - говори, предатель! Последнее
твое слово!
В грудь мою уперся излучатель этилатора, слегка похожий на граненый стакан
средней емкости. Такими штуковинами снабжают всех инспекторов, ведь из обычного
оружия агента моего класса убить невозможно. Нам не страшны ни пули, ни
лазерные лучи, ни ледяная вода, ни радиация. Единственное, что считается
смертельным для нас, это алкоголь. Особого рода излучение, испускаемое
этилатором при выстреле, как раз и способно синтезировать этот страшный яд из
молекул кислорода и водорода, в избытке содержащихся в любом белковом
организме.
Голова моя сразу закружилась, как от доброго глотка сивухи. Однако, как ни
странно, я остался жив и даже не утратил способности более или менее связно
рассуждать. Оказывается, инспектор кое-чего не учел. А именно - особых условий
этой миленькой планеты. Много у землян хороших качеств, но есть и дурные. Вино
здесь изобрели раньше, чем колесо и порох. Чего я только не перепробовал за
долгие годы! Просто выхода другого не было. Со своим уставом в чужой монастырь
не лезут. Выделяться из массы мне нельзя было. Ведь в иные времена в иных
странах трезвого человека и за человека-то не считали. Так и повелось: там
бургундского лизнешь, там каплю виски пропустишь, там в саке губы помочишь, там
кружку пива пригубишь. Противно, конечно. Яд - он и есть яд. Но привык
постепенно. Противоядие в организме выработалось.
Пока меня еще не развезло окончательно, я перегнулся через стол, вырвал у
оторопевшего инспектора этилатор и зашвырнул его в открытую форточку. Тогда он
попытался меня задушить - но это было уж совсем зря! С таким пузом нечего в
драку лезть.
Когда инспектор наконец выбрался из-под перевернутого стола, вид у него
был совсем неважный. Даже сказать ничего не мог - только постанывал и
всхлипывал. Не знаю почему, но я его пожалел. Отходчивость у меня - черта
благоприобретенная. Здесь заразился.
- Оставайтесь, - сказал я слегка заплетающимся языком. - Будете у меня
жить. На работу устрою. Хотите вахтером, хотите дворником. На селедку и черный
хлеб хватит.
- Я родину за селедку не продаю, - выдавил он наконец из себя.
- За селедку не продаешь, это точно. Торговаться ваша братия умеет. Только
прошу, не трогайте родину. Неизвестно еще, кто ее продал, я здесь или вы там...
Ну так как, остаетесь?
- Нет! - Волоча мешок, он выполз в прихожую. - Я возвращаюсь. Акт будет
передан по назначению. Вам не уйти от ответственности.
Скатертью дорожка, подумал я, когда дверь за ним захлопнулась. Дураков тут
и без него хватает. Пусть себе возвращается, мне бояться нечего. Если он не
лопнет по пути, если не угодит в палату для психов, если при взлете его корабль
не собьют средства ПВО, которые, говорят, в последнее время утроили
бдительность, если, несмотря ни на что, он все же доберется до своей
канцелярии, пройдет лет двести пятьдесят, не меньше. Следующие сто уйдут на
обсуждение, согласования, планирование и оформление. Плюс обратная дорога. Итог
можете подбить сами, мои мозги уже совсем не варят. Этого времени мне вполне
хватит, чтобы подготовиться к встрече. А землянам - тем более.

ГЛАВА 4. МИРОВ ДВУХ МЕЖДУ

Вот с таким творческим багажом Костя Жмуркин прибыл на очередной семинар в
город, невдалеке от которого давным-давно угасал в изгнании великий лирик
Публий Овидий Назон и где нынче свил свое гнездо Верещалкин.
Теперь Костя был уже не забитым новичком, стеснявшимся лишнее слово
сказать. В масштабах ТОРФа он считался очень даже известным автором. Правда,
прежняя близость к Чирьякову и Топтыгину лежала на нем уже не ясным отблеском,
а скорее мрачной тенью. Понятие "школа Самозванцева" употреблялось теперь чисто
номинально, как, к примеру, "мичуринское учение". То ли она есть, то ли ее нет
- не важно. Главное - сущность, а вывеска пусть остается прежняя.
Поезд, преодолевший несколько недавно организованных границ, на каждой из
которых какие-то остервеневшие люди в полувоенной форме перетряхивали багаж и
проверяли документы, прибыл в пункт назначения с большим опозданием.
Перрон был оцеплен вооруженной милицией, которая вела себя так, словно
ожидала прибытия банды международных террористов. Пассажиров сначала загнали в
здание вокзала, а потом стали по одному выпускать в город.
Смуглый и усатый сержант, явно местный уроженец, полистал паспорт Жмуркина
и хмуро осведомился:
- Цэл прыезда?
- Семинар фантастов, - машинально ответил Костя.
- Каво-о? - сержант уставился на него как на умалишенного. - Какых такых
фантастов?
- Баран, - брезгливо скривился околачивавшийся поблизости человек в
гражданском. - Ты разве про Международный конгресс прогрессивных писателей не
слыхал? Проходите, товарищ, - козырнул он Косте, приставив руку к непокрытой
голове.
"Ну и дела, - подумал Костя, милостиво принимая извинения ошарашенного
сержанта. - Конгресс писателей! Да еще и прогрессивных! Верещалкин марку
держит!"
На привокзальной площади Костя нос в нос столкнулся с Бубенцовым,
прибывшим чуть раньше. Автор "Синдбада" время даром не терял и уже успел купить
в киоске пляжные шлепанцы, причем почти задаром.
Оказывается, здесь еще ходили старые советские деньги, повсеместно
упраздненные. Правда, они почти ничего не стоили. За коробок спичек просили
десять тысяч. Зато любая другая валюта - хоть американская, хоть российская,
хоть румынская, хоть новозеландская - ценилась баснословно дорого.
К Жмуркину подошел чернявый малый из местных и спросил, искательно
заглядывая в глаза:
- Есть шо-нибудь?
- А что надо? - переспросил Костя. Абориген, не сказав больше ни слова,
двинулся дальше, внимательно всматриваясь в только что прибывших пассажиров.
- Он оружием интересуется, - пояснил Бубенцов. - Тут за пару автоматов
можно "Жигули" выменять.
- Зачем им автоматы? - удивился Костя, которого сейчас не интересовало
ничего, кроме хорошего виноградного вина.
- Обстановка сложная... - туманно пояснил Бубенцов. - Территориальный
вопрос, усугубленный национальными проблемами. Потом сам все узнаешь.
- Как там твой "Синдбад"? - из приличия поинтересовался Костя. - Нашел
свой Багдад?
- Ничего... Седьмую книгу заканчиваю, - скромно признался Бубенцов. -
Ладно, пошли. Я тебя провожу.
- Ради такого случая Верещалкин мог бы и машину прислать. Конгрессы
прогрессивных писателей не каждый год случаются.
- Мог бы, конечно. Да только говорят, что ему транспортные расходы
ограничили. В блокаде как-никак живут.
Вот уж это Костя никак понять не мог. И с запада, и с востока, и с севера,
и с юга расстилалась бывшая "широка страна моя родная". Кое-где, правда, даже
русский язык успели запретить. Но прибиться можно было к любому берегу. Откуда
тогда речи про блокаду?
Последовав примеру Бубенцова, Костя тоже купил себе пляжные шлепанцы,
стоившие здесь дешевле пачки всемирно популярных сигарет "Прима".
Отказавшись от услуг частников-таксистов, заламывавших несусветные цены в
американских долларах и российских рублях, они пешочком двинулись в нужную
сторону.
Маршрут Бубенцов выбрал самый неудачный. Пивные и рюмочные отсутствовали.
Даже газировкой никто не торговал. Кое-где на тротуарах торчали желтые
будки-стаканы с надписью "Квас", однако все они были закрыты, и, как видно,
давно.
- Читал "Жук в муравейнике" Стругацких? - поинтересовался изнывающий от
жажды Костя. - Там в главе "Мертвый мир" описываются похожие сооружения. Желтые
и полупрозрачные. С их помощью инопланетяне похищали детей.
- Честно признаться, просто нет времени читать чужое, - ответил Бубенцов.
- Мне бы своих героев как-нибудь в кучу собрать...
- А ты заведи на каждого карточку с краткой характеристикой и все время
вноси изменения, - посоветовал Костя. - Дескать, Иванов в настоящий момент
сражается с разумной плесенью в созвездии Персея, а Петров занимается любовью с
Сидоровой на курорте Акапулько.
- Пробовал, - вздохнул Бубенцов. - Да потерял однажды по пьянке. После
этого все запуталось окончательно.
- Ничего, некоторая доля путаницы придает романам своеобразное обаяние, -
успокоил его Костя. - Ты лучше скажи мне, куда исчезли знаменитые местные вина?
- Ушли в счет оплаты государственного долга. Потерпи немного, Верещалкин
закупил триста литров местного вермута. Его, говорят, даже английская королева
пьет.
- Английская королева - баба со вкусом. Я в этом никогда не сомневался.
Нещадно палило солнце. Город был провинциальный, малоэтажный, ничем особо
не примечательный. Поражало только обилие памятников. Похоже, здесь не забыли
ни одного советского вождя или героя. Впрочем, попадались персонажи и в
национальном стиле, рубившие топорами и мечами всяких человекообразных гадин.
Апофеозом этого скульптурного беспредела была конная статуя некоего
сурового воителя, вызывавшая прямые ассоциации с бронзовыми кондотьерами
Донателло и Верроккьо.
- Узнаешь? - спросил Бубенцов. - Комдив Крысятников. Лучший друг Бени
Крика и Сони Золотой Ручки. Побратим атамана Григорьева. Известнейший бандит
Бессарабии и Таврии. Три месяца повоевал на стороне красных, успел геройски
погибнуть и потому провозглашен героем.
- Вовремя умереть - это большое дело, - согласился Костя. - У тебя самого
на этот счет какие планы?
- Синдбада надо бы закончить, - задумался Бубенцов. - Это еще томов пять.
А там можно и о вечном подумать. Каша повсюду крутая заваривается. Мест, где
можно геройски подохнуть, хватает.
- И поставят тебе в родной станице вот такой же памятник! - мечтательно
произнес Костя.
- Шутишь. У нас даже бронзовые ручки с дверей Дома культуры украли. А
памятник в первую же ночь распилят... Ну вот мы и пришли, - с видимым
облегчением вздохнул Бубенцов.
Первым, кого они встретили возле здания, занимаемого торфом, был известный
писатель-новеллист и адепт здорового образа жизни Гофман-Разумов. Борода его
разрослась до такой степени, что уже напоминала артиллерийский банник, лысина
стала внушительней, чем у Сократа, а чисто условная обувка на ногах
свидетельствовала исключительно об уважении к столь важному мероприятию, как
Международный конгресс прогрессивных писателей.
На плече Гофман-Разумов тащил мешок со свежими кукурузными початками.
- Ты никак вегетарианцем стал? - поинтересовался Костя.
- Нет, я все ем, - заверил его Гофман-Разумов. - А кукурузу я домой
захвачу. Здесь она копейки стоит, а в наших северных краях - редкость. Буду
варить и продавать на проспекте.
Тут на крыльце появился Верещалкин, как всегда в очках, что не позволяло
определить, пьян он в данный момент или трезв. Однако это обстоятельство
довольно скоро прояснилось.
- Бубенцов! - воскликнул он, обнимая Жмуркина. - Что же ты так долго
добирался? А еще казаком называешься!
- Жеребец в дороге расковался, да и перебои с овсом случились, - сдержанно
объяснил Костя.
Однако Верещалкин уже отпихнул его от себя и раскрыл объятия перед
сотником-заочником.
- Костя! Жмуркин! Любимый мой писатель! Как я по тебе скучал! Оставайся
жить у нас! Я тебя сделаю заместителем министра внутренних дел!
- Я вообще-то по другому ведомству, - сказал Бубенцов. - Внутренние дела
меня мало интересуют. А вот командиром конной армии согласен стать.
- Запросто! Какую армию выбираешь - первую иди вторую?
- Разве у вас их много?
- Ради тебя хоть десять сформируем! - Верещалкин произвел рукой резкое
рубящее движение, чуть не упал и вдруг дурным голосом заорал:

Наши шашки остры!
Наши кони быстры!
И ведет нас лихой командир!
Если выйдет приказ,
Мы пополним припал,
Покорим и Париж и Памир!

- Ну а лапти смени да косу наточи, и умоется кровью весь мир, - в спину
удаляющемуся директору ТОРФа добавил Бубенцов.
Непонятно было, потешается он над Верещалкиным или поддерживает его.
В кулуарных разговорах Костя вскоре выяснил, что Верещалкин с помощью
Катьки, имевшей в этих краях разветвленные родственные связи, сумел втереться в
ряды местной элиты, или, говоря по-новому, "истеблишмента".
Как-никак он был единственным членом Союза писателей на весь город. Бывшие
председатели колхозов и директора школ, в одночасье провозгласившие себя
министрами и госсекретарями, видели в нем чуть ли не классика советской
литературы.
Без участия Верещалкина не обходилось ни одно торжественное мероприятие.
Он сидел во всех президиумах и стоял во всех почетных караулах, а однажды даже
бежал с факелом в руке впереди группы спортсменов-ветеранов (правда, уже через
сотню метров его одолела одышка). Он участвовал в праздниках урожая, юбилейных
торжествах, презентациях новых печатных изданий, маршах протеста, освящении
храмов и военных учениях. Он шефствовал над школами, детскими приютами и
исправительными учреждениями. Местные судостроители даже хотели назвать его
именем только что отремонтированную самоходную баржу, да Катька воспротивилась
- очень уж непрезентабельный вид имела эта посудина, весь свой век возившая
песок и пиломатериалы.
Пуская своим покровителям пыль в глаза и умело выдавая желаемое за
действительное, Верещалкин сумел рядовой литературный семинар превратить в
Международный конгресс прогрессивных писателей, выбив на его проведение
государственную дотацию.
Ради этого пришлось пригласить и каких-то сомнительных прибалтов
(Бармалей, став активным деятелем националистической партии, все контакты с
ТОРФом прекратил), и одного натурального монгола, повсюду расхаживавшего в
живописном костюме ламаистского монаха-предсказателя, и вездесущего
Хаджиакбарова, по такому случаю надевшего чалму, и никому не известного
армянина с грузинской фамилией, и даже застенчивого мальчика-израильтянина,
носившего шапочку-кипу и грозную фамилию Урицкий (при знакомстве с ним Костя
поинтересовался: "Это не ваш дедушка устроил в Питере ту знаменитую заварушку?"
Мальчик, зардевшись, стал оправдываться: "Что вы! Мой дедушка приходился Моисею
Соломоновичу всего лишь троюродным племянником").
Особенно широко были представлены недавно созданные независимые
республики, в принципе считавшиеся дружественными (на полублатном жаргоне,
повсеместно употребляемом в сочинениях Вершкова, они назывались Быдлостан,
Хохлостан, Великая Кацапия и так далее).
Все делалось согласно канонам, устоявшимся еще со времен шефства Союза
писателей над стройкой Беломорско-Балтийского канала. Отрабатывая щедрые
суточные, писатели обязаны были выступать в коллективах трудящихся, призывать
народ к новым трудовым и боевым победам, внушать массам социальный оптимизм, а
вернувшись домой, еще и создать талантливые произведения, освещающие истинное
положение вещей в регионе (на языке Верещалкина это называлось "Прорыв
информационной блокады").
В отличие от чересчур эмоционального Верещалкина, Катька прогрессивных
писателей встречала довольно холодно и первым делом заставляла расписаться в
куче ведомостей. Костя поставил шесть подписей за себя самого и еще две дюжины
за отсутствующих приятелей - Балахонова, Вершкова, Лифшица и Разломова.
Научившись на милицейской службе читать кверху ногами любые тексты, он
сразу заприметил список участников конгресса, в котором Катька время от времени
делала свои, понятные ей одной, отметки - кого-то зачеркивала, кого-то,
наоборот, подчеркивала, а возле некоторых фамилий ставила жирный
восклицательный знак.
Число лиц, включенных в список, превышало сотню, чего ТОРФ не мог
позволить себе даже в лучшие годы. Но не это было самое интересное. Впечатляли
суммы (в том числе и транспортных расходов), запланированные на содержание
каждого гостя.
Костя быстро прикинул в уме, что любой из его коллег был обязан сожрать
гору деликатесов, выпить не меньше бочки вина и на персональном автомобиле
совершить турне по всем европейским столицам. Да, тандем Верещалкин - Катька
умел не только пускать пыль в глаза, но и превращать эту пыль в золотой песок.
"Впрочем, а какое мне до этого дело? - подумал Костя, ставя очередную
подпись в очередной ведомости. - У самого рыльце в пушку. В армии крал. В
милиции пил на дармовщинку. Второй год живу за счет ТОРФа. Эх, грехи наши
тяжкие!"
В тот же день, ближе к вечеру, бывших семинаристов, а ныне уже
"конгрессменов", определили на постой. На сей раз с бытовыми условиями не все
обстояло гладко, сказывалась, наверное, пресловутая блокада, а может, денежки,
предназначенные для оплаты гостиницы, просто ушли налево.
Обитать предстояло в общежитии совхоза-техникума, и без того переполненном
смуглыми девчонками-малолетками, большинство из которых ничего не понимали
по-русски. На весь этаж имелся только один туалет, по армейской традиции
совмещенный с умывальником. А такие удобства, как душ или ванна, вообще были не
предусмотрены, несмотря на жаркий климат.
Зато прямо перед общежитием, воздев к небу тяжелую длань, возвышался
бронзовый Киров, одетый не по сезону - в громадные сапоги и зимнее пальто с
воротником.
Обещанное вино еще не подвезли, и старые друзья праздновали встречу тем
спиртным, которое предусмотрительно прихватили с собой. Разгоряченный жарой и
обильными возлияниями, Костя собрался было искупаться, благо поблизости
протекала довольно полноводная река, но оказалось, что пляжные шлепанцы, так
выгодно приобретенные им на вокзале, имеют один недостаток - оба изготовлены на
одну ногу, левую. Точно такое же разочарование ожидало и Бубенцова.
Впрочем, бывалые люди сказали, что так оно, наверное, и лучше. В нынешнем
году купаться было как-то не принято. Река превратилась в своеобразный рубеж,
разделивший единый прежде народ на две неравных части. Здесь имелась своя
власть, на том берегу - своя, и все возможные компромиссы были, похоже,
исчерпаны.
Там бронзовых, чугунных и гипсовых идолов уже свалили, а здесь они
продолжали множиться. Здесь все вывески были на кириллице, там уже на латинице.
У этих зеленая полоса на государственном флаге располагалась снизу, у тех -
сверху. Общим было только одно - глубокая, хотя и тщательно замаскированная,
нищета, царившая на обоих берегах.
Ночью все, что было за рекой, погружалось во тьму, хотя на громадной
электростанции, расположенной по эту сторону, из шести труб дымилась только
одна. Когда Костя поинтересовался столь странным обстоятельством, Верещалкин
злорадно рассмеялся:
- Не дождутся они от нас электричества! Пусть при лучине, гады, живут, как
двести лет назад жили!
- Вот-вот! - сказал кто-то из местных писателей, участвовавших в застолье.
- Мы им электричества не даем, а они нам питьевой воды. Ведь все артезианские
скважины на той стороне расположены. Приходится прямо из реки пить. Не ровен
час холера вспыхнет.
- Лучше умереть от холеры, чем встать на колени! - с пафосом воскликнул
Верещалкин.
- Это ты сейчас так говоришь, - ответили ему. - А захочешь жить - даже
раком встанешь...
На завтрак явились все без исключения, что прежде случалось редко. Успели,
слава богу, заглянуть в пустые магазины и прогуляться по нищему рынку.
Кормили прогрессивных писателей, надо сказать, очень даже неплохо. Каждому
подали по два горячих блюда - глазунью с ветчиной и местные голубцы, завернутые
в виноградные листья. И это не считая салатов, блинчиков, пирожков, сыра и
фруктов. На каждый отдельный столик полагался графин вина, правда, не
королевского вермута, а слабенького кислого сухача.
Гофман-Разумов глотал слюну, но к трапезе долго не приступал, выискивая в
столовой самое удобное, с его точки зрения, место. Желательно было разделить
столик с язвенниками, сыроедами или активными поборниками лечебного голодания,
однако таковых среди прогрессивных писателей не оказалось. Все уписывали за обе
щеки. Пришлось Гофману-Разумову пристроиться рядом с Хаджиакбаровым, который, в
силу своего нового статуса, не пил вино и отвергал все блюда, в состав которых
входила свинина.
Не было отказа и с добавкой. Почти все потребовали себе еще вина и еще
сыра. Когда Костя поинтересовался причиной столь обильного угощения, Верещалкин
пояснил, что такой паек получает только президентская гвардия и то
исключительно в период боевых действий.
- Это тот случай, когда к штыку приравнивается перо, - многозначительно
добавил он.
- Если у вас такие же штыки, как у нас перья, быть беде, - вздохнул Костя.
Как уже повелось, его мрачным пророчествам суждено было сбыться в самое
ближайшее время.

ГЛАВА 5. НА ЧУЖОМ ПРАЗДНИКЕ

Отведав гвардейского завтрака и оживленно обсуждая перспективы на обед,
участники конгресса, потянулись из столовой на воздух, который можно было
назвать свежим чисто условно - несмотря на ранний час, солнце успело уже
раскалить асфальт мостовых и стены зданий (это уже не говоря о бронзовом
Кирове, в ладони которого сейчас можно было воду кипятить).
Верещалкин предупредил, чтобы никто не расходился, поскольку вот-вот
должны были прибыть автобусы, которые отвезут участников на Праздник урожая,
где им предстоит заседать в судейских коллегиях, определяющих победителей в
конкурсах танцев, песен, народных ремесел и сборе винограда.
- А как же обед? - поинтересовался Гофман-Разумов, на которого глазунья и
три порции голубцов (одну он выменял на вино, а вторую экспроприировал у
Хаджиакбарова) никакого впечатления не произвели.
- Обед планируется провести у наших шефов на местном винодельческом
заводе. Отведаете такого, что даже члены Политбюро и космонавты не пробовали, -
пообещал Верещалкин и сразу умчался куда-то (такая уж у него сейчас была
привычка - появляться и столь же быстро исчезать).
Писатели, уже понявшие, что все здесь организовано через пень-колоду и
обещанных автобусов можно дожидаться не один час, разбрелись кто куда. Город
был пуст, как и все маленькие южные городки в разгар лета. Пусты были и полки
здешних магазинов. В продаже не было даже хлеба, не говоря уже о мясе, колбасах
и рыбе. В избытке имелись только соль, уксус, лавровый лист да консервированный
зеленый горошек в трехлитровых банках.
Оживление наблюдалось только в молочном отделе. С одной стороны толпа
женщин давилась за творогом, а с другой тихо стояла очередь детишек, каждый из
которых имел при себе бидончик или пластиковую бутылку. Костя уже знал, что
молоко отпускается только несовершеннолетним да и то лишь по литру в день на
брата. На его глазах мальчик, получивший свою норму, опустошил бидончик прямо
на месте.
- Весело тут живется! - произнес малоизвестный (а лучше сказать, вообще
никому не известный) писатель по фамилии Кырля, еще с вечера прибившийся к
Косте.
Официально он считался представителем одной из Прибалтийских республик,
хотя статуса гражданина на своей родине так и не получил. Мало того, вступив в
"Союз неграждан", он вскоре был исключен и оттуда, став таким образом
негражданином в квадрате.
Вообще Кырля был существом в своем роде уникальным. Если Костя губил все
своей любовью, а его сынок ломал любой предмет, попадавшийся в руки, то Кырля
постоянно попадал во всякие неприятные переделки.
За неполные сутки пребывания здесь он уже успел потерять ключ от комнаты,
провалиться в открытый канализационный люк и подвергнуться ограблению со
стороны парочки сопляков, заглянувших в общежитие к подружкам. На завтраке
Кырля опрокинул на себя тарелку с глазуньей, а потом сломал зуб о камушек,
случайно оказавшийся в начинке голубца.
Печать жертвы лежала на всем его облике столь же ясно, как следы тернового
венца на челе Спасителя. Он словно бы искал неприятностей. Более того, со
стороны казалось, что, переживая очередное злоключение, Кырля испытывает
мазохистское удовлетворение.
- Ты новость слышал? - произнес он, понизив голос. - По результатам
обсуждения представленных на конгресс литературных произведений кому-то из нас
будет вручена Государственная премия.
- Диплом или деньги? - уточнил Костя.
- И то и другое.
- А много денег?
- Прилично.
- Тогда все ясно. Лауреатом станет Верещалкин. За автобиографический очерк
"На службе светлым идеалам".
- Разве у него есть такой?
- Напишет. Или тебя заставит написать
- Я писать-то не очень умею, - сознался Кырля. - Только заметки для
многотиражки...
- Как же тебя Верещалкин откопал?
- Мы с ним когда-то на армейских сборах вместе были. Вот и обменялись
адресами.
- Тогда не исключено, что премия достанется тебе, - обнадежил Кырлю Костя.
- Тут порядки семейные. Все делится только между своими.
В конце концов автобусы пришли, да еще в сопровождении грузовика с
вооруженной охраной. Как пояснил Верещалкин, путь предстоял неблизкий, а
обстановка осложнялась с каждым днем.
- Что это хоть за типы? - поинтересовался Бубенцов, подозрительно глядя на
охрану. - Ни погон, ни знаков различия. Камуфляж вроде наш, а обуты в импортные
кроссовки.
- Народное ополчение, - ответил Верещалкин. - Только ты их, сотник, не
трогай. Люди они дикие. Потомки не то персов, не то ассирийцев. Исповедуют чуть
ли не манихейство. С казаками они еще двести лет назад воевали.
- А сейчас, значит, на вашей стороне? - На лице Бубенцова отразилось
изрядное сомнение.
- Конечно! - горячо заверил его Верещалкин, сам старавшийся обходить
охранников стороной. - Это еще раз доказывает, что конфликт здесь не
национальный, а политический, разжигаемый извне реакционными силами. На нашей
стороне здоровые силы всех народов, населяющих регион.
- Ясно, - кивнул Бубенцов. - А нездоровые силы, само собой, против. Только
боюсь, туго вам придется, когда эти нездоровые силы всем скопом навалятся.
- Не распространяй панику, сотник, - поморщился Верещалкин. - Выше голову!
Тебя, между прочим, в самое ближайшее время ждет сюрприз.
"Ага, - подумал Костя с горечью, - не о премии ли речь идет? Какой еще
приятный сюрприз можно здесь заполучить? Не Катьку же в постель..."
Дорога шла по берегу реки, повторяя все ее изгибы. Для уроженца средней
полосы, каковым являлся Костя, окружающий пейзаж представлял немалый интерес -
кукурузные поля на том берегу, персиковые сады на этом, стада овец, охраняемые
одними только овчарками.
Впрочем, вскоре выяснилось, что и персиковые сады, и кукурузные поля
заминированы, а к овцам никто не смеет приблизиться, поскольку все пространство
контролируется невидимыми снайперами.
Иногда слева от дороги тянулись пустые, небрежно отрытые окопы. Можно было
подумать, что здесь не воевать собираются, а играть в пионерскую игру
"Зарница". Тем не менее кое-где в окопах поблескивали груды автоматных гильз.
Верещалкин, исполнявший обязанности добровольного гида, попросил обратить
внимание направо. Как раз в этот момент автобусы проезжали мимо довольно
безобразной статуи, по всей вероятности, изображавшей юного Ильича, похожего на
кудрявого лупоглазого херувимчика. Один глаз статуи был изуродован пулей, явно
прилетевшей из-за реки.
- Вот так относятся наши враги к историческим и архитектурным ценностям, -
с болью в голосе произнес Верещалкин. - Кому, спрашивается, мешала эта скромная
скульптура? Ну зачем было стрелять в нее?
- Незачем, - согласился Костя, озлобленный тем фактом, что о литературной
премии можно было и не мечтать. - Эту скромную скульптуру нужно было взорвать
динамитом, чтобы она не уродовала окружающий ландшафт.
- Жмуркин, как ты можешь говорить такое! - возмутился Верещалкин. - А еще
прогрессивный писатель!
- Это вы меня в прогрессивные писатели определили, - возразил Костя. - А
на самом деле я, возможно, очень даже реакционный.
- Вот мы это и выясним при разборе твоих произведений.
- А что толку? Пусть они даже гениальными окажутся. Премии-то мне не
видать как своих ушей. Ведь все заранее определено. - По примеру отсутствующего
Вершкова, Костя решил резать правду-матку прямо в глаза.
- Про какую премию ты речь ведешь? - Верещалкин изобразил удивление. - Не
понимаю...
- Не надо притворяться! Мне вчера один добрый человек из местной
администрации все рассказал, - соврал Костя.
- Ах вот ты о чем! - Верещалкин хлопнул себя по лбу. - А я и не понял
сразу... Так то премия государственного значения. И присуждаться будет не
только за литературные заслуги, но и за деятельность, так сказать, на
идеологическом фронте.
Писатели, весьма заинтригованные этой новостью, засыпали Верещалкина
градом вопросов, но, на его счастье, сразу за поворотом показалась арка,
обвитая свежей виноградной лозой и увенчанная лозунгом "Добро пожаловать!".
Автобусы остановились среди голого поля, раньше, наверное, служившего
овечьим пастбищем. Кое-где были разбиты брезентовые армейские палатки, наспех
сооружены дощатые помосты и установлены киоски, ранее находившиеся в ведении
"Союзпечати". Была здесь и желтая будка-стакан, из которой на этот раз
действительно торговали чем-то освежающим.
Судя по количеству автобусов и автомобилей, сгрудившихся на стоянке,
гостей на Праздник урожая прибыло немало. Добрая треть из них носила камуфляж,
а каждый десятый был вооружен.
К разомлевшим от жары и долгой дороги писателям сразу подбежали девушки в
пестрых национальных костюмах и угостили их холодным вином. Вот это было
кстати!
На голову Верещалкина, кроме того, водрузили венок из лавровых листьев
(благо этого добра тут хватало), после чего он сразу стал похож на Нерона,
только бородатого.
Костя, прикончив подряд три стакана вина, обратил внимание на то, что все
девушки отличаются экзотической южной красотой. Их не портили ни прыщи, ни
пигментные пятна, ни вялость кожи, так свойственные уроженкам пасмурного
Севера. Девицы, как говорится, были кровь с молоком!
Когда он поделился этим наблюдением с Верещалкиным, тот брезгливо
скривился:
- С личика они, может, и ничего, да только дуры дурами. Пары слов связать
не могут. Дебилки. Ты сам посуди, кого сюда раньше ссылали! Преступников,
пьяниц, бездельников...
- Поэтов, - вставил Костя.
- И всякую прочую шваль, - закончил Верещалкин, про Овидия Назона,
возможно, даже и не слыхавший. - Какое от них могло произойти потомство?
Соответствующее. Бандиты, олигофрены и шлюхи.
- А как соотносятся эти слова с принципами социалистического
интернационализма? - поинтересовался Костя.
- Ты не путай божий дар с яичницей! - Наивность Кости явно раздражала
Верещалкина. - Наличие любви не исключает блуд. Есть высокие принципы, и есть
бытовая мораль. Не понимаю, как могут нравиться тебе эти зверушки?
- Очень даже могут, - признался Костя.
- Тогда выбирай себе любую, - великодушно разрешил Верещалкин. - Вот
только безопасность я тебе гарантировать не могу. У каждой из этих смуглянок по
дюжине братьев, не говоря уже о воздыхателях. Чуть что - прирежут обоих. Прямо
в постели.
- При чем здесь постель! Они мне в дочки годятся. Я имею в виду чисто
эстетическую сторону дела. Пойми, в более или менее цивилизованных местах
красивую девушку просто так на улице не встретишь. Все сидят по модельным
агентствам да крутым офисам. Красота ведь тоже товар, притом дорогой. А у вас
этот товар пропадает без пользы.
- Ну коли так, быть тебе главным судьей на танцевальном конкурсе, - сказал
Верещалкин. - Уж там ты на этот товар вдоволь насмотришься. Главное, чтобы
потом не стошнило.
На том и порешили. Хаджиакбарова определили быть арбитром в соревновании
гончаров. Юного Урицкого приставили к старухам-ткачихам. Бубенцов согласился
судить соревнования по джигитовке. Монголу, не снимавшему с себя меховой
малахай и строченный лисой желтый ватный халат, достался конкурс народной
песни. Остальных писателей повезли на ближайшие виноградники, где уже начинался
сбор урожая.
Без конкретного поручения остался только несчастный Кырля, вновь угодивший
в беду. Разувшись, он решил босиком прогуляться по песчаному берегу реки и тут
же напоролся на осколок бутылочного стекла.
Кровь хлестала из его пятки, словно из горла зарубленного петуха.
Окрестности огласились пронзительными неблагозвучными воплями. Упряжка
откормленных волов, пригнанных сюда напоказ, приняла их за сигнал к началу
движения, что только усугубило панику.
Присутствующие пришли в ужас, тем более что угроза теракта витала в
воздухе. Не растерялся только охранник, в данный момент преспокойно мочившийся
в мутные воды великой реки.
Застегнув ширинку, он сунул обе руки в карманы просторных камуфляжных
штанов, откуда извлек на свет божий сразу два весьма полезных в его профессии
предмета - ручную гранату и индивидуальный пакет, применяемый исключительно в
зоне боевых действий, да и то главным образом спецназом.
Кырля, очевидно, решивший, что его хотят добить, завопил еще истошней.
Охранник тем временем сунул гранату обратно в карман и ловко распечатал пакет,
содержащий все необходимое для раненого, начиная от обезболивающих средств и
кончая пластырем.
Продезинфицировав рану, охранник наложил на нее стерильный бинт, а дабы
снять боль, попытался вколоть Кырле дозу промедола из шприц-тюбика.
Тот, несмотря на рану, защищался руками и ногами, как будто бы его хотели
заразить СПИДом. Охранник недоуменно пожал плечами и - не пропадать же добру -
прямо через одежду загнал содержимое шприц-тюбика в собственное бедро.
Кырля успокоился только в объятиях Верещалкина.
Гофман-Разумов, уже успевший проголодаться, околачивался в торговых рядах,
где местная промышленность выставила образцы своей продукции. Однако получить
здесь съестное можно было только за деньги, а тратить свои кровные он не
собирался. В конце концов ему удалось втереться в состав комиссии,
дегустировавшей кукурузные лепешки, выпекавшиеся прямо на глазах почтенной
публики. Занимались этим, кстати говоря, исключительно мужчины, хмурые и
небритые, в высоких барашковых папахах - не то пастухи, не то разбойники, не то
первое и второе вместе.
Едва только начался танцевальный конкурс, как Костя, сидевший в первом
ряду зрителей, понял, что на этот раз Верещалкин оказался прав. Возможность
беспрепятственно созерцать голые женские ноги, пусть даже и на диво стройные,
не шла ни в какое сравнение с физическими страданиями, которые причиняли зной и
пыль.
Где-то Гофман-Разумов, сидя в тени пастушеского шалаша, обжирался пышными
лепешками; где-то гарцевал на смирной лошадке Бубенцов; где-то юный Урицкий уже
закончил свои дела, из трех только что сотканных ковриков выбрав один, по его
мнению, самый лучший; где-то другие прогрессивные писатели под сенью
виноградной лозы подсчитывали корзины с сочными гроздьями "изабеллы", а Костя
Жмуркин вынужден был жариться на солнцепеке и глотать пыль, обильно выбиваемую
танцорами из пересохшей земли.
Уйти или даже отлучиться на время он не мог, поскольку являлся
председателем жюри и его мнение было главенствующим. Освежиться тоже - такую
мелочь, как запас прохладительных напитков, никто не предусмотрел.
А конкурс между тем затягивался. Пляска являлась здесь такой же
национальной страстью, как хоровое пение в Грузии, гонки на верблюдах в Аравии
или драки в России, а потому от желающих блеснуть своим мастерством просто
отбоя не было.
Пиликали скрипки, заливался аккордеон, бряцали бубны, стучали барабаны, и
все это сливалось в зажигательный мотив, заставлявший плясунов совершать
истовые телодвижения, временами напоминавшие приемы карате. Медленных танцев
здесь отродясь не знали.
Не прошло и часа, как Костя почувствовал, что долго так не выдержит.
Члены комиссии что-то с жаром объясняли ему жестикулируя и употребляя
какие-то совершенно непонятные термины. Пестрые юбки крутились смерчем,
задираясь хозяйкам чуть ли не на голову. Голые ноги - то пара, то сразу дюжина
- выделывали самые замысловатые коленца. Мелькали белые трусики женщин. Глухо
топали красные сапожки мужчин. Момент, когда Костю должно было стошнить,
приближался.
- Хотелось бы знать, на каких именно танцоров вы обратили свое внимание? -
прямо в ухо Косте пропела какая-то местная гранд-дама.
- С-сейчас...
С усилием оторвавшись от созерцания давно опостылевших задниц и ляжек,
Костя ошалело мотнул головой и внезапно встретился взглядом с юной плясуньей,
выкаблучивающей такое, что не всякой профессиональной балерине по силам, да еще
не забывающей при этом задорно улыбаться.
И этот мимолетный, тут же ускользнувший в сторону взгляд сразил Костю с
той же трагической неотвратимостью, с какой сокол сражает в полете дикого гуся.
- Стоп! - заорал он не своим голосом. - Победитель определился!

ГЛАВА 6. ЛЮБОВЬ

Сначала никто ничего не понял. Косте даже пришлось вскочить с места и
замахать руками (со стороны это выглядело так, словно он отбивался от
назойливых ос). Поскольку к чудачествам прогрессивных писателей здесь успели
привыкнуть, оркестр продолжал наяривать свою мелодию, горячую, как это солнце,
и древнюю, как эта земля, однако танцоры уже сбились с ритма.
Костя вел себя предельно глупо, можно даже сказать, по-идиотски, но сам
этому нисколько не смущался, как не смущается своему поведению тот, кто любой
ценой пытается спастись от смерти.
- Вот! Она! Победительница! - Костя указал на девушку, уже переставшую
выписывать пируэты и сейчас ловившую руками свою юбку.
- Надо также определить победителя среди мужчин, - подсказала гранд-дама,
на всякий случай отстраняясь от Кости подальше.
- Тот! - он ткнул пальцем в первого попавшегося танцора.
- А что вы скажете о втором и третьем местах?
- Сами определяйте! - отрезал он, не в силах отвести взгляд от девушки.
Та стояла на прежнем месте, скромно опустив ресницы и сложив руки на
переднике. Радостную весть она восприняла безо всякой экзальтации. Подружки
бросились было поздравлять ее, но почему-то смешались и отступили назад. Над
танцевальной площадкой повисло не только облако пыли, но и какая-то неловкость.
Казалось, безумный Костин взор создает вокруг победительницы некое мертвое
пространство.
Гранд-дама (впоследствии оказавшаяся заместителем министра культуры,
образования и культов) что-то торжественно затараторила. Зрители захлопали.
Аккордеон сыграл туш.
Косте всучили грубую керамическую салатницу, но к девушке приблизиться не
дали, а направили совсем в другую сторону, шепнув на ухо: "Это за третье
место!"
Еще дважды министерша тявкала в микрофон, дважды толпа разражалась
аплодисментами, дважды гремел туш, и вот наконец Костя оказался один на один с
той, которая только что совершила почти невозможное - первой же вспышкой своего
взгляда зажгла его давно окаменевшее сердце.
Он неловко сунул ей какую-то хрустальную поделку, тяжелую, как слиток
свинца, а она еще более неловко приняла ее, едва не уронив на землю. С разных
сторон подскочили еще люди. Тот, кто был слева, вручил девушке диплом, а тот,
кто справа, - цветы.
Глаз она по-прежнему не поднимала, наверное, инстинктивно догадываясь, что
может нечаянно сразить наповал этого нелепого, всклокоченного человека, на лице
у которого застыло такое выражение, словно он внезапно очнулся от
сомнамбулического сна.
- Как тебя зовут? - спросил Костя, поражаясь своей собственной смелости.
- Аурика, - ответила девушка, и голос ее прозвучал так, словно по
хрустальной штуковине, которую она продолжала держать в руках, постучали
серебряной ложечкой.
- А что это значит? - вновь спросил Костя, хотя и знал, что так вроде бы
называется стиральная машина.
- Золотая...
Она и в самом деле была вся как бы золотая - нежная персиковая кожа,
волосы того цвета, который принято называть медвяным, сверкающие блестки в
прическе, лиф, расшитый канителью и бисером, монисто из старинных монет.
Зрители расходились. Удалялся оркестр, на ходу продолжая играть все ту же
мелодию, одновременно страстную и печальную. Только танцоры, отойдя в сторонку,
время от времени косились на эту странную парочку.
- Меня ждут, - сказала Аурика.
- До свидания, спасибо.
Костя понимал, что ему нужно сейчас упасть на колени, покрыть поцелуями ее
руки, оросить слезами подол юбки, умолять о встрече, извергать уверения в
любви, сыпать страстные клятвы, но вместо этого он только таращил глаза и
бормотал нечто невразумительное.
А время уходило. Момент, которого он втайне от самого себя ждал всю жизнь,
можно было считать упущенным.
И тут ресницы Аурики приподнялись - словно две черные бабочки-монашки
взмахнули крыльями.
Ее взгляд, в котором были и золото дня, и бархат ночи, и нежность
изумруда, и бездонная чистота бриллианта, вернул Косте смелость и красноречие.
- Давайте немного прогуляемся, - заговорил он быстро и, как ему самому
казалось, убедительно. - Я здесь гость. Ничего не знаю ни об этой земле, ни об
этих людях. Хоть вы мне расскажите что-нибудь.
- Прогуляемся, - еле заметно кивнула она. - Но только немного.
Букет она оставила себе, а диплом и приз положила прямо на землю,
уверенная, что их подберут подруги.
- А куда вы спешите, если не секрет? - поинтересовался Костя.
- Скоро нам всем ехать на обед.
- Вот и прекрасно! Мы тоже туда едем. Вместе и пообедаем.
- Нет, - Аурика покачала головой, и блестки в ее волосах засверкали, как
нимб ангела. - Вы поедете в хорошее место вместе с ними, - ее слова относились
к удаляющейся гранд-даме, по пятам за которой следовали два мордоворота в
камуфляже. - А нас покормят в какой-нибудь забегаловке.
- Это несправедливо! - возмутился Костя. - Я приглашаю вас с собой. Пусть
только кто-нибудь посмеет возразить!
- Вам не возразят. - Для столь юной особы Аурика вела себя очень
рассудительно. - А у меня потом могут быть неприятности.
- Ну и пусть! Я заберу вас с собой. Совсем в другие края. Зачем вам эта
глушь?
- Я здесь родилась, - ответила она просто. - И здесь, наверное, умру.
- Тогда и я умру! - воскликнул Костя. - Прямо здесь! От любви!
Странно, но Аурика не жеманничала, не кокетничала, не отпускала всякие
плоские шуточки и даже не интересовалась семейным положением поклонника.
Казалось, что она уже давно знакома с Жмуркиным и уверена как в искренности его
чувств, так и в серьезности намерений.
- Если вы на самом деле любите, то не станете причинять мне боль, - тихо
призналась она. - Конечно, я еще мало понимаю в жизни, но не все, что было
сказано здесь сегодня, - правда. Поэтому будет лучше, если мы сейчас
расстанемся.
Словно бы в подтверждение этих слов со стороны автостоянки донесся голос
Верещалкина, искаженный дрянным микрофоном: "Товарища Жмуркина просят занять
место в автобусе! Товарищ Жмуркин, уважайте коллектив! Не заставляйте себя
ждать!"
Почти одновременно с противоположной стороны раздался хор женских голосов,
дружно скандировавший: "Аурика! Аурика! Аурика!"
- Мне пора. - Она вновь опустила ресницы, и для Кости это было равносильно
тому, что в небе померкло солнце.
- Когда мы встретимся опять?
- Не знаю. Пусть нам поможет случай.
- Но я не верю в случай!
- Тогда найдите меня сами. - Она сунула Косте цветок из своего букета -
пышную, уже начавшую увядать гвоздику - и поспешила на зов подруг.
Аурика уходила, точно зная, что ей смотрят вслед, Другая не преминула бы
воспользоваться этим - и спинку бы выгнула, и головку откинула, и бедрами
покачала.
Аурика до подобной демонстрации не снизошла.
Походка ее была хотя и легка, но совершенно безыскусственна, словно, кроме
нее, вокруг не существовало ни единой души.

Назад Вперед
Рейтинг книги
N/A
(0 Ratings)
  • 5 Star
  • 4 Star
  • 3 Star
  • 2 Star
  • 1 Star
Отзывы
Рейтинг:
Категория: